Да здравствует жизнь!

Глава 7

– Эй, Марни! Подожди!

Я останавливаюсь, видя, что Фран бежит за мной по мосту. Бежать еще далеко, а она уже задыхается.

– Мне очень жаль… Правда. Это было очень глупо с моей стороны, я не поняла, что тебе это так неприятно.

Во-первых, я не злопамятна, а во-вторых, Фран и я недостаточно близки, чтобы она знала о моих страхах.

– Все нормально, не волнуйся.

– Конечно, я волнуюсь! Ты не против пойти куда-нибудь в более спокойное место и поесть?

Щеки у нее раскраснелись, макияж от бега немного потек. Я улыбаюсь ей:

– Не против. Здесь неподалеку на улице Якобинцев есть симпатичное бистро, правда, там не часто бывают свободные места, но попробовать можно.

– Давай, веди!

Оно называется «Черемша», мы очень любим ходить туда с Элиоттом. Там спокойно, красиво, уютно и очень вкусно. Когда мы приходим, выясняется, что свободен только один столик на двоих рядом с барной стойкой. Мы заказываем два бокала вина и еду, и Фран смотрит на меня, улыбаясь.

– Это давняя история?

– Что?

– Твоя блеммофобия[14]?

Я на мгновение теряю дар речи.

– Я не боюсь, когда на меня смотрят, Фран, я просто этого не люблю – это разные вещи.

– Ты не любишь, когда на тебя смотрят, потому что боишься того, что о тебе подумают.

Я вздыхаю: этот разговор мы с Элиоттом вели уже раз сто, и я не собираюсь входить в эту реку еще и с Фран.

– Ошибаешься, я не боюсь. Я знаю, что они обо мне думают, и ты тоже знаешь.

Она вдруг насмешливо хмыкает.

– Ты действительно думаешь, что люди оценивают тебя ниже, чем ты сама?

– Что?

– Им на тебя плевать, и вот почему: ты недостаточно толстая, чтобы они тебя заметили или чтобы обсуждать тебя вечером дома за пиццей и колой.

Я закипаю и сразу же начинаю винить себя за это.

– Я жирная.

– У тебя умеренное ожирение. Это означает, что ты тратишь много усилий, чтобы найти себе шмотки, но не всегда; что в автобусе или в самолете ты еще можешь найти удобное положение; что ты можешь завязывать и развязывать шнурки без одышки, а когда люди тебя видят, они не думают, что ты липкая от пота. Ты считаешь себя толстой, но сама видишь, что есть варианты и хуже.

Растерявшись, я открываю рот, чтобы возразить, но она продолжает:

– У меня рост метр семьдесят и вес сто тридцать два, наверное, даже больше – я уже очень давно не взвешивалась. Фактически, если я верю в волшебную формулу ИМТ, у меня сильное ожирение и как минимум сорок-пятьдесят лишних килограммов. Я гораздо толще тебя, но даже я вижу, что есть люди, у которых все еще хуже.

Этот разговор уже раздражает меня сильнее, чем хотелось бы.

– Фран, ты должна бы знать, что это вопрос не столько веса, сколько уважения к себе, самооценки. Странно слышать от тебя такие вещи. Можно быть худой и все равно себя не любить.

– Ты права. Подростком я плохо себя чувствовала в собственном теле и попросила родителей найти мне курс лечения от ожирения. Я сильно похудела, но у меня так и не получилось полюбить себя. Мораль: как видишь, я снова набрала вес, с годами даже больше прежнего. Я понимаю, о чем ты говоришь, Марни, но ты можешь быть толстой и иметь право делать все то же, что и худые: носить купальники, пояс для чулок, кататься на лыжах – и петь на публику. Ты ведь знаешь, что умеешь петь, и тебе этого не хватает.

Я вздыхаю.

– Что ты можешь об этом знать?

– Мне достаточно на тебя посмотреть. Можно спросить?

– Давай.

– Что ты перестала делать, когда решила, что слишком толстая? Или что, по-твоему, не можешь делать?

– Э-э-э… Кататься верхом? Лошадку все-таки жалко!

Она хмурится.

– Я серьезно!

– Ах да, извини… Например, прыгать с парашютом, с тарзанкой или кататься на зиплайне[15], чтобы гарантированно разбиться? Нет, на это я не решусь.

