Дачка под Бахмутом

Глава 2 Карантин

Понятно, что к этому надо было привыкнуть, но первые ПВД оставляли у меня очень тяжелое впечатление. Как человек законопослушный – вот так заселиться и жить в чью-то квартиру или чей-то дом, в котором куча хозяйских вещей и воспоминаний – было очень неуютно. Разгромленные спальни, в которых на полу валялись вперемешку женские лифчики и мужские халаты, опрокинутая мебель в детских с какими-то кубками и медалями, вечный запах протухших продуктов и мышиных какашек на кухнях. И всё это – через сломанные входные двери, простреленные окна, разрушенные взрывом стены.

Особенно было неловко, когда на полу валялись старые большие альбомы – такие же были и у моих родителей. Россыпь потухших искр чьей-то жизни – фотографии цветные и черно-белые, со школьных выпускных и больших семейных дней рождений. Незнакомые люди смотрели на тебя не то с укоризной, не то с осуждением, может-быть с жалостью. Жалостью, которая говорит – пожалей нас, собери и сложи хотя бы в шкаф. Чтобы следующий, такой же лутальщик, как и ты не топтался в очередной раз по фотолисту, где стоит счастливая женщина необъятных размеров в обнимку с внуком, позади море и надпись «Геленджик-82».

Карантин находился как-раз в таком доме. Брошенный своими хозяевами, с воронками в саду от прилетов сначала наших орудий, потом уже ответных попаданий хохлов, дом стоял почти целый, только в окнах на втором этаже были многочисленные дыры от осколков.

Третий и первый этаж практически не пострадали, на улице был декабрь, и сохранять в доме тепло было совсем несложно. Одеяла на окнах одновременно выполняли роль утеплителя и светомаскировки. На первом этаже, в большой комнате, которая видимо была раньше залом, вдоль стен стояли 4 кровати. Посередине комнаты располагалась печь буржуйка – прожорливая, но быстро прогревающая нашу импровизированную спальню. Топили мы её два-три раза на дню, щедро набивая сухими дровами – сломанными ящиками от снарядов, которых у нас, как у артиллеристов, было предостаточно. Рядом с каждой кроватью стояли импровизированные тумбочки – наши рюкзаки, набитые вещами. А также по одному стулу – на них на ночь вешались бронежилеты и складывались каски. Рядом всегда под рукой – заряженный автомат. И фонарик – чтобы перемещаться по дому ночью.

Карантин появился в подразделении недавно – все вновь прибывшие привозили с собой страшную заразную болезнь, которую именовали никак иначе, как Молькинский вирус (или Molkin plaudunt[1]). Пополнение прибывало примерно раз в две-три недели, и надолго выбивала из строя “старичков”. Сопли, слюни, температура под 40 – и так каждый раз. Вирус на большой земле мутировал, развивался, благо каждый день приезжали парни со всей нашей Огромной и Необъятной, а также из Ближнего и не очень Зарубежья. Стабильно на неделю подразделение было менее боеспособно, чем это должно было быть. Поэтому нас троих определили в карантин.

Начальник карантина – невысокий, остроносый с большими глазами наш погодок обладал каким-то зверским иммунитетом – молькинская зараза обходила его стороной. За ленточку он убыл раньше нас на месяц, и поэтому считал себя чуть ли не дедом.

Сначала мы об этом не знали. Из нас троих – один был уже в командировке второй раз, поэтому из карантина он быстро перенес вещи к водителям, второй – был старый служака на пенсии (правда, военной), а я был в армейских условиях впервые, и поэтому каждого представлявшегося «начальника» воспринимал именно «Начальником».

– Толченый, – представился Глава всея Карантина и близлежащих окрестностей.

Толченый был сонный и невыспавшийся. Сначала я думал, что это связано с тем, что привезли нас под утро, но потом его такой внешний вид – «я всегда со сна» оказался его естественным состоянием. Уже позже, я узнал, что мистер Толченый был из тех бойцов, в котором никак «не могли найти талант» – за месяц командировки он успел уже побывать в нескольких расчетах и нигде долго не приживался. Мужик он был на самом деле рукастый и неглупый, но очень умело прикидывался дураком.

Однажды, его спросили, для чего ему это?

