Глава 9

Весь мир нам — дом;

Днем солнце греет нас,

А по ночам нам зажигают небо

Светильники луны и звезд.

И дорог нам столь сладостный удел.

Джордж Борроу

Доминик пошел поить и кормить лошадей, а Кэтрин отправилась проведать Меделу. Конь Доминика так и не вернулся, и цыган решил поискать его. Быть может, конь нашел поляну с вкусной травой и пасется неподалеку.

Кутаясь в шаль под прохладным ветерком, Кэтрин шла к повозке Меделы.

Возвращаясь с озера, Кэтрин и Доминик набрали хвороста. Сейчас внушительная охапка его лежала возле костра. Кэтрин уже знала, что все в порядке. Ставо, долговязый черноволосый парень, муж Меделы, сидел рядом с другими цыганами возле костра и, довольно улыбаясь, потягивал палинку. Его хлопали по плечам, смеялись, поздравляли. Кэтрин тоже сказали спасибо — за ее подарок Меделе, локон золотых волос.

— Маленькая гаджио принесла кушто башт — удачу, — сказал Ставо и добавил, обращаясь к Доминику: — Плохо, что она не принесла удачи тебе!

Ставо засмеялся, а Доминик нахмурился. Но тут же взял себя в руки и улыбнулся Ставо. «Будем считать, что это всего лишь дружеская шутка», — подумал Доминик.

— Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя, когда твое маленькое сокровище не будет давать тебе спать по ночам, — шутливо заметил он.

Мужчины засмеялись, стали опять хлопать Ставо по плечам.

— Вот уж мудрые слова, — заметил старый Джозеф, вытирая усы.

Доминик и Кэтрин вошли в палатку. Медела лежала на постели из овчины, малыш спал возле матери.

— Ты подарила Ставо красивого парня, — сказал Доминик. — Вы оба должны гордиться.

— Точно, красавец, — согласилась Кэтрин.

Младенец зашевелился и, приоткрыв ротик, стал вертеть маленькой головкой, ища материнский сосок.

Кэтрин хотела было выйти, чтобы не смущать мать, но женщина откинула одеяло, достала налитую молоком грудь и дала ребенку. Мальчик тут же ухватил ротиком сосок и стал жадно сосать.

Кэтрин почувствовала, что краснеет. Щеки запылали еще жарче, когда она увидела удивленный взгляд Доминика.

— Я думаю, нам пора уходить. Пусть Медела отдохнет, — сказала Кэтрин, стараясь скрыть смущение. — Я вернусь позже.

Доминик вышел следом за ней.

— Здесь нечего стесняться, Катрина. Что может быть естественнее матери, кормящей грудью своего малыша?

Кэтрин посмотрела на него и внезапно почувствовала себя глупо.

— Ты прав, конечно. Но у нас на это смотрят иначе.

— Конечно, иначе. И все же ты, кажется, начинаешь привыкать. Если так дело дальше пойдет, ты ко всему будешь относиться спокойно.

В словах его был явный намек, но Кэтрин сделала вид, что не поняла его. Вместе они подошли к костру. Кэтрин накинула шаль, а Доминик пошел искать коня.

Сейчас Ставо и Джозеф уже порядком набрались. Кэтрин улыбнулась, представив молодую мать и младенца, мирно спящих в палатке. Когда-нибудь и у нее, Кэтрин, будут дети. Мальчик или девочка. Или оба. Да, оба.

Кэтрин вспомнила себя девочкой. Вспомнила мать — высокую тонкую женщину, которая всегда была рядом, которая заботилась о ней. Вспомнила отца. Кэтрин знала, как много для него значили бы внуки. Что бы с ним было, если бы он узнал, какая беда приключилась с его девочкой. И тут же Кэтрин подумала о человеке, из-за которого она оказалась в таборе, из-за которого ей пришлось перенести столько боли и унижений.

Кто так жестоко поступил с ней? В тысячный раз задавала она себе тот же вопрос и в тысячный раз клялась выяснить правду и отомстить.

Кэтрин подбросила в костер дров. От горящих поленьев пахло сосновой смолой. Приподняв полог, она заглянула к молодой матери. Перса ушла, но Зинка все еще была рядом с Меделой.

— Как она? — спросила Кэтрин у цыганки.