Фран явно раздосадована тем, как дерзко я ей отвечаю, но в этот момент официант приносит нам закуски.

Как только он уходит, она возобновляет разговор.

– Ну, а кроме этих бесполезных вещей, на которые ты наложила табу? Что насчет повседневной жизни?

Хм… Я словно ужинаю с коучем по самооценке и больше не могу прятать голову в песок.

Вздохнув, я начинаю перечислять:

– Я не ношу шорты, стараюсь не показывать руки, закрываю ставни, когда мы с Элиоттом занимается любовью…

Она возводит глаза к небу и корчит гримасу.

– Ты меня осуждаешь?

– Вовсе нет, но он наверняка изучил тебя всю, что бы ты ни пыталась от него скрыть.

– Надежда помогает жить.

– А ложь убивает.

Она произносит эту фразу без малейшего намека на шутку.

– Я никому не вру, Фран.

– Ошибаешься, врешь самой себе: ты убедила себя, что не можешь быть свободной.

Кажется, она меня задела…

Я ковыряюсь в тарелке. Севиче из лосося скоро превратится в кашу.

– Фран, а у тебя нет никаких табу, тебе все легко?

Она вздыхает, и в ее глазах я читаю готовность к любому испытанию.

– Я больше не могу тратить время на ограничения, в том числе и свои собственные. Речь идет не о любви или ненависти к себе, а о том, чтобы жить с любыми этими чувствами и наслаждаться каждой минутой. Жить, Марни, на полную катушку. Если тебе что и надо запомнить, то вот что: сожаления приходят быстрее, чем ты думаешь.

И она кладет в рот кусок курицы в имбирном соусе.

* * *

В четверг у меня встреча с терапевтом. Элен Рубен внимательно слушает мой рассказ о неудачном опыте в квартале Сент-Лё и сразу переводит разговор на слова Фран о сожалениях.

– И что вы по этому поводу думаете?

Мы не виделись две недели, и, должна признаться, здесь мне удается привести мысли в порядок. На этот раз я даже вооружилась веером, и теперь жара почти терпима.

– Поразительная и пугающая мысль.

– Почему пугающая?

– Потому что до сих пор я никогда не смотрела на вещи таким образом, словно я слишком молода, чтобы замечать, как проходят годы. Но мне тридцать пять лет, и я понимаю, что полжизни лишала себя того, что, вероятно, уже никогда не смогу наверстать.

Она вытягивает ноги, скрещивает их снова и смотрит на меня.

– Я задам вам один вопрос. Что бы вы предпочли: иметь тело своей мечты или принять себя такой, какая вы есть?

Много лет назад, когда мне было двадцать и я толстела на глазах, я бы выбрала тело своей мечты. Но не сегодня.

– Наверное, принять себя такой, какая есть.

– Разумеется, мы все этого хотим. Но для этого надо предпринять определенные действия. Вы уже составили список того, что вы, по-вашему, не можете делать?

Я качаю головой.

– Составьте, и по возможности объективно.

– Зачем?

– Чтобы продвинуться немного дальше к принятию себя, Марни, и постараться больше ничего в жизни не упускать.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, словно изучая, затем Элен улыбается.

– Мы движемся вперед, Марни, движемся вперед. Никогда еще мы не продвигались так быстро.

* * *

В пятницу все еще жарко – настолько, что мне трудно сконцентрироваться на работе. Маленький вентилятор, который я принесла из дома, только что сдох, компьютер завис, а в подмышках у меня – влажные тропики. Терпеть это больше нет сил. Но приближаются выходные, а с ними – и конец мучениям.

– Пить хочешь? – Мой коллега, графический дизайнер Берни, протягивает мне бутылку воды.

– Да, спасибо.

Берни (на самом деле его зовут Бернар) только-только исполнилось двадцать пять. «Берни» – звучит круто, тем более в этом возрасте. Притом с его внешностью… Я никогда не встречала настолько зажатого парня. У него короткая стрижка, но есть длинная прядь на лбу, которую он зачесывает набок; он не пьет, не курит, без конца слушает Сарду и носит рубашки, вышедшие из моды еще во времена моего дедушки. Даже смех у него странный – смесь мышиного писка с хрюканьем. Услышав его в первый раз, я чуть не подавилась чаем. Но по крайней мере, в отличие от меня, он не выглядит так, словно только что вышел из сауны. Счастливчик.