Дальневосточная республика. От идеи до ликвидации

Глава 1 Леволиберальный национализм и самоорганизация к востоку от Байкала, 1905–1916 годы

На первом этапе имперской трансформации, с момента начала Первой русской революции (1905–1907 гг.) и до падения царского правительства в феврале – марте 1917 года, в политических дискуссиях империи центральное место занял леволиберальный национализм. Этот разнородный дискурс распространился среди широких общественных кругов, хотя и был по-прежнему локализован в первую очередь в городах. Оппозиционная общественность приветствовала идею самоорганизованной (или самодеятельной) имперской нации. Леволиберальный национализм был инклюзивным и провозглашал равенство различных этнических, религиозных, региональных и иных социальных групп империи, однако в некоторых его вариантах оставалось место для имперских иерархий. Единого мнения о том, как именно будет выглядеть распределение всеобщих и особых прав, среди его сторонников не было. Бурят-монгольские, корейские, украинские, еврейские и другие националисты, регионалисты и сторонники иных партикуляристских идей принимали участие в дискуссиях, но вопросы автономии и политического представительства остались неразрешенными. Более того, несмотря на свои ярко выраженные гражданские и прогрессивные установки, леволиберальный национализм оставался этатистским: в число его идеалов входило благо Российского государства. Две масштабные современных войны, Русско-японская (1904–1905 гг.) и Первая мировая (1914–1918 гг.), показавшие неэффективность царской власти в деле защиты Российского государства, привели к консолидации леволиберального национализма как гетерогенного оппозиционного и патриотического дискурса, а также программы имперской самоорганизации. Именно в этом контексте произошла консолидация российского Дальнего Востока как нового имперского региона. Интересы Дальнего Востока не противоречили единству российской имперской нации. Дальневосточные регионалисты, следуя в русле леволиберального националистического дискурса, считали самоорганизацию средством разрешения проблем региона, проистекавших из неэффективности централизованной системы управления.

С точки зрения многих наблюдателей, как российских, так и иностранных, Русско-японская война продемонстрировала кризис самодержавия как политической системы и доказала эффективность реформированной Японской империи[104]. Военные неудачи, вкупе с социальным неравенством, угнетением этнических и религиозных меньшинств и чрезмерной централизацией, способствовали распространению убеждения в том, что только самоорганизация российской имперской нации «снизу» сможет сделать государство эффективным. Многие представители образованных слоев империи были сторонниками самоорганизации, но подходили к этой идее по-разному. Либералы, объединившиеся вокруг Союза земцев-конституционалистов и Союза освобождения, считали, что парламентаризм и демократия (в политическом смысле) позволят пересобрать Российское государство. Представители земств предпринимали организованные усилия по помощи государству в условиях войны, но первый легальный Земский съезд (Петербург, 6–9 ноября 1904 г.) выдвинул политические требования, в том числе введение гражданских свобод и созыв парламента («народного представительства»)[105]. Во второй раз после 1895 года местные деятели озвучили подобные требования. На этот раз царь прислушался к ним в большей степени, чем девять лет назад. 12 декабря 1904 года Николай II выразил свою заинтересованность в реформах: речь шла о том, чтобы расширить права органов самоуправления, улучшить положение рабочих, увеличить религиозную терпимость, улучшить положение этнических меньшинств, ослабить цензуру и политические репрессии. Но возобладало насилие. Расстрел мирного шествия в Петербурге 9 января 1905 года, известный как Кровавое воскресенье, стал символическим началом Первой русской революции[106].

Союзное движение (то есть создание различных союзов и прочих организаций), начавшееся с земского движения, превратилось на протяжении 1905 года в главную форму политической самоорганизации. Хотя в 1906–1907 годах революционные выступления и беспорядки были подавлены силой, революция повлекла за собой серию реформ, в результате которых Россия превратилась в конституционную монархию. Октябрьский манифест, пожалованный 17 октября 1905 года, даровал российским подданным гражданские свободы. Основные государственные законы Российской империи, принятые 23 апреля 1906 года, стали конституцией. Государственная дума, которая была учреждена в августе 1905 года как законосовещательное учреждение, а по Октябрьскому манифесту получила законодательные права, стала нижней палатой имперского парламента, а реформированный Государственный совет – верхней. Первая дума, открывшаяся 27 апреля 1906 года, стала форумом для оппозиционных политиков, но оказалась недолговечной. 8 июля 1906 года в ответ на решительную критику со стороны леволиберального (либерального и умеренно социалистического) большинства Думы царь ее распустил. Но Вторая дума, собравшаяся 20 февраля 1907 года, оказалась не менее оппозиционной. Продолжающаяся критика правительства и обсуждение законопроекта о гражданских правах[107] стали поводом для нового конфликта, и 3 июня 1907 года царь вновь распустил нижнюю палату парламента. Роспуск Второй думы, сопровождавшийся принятием более жесткого избирательного закона, стал известен как «третьеиюньский переворот» и обозначил символическое окончание революции[108].

Гражданские свободы по-прежнему нарушались, большинство населения так и не получило возможности принять участие в выборах, а парламент не оказывал фактически никакого влияния на кабинет министров: все это способствовало сохранению оппозиционных настроений. Тем не менее революция и Дума, в которой заседали в том числе и представители меньшинств и крестьянства, способствовали переменам в имперской политике: дискуссии, которым прежде предавалась лишь горсточка нелегальных и полулегальных организаций, многие из которых существовали в эмиграции[109], теперь стали открытыми. В ходе этих дискуссий социалисты, либералы и беспартийные прогрессивные интеллигенты соглашались, что именно демократия позволит пересобрать империю. Хотя слово «демократия» имело множество разнообразных значений, среди которых были гражданские свободы, представительное правление, социальная справедливость, децентрализация и национальное самоопределение, идея самодеятельности (самоорганизации) отдельных людей или групп была ключевой. Самоорганизация общества противопоставлялась государственной опеке[110].

Революция принесла эти дискуссии в Приамурское генерал-губернаторство, по-прежнему считавшееся частью Сибири, как и на другие окраины империи. Несмотря на все противоречия и растущее соперничество трех главных оппозиционных партий – либеральной Конституционно-демократической партии (кадетов), Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП, или С.-Д., эсдеков) и Партии социалистов-революционеров (С.-Р., эсеров), к востоку от Байкала среди городской интеллигенции, а также активистов из рабочих, меньшинств и даже крестьян царил консенсус по вопросу о демократической самоорганизации. За вычетом военных бунтов во Владивостоке и Харбине и небольших стычек революция к востоку от Байкала была, по большому счету, ненасильственной; здесь не было погромов или крестьянских волнений. Более того, власти региона, как правило, не подавляли местные движения; царь и председатель Совета министров Сергей Юльевич Витте были вынуждены отправить на Дальний Восток специальные карательные экспедиции.

Сибирское областничество, бурят-монгольский национализм и другие партикуляристские проекты, казалось, прекрасно вписываются в схему революционной самоорганизации, в рамках которой автономные единицы должны были превратиться в строительные блоки нового имперского государства. Первая и Вторая думы способствовали налаживанию связей между различными региональными, социальными, религиозными и этническими группами империи. Формирование казачьей, сибирской, мусульманской и других парламентских групп, а также программы трех главных оппозиционных партий позволили наметить формы самоорганизации[111]. Хотя Приамурское генерал-губернаторство не было представлено в двух первых думах, его представители, а также представители Забайкальской области[112] в Третьей и Четвертой думах быстро взяли на вооружение язык самоорганизации, периодически называя себя дальневосточниками. Хотя избирательным правом обладал только имущий класс, все девять дальневосточных депутатов (забайкальские, амурские и приморские) принадлежали к леволиберальной оппозиции и блокировались с кадетами, Трудовой группой (трудовиками) и социал-демократами.