— Прекрасно. И с малышом тоже все хорошо. Она назвала его Сали, так мы зовем смех. Твое колдовство — сильное, — добавила Зинка. — Не много найдется гаджио, которые стали бы помогать цыганке принести в мир еще одно дитя мрака. Мы благодарны тебе.

Дети мрака. Похоже, эти слова выражали печальную истину. Печальна участь цыганских детей. Печальна участь и этого крошечного младенца.

И все же они были счастливы. Их беззаботности можно было позавидовать. За что их так сильно ненавидят? Цыгане никогда не имели правительства, никогда не развязывали войн, никогда не покушались на чужие земли. Говорят, в этом мире свободны только те, кто выше закона, — знать, и те, кто вне закона, — цыгане.

— Я забегу завтра, — сказала Кэтрин. — Если вам что-нибудь понадобится, скажите мне.

Зинка улыбнулась, медленно подняла свое грузное тело, и серьги в ушах зазвенели.

— Хорошо. Спасибо, Катрина. Спокойной ночи.

Странно, как цыгане умудряются выживать в таких жутких условиях. Может, они и в самом деле обладают каким-то таинственным знанием, владеют искусством творить чудеса? Как бы то ни было, должно быть нечто, что помогает им жить и верить в лучшее уже не одну сотню лет.

— Спокойной ночи, Зинка.

Пока Кэтрин добрались до своей повозки, стемнело. Зажглись костры во всем таборе. Язычки пламени устремились в черное небо. Наступило то приятное время, когда дневные заботы уходят на второй план. Цыгане доставали скрипки. То тут, то там слышались смех и веселые голоса.

Женщины готовили ужин. В большинстве семей первыми ели мужчины, причем женщина старалась подавать им еду сзади, оставляя свободным пространство между мужчиной и костром. Женщина в таборе никогда не пройдет между двумя мужчинами, обязательно обойдет их сторонкой. Вначале Кэтрин трудно было принять эти правила, но постепенно она стала сама вести себя как все, даже не замечая этого.

Кэтрин была уже почти у повозки Доминика, как кто-то схватил ее сзади и зажал рукой рот. Кэтрин испуганно дернулась. Но ее отпустили. Девушка обернулась и увидела незнакомого мужчину. Он приложил к губам палец, жестом давая понять, чтобы она вела себя тихо.

— Что вам надо? — спросила Кэтрин по-французски, поняв, что перед ней крестьянин.

Мужчина был на две головы выше ее, сутул и очень худ. Лицо его, все изрытое оспой, было плоским и невыразительным.

— Мы пришли помочь вам, мадемуазель. В деревне знают, что вас держат пленницей цыгане, Мы пришли вас спасти.

Из-за деревьев вышел другой мужчина, Этот, наоборот, был слишком толст, Поверх домотканой рубахи на нем была кожаная безрукавка. Широкополая коричневая шляпа до половины закрывала лицо с отвислыми щеками и мясистым подбородком.

— Пойдемте, мадемуазель. Нам надо спешить, — сказал он, и крестьяне, с двух сторон подхватив Кэтрин пол руки, потащили ее за собой.

Что делать? Кэтрин переводила взгляд с одного мужчины на другого, лихорадочно соображая, можно ли им доверять. Вид у крестьян был неприятный: неряшливые, вонючие, они внушали куда меньше доверия, чем Доминик. И как-то нехорошо они на нее смотрели: во взглядах читалась скорее похоть, чем желание помочь.

Кэтрин вырвалась.

— Вас ввели в заблуждение, — сказала она. — Я здесь по собственному желанию. Мне не нужна ваша помощь.

Но толстяк грубо схватил ее и потащил за собой.

— Пойдем, пойдем, красотка. С нами ты будешь в безопасности.

Кэтрин испугалась по-настоящему.

— Пустите, — закричала она, упираясь ногами в землю, — я не хочу с вами!

— Придется пойти, англичаночка, — захихикал худой. — Поделись с нами тем, что ты давала этим грязным цыганам.

Кэтрин закричала изо всех сил, но толстый ударил ее по губам и, прижав к себе, закрыл ладонью рот. Кэтрин затошнило от мерзкого запаха. Рванувшись изо всех сил, она побежала, споткнулась, вскочила и помчалась вновь.