– Дуракам легче жить, – выдал Толчёный с умным видом, и опять исчез за непробиваемой стеной своего косоватого взгляда.

А ещё ночью он жутко скрипел зубами. Так громко и страшно, что к своим годам уже был должен сточить их до самых десен. Первую ночь мы ничего не слышали – так как вырубились сразу после вечерней планерки или летучки, не помню уже как это называлось. А вот следующие ночи основным моим занятием было уснуть до того, как Толчёный начинал свой концерт.

Опытным путем выяснилось, что скрипеть он начинает тогда, когда, температура в нашей общей комнате достигнет определенного градуса. Мы стали меньше топить буржуйку, хорошо, что выданные Компанией спальники позволяли это делать – просто приносили на ночь меньше дров.

Однако через пару дней Толченый, или живность внутри него, раскрыла наш коварный план, и он сам стал забивать буржуйку остатками ящиков на ночь, а также складывал возле себя маленькую поленницу «про запас».

Лишнего «дырчика» – бензинового генератора для карантина тоже не было, поэтому наш день заканчивался вместе с закатом солнца. Тепло было только в зале, а кухня и прочие комнаты не обогревались. Сильно не мешало, только на кухне часто весь вечер горели газовые конфорки – для света и разогрева еды.

Изначально планировалось, что мы неделю будем сидеть в карантине, ограниченно контактируя с братцами. Однако три единицы, три бесхозных карандаша – Толченый и двое нас, никак не давали покоя деятельной и кипучей натуре наших Командиров. Поэтому после первого вечернего собрания («Вечер знакомств», говоря языком пионерского лагеря) я вынес две важных информации.

– Есть что-нибудь ценное при себе, часы там хорошие, или фонарик пизд**ый? – товарищ Командир смотрел на нас ехидно весело. – Если есть, то после того, как тебя убьют – я себе заберу, договорились?

Братцы – артиллеристы заржали как хорошие кони. В комнате было светло, тепло и пахло не тушенкой, а борщом и сигаретами. Дырчик здесь работал беспрерывно, мужики восстановили старый колодец, в который бросили насос – холодная вода и теплый туалет очень много значат на войне. Дежурный по кухне готовил горячее и стряпал вкусное – тогда я еще не понимал, что это норма: обустроить быт так, чтобы было как дома. Мы вечерами приходили сюда посмотреть телевизор и узнать распорядок на завтра. Никто нас в карантине просто так держать не собирался – на нас была охрана стоящего за терриконом «Гиацинта», и поездки в сопровождение за снарядами.

Охрана орудия занимала у каждого по два-три часа в день – ночью на пост заступали РОНовцы.

«Гиацинт» был из уставших, его должны были забрать и привезти новый. Я раньше никогда не видел такое чудо на 4 колесах – он напоминал какого-то уснувшего старого дракона из китайских миниатюр. Обтянутый масксетью, обложенный срубленными ветками деревьев – дракон спал и видел свои драконьи сны.

Местные жители ходили каждый день по местной дороге по своим местным делам, а дракон молча следил за тем, как очередной Жигуль или велосипедист проедут мимо его тушки.

Черенок, с которым мы вместе попали в карантин, брал с собой на дежурство хлеб и галеты. Хлеб он отдавал бабульке, которая каждый день приходила за ящиками для растопки, а галеты – собакам, которые знали, что у нас всегда есть что-то вкусное.

Дня через два дракона увезли, а на следующий день привезли нового, всего в масле, прямо с консервации. Господа карантинщики, под руководством старших и мудрых товарищей приступили к подготовке орудия к дальнейшей эксплуатации.

Есть такое замечательное слово, «пиздякались» – услышал я его от деда, но тогда контекст был немного другим:

– Хватит пиздякаться, пойдем уже домой, – дед закончил какое-то долгое и нудное дело, мы сполоснули руки и пошли домой, где бабушка уже накрывала на стол.

С «Гиацинтом» мы пиздякались уже четвертый час, и конца и края пока не было видно. В смазке и солярке все были по самые уши. Толченый с Черенком деловито наматывали ветошь – сейчас начнем полировать ствол изнутри, а я решал мировую проблему – в туалет хотелось по-маленькому, хотелось давно…

– Здорово, мужики, – местный житель, в возрасте, но не старый, скорее было видно, что что-то его подкосило. – Здорово, говорю, Бог в помощь.

Он остановился, слез с велосипеда и смотрел то на нас, то на орудие немного с прищуром, как будто бы солнце светило ему в глаза.

– Здорово, здорово, – по очереди стукнулись кулаками, хоть что-то полезное от ковидки осталось.

– А что мужики, сможем эту дуру вот туда поднять, – он рукой с зажатой в ней сигаретой махнул в направлении террикона.

Мы молча посмотрели вверх – высота этой горы, насыпанной человеком, была метров 50. Сразу вспомнился анекдот:

– Зах***ть, то мы его туда за***хурим, вот только нах**р он там нужен.

Примерно в таком контексте ему и ответили:

– И как его туда поднять – он же тонн 10 весит?

Мужик затянулся, выпустил дым:

– А если я еще кого позову, сможем наверх поднять?

– Ну, если кого позовешь, тогда, наверное, сможем. А тебе зачем такой цирк? – в любой работе, главное перерыв, а перерыв вот такой, естественный – да всегда за здравие. Парни потянулись за сигаретами, я, как человек некурящий, просто потянулся.

– А вот поднимем мы её туда наверх, развернем и по этим пидарам, да так чтобы в клочья! – голос мужика неожиданно срывается на фальцет. – Добьет?

Молча переглядываемся, потому что:

· не добьет, до врага километров 40-50, а “Дракон” уверенно выпускает своё пламя до 20-25;

· когда рядом с тобой оказывается псих, а оружие в шаговой доступности – всякое может случиться.

Видимо уловив наше настроение, мужик улыбнулся, затянулся и продолжил уже нормальным голосом:

– Я чего спрашиваю, почему выстрелить хочу. Я же в шахте всю жизнь проработал, вот дочку с женой родили, она в Ростов уехала, внуков нам подарили. А тут это вот всё. Ну, и оказались мы вроде как по разные стороны. Когда Лисичанск освободили, она в первый же день к нам и приехала с внуками – давно уже не виделись. Радовались, обнимались. А утром – пошла на рынок. И аккурат от этих освободителей снаряд в середину лёг. Хоронили в закрытом гробу, внуки теперь с нам вот тут живут.

– А мужа чего, у неё – нет?

– Да есть где-то, в Ростове тоже вроде живёт, только мы его не видели. Ну дак что, сможем пушку на верх закатить?

Мужик докурил сигарету, с какой-то обреченностью, всей рукой выбросил окурок, и поджег новую сигарету

– Ладно вам, мужики, я же шучу. Вот такие у нас теперь грустные шутки.

– Отец, на снаряде, который к этим полетит, давай, её имя напишем.

Мужик словно ребёнок обрадовался:

– А точно напишите? Тогда прямо вот такими буквами красной краской напишите: “Привет от Ирины”

Мужик докуривает, но не уходит, видно, что хочется с кем-то новым поговорить, что-то ещё рассказать. Мы начинаем чистить ствол, большая палка с ветошью, по-моему, банник – я же сам артиллерист меньше двух недель, могу и ошибаться – мерно ходит вперед-назад.

– Эти, когда были здесь, – мужик неожиданно начинает говорить, – лейтенант сначала всё ходил. Такой молодой, культурный. Постоянно спрашивал, как нам тут, кому чем помочь, у кого колодцы есть, а кому воды надо привезти. Наши-то ему всё и рассказали. Он всё в свою папочку записал, улыбался. Гниль, сука!

А потом, когда отсюда драпанули – всем, у кого колодцы рабочие были – прилетели подарки, аккурат туда, где за водой все собирались. Вот так. Вот почему и хочу хоть раз я по ним хорошенько выстрелить.

Мы продолжаем суетиться вокруг орудия. Разговоры, конечно, хорошо, но до завтра надо закончить.

– Поеду я, вы только помните, что обещали – прямо краской! – мужик прощается со всеми, и укатывает куда-то на велосипеде.

Позже мы сделали, что обещали. Только надпись не краской сделали, а маркером, но красным.

А что – на улице XXI век, где мы краску возьмем.

[1]Molkin plaudunt (лат.) – молькинский триппер