Дума так и не превратилась в реально функционирующий парламент; царь и кабинет министров принимали решения в одностороннем порядке. Но парламентские дискуссии позволили определить российский Дальний Восток – Забайкальскую, Амурскую и Приморскую области – как единую территорию, объединенную общими проблемами и общими интересами. Камчатская и Сахалинская области, отделенные от Приморской области в 1909 году и не имевшие представителей в парламенте, тоже считались частью региона. Впрочем, этот самоорганизованный имперский регион не включал Зону отчуждения КВЖД (тоже не представленную в Думе). Дальневосточные депутаты не только выступали против официальной позиции, выразившейся в объединении Приамурского генерал-губернаторства с маньчжурскими владениями в Дальневосточное наместничество в 1903–1905 годах, но и противопоставляли Маньчжурию российскому Дальнему Востоку. Маньчжурия была конкурентом Приморья и Приамурья и воплощением связанных с самодержавием проблем. До Русско-японской войны правительство развивало КВЖД и маньчжурские порты – Порт-Артур и Дальний (Далянь или Дайрен), утраченные в 1905 году вместо того, чтобы строить железную дорогу вдоль Амура и вкладывать деньги в порты на российской (а не арендованной) территории. Непродуманная внешняя политика Петербурга угрожала безопасности переселенцев. Отмена порто-франко (режима беспошлинной торговли) на российском Дальнем Востоке нанесла еще один удар по интересам региона, снизив конкурентоспособность Владивостока относительно маньчжурских портов. При этом, однако, интересы Дальнего Востока не противопоставлялись интересам Сибири. Все дальневосточные депутаты примкнули к сибирским в вопросе введения земского самоуправления в Северной Азии, тем самым поддержав лозунги сибирского областничества[113].

Первая русская революция была подавлена, а Дума так и не сумела стать проводницей реформ, но это не означало, что политическая активность на местах угасла. Гражданское общество империи пережило «годы реакции» (1907–1917 гг.)[114]. Борьба с оппозицией привела к росту числа ссыльных в Северной Азии; многие из этих ссыльных придерживались радикальных социалистических взглядов. Эсеры, действовавшие на местном уровне, а до 1910 года и в Японии, создали по всему региону партийные ячейки. Своя сеть в регионе появилась и у социал-демократов: ее центром была Чита. Сибирские областники в большинстве своем придерживались умеренных взглядов, что привело к конфликтам с радикальными ссыльными[115]. Но идеи Григория Николаевича Потанина и его единомышленников оставались популярны и привлекали новых сторонников, в том числе и бывших социал-демократов. Кроме того, новый виток подавления социалистических организаций в 1910 году закрыл им доступ к публичным дискуссиям, предоставив преимущество умеренным оппозиционерам.

Аграрные реформы 1906–1911 годов увеличили число переселенцев. С 1908 по 1917 год около 300 тысяч переселенцев (в основном бедные крестьяне из европейской части империи) переехали в Приамурское генерал-губернаторство. После японской оккупации и аннексии Кореи в 1905–1910 годах выросла численность и корейских переселенцев, и политических иммигрантов. Примерная общая численность корейцев в Приморье выросла с 24 тысяч в 1900 году до 64 тысяч в 1914 году[116]. В 1914 году общая численность населения Забайкальской (945 700), Амурской (250 400), Приморской (606 600), Камчатской (40 500) и Сахалинской (33 500) областей достигла 1 802 700 человек – почти вдвое больше, чем в 1897 году, когда на этой же территории жили 1 043 792 человека[117]. Массовое переселение противоречило земельным интересам коренных народов и переселенцев-старожилов (в том числе и казаков). Отчуждение бурят-монгольских земель в пользу переселенцев стало ключевым фактором, подтолкнувшим их национальное движение к дальнейшему развитию.

Бурят-монгольский национализм и национальные движения других меньшинств, активно развивавшиеся в период с 1905 по 1917 год, следовали за имперской тенденцией, которую заложила Первая русская революция и общение представителей оппозиции в Первой и Второй думах. Студенты Владивостокского Восточного института и другие интеллектуалы создали в 1907–1911 годах первые украинские организации на российском Дальнем Востоке[118]. Корейские, китайские и японские общества стали связующим звеном между самоорганизацией в Российской империи и аналогичным движением в Японской и Цинской империях. Корейские партизаны и политические активисты использовали российский Дальний Восток как базу для операций против Японии, установив тем самым связь между регионом и корейским национальным движением в целом. Подобным же образом бурят-монгольские интеллектуалы, сотрудничавшие с правительством автономной Внешней Монголии, после крушения Цинской империи внесли свой вклад в создание общемонгольского политического сообщества. Элбек-Доржи Ринчино и другие бурят-монголы также принимали участие и в сибирском областническом движении[119].

В годы Первой мировой войны приток поселенцев из европейских губерний сократился. Многие российские подданные, в том числе бурят-монголы и корейцы, были призваны на фронт или на тыловые работы. Значительная доля жителей Дальнего Востока оказалась в армии (на 1917 год 13 % всего населения Забайкальской области, 10,8 % населения Приморской области и 12,5 % населения Амурской области), что привело к нехватке рабочих рук[120]. При этом спрос на них продолжал расти: после того как Германия и ее союзники фактически установили контроль над Балтийским и Черным морями, Владивосток остался единственным крупным российским портом, принимавшим военные и гражданские грузы. Война привела к развитию не только транспортной отрасли, но и военной и угольной промышленности[121]. Спрос на рабочие руки должны были удовлетворить новые мигранты из Кореи и Китая. В 1916 году на территорию Приамурского генерал-губернаторства прибыли 50 тысяч китайцев, и общая численность иностранных подданных на его территории выросла до 150 тысяч. Экономика военного времени повлияла и на социальную структуру населения. Хотя общая численность населения Приамурского генерал-губернаторства с 1914 по 1916 год выросла всего на 1 %, доля городского населения увеличилась до 32 % в 1917 году[122]. Как и в других частях Российской империи, на Дальнем Востоке существовало недовольство растущими ценами и нехваткой товаров, но здесь, благодаря значительному присутствию иностранной рабочей силы и преобладанию временного наемного труда, это недовольство так и не переросло в организованное движение. Число забастовок тем не менее выросло с шести за период с июля 1914 по конец 1915 года до двадцати в 1916 году[123].

В годы Первой мировой войны многие либералы, задействованные в земских и городских самоуправлениях по всей империи, выступили за сотрудничество с умеренными социалистами и, принимая во внимание недостатки Думы, выражали все больший интерес к внепарламентской демократии. Самоорганизация на базе земств, городских самоуправлений, военно-промышленных комитетов, кооперативов (кредитных, потребительских и производственных), организаций крестьян, рабочих, торговцев и представителей национальных меньшинств следовала лекалам союзного движения Первой русской революции и ставила своей целью укрепление российской имперской нации ради победы в войне. Такая самоорганизация вполне соответствовала идеям анархистов и социалистов о выстраивании организации общества снизу вверх. Но, в отличие от радикалов, многие российские либералы были сторонниками системы неравного представительства, предоставлявшей имущему классу непропорциональное влияние на принятие решений[124]. Впрочем, ни это противоречие, ни другие разногласия, существовавшие между либералами и социалистами, не помешали формированию широкого леволиберального национального консенсуса, направленного против самодержавия. Политическая фрагментация обозначилась лишь в ходе революции 1917 года.

В Северной Азии Первая русская революция в основном ограничилась городами и территориями вблизи железной дороги. Благодаря сравнительному изобилию пахотных угодий, а также отсутствию наследия крепостного права и крупного землевладения здесь не было масштабного крестьянского движения, как в европейских губерниях империи. Вместе с тем революция продемонстрировала, что недовольство имперской централизацией и стремление к экономическим и политическим реформам широко распространены. Железнодорожные рабочие и служащие, телеграфные служащие, ссыльные, интеллигенты (в том числе находящиеся в Японии) и военнослужащие стали главными участниками революции к востоку от Байкала. Партийные ячейки эсдеков и эсеров, а также бурят-монгольская интеллигенция способствовали политической мобилизации, но ситуация вдоль железной дороги по-настоящему обострилась из-за затяжного передвижения войск на запад, которое началось после Портсмутского мирного договора 23 августа 1905 года и стало символом неэффективности государства. Осенью-зимой 1905 года многие рабочие, горожане и некоторые крестьяне приняли участие в митингах и съездах. Так Первая русская революция возвестила начало массовой политики в Приамурском генерал-губернаторстве.