— Доминик! — кричала она. — Кто-нибудь, помогите!

Толстый нагнал ее, зажал рот, заломил ей руку за спину и потащил в лес.

— Думаешь, ее могут хватиться? — спросил у товарища худой, тревожно оглядываясь в сторону табора.

— Не из-за чего беспокоиться, Генри. Они слишком заняты, чтобы волноваться из-за какой-то англичанишки.

Оба рассмеялись.

Кэтрин брыкалась, выворачивалась, но силы были слишком неравны. Ее тащили все дальше в лес. Толстяк выкрутил ей руку так, что от боли перед глазами у нее поплыли круги.

Француз швырнул ее на землю, навалился на нее. Кэтрин задыхалась от вони и боли. Словно издалека она услышала треск разрываемой ткани — француз сорвал с нее блузку. Потом мясистые потные пальцы схватили тело, начали мять и давить ее. Едва насильник убрал руку с ее рта, Кэтрин закричала, но он тут же зажал ей рот своими горячими слюнявыми губами.

Тошнота подступила к горлу. Еще немного, и она не вынесет, умрет от стыда и отвращения.

Собрав последние силы, Кэтрин ударила толстяка ногой в пах. Мужчина взвыл, приподнял голову и замахнулся, чтобы ударить ее. И Кэтрин закричала. Так она не кричала никогда в жизни. Рука француза зависла в воздухе. Открыв глаза, Кэтрин увидела своего спасителя. Доминик крепко держал толстяка за руку.

— Дьявол, — прошипел француз и обернулся. В ту же секунду мощный кулак Доминика угодил французу в челюсть, и толстяк повалился навзничь. Кэтрин стянула полы разорванной блузы, с трудом отползла в сторону.

— Анри! — закричал толстый, вращая глазами.

— Твой дружок прилег отдохнуть, — едко заметил Доминик, взглянув на худого, распластавшегося неподалеку.

Кровоподтек на щеке и разбитые в кровь губы выдавали истинную причину «отдыха» тощего француза.

— Убью! — заревел здоровяк.

Опустив голову, он, как бык, пошел на Доминика, но тот увернулся и ударил крестьянина под дых. Француз зарычал от боли и ярости и бросился на Доминика. На этот раз удар крестьянина настиг цели: Доминик согнулся и едва не упал, но, быстро отступив, успел опередить француза, ударив его кулаком в челюсть. Пока француз приходил в себя, цыган нанес ему еще два удара в лицо. Крестьянин упал.

Кровь текла у него из носу, глаз почернел и начал заплывать. Но великан не хотел сдаваться и опять кинулся к Доминику. Тот сбил француза с ног. Незадачливый похититель лежал лицом в грязи, а Доминик глядел на поверженного противника со смешанным чувством гнева и отвращения.

Кэтрин, потрясенная, смотрела на своего спасителя. Он взглянул на нее, и столько страха за нее было в этом взгляде. Кэтрин бросилась к нему. Доминик гладил ее по волосам, прижимая к себе.

— Доминик, — шептала она, глядя на него так, будто он вытащил ее из самой преисподней, — я не думала, что ты меня услышишь.

Доминик поцеловал ее в лоб и шепотом спросил:

— Они ничего с тобой не сделали?

— Нет, — шепнула она в ответ. — Слава Богу, ты пришел вовремя.

В горле запершило, на глаза навернулись слезы, голос сорвался.

— Я нашел коня. Я как раз вел его в табор, когда услышал, как ты кричишь.

Картина происходившего встала перед его глазами: девушка, мечущаяся под толстым боровом, разорванная блуза, ее молочно-белая грудь в грязных лапах француза.

Кэтрин дрожала. Доминик приподнял ее подбородок и увидел, что она плачет. Впервые он видел ее слезы. У него сжалось сердце.

— Ладно, ладно, — заговорил он успокаивающе, — все хорошо. Я с тобой. Никто тебя не обидит — никто, пока я жив. — Доминик сам удивился тому, насколько искренними были его слова.

Кэтрин только сильнее прижалась к нему.

— Почему так? Я не сделала никому ничего плохого. Почему меня так? За что? Я ничего не сделала. Меня все любили. А сейчас… — Кэтрин всхлипнула. — Я больше не могу! Больше не могу…

Доминик покачивал ее, как маленького ребенка, гладил шелковистые пряди.

— Страх — постоянный спутник цыган, — сказал он чуть хрипловатым от волнения голосом. — Они никогда не чувствуют себя в безопасности, где бы ни находились. — Он провел пальцем по ее щеке, отер слезы. — Но ты скоро вернешься домой, в Англию, туда, где тебе хорошо.

— Да, — повторила она, — туда, где мне хорошо. Кэтрин повторяла его слова, но, странно, сейчас они ее не радовали. Неужели причина в том, что ей не хочется расставаться с ним? Будет ли она тосковать по нему?

«Будет ли она тосковать по мне? — думал Доминик. — Вспомнит ли обо мне?».

Кэтрин вытерла слезы.

— Прости. Я больше не буду плакать.

— Ничего, каджори, женщинам положено плакать.

Кэтрин робко улыбнулась и глубоко вздохнула.

— Давно уже я поняла, что плакать — только понапрасну тратить время. В цыганском таборе мои слезы мало что стоят.

Он хотел поспорить, сказать, что в цыганском мире немало и другого, хорошего и светлого, от чего женщине не хочется плакать: красоты, веселья, любимых людей, друзей, — но вместо этого сказал только:

— Пора возвращаться. Эти два негодяя скоро очнутся. Я не думаю, что они сунутся в табор, но они могут поднять смуту в деревне. Мы должны рассказать остальным, что произошло. Нужно уезжать отсюда как можно быстрее.

Кэтрин удивленно посмотрела на него, хотела спросить «Почему?», но не успела. Со стороны табора послышались шум и крики.

— Господи, что случилось? — испуганно прошептала она.

— Пошли. Сейчас не до вопросов.

Кэтрин и Доминик побежали. Тревожное ржание лошадей, рассерженные крики цыган, грохот падающих на землю предметов, треск досок, крики французов, пальба и дым — происходило нечто страшное!

Когда Кэтрин и Доминик примчались в табор, французы уже покинули его, оставив после себя перевернутые повозки, вспоротые мешки с мукой, испорченную утварь и слезы.

— Господи, — прошептала Кэтрин, в ужасе глядя на то, что устроили такие мирные с виду деревенские жители.

Маленькие дети прятались под повозками, собаки, поджав хвосты, жалобно скулили. Один из вагончиков лежал на боку в костре, с обуглившимися почерневшими стенами. На нем большими красными буквами по-французски было выведено: МЕСТО НЕ ДЛЯ КОЧЕВНИКОВ — ЦЫГАНЕ, УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ!

Доминик сразу направился к старому Джозефу. Цыган стоял поникший, с потухшим взглядом и, казалось, постарел за эти минуты лет па десять.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил Доминик.

— Ставо пытался остановить их. За это и поплатился разбитым носом и сломанным ребром. Остальные были мудрее. Лучше не сопротивляться.

— Как Медела и ребенок? — спросил Доминик.

— Они остались в палатке. К счастью, деревенские только повозки переворачивали. Вот Италу скрипку сломали.

Доминик взглянул на седого цыгана. Прижимая к груди расколотую на две половины скрипку, он плакал над ней, как нал погибшим ребенком, гладил повисшие струны морщинистыми руками.

— Как это случилось? — спросила Кэтрин, подходя к Доминику. — Кто мог сделать такое?

И тут, словно очнувшись, Джозеф обернулся к девушке. Глаза его, мгновение тому назад пустые и непроницаемые, зажглись гневом.

— Ты! — закричал он. — Ты наслала на нас эту беду!

— Я? — Кэтрин отступила, но Доминик удержал ее. — Что я сделала?

— Ты ведь не станешь отрицать, что просила деревенских тебя вызволить? Что цыгане держат тебя как пленницу?

Доминик повернулся, и в глазах его больше не было нежности, одна ярость.

— Ты снова пыталась убежать? Поэтому ты оказалась в лесу с теми?

Кэтрин облизнула пересохшие губы,

— Я… — сбивчиво заговорила она. — Это не так. Я сказала им, что то, что они слышали в деревне, — неправда. Что я здесь по собственной воле. Я не хотела идти с ними, но они меня заставили. — Кэтрин с мольбой посмотрела на него. — Ты должен поверить мне, Доминик, я не хотела никому вреда. Я просто не знала…

И он не знал: не знал, верить ей или нет; но, Боже, как хотелось ему, чтобы слова Кэтрин были правдой. В одном был он уверен: Кэтрин действительно было жаль цыган. Он видел страдание в ее глазах.

— Но ты говорила с деревенскими? — Доминик должен был выяснить правду. — Ты сказала им, что хочешь уйти?

— Это было раньше. До того, как я поверила, что ты привезешь меня домой.

— Надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы ей поверить, — сказала Яна, раздраженно поводя плечами, по которым рассыпались ее буйные, отливавшие синевой, красивые волосы. — Гаджио приносит нам несчастье. Если Доминик не может держать ее в узде, пусть отпустит на все четыре стороны!

— Яна правильно говорит, — подхватил Вацлав. — Мы верили, что в тебе достаточно мужского, чтобы научить девку послушанию, но мы ошиблись. Возьми плетку, образумь ее, Домини. Докажи, что ты мужчина.

Вацлав читал мораль своему более удачливому сопернику. Яна светилась от радости. Наконец все увидят позор пришлой девки, отнявшей у нее любовника.

— Он прав, — сказал Джозеф. — Здесь у нас мужчины должны отвечать за безопасность всех остальных. Или ты один из нас, сынок, или нет. Так будешь ты смотреть за своей женщиной?

— Она не знает наших порядков, — возразил Доминик, заметив испуг в глазах Кэтрин. — Она не одна из нас.

— Ты здесь отвечаешь за нее. Ты и только ты.

Подошла Перса:

— Женщина попала к нам как рабыня. Она ведет себя так, как любая из нас, считающая себя свободной. Она работает с нами наравне. Она стала другом Меделе — принесла ей и ее ребенку удачу.

— Да, — вступилась Медела, высовывая из палатки голову. — Катрина не желала нам зла. Она просто не понимала, и все.

— Эй, — прикрикнул на жену Ставо. — Это не ваше дело. Тут мужчины разговаривают. Лезь в палатку и смотри за ребенком.

Медела скрылась.

— Подарок Кэтрин помог твоему сыну появиться на свет, — напомнила Ставо Зинка. — Ты должен быть благодарен.

— И еще она принесла мне это! — Ставо показал на окровавленную рубашку. — Счастье еще, что никого не убили!

— Я предупреждал тебя, дидикай, — усмехнулся Вацлав. — Я говорил тебе, что она принесет беду. Теперь мы посмотрим: мужчина ты еще или она превратила тебя в бабу.

Кэтрин переводила взгляд с цыган на цыганок. Женщины, кроме Яны, кажется, были на ее стороне, чего бы она не сказала о мужчинах. По их лицам она видела, что в случившемся они винили ее и Доминика. Не держит в узде свою женщину — и всему табору неприятности.

Кэтрин взглянула на Доминика. Цыган мрачно смотрел на нее.

— Они хотят, чтобы я тебя побил. Так цыганы приучают женщин к послушанию. — Он коснулся ее щеки, вздохнул и добавил: — За беду, которую ты принесла, ты заслуживаешь порки, но я… именем Сары-ля-Кали клянусь, не могу поднять на тебя руку. — Доминик посмотрел на презрительно ухмыляющихся мужчин и грустно закончил: — Может быть, Вацлав прав — ты околдовала меня.

Он был унижен, разбит, презираем всеми, и Кэтрин не могла вынести его позора. Она знала, как много для него значит его народ, как он стремился быть принятым в их круг, и… решила пойти ва-банк.

Откинув волосы и распрямив плечи, с холодной решимостью в глазах, она спросила:

— Что случилось, Домини? Неужто ты не можешь усмирить какую-то гаджио? — С вызывающей улыбкой она добавила: — Может быть, ты боишься меня? Боишься моей тайной власти?

У Доминика желваки заходили под скулами.

— Ты в своем уме? — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Может, ты боишься, что я снова убегу? — Кэтрин говорила громче. — Наверное, ты боишься, что не сможешь жить без меня.

Сверкающие черные глаза прожигали се насквозь. Схватив девушку, Доминик проговорил с угрозой:

— Предупреждаю тебя, Кэтрин.

Кэтрин проглотила комок, смело встретив его пугающий взгляд. В этот момент она мечтала об одном — чтобы он понял, что она задумала.

— Почему я должна тебя слушать, Домини? Тебя — какого-то никчемного цыганишку!

На мгновение ей показалось, что он понял, но, когда он схватил се за руку и с силой сжал, она поняла, что ошиблась. Он обернулся к мужчинам, быстро сказал им что-то по-цыгански и потащил ее в круг.

Господи, что же она наделала? Кэтрин сжалась, как струна, в первый раз ей стало по-настоящему жутко. Доминик был очень сильным мужчиной, пожалуй, самым сильным из тех, кого она знала. А глаза… Она и первый раз видела Доминика в такой ярости. Перед мысленным взором се всплыла картина: великан француз, превращенный в гору изуродованной плоти, лежащий у его ног.

Кэтрин закрыла глаза, готовая испытать на себе силу его кулака, и в этот момент мир перевернулся вверх тормашками. Доминик перевернул ее лицом вниз, и юбки упали, накрыв голову. В следующее мгновение Доминик уселся на перевернутую корзину, уложив се к себе па колени лицом вниз.

— Кричи, будь ты неладна, — сказал он так тихо, что только она услышала, — и слезы тоже не помещают.

— Отпусти! — завопила она, не понимая, что он говорит, перепуганная до смерти. — Будь ты проклят! Чтобы тебе в аду гореть!

Сквозь тонкую ткань нижней юбки Кэтрин почувствовала его ладонь, но вместо страшного удара, которого она ждала, последовал лишь легкий шлепок.

— Вопи, — прошипел он, и Кэтрин с радостью поняла: он догадался!

Она принялась вопить что есть мочи, а Доминик изображал страшные удары.

Однако последние два шлепка были весьма чувствительны, Кэтрин решила, что тут Доминик решил отвести душу. Доминик поставил ее на ноги. Мужчины вокруг одобрительно кивали. Кэтрин потирала зад, бросая на Доминика весьма выразительные взгляды.

— Отныне ты будешь повиноваться мне, — заявил Доминик, — поняла, Катрина?

Кэтрин изобразила смирение.

— Да, Доминик.

— Скажи этим людям, что ты жалеешь о том, что произошло по твоей вине.

— Мне в самом деле очень жаль. Я не хотела, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Эти слова девушка произнесла со всей искренностью. Вацлав обернулся к Яне:

— Доминик, кажется, умнее, чем я думал. Запомни этот урок, иначе получишь такой же.

Черные глаза цыганки сверкнули.

— Ты не посмеешь!

Вацлав шагнул к ней с явной угрозой.

— Еще, как посмею! Ступай в свой вагончик. Я сейчас приду.

Поскольку Яна не слишком торопилась выполнять указание, Вацлав схватил ее за руку, повернул к себе спиной и хорошенько дал ей по заду. Яна убежала. Похоже, она начинала уважать своего нового покровителя.

Даже Ставо казался довольным.

— Я запомню этот вечер, мой друг. Я всегда с тревогой думал о дне, когда моей красивой женушке, возможно, понадобится взбучка. Теперь я верю в то, что сумею это сделать!

Все дружно засмеялись над его словами, и Кэтрин, глядя на них, тоже невольно улыбнулась. Гордость Доминика была спасена. Ее жертва оказалась не так уж велика. Когда на карту поставлена гордость любимого… Стоп! О чем она думает? Любимый? Бред!

Пресвятая Дева! Наверное, кувыркание не пошло ей на пользу. И в мыслях теперь полная путаница. Надо успокоиться и постараться взять себя в руки. Поможет работа. Если они должны покинуть это «благословенное место» до рассвета, дел невпроворот.

Кэтрин подошла к вардо Доминика, Перса уже начала собираться. Кэтрин молча принялась укладывать те бочонки с мукой, которые не успели разломать французы, прилаживать пробки, вытряхивать и чистить истоптанные одеяла и подушки. Несколько раз пришлось сходить к ручью за водой. К счастью, обе повозки пострадали не сильно, только кое-где были выломаны доски.

Когда заканчивали наводить порядок, Перса подошла к Кэтрин и, взяв девушку за руку, благодарно сказала:

— Спасибо за то, что ты сделала для моего сына.

Кэтрин кивнула. Казалось бы, сердце ее закалила бродяжническая жизнь, но почему-то слезы навернулись на глаза. Оказывается, одобрение старой цыганки много значило для нее. Как ни старалась Кэтрин не думать об этом, в глубине души она переживала, что ее сегодняшнее поведение у костра еще больше навредит ей. Особенно в отношениях с Персой. К счастью, Перса оказалась догадливее, чем полагала Кэтрин. Дай Бог, старая цыганка позаботится о том, чтобы и другие тоже ее поняли.

Немного позже подъехал Доминик с лошадьми, стал запрягать их в повозки. Перса забралась на сиденье, и Кэтрин собралась была заскочить следом, но Доминик взял ее за руку.

— Ты поедешь со мной. — И он повел ее к своему вагончику. Он помог ей взобраться на козлы, потом сел сам. Перса тряхнула поводья, и лошади пошли. Доминик тронулся следом. Какое-то время они ехали молча. Кэтрин гадала, о чем же думает ее спутник. Доминик нарушил молчание:

— Зачем ты сделала это? Не могу понять.

Кэтрин улыбнулась:

— Я знаю, как важно для тебя быть одним из них, считать себя цыганом. Я не хотела, чтобы тебе было больно.

Доминик мотнул головой, и черные непослушные кудри упали на лоб.

— Это тебе могло быть больно, не мне. Кэтрин, милая, ведь я мог принять твои слова всерьез. Как ты могла додуматься до такого?

— Я надеялась, что ты поймешь, почему я так поступаю, и верила, что не сделаешь мне больно.

Доминик посмотрел на нее пристально, скользнул взглядом по нежным щекам, лбу, остановился на губах.

— Катрина, — шепнул он, коснувшись ее щеки, наклонился и поцеловал, сначала нежно, потом все с большей и большей страстью, Кэтрин чувствовала, как его желание проникает ей в душу. Она раскрыла губы, позволила его языку проникнуть внутрь, почувствовала его вкус. Доминик застонал.

Повозка дернулась — Доминик натянул поводья.

— Мы догоним их позже, — хрипло проговорил он.

— Нет, здесь опасно, — возразила Кэтрин. — Вспомни о тех, с кем ты боролся в лесу, вспомни о тех, кто устроил погром.

На лице Доминика отразилось сомнение, но он согласился:

— Верно. Не стоит нам сейчас испытывать судьбу, — сказал он, подгоняя коней. — Да и хватит с тебя впечатлений за один вечер.

Неожиданно Доминик расхохотался.

— Что с тобой? — в недоумении спросила Кэтрин.

— А ты и вправду решила, что я сейчас прикончу тебя?

— Тебе надо на лондонскую сцену, — сухо ответила девушка.

— Да, каждый цыган — прекрасный актер. У нас это в крови. В три года наши дети уже умеют морочить людям голову. Монг, чаво, монг! Проси, мальчик, проси! — Доминик усмехнулся. — Мы можем сыграть кого угодно, от нищего до короля.

— Ты и впрямь меня одурачил, — весело ответила Кэтрин.

— Тебе ведь не было по-настоящему больно?

— Нет, но, бьюсь об заклад, ты играл с вдохновением!

Доминик рассмеялся.

— Ты права, огненная киска, ох как права!

Кэтрин шутливо ткнула его под ребра, и он притворно застонал, схватившись за бок. Она улыбнулась, затем вздохнула: как хорошо, что все кончилось. Положив голову ему на плечо, такое сильное и надежное, Кэтрин закрыла глаза.

Поскрипывали повозки. Кони везли их куда-то далеко-далеко. Интересно, куда? Впрочем, если это путешествие приближает ее к дому, какая разница, куда ехать?

Дом. Англия. Там она снова станет графиней Арундейл, там не будет цыган, не будет каждодневной изнурительной борьбы за жизнь.

Там не будет теплого и надежного плеча человека, который сейчас рядом.

У Кэтрин почему-то вдруг заныло сердце. Впервые она задумалась, каково ей будет дома без него.

И с печальной ясностью она поняла, что ей будет ох как не хватать Доминика.

Загрузка...