Уже в XIX веке политические ссыльные, многие из которых работали учителями, издавали и распространяли нелегальную литературу, а также занимались устной пропагандой, принесли в Северную Азию либеральные и социалистические идеи. И социалистов, и либералов вдохновляло движение декабристов, возникшее в результате Наполеоновских войн и увенчавшееся восстанием 14 декабря 1825 года. Декабристов называли «первыми революционерами», которые принесли в Россию концепцию гражданской нации и другие идеи, возникшие во французском и американском контекстах[126]. Восемьдесят четыре декабриста были сосланы в Забайкалье, где некоторые из них внесли свой вклад в самоорганизацию общества[127]. Следующими крупными группами политических ссыльных стали польские националисты, сосланные в Сибирь после восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов. В последующие десятилетия самыми заметными среди ссыльных стали социалисты. На рубеже XIX и XX веков бывшие ссыльные народники Людмила Александровна Волкенштейн и Борис Дмитриевич Оржих переехали с Сахалина во Владивосток и занялись общественной деятельностью и, в случае Оржиха, журналистикой. Впрочем, многие ссыльные отказались от радикальных взглядов, тем самым укрепляя умеренные настроения дальневосточных интеллигентов, часто подчеркивавших, что они отстаивают равенство возможностей, а не равенство распределения[128].

На первых порах подпольные группы не имели четкой партийной принадлежности, но строительство Транссибирской магистрали привело в Сибирь множество рабочих из Европейской России, сделав популярным социал-демократическое движение. В 1898 году Миней Израилевич Губельман, родившийся в семье ссыльных в Чите, создал первый социал-демократический кружок к востоку от Байкала. Сибирский социал-демократический союз, объединивший ряд местных кружков в Северной Азии, а в 1903 году вошедший в состав РСДРП, стремился перенаправить рабочее движение из «узкого русла» профсоюзной политики на «широкий путь социал-демократической политической борьбы против всего существующего строя». Впрочем, организация сама признала себя «оторванной» от народных масс: к началу 1905 года под ее влиянием находилось не более 200–250 рабочих[129].

Близость региона к Японии и Русско-японская война способствовали развитию транснациональной политической деятельности. Эсеровская газета «Япония и Россия», которую бывший народник Николай Константинович Судзиловский (Николас Руссель) публиковал в Японии, в Кобе, способствовала распространению оппозиционных идей среди российских военнопленных. Американский путешественник и писатель Джордж Кеннан, известный критик российского самодержавия, и польский этнограф и бывший ссыльный-народник Бронислав Пилсудский работали над созданием революционных групп среди военнопленных[130].

Когда Северной Азии достигли вести о Кровавом воскресенье, социал-демократы призвали к всеобщей стачке. В январе – феврале 1905 года бастовали железнодорожные рабочие Читы и Верхнеудинска. Стачки продолжались весной и осенью 1905 года, несмотря на введение девятичасового рабочего дня на российских железных дорогах, но социал-демократы не сумели сделать это движение политическим. Бастующие по-прежнему выдвигали прежде всего экономические требования – восьмичасовой рабочий день, повышение заработной платы, оплачиваемый ежегодный отпуск и отпуск по болезни, а также бесплатное образование для детей работников. Экономическое положение осложнилось из-за дополнительной нагрузки на железные дороги в военное время. Война окончилась, но демобилизация и транспортировка военнослужащих, находившихся к востоку от Байкала, затянулась. Для железнодорожных рабочих это означало не только долгие часы работы, но и дурное обращение со стороны военнослужащих, которые требовали, чтобы в первую очередь перевозили именно их, а порой и применяли силу[131].

Именно экономические требования были изначальной причиной создания по всей стране профессиональных и профессионально-политических союзов, стачечных комитетов и советов, но в скором времени многие организации составили и политические программы. К примеру, Всероссийский союз железнодорожных рабочих и служащих указывал в своих программных документах, что при отсутствии гражданских свобод экономические права недостижимы. Заявляя, что царское правительство гражданские свободы не обеспечит никогда, он призывал к избранию Учредительного собрания тайным голосованием на всеобщих, прямых, равных выборах без различия пола, национальности или религии, что позволило бы сформировать в России новое правительство[132]. Хотя весной и летом 1905 года железнодорожные рабочие к востоку от Байкала практически не имели связи с главными рабочими объединениями и не принимали участия в формировании Всероссийского железнодорожного союза, они постепенно вступили в движение, охватившее всю империю.

Либеральное и более широкое прогрессивное движения тоже росли не слишком быстро: отсутствие земств замедлило появление в регионе либерального движения по образцу европейской части империи. Предложение царя местным общественным силам принять участие в усовершенствовании государственного порядка, прозвучавшее 18 февраля 1905 года, подтолкнуло существующие органы самоуправления к участию в революции. Весной 1905 года в Благовещенской городской думе начались регулярные дискуссии о реформах. Через несколько месяцев она обратилась к царю с просьбой создать парламент[133]. Отсутствие в регионе земств компенсировалось существованием других организаций. Начиная с июня 1905 года владивостокское Общество изучения Амурского края обсуждало нужды сельского населения, получив на то дозволение Георгия Николаевича Казбека, коменданта Владивостокской крепости. По словам беспартийного прогрессиста и военного врача Михаила Александровича Кудржинского, организация раскритиковала управление и послала в Петербург резолюцию, призывавшую к созыву Учредительного собрания[134].

Во время дискуссий об имперской самоорганизации выдвинули свой партикуляристский проект и сибирские областники. 3 апреля 1905 года Николай II приказал иркутскому генерал-губернатору рассмотреть вопрос о введении земского самоуправления. Хотя этот приказ относился только к иркутскому генерал-губернаторству, он вдохновил дискуссию о земстве по всей Северной Азии, и главным центром дебатов сибирских областников стал Томск. Большинство проектов децентрализации исходили из единства Сибири от Урала до Тихого океана. Бывший народник Иван Иванович Попов, изложивший свой проект в Иркутске, предлагал создать два отдельных земских региона, Восточную и Западную Сибирь. Таким образом, он впервые в истории озвучил подробный регионалистский проект для восточной части Северной Азии. Проект предусматривал народное представительство и четырехступенчатое самоуправление на уровне волости, уезда, губернии/области и региона в целом. Кроме предлагаемой системы, вписывавшейся в дискуссии о земстве в целом, иркутский проект предусматривал в будущем создание национально-автономных территорий для меньшинств Северной и Центральной Азии[135].

28–29 августа 1905 года Потанин, депутат Томской городской думы Петр Васильевич Вологодский и другие сибирские областники учредили в Томске Сибирский областной союз для координации своих усилий. Программа союза предусматривала создание регионального парламента, Сибирской областной думы, в чью компетенцию вошли бы местные пути сообщения, участие в установлении тарифов, инородческий и другие вопросы. Подобно многим созданным в Северной Азии союзам, Сибирский областной союз включал в себя представителей разных партий и беспартийных интеллигентов[136]. К великому сожалению сибирских областников, идея местного самоуправления, по всей видимости, не была особенно популярна в Сибири. Либеральная областническая газета «Сибирская жизнь» (Томск) цитировала слова журналиста, говорившего с крестьянами: «Все сибиряки относятся к этому безразлично, скорее с опаской, видя в земстве такое же начальство, как крестьянские начальники и полицейские урядники»[137].

Хотя сибирские областники затронули вопрос самоуправления меньшинств, толчком к дальнейшему развитию бурят-монгольского национального движения (которое, впрочем, уже шло по нарастающей из-за русского переселенческого движения и ограничения прав коренного населения) стал другой документ – царский указ об укреплении начал веротерпимости, подписанный 17 апреля 1905 года. На первый съезд бурят Забайкальской области, состоявшийся в Чите 26–30 апреля 1905 года, явились 163 светских и религиозных делегата, в том числе глава забайкальских буддистов Пандито Хамбо-лама Чойнзон-Доржо Иролтуев и петербуржские студенты Базар Барадийн (Барадин) и Цыбен Жамцарано[138]. Свое разрешение на съезд дал Иван Васильевич Холщевников, военный губернатор Забайкальской области и наказной атаман Забайкальского казачьего войска. Хотя он запретил говорить о недавней отмене бурятских степных дум – органов самоуправления, объединявших несколько административных родов и существовавших на протяжении большей части XIX века, делегаты все равно обсудили вопросы бурятского самоуправления, образования и землепользования[139].

Съезд призвал к созданию самоуправления в границах существования прежних степных дум, представив их территориальными, а не родовыми единицами. Бурятские и эвенкийские (тунгусские) общества (местные единицы) должны были посылать представителей на регулярные инородческие съезды Забайкальской области. Проект инородческого самоуправления включал в себя выборные суды, кодификацию обычного права и судопроизводство на бурятском языке. Буряты должны были получить право на частное землевладение, которого в Северной Азии были лишены инородцы и евреи[140]. Начальное образование должно было включать обязательные уроки монгольского письма (которое использовалось и для бурятского языка). С точки зрения прогрессиста-этнографа Льва Яковлевича Штернберга, этот проект фактически означал введение национальной культурной автономии. Бурятский съезд Иркутской губернии (Иркутск, 20–26 августа 1905 г.), среди 77 делегатов которого был Михаил Николаевич Богданов, поддержал признание за бурятами прав на землю и постановил ввести бесплатное школьное образование, подчинить Хамбо-ламе буддистов, живущих к западу от Байкала, и учредить земское самоуправление для коренных народов. В ходе дискуссий о форме самоуправления бурятские интеллектуалы империи разделились на три группы. Консерваторы стремились восстановить родовые степные думы, прогрессисты (Гомбожаб Цыбиков и Бато-Далай Очиров) выступали за национальное территориальное самоуправление, а западники (Богданов) были открыты европеизации[141].

Вологодский и другие местные сибирские деятели принимали участие в московских съездах органов самоуправления только с лета 1905 года. На съездах, начавшихся весной 1905 года, земские и городские делегаты согласились, что выборы в парламент должны быть всеобщими[142], прямыми и равными при тайном голосовании[143]. Но Манифест об учреждении Государственной думы и Положение о выборах, опубликованные 6 августа 1905 года, вводили выборы, которые не были ни всеобщими, ни прямыми, ни равными. Высокий имущественный ценз исключал большинство подданных царя. В число избирателей, разделенных на три группы (землевладельцы, горожане и крестьяне), не вошли ни женщины, ни студенты, ни солдаты, ни рабочие, ни многие интеллигенты. Дума создавалась как законосовещательный орган[144]. Подобно многим другим газетам и памфлетам, «Япония и Россия» утверждала, что Дума в «старом порядке вещей ничего не изменяет» и не отвечает требованиям, выдвинутым народом на собраниях, митингах и в прессе[145]. Либеральная «Сибирская жизнь» писала, что, хотя реформа признала «народную зрелость», при отсутствии гражданских свобод выборы невозможно провести так, чтобы они опирались на «сознательную волю избирателей»[146].

Неудовлетворенность союзов политическими уступками правительства стала одной из причин Октябрьской всеобщей политической стачки. Читинские железнодорожные рабочие присоединились к стачке 14 октября 1905 года. На следующий день в стычке с солдатами один рабочий погиб. Похороны рабочего переросли в политический митинг, который был подавлен забайкальскими казаками, но стачка продолжилась[147]. Получив 24 октября 1905 года весть об Октябрьском манифесте, работники Забайкальской дороги перестали бастовать, хотя социал-демократы призывали бойкотировать ставшую уже законодательным органом Государственную думу и начать новую стачку или даже вооруженное восстание. Но беглый каторжанин Антон Антонович Костюшко-Волюжанич и двое недавно помилованных ссыльных, Виктор Константинович Курнатовский и Иван Васильевич Бабушкин, а также другие радикальные эсдеки составляли меньшинство в революционном движении[148].

Многие умеренные социалисты, либералы и беспартийные прогрессисты приветствовали Октябрьский манифест. Кудржинский, к примеру, вспоминал свое выступление на митинге во Владивостоке 22 октября 1905 года: «Дух захватывало при мысли, что я свободный гражданин, что меня окружают сейчас такие же свободные граждане»[149]. Впрочем, другие остались недовольны уступками царя. Польский ссыльный социалист Эдмунд Плосский, эсер Александр Николаевич Алексеевский и другие основатели Союза амурских прогрессивных групп в Благовещенске требовали дальнейших перемен. Выступая на первом народном митинге в истории Благовещенска, Плосский изложил леволиберальные демократические взгляды своего Союза:

Октябрьский манифест подтвердил либеральный настрой сибирских областников, базировавшихся в Томске. «Сибирская жизнь» приветствовала освобождение народа от «крайне стеснительной опеки бюрократии». Она считала, что реформированная Российская империя стала конституционным государством и «вошла в семью современных культурных государств, как равноправный член». Газета назвала Октябрьский манифест памятником российскому обществу и советовала как радикалам, так и реакционерам избегать кровопролития и «братоубийственной войны»[152].

Хотя съезды самоуправлений, проходившие в Москве весной и летом 1905 года, не уделили внимания ни областничеству, ни национальным движениям меньшинств, некоторые либералы активно высказались в пользу децентрализации. Федор Федорович Кокошкин и другие лидеры недавно сформированной партии кадетов подняли вопрос на Съезде земских и городских деятелей, проходившем в Москве с 6 по 13 ноября 1905 года[153]. Этот вопрос расколол либеральное движение. Противники децентрализации и федерализации России сплотились вокруг правоцентристского Союза 17 октября (октябристов). Октябристы выступали за единую и неделимую Россию, подобно консерваторам и правому Союзу русского народа, и подчеркивали, что особые автономные права могут подорвать равенство граждан России[154]. Сибирский областной союз встал на сторону кадетов и заложил основу сибирского отделения партии. Кадетская программа децентрализации привлекла также многих представителей национальных движений, в том числе лидеров казахского (киргизского) и бурятского движений за автономию[155]. «Сибирская жизнь» вела на своих страницах кампанию против октябристов и призывала к дальнейшим прогрессивным реформам, но соглашалась двигаться вперед при помощи Государственной думы[156].

Однако были и другие политические силы, с которыми могли заключить союз сибирские областники и национальные движения. Социалистические партии заходили еще дальше в своей поддержке национального самоопределения, автономии (территориальной или экстерриториальной) и реорганизации Российской империи в федерацию. Всеобщий еврейский рабочий союз (Бунд) выступал за австромарксистскую идею персональной (экстерриториальной) культурно-национальной автономии, подразумевавшей добровольное объединение отдельных лиц в национальные союзы. Украинская радикальная партия опиралась на идеи народников и украинских федералистов и поддерживала национальную политическую автономию в рамках «соединенных российских штатов». Эсеры были сторонниками территориальной автономии, представляя в будущем Российскую демократическую республику с автономными областями и общинами. Подобно другим социалистическим партиям, социал-демократы тоже подчеркивали право национальных меньшинств на самоопределение и поддерживали децентрализацию, но в 1905–1907 годах сосредоточили свое внимание на классовой борьбе[157].

Главной причиной насилия к востоку от Байкала оставалась транспортировка войск. Октябрьская всеобщая стачка заставила командование отложить демобилизацию до весны 1906 года. Вкупе с низкой оплатой солдатского труда на строительных работах во Владивостоке это решение привело 30–31 октября 1905 года к военному мятежу в городе, в ходе которого погибло от 48 до 200 человек[158]. Беспартийный адвокат Константин Георгиевич Зверев, Кудржинский, эсер Оржих и отец Петр Павлович Введенский стали посредниками между Казбеком и мятежниками, пытаясь разрешить конфликт мирными средствами. Их усилия, а также примирительная позиция, которую занял Казбек (несмотря на то что он имел в своем распоряжении верные подразделения уссурийских казаков), позволили 1 ноября 1905 года положить конец конфликту. Мятеж мог вылиться в погром китайского населения, но этому помешали вооруженные корейцы, защитившие как себя, так и китайцев. Участие китайского коммерческого агента Ли Цзяао (Ли Ланьчжоу) и других китайцев в оказании помощи населению помогло сохранить межэтнический мир. В этом было важное отличие Дальнего Востока от Западной Сибири и других частей Российской империи, где еврейские погромы стали частью революции. Поскольку все имевшиеся в распоряжении поезда начали перевозить возвращавшихся на родину военнопленных (многие из них в Японии прониклись революционными настроениями, и командование стремилось изолировать их от гарнизонных военных), демобилизация была вновь отложена, и положение оставалось напряженным[159].

Хотя Октябрьская всеобщая стачка окончилась, благодаря ей регион установил связь с событиями в остальной империи и с более масштабными политическими объединениями. После того как правительство запретило новосформированный Всероссийский союз почтово-телеграфных служащих, организация вступила в состав Петербургского Совета рабочих депутатов и 16 ноября 1905 года начала Всероссийскую почтово-телеграфную стачку, которая нашла поддержку и в Северной Азии[160]. Местные сибирские организации утверждали, что выступают против нарушений Октябрьского манифеста, но располагавшаяся в Чите Организация телеграфных служащих Забайкальской железной дороги выдвинула радикальные требования, включающие в себя социализацию земли[161]. 16 ноября 1905 года примерно 4 тысячи рабочих и солдат, собравшихся на митинг в Чите, постановили бороться против самодержавия за демократическую республику под знаменем РСДРП. 22 ноября 1905 года Костюшко-Волюжанич возглавил сформированный Совет солдатских и казачьих депутатов РСДРП. Рабочие железнодорожных мастерских провозгласили восьмичасовой рабочий день. Впрочем, вспышки насилия удалось избежать, поскольку Холщевников не стал подавлять выступление и даже удовлетворил некоторые требования солдат[162].

В конце ноября 1905 года забастовали и рабочие КВЖД, Уссурийской и Забайкальской железных дорог. Власти реагировали по-разному. Главнокомандующий Николай Петрович Линевич вел переговоры со стачечным комитетом в Харбине, но в начале декабря 1905 года цинские власти заставили рабочих прекратить забастовку. Стачка на Уссурийской железной дороге тоже продлилась всего несколько дней, но власти все равно заменили служащих неквалифицированными солдатами, еще больше замедлив движение по железной дороге. Стачки и промедления привели к солдатским беспорядкам в Харбине в конце ноября – начале декабря 1905 года[163].

После начала стачки на Забайкальской железной дороге 26 ноября 1905 года революционные организации решили избежать дальнейших столкновений, уделив особое внимание перевозке солдат. Костюшко-Волюжанич и другие эсдековские и эсеровские активисты сформировали Смешанный комитет по перевозке войск, который принял решение взять под контроль железную дорогу, чтобы ускорить передвижение оставшихся 600 тысяч резервистов. Хотя железнодорожный съезд, собравшийся в Иркутске в середине декабря 1905 года, не поддержал захват контроля над Забайкальской дорогой, Комитет все равно добивался признания со стороны органов самоуправления и властей. Движение привело к формированию в Чите революционного самоуправления. 18 декабря 1905 года на массовом митинге было принято решение созвать Съезд делегатов Забайкалья – народное собрание, в котором должна была принять участие Читинская городская дума и представители всех партий и союзов. 21 декабря 1905 года съезд постановил создать новое городское самоуправление путем всеобщих выборов[164].

В советской и эмигрантской литературе революционная власть, нашедшая некоторую поддержку в Забайкалье, получила название «Читинская республика» по аналогии с революционными властями в Новороссийске, Гурии (Грузии), Красноярске и других частях империи[165]. Но современная пресса этим названием не пользовалась. Действительно, имперские чиновники остались на своих местах, а на съезде председательствовал читинский городской голова Сергей Кириллович Шешминцев; таким образом, имелась прямая связь с существующим самоуправлением. Более того, съезд передал Читинскую почтово-телеграфную контору в распоряжение выборного комитета лишь после того, как на это дал санкцию Холщевников[166].

Аналогичная попытка революционной самоорганизации была предпринята в Благовещенске, где учитель из амурских казаков Михаил Никитич Астафьев с другими местными активистами собрал 15 декабря 1905 года Съезд делегатов Амурского казачьего войска. Как и в Чите, съезд сотрудничал с властью. В декабре 1905 – январе 1906 года специальный комитет взял под контроль Благовещенскую почтово-телеграфную контору, но, когда военный губернатор Амурской области и наказной атаман Амурского казачьего войска Дмитрий Васильевич Путята, давший свою санкцию на съезд, отказался признать этот захват, контора была возвращена властям. Кроме того, лидеры съезда и Союза амурских прогрессивных групп желали провести всеобщие выборы и сформировать Областной исполнительный комитет казачьих, крестьянских и городских делегатов – революционное правительство, которое взяло бы под свой контроль Амурскую область в ожидании созыва общероссийского Учредительного собрания. Когда 13 января 1906 года Благовещенская городская дума отказалась от участия в таком правительстве, проект был оставлен[167].

Владивосток, Никольск-Уссурийский и Хабаровск стали центрами революционной самоорганизации в Приморской области. Беспартийный доктор Николай Васильевич Кирилов председательствовал на крестьянском съезде в Никольске-Уссурийском 28–29 декабря 1905 года, где собрался 151 представитель от 13 олостей – это было единственное в своем роде и масштабе собрание крестьянских представителей к востоку от Байкала. Съезд озвучил политические требования и сформировал Крестьянский союз Южно-Уссурийского уезда. Он призвал к созыву Учредительного собрания и немедленному введению земского самоуправления. На 8–9 февраля 1906 года был намечен учредительный съезд Уссурийского земства, который означал бы фактическое создание самоуправляющейся территории на Тихоокеанском побережье. Кирилов мало чем отличался от других сельских интеллигентов, стремившихся придать крестьянским движениям политическое измерение[168], но на съезде в Никольске-Уссурийском были и примечательные активисты из крестьян. Андрей Иванович Шило, зажиточный крестьянин украинского происхождения, принявший участие в съезде, был впоследствии избран в Третью думу. Съезд продемонстрировал, что, вопреки пессимистическим оценкам «Сибирской жизни», на низовом уровне вполне существовала заинтересованность в земском самоуправлении – по крайней мере в Приморской области. На Тихоокеанском побережье крестьяне не боялись введения дополнительных налогов, как в других частях страны. Сельское налогообложение уже действовало, а ожидаемое упразднение Приамурского генерал-губернаторства должно было освободить средства в пользу самоуправления. Предполагаемое создание нового земства не противоречило ни единству страны, ни даже существующей политической системе, потому что резолюции съезда должны были получить одобрение царя[169].

Планы создания Уссурийского земства путем самоорганизации перекликались с идеями Афанасия Прокопьевича Щапова о России, состоящей из земских областей, и соответствовали важнейшей цели сибирских областников. Осуществление проекта областной самоорганизации начали Оржих, супруги Л. А. и Александр Александрович Волкенштейн, Кудржинский и другие дальневосточные интеллигенты, объединившиеся в Союз союзов Уссурийского края, базировавшийся во Владивостоке. Именно эта организация отправила Кирилова в Никольск-Уссурийский, а Оржих в конце октября планировал собрать во Владивостоке митинг, чтобы обсудить самоуправление, но этому плану помешали беспорядки. 6 января 1906 года на митинге во Владивостоке Оржих выдвинул идею уссурийской автономии, но никто из местных не выразил желания обсудить ее. С точки зрения Кудржинского, это означало отсутствие широкого интереса к теме. Действительно, многие жители города зарабатывали деньги на военных контрактах и, следовательно, были не заинтересованы разрывать связи с центральным правительством. Кроме того, провозглашение автономии помешало бы многим солдатам из Европейской России вернуться домой. Наконец, в отличие от своего читинского коллеги, владивостокский городской голова Иван Иннокентьевич Циммерман не принял участия в революционном движении[170].

Хотя крестьянский съезд в Никольске-Уссурийском показал, что у движения за автономию есть потенциал в сельской местности, революция вскоре была подавлена. 31 декабря 1905 года отряд уссурийских казаков разогнал солдатский митинг в Хабаровске, несмотря на то что местный Народный союз, созвавший этот митинг, был в контакте с полицией. Андрей Николаевич Селиванов, сменивший Казбека в декабре 1905 года, заявил, что солдатские организации во Владивостоке являются нелегальными, и арестовал эсеровского активиста Владимира А. Шпера и других руководителей солдатских организаций. 10 января 1905 года войска, верные Селиванову, расстреляли вооруженную процессию в честь Кровавого воскресенья из пулеметов, убив около тридцати человек, в том числе и Л. А. Волкенштейн. Но на следующий день в ходе пулеметного обстрела восставшими солдатами был ранен сам Селиванов. Командование освободило пленных, и при посредничестве Шпера конфликт был разрешен мирно[171].

Окончательному примирению помешала позиция центрального правительства. По инициативе Витте две карательные экспедиции отправились по Транссибирской магистрали, со стороны Европейской России под командованием Александра Николаевича Меллер-Закомельского и со стороны Харбина под командованием Павла Карловича Ренненкампфа. На всем протяжении железной дороги было введено военное положение. На Владивосток двинулись казачьи отряды Павла Ивановича Мищенко. В январе – начале февраля 1906 года революционные движения во Владивостоке, Чите, Никольске-Уссурийском, Благовещенске и Хабаровске были подавлены. В январе 1906 года был разгромлен и меньший по размеру солдатский бунт в окрестностях Николаевска. Войска Ренненкампфа вошли в Читу 22 января 1906 года. Хотя все местные организации сдались без сопротивления, Витте обратился к царю с просьбой отдать под трибунал всех повстанцев и всех тех, кто не подавил революционные движения до отправки экспедиций[172].

В период с 16 января по 21 мая 1906 года в Забайкальской области военные суды Ренненкампфа вынесли 77 смертных приговоров, отправили пятнадцать человек на каторгу, а восемнадцать приговорили к тюремному заключению. Во Владивостоке Приамурский военно-окружной суд приговорил к смерти 85 человек, в том числе 48 штатских. Хотя некоторые смертные приговоры были в конечном счете отменены, число казненных в Северной Азии исчислялось десятками, а число заключенных в тюрьму, сосланных или уволенных со своих постов – сотнями. В сельских районах Приморской области по-прежнему встречалось неповиновение властям; крестьяне в знак протеста против репрессивной политики забирали свои сбережения из государственных банков. В ответ на это власти арестовали Кирилова и ряд активистов-крестьян; в феврале 1906 года комитет Южно-Уссурийского крестьянского союза был арестован в полном составе. Уже в январе 1906 года солдаты Меллер-Закомельского убили Бабушкина без суда и следствия вблизи Байкала; Костюшко-Волюжанич был казнен. Холщевников был освобожден от должности и заключен в тюрьму. Путята тоже был уволен. Многие местные газеты были закрыты, как и большинство организаций. За участие в революционном движении оказались под стражей несколько будущих депутатов Государственной думы – Шило, агроном Забайкальского казачьего войска Николай Константинович Волков, врач из забайкальских казаков Авив Адрианович Войлошников и служащий Забайкальской железной дороги Аристарх Иванович Рыслев[173]; некоторые из них оставались под стражей на протяжении месяцев.

Кудржинский и несколько других активистов уехали в Японию. В Нагасаки расположился Восточный автономный заграничный комитет партии эсеров. Оржих возглавил редакцию газеты «Воля», вскоре ставшей партийной газетой. Курнатовский, сбежавший с каторги, тоже прошел через Японию. Размышляя о том, почему революция кончилась неудачей, «Воля» обвиняла социал-демократов в том, что они якобы не позволили создать в Забайкальской области полноценную революционную республику[174]. Тем временем Судзиловский подверг критике Кудржинского и других владивостокских активистов за то, что они «проворонили такой блестящий случай положить основание Сибирским Соединенным Штатам»[175].

Эмигранты продолжали вести политическую агитацию среди военнопленных, остававшихся в Японии, и установили связи с японскими интеллектуалами через Пилсудского. Уэда Сусуми, журналист газеты «Токио нити симбун» («Токийские ежедневные новости»), помогал распространять «Волю» и другие социалистические издания. В 1906 году писатель Йокояма Генносуке опубликовал статью о Л. А. Волкенштейн в женском журнале[176]. Миядзаки Тамидзо стал связующим звеном между российскими социалистами и китайскими революционерами. 15 ноября 1906 года Уэда стал переводчиком на переговорах Сунь Ятсена и Григория Андреевича Гершуни, одного из основателей партии социалистов-революционеров, бежавшего из тюрьмы в Забайкальской области[177]. Все это способствовало укреплению связей между Первой русской революцией и современными революциями в Азии, в первую очередь в Цинской империи, в контексте глобального имперского кризиса[178].

В 1906 году имперская революция оказалась по большей части перенесена в зал заседаний Первой государственной думы, но представители российского Дальнего Востока до нее не добрались, поскольку в Северной Азии выборы были отложены. Из всех земель, расположенных к востоку от Байкала, только Забайкальская область отправила депутатов во Вторую думу. Дамиан Афанасьевич Кочнев, юрист, по происхождению крестьянин из Якутской области, представлял сельское и городское население. Учитель Сергей Афанасьевич Таскин и бурятский предприниматель Бато-Далай Очиров были выбраны соответственно забайкальскими казаками и инородцами. В ответ на петиции и делегации бурятских активистов правительство даровало забайкальскому инородческому населению место в Государственной думе, но на другие уступки не пошло. Все три забайкальских депутата вступили в партию кадетов и Сибирскую парламентскую группу, тем самым подтвердив как оппозиционный настрой своих избирателей, так и интерес дальневосточной интеллигенции к сибирскому областничеству. Впрочем, Вторая государственная дума была распущена вскоре после их прибытия: таким образом, их участие в парламентском этапе революции оказалось кратким[179].

В годы, последовавшие за поражением России в Русско-японской войне и Первой русской революцией, Дальний Восток превратился в транснациональное политическое подполье. Деятельность эсеров, чей центр находился в Нагасаки, и социал-демократов, чей центр был в Чите, привели к возникновению местных партийных организаций и нелегальных профсоюзов. Тем временем японская оккупация Кореи и непостоянство российской правительственной политики в отношении корейских поселенцев и иммигрантов способствовали возрастанию политической активности корейцев, ставших связующим звеном между российским Дальним Востоком и корейским национальным движением в странах Тихоокеанского региона. Новая азиатская политика Российской империи также способствовала трансграничной политической деятельности: бурят-монголы и казаки были активно вовлечены в создание автономной Внешней Монголии и имели возможность набраться бесценного политического опыта. Подъем национальных движений в империи и за ее пределами способствовал развитию и украинского движения в регионе.

Подавляя революцию, имперское правительство наносило удар по союзам и другим организациям. Хотя 4 марта 1906 года общества по защите экономических интересов были легализованы, забастовки так и не были разрешены. Обществам не позволялось формировать бóльшие по размеру профсоюзы, а их функционированию мешал строгий надзор со стороны государства. Правительство закрыло 159 союзов в 1907 году, после роспуска Второй думы, и еще 197 союзов в 1908–1909 годах[180].

В начале 1906 года революция к востоку от Байкала была подавлена, но политическая деятельность продолжалась. В феврале и марте 1907 года произошли студенческие волнения во Владивостокском Восточном институте[181]. «Воля» и другие издания распространялись по территории Приамурского генерал-губернаторства и по всей зоне отчуждения КВЖД. В 1907 году социал-демократы провели конференцию 16 делегатов в Никольске-Уссурийском[182]. 16–17 октября 1907 года, накануне второй годовщины Октябрьского манифеста, радикальные эсеры-максималисты Мария Масликова (Сарра Ааронова) и Александр Жуков (Тонников) начали вооруженное восстание во Владивостоке, в ходе которого удалось захватить три корабля. Но власти были осведомлены об их планах, и при подавлении восстания Масликова и Жуков погибли. Все портовые рабочие были уволены[183].

Тем временем приамурский генерал-губернатор Павел Федорович Унтербергер пытался прекратить деятельность эсеров в Нагасаки при помощи дипломатических средств. Унтербергеру помогли заключенное в 1907 году русско-японское соглашение по политическим вопросам, а также изменение отношения японских властей к социализму, в результате которого Японская социалистическая партия была распущена в том же году, а Катаяма Сэн и другие японские и китайские социалисты эмигрировали в США. В 1907 году «Воля» была закрыта, но публикация книг и других материалов продолжалась вплоть до переезда Оржиха в Чили в 1910 году. К этому времени эсеры успели сформировать местные организации в Приморской, Забайкальской и Амурской областях, а также в зоне отчуждения КВЖД[184].

РСДРП тоже продолжала свою деятельность на российском Дальнем Востоке, несмотря на репрессии и отъезд многих эсдеков за границу. Моисей Израилевич Губельман, брат Минея, наладил связи между партийными ячейками в Чите, Владивостоке, Никольске-Уссурийском и Хабаровске. Социал-демократы внесли свой вклад в создание нелегальных профсоюзов во Владивостоке, Благовещенске, Хабаровске и других городах. Федор Никанорович Мухин и другие эсдеки боролись с эсерами за влияние в рабочих организациях Амурской области. В отличие от эсеров РСДРП приняла участие в выборах в Третью думу в 1907 году и использовала эту возможность для пропаганды своих идей в легальных печатных изданиях. Зверев и другие беспартийные либералы обвиняли социал-демократов в намерении использовать думскую трибуну для пропаганды, а не законотворчества, но проиграли им выборы во Владивостоке. Однако власти сняли с выборов социал-демократического кандидата Ф. Е. Манаева, который был прежде выбран и во Вторую думу[185], и в Приморской области победил беспартийный Шило. Впрочем, от Амурской области и Забайкальского казачьего войска в Думу все же были избраны эсдеки – Чиликин и Войлошников[186].

В 1908–1910 годах власти сумели разгромить владивостокскую, хабаровскую и харбинскую организации РСДРП. Эсеровская организация в Забайкальской области тоже прекратила свое существование в 1910 году. В том же году был арестован Моисей Губельман, но читинская организация РСДРП сумела выжить и остаться главным центром деятельности эсдеков к востоку от Байкала. Кроме того, политические ссыльные создали в Забайкалье небольшие анархистские и социалистические кружки. В 1911 году эти кружки приняли участие в организации железнодорожной стачки в Чите. В 1912 году, после вызвавшего возмущение общественности Ленского расстрела, когда в ходе подавления забастовки на золотых приисках около 270 рабочих были убиты и порядка 250 ранены, Якутск усилиями Минея Губельмана и его сподвижников стал еще одной базой социал-демократов. В 1916 году Константин Александрович Суханов, сын уездного чиновника из Приморской области, учившийся в Петрограде, организовал во Владивостоке марксистский кружок, но вскоре был арестован[187].

Социалистические и либеральные политики объединялись в общества обывателей и избирателей для обсуждения местных дел и выборов. Одно из этих обществ поддержало своего председателя, социал-демократа Ивана Николаевича Шишлова, на выборах городского головы Благовещенска в 1909 году. Хотя Шишлов проиграл, другое общество в том же году помогло избранию Василия Петровича Маргаритова, выдающегося этнографа и педагога, городским головой Владивостока. Поскольку общества обывателей и избирателей, как правило, вели кампанию против правых политиков, к концу 1910 года власти закрыли их по всему Дальнему Востоку. Несмотря на преследования, которым подверглись социалистические и либеральные организации, правые так и не смогли ничего добиться на Дальнем Востоке. В 1911 году они учредили во Владивостоке Первый экономический дальневосточный рабочий союз, чтобы отвлечь рабочих от политической деятельности, но он не пользовался особой популярностью и в 1912 году был распущен. На выборах в Четвертую государственную думу в 1912 году правые не смогли сплотить своих сторонников в Приморской области, и широкая прогрессивная коалиция, которую поддерживали рабочие, обеспечила избрание Александра Николаевича Русанова из Хабаровска[188].

Корейская интеллигенция тоже участвовала в самоорганизации на Дальнем Востоке, хотя российские власти отнеслись к новой волне корейской иммиграции, начавшейся после 1905 года, настороженно. На строительстве Амурской железной дороги китайский и корейский труд не использовался по причине расизма и ксенофобии, сформулированных в терминах «желтой опасности»[189]. Унтербергер требовал принятия «энергичных мер противодействия наплыву» корейцев в Россию[190], но попытки ограничить корейскую иммиграцию закончились ничем. В 1910 году в одной Приморской области официально жили 51 454 корейца, из которых лишь 14 799 были российскими подданными. Многие из новых иммигрантов вступали в растущие антияпонские партизанские отряды в Южно-Уссурийском крае. К лету 1908 года более тысячи партизан перешли русско-корейскую границу, планируя объединить силы с другими корейскими повстанцами и начать крупномасштабное восстание[191].

Впрочем, у российских властей не было единой позиции в отношении корейских повстанцев и политических иммигрантов. Некоторые предлагали закрыть глаза на корейских повстанцев, указывая, что японцы России «далеко не друзья»[192]. В 1908 году председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин потребовал принять решительные меры против антияпонского движения в соответствии с русско-японским соглашением 1907 года, но никакие меры приняты не были[193]. Военный министр Владимир Александрович Сухомлинов посоветовал Столыпину использовать Корею в интересах обороны государства и официально зарегистрировать корейское национальное общество. Унтербергер, не выступая открыто против этой инициативы, вместе с тем предупредил об опасностях создания корейской организации, заявив, что попытки ассимилировать корейцев в российское общество не увенчались успехом, и повторив аргумент о «желтой опасности»[194]. Впрочем, в этом же году официальная газета «Приамурские ведомости», выходившая в Хабаровске, с оптимизмом писала о результатах миссионерской деятельности среди корейцев, утверждая, что она более успешна, чем попытки обратить в христианство тунгусов (эвенов и эвенков), якутов, чукчей и народы Амурской области[195].

Сами корейцы тоже относились к российскому Дальнему Востоку по-разному. Для корейских политических иммигрантов и повстанцев он был временным плацдармом для борьбы против японцев, пока Корея не будет освобождена, но для многих поселенцев, в том числе тех, кто принял православие, он стал новой родиной. В 1908 году корейская интеллигенция основала во Владивостоке Союз корейского народа, который возглавил Николай Петрович Югай[196]. В 1910 году собрание 2324 корейцев во Владивостоке приняло резолюцию, призывающую к освобождению Кореи. После формирования в 1909 году Корейской национальной ассоциации в Сан-Франциско, к концу года располагавшей 12 отделениями в Приморской области, у корейцев появился еще один вариант основы для национального строительства – с протестантской религией и ориентацией на США[197]. В 1914 году «Приамурские ведомости» сообщали о конкуренции православных и протестантских (пресвитерианских) миссионеров среди живущих в Приморской области корейцев и призывали для более широкого распространения православной проповеди создать во Владивостоке новое викариатство, передав ему в подчинение миссии во Владивостоке и Сеуле[198].

В 1909 году японский государственный деятель Ито Хиробуми был убит в Харбине корейским иммигрантом Ан Чунгыном, жившим во Владивостоке. Протесты японского правительства и кампания, которую Столыпин начал против национальных организаций меньшинств, привели к проверке корейских организаций в 1910 году. Были приняты меры против корейских лидеров. Ли Бом Юн, недавно прибывший из Кореи, в конце 1910 года был сослан в Иркутск, но на следующий год получил разрешение вернуться во Владивосток. Для противодействия подпольной деятельности российское правительство в 1911 году дало добро на создание легального Корейского общества развития труда под руководством Петра Семеновича Цоя, жившего в России с 9-летнего возраста. К 1914 году у этого общества было 13 отделений в Приморской области. Областные власти приветствовали инициативу корейских крестьян отпраздновать в 1914 году пятидесятую годовщину переселения корейцев на территорию России и воздвигнуть памятник Александру III в Посьете. Но празднование не состоялось из-за русско-японского союза в Первую мировую войну. Большинство корейских организаций, в том числе Корейское общество развития труда, были закрыты в 1914 году, но многие продолжили функционировать подпольно[199].

В отличие от корейских обществ китайские и японские организации сохраняли тесные связи со своими правительствами. Первая китайская организация, Владивостокское китайское общество взаимного вспомоществования, была основана в 1881 и наконец легализована в 1907 году, хотя Ли Цзяао добивался ее легализации с 1898 года. Организация была построена по модели китайского торгового общества, разработанной цинским правительством в 1902 году. Хотя она стремилась к улучшению материального благополучия своих участников, устроена она была в высшей степени иерархично. Решения в ней принимали лишь имущие и пользующиеся уважением члены сообщества. Сеть китайских обществ, подчинявшаяся Пекину, покрывала большинство городов и деревень, где имелось китайское население, оценивавшееся на 1910 год в 65 409 человек в Приморской области, 32 740 в Амурской и 13 317 в Забайкальской. Несмотря на формальное подчинение одновременно российским и цинским властям, китайские общества извлекали выгоду из своего промежуточного положения между двумя правовыми системами. Они действовали автономно от дипломатических представителей Цинской империи, но не всегда соблюдали российские законы. Регистрация китайских обществ фактически означала, что российское правительство признает самоуправление китайцев и власть Цинской империи на своей территории. Но отсутствие легального статуса также не мешало их деятельности. Как легальные китайские общества (Владивостокское, Никольск-Уссурийское и Хабаровское), так и нелегальные (Благовещенское) оказывали влияние на российские власти при помощи организованной и документированной системы взяток. Переход от Цинской империи к Китайской республике в 1912 году прошел для китайских обществ совершенно безболезненно: они лишь отправили представителей в Пекин по приглашению нового правительства[200].

Японское общество жителей Владивостока, сформированное в 1892 году и реорганизованное в 1895 и 1902 годах с целью включения в состав всех японцев в городе, подчинялось японскому консульству, что стало причиной обвинений в шпионаже со стороны российских властей. Впрочем, в отличие от китайских обществ, его связь с официальными японскими властями осталась неформальной. Когда Владимир Владимирович Граве, в 1910 году совершивший инспекционную поездку на российский Дальний Восток по поручению Министерства иностранных дел, потребовал от японского консула Отори Фудзитаро легализации общества, консул просто вышел из организации и воздержался от дальнейших действий[201]. В то время как японские жители Владивостока фактически пользовались автономией, японские предприниматели контролировали рыболовство на российском Тихоокеанском побережье, опираясь на Портсмутский мирный договор и рыболовную конвенцию 1907 года, позволявшую японским предпринимателям, действовавшим в регионе, нанимать японскую рабочую силу, что привело к увеличению японского присутствия на Камчатке[202]. На северо-западе Тихого океана, в особенности на Чукотке, достигла широкого размаха торговля с США, и многие русские, в том числе Столыпин, опасались, что Россия может утратить северную часть Тихоокеанского побережья[203].

Если родные земли корейцев, китайцев и японцев, как считалось, находились за пределами империи, положение украинцев было более сложным. По мнению украинских националистов, украинцы были народностью безгосударственной и, подобно другим меньшинствам, национально угнетенной. Поскольку украинцы говорили на языке близком к языку «государственного» русского народа и занимали одну из важнейших сельскохозяйственных территорий империи, власти империи боялись украинского национального движения особенно сильно и подвергали преследованиям культурные мероприятия украинцев, в том числе образование, издательскую деятельность и даже их самоидентификацию как украинцев (а не малороссов)[204].

Хотя огромная доля переселенцев в Приморскую и Амурскую область в 1883–1917 годах происходила именно из украинских губерний (179 757 человек, или 67,5 % всех переселенцев в Приморской области, 81 571, или 43,4 % в Амурской области), а общая численность украинского населения на 1917 год, по оценкам достигала 147 400 (43,2 % населения) в Амурской области, 270 700 (48,2 %) в Приморской и 6200 (0,7 %) в Забайкальской, их этническая идентификация оставалась размытой благодаря официальной политике русификации, небольшому проценту городского населения среди украинцев и нехватке сельской интеллигенции, возглавившей национальное строительство на территории самой Украины. Самые ранние (с 1903 года) и долговечные украинские организации в Северной Азии находились в зоне отчуждения КВЖД. В 1907 году Константин Кондратович Андрущенко, Борис Иванович Воблый и три других студента Восточного института создали во Владивостоке Украинскую студенческую громаду, которая получила легальный статус. Громада, обычная форма украинской национальной самоорганизации во второй половине XIX века, устраивала театральные представления. Актер Юрий Кузьмич Глушко (Мова), приглашенный в качестве режиссера, стал одним из лидеров сообщества украинских интеллектуалов и артистов во Владивостоке. В 1909 году громада организовала во Владивостоке первый праздник в честь Тараса Григорьевича Шевченко, объединяющей фигуры украинского национального движения. Поскольку политическая деятельность подавлялась, ежегодные шевченковские праздники стали выражением украинского единства во всех частях Российской империи. Кроме того, громада распространяла тексты на украинском языке. Хотя в 1909 году организация была закрыта властями, культурная деятельность Глушко и других представителей украинской интеллигенции продолжилась[205].

Украинский клуб был создан в Благовещенске в 1910 году и получил легальный статус в 1911 году, но попытки создать легальные украинские организации в других точках региона провалились. Легальное существование Благовещенского и Харбинского клубов было в большой степени возможно благодаря покровительству вице-губернатора Амурской области Александра Гавриловича Чаплинского, помещика из Киевской губернии, а также управляющего КВЖД Дмитрия Леонидовича Хорвата, уроженца Украины. В 1909 году в Никольске-Уссурийском было создано просветительное общество Просвита. Подобно громадам, Просвиты создавались уже в XIX веке и занимались распространением украинского образования и культуры. Хотя Просвита в Никольске-Уссурийском не получила легального статуса как потенциально неблагонадежная, она, подобно другим организациям, продолжила действовать подпольно. В 1913 году Иван Леонтьевич Мостипан, телеграфный служащий и деятель украинского движения на Дальнем Востоке, заявил, что цель украинских организаций состоит в том, чтобы объединить всех украинцев, защитить их национальные права и добиться украинской автономии. Никольск-Уссурийская Просвита публиковала часть местной газеты «Понедельник» на украинском языке. Украинская культурная деятельность во всех частях Дальнего Востока продолжалась даже после начала Первой мировой войны, когда российское правительство вновь предприняло попытки подавить украинские национальные организации, опасаясь, что они встанут на сторону Германии и ее союзников[206].

В отличие от украинцев буряты имели больше возможностей для национальной самоорганизации. В отличие от многих других нововведений Первой русской революции свобода вероисповедания, введенная царским указом от 17 апреля 1905 года, отменена не была. Известный буддийский монах Агван Доржиев, Барадийн и Жамцарано всячески способствовали открытию новых монастырей (дацанов) и храмов (дуганов) как центров образования и национального единства в Забайкальской области и Иркутской губернии. В 1910 году они основали первое бурят-монгольское издательство в Петербурге. Кроме того, Доржиев, Барадийн, Жамцарано и Очиров начали обновленческое движение в буддизме, которое должно было приспособить религию к современной жизни. Доржиев использовал свой статус тибетского посланника для поддержки буддизма в Российской империи и в 1915 году сумел открыть буддийский храм даже в столице[207]. Вопрос буддизма усилил раскол между различными группами бурятской интеллигенции, поскольку Богданов и другие западники высказывались против использования религии в национальном строительстве. Но если свобода вероисповедания возросла, то столыпинские аграрные реформы привели к возобновлению землеустроительных работ к востоку от Байкала (приостановленных в 1904–1908 годах) и, соответственно, к возобновлению отчуждения земель коренных народов для нужд переселения, что привело к местным волнениям и многочисленным петициям недовольных бурят[208].

В то же время изменения, произошедшие в азиатской политике Российской империи после поражения в Русско-японской войне, позволили бурятской интеллигенции заняться политической деятельностью. В 1911 году во время Синьхайской революции в Цинской империи Монголия провозгласила независимость и создала теократическое государство под властью Восьмого Джебцзундамба-хутухты (Богдо-гэгэна), принявшего титул Богдо-хана. Хотя в 1912–1915 годах Российская империя поддерживала Монголию, ряд договоров между Россией, Монголией и Китайской республикой признал лишь автономию Внешней Монголии (а не независимость всей Монголии). Тем не менее Россия получила там экономические привилегии и нарастила свое военное присутствие, подрывая китайский суверенитет над Монголией. В Ургу в 1911 году командировали Григория Михайловича Семёнова, казака русско-бурятского происхождения, а также других казаков. В том же году Жамцарано был назначен советником правительства Богдо-хана. Другие буряты сотрудничали с правительством в Урге и участвовали в российском экономическом и торговом освоении Монголии вплоть до 1917 года. Эта деятельность открыла для бурятских интеллектуалов неограниченный доступ к литературе, написанной монгольским письмом, и возможность использовать его официально, тем самым облегчив как бурятское, так и общемонгольское национальное строительство[209].

Другие национальные меньшинства тоже занимались самоорганизацией. Во Владивостоке действовали общества грузин, латышей и другие национальные организации[210]. Местные еврейские и татарские общины объединились вокруг религиозных учреждений. При читинской синагоге была школа и ряд других еврейских учреждений. В то время как в империи евреи сталкивались с целым рядом ограничений и широко распространенным антисемитизмом, в зоне отчуждения КВЖД все обстояло иначе: ее экстерриториальный статус обеспечивал евреям немалый уровень свободы в создании религиозных и образовательных организаций. В Харбине было несколько синагог, школ и других еврейских учреждений[211]. В 1915 году существовало три легальных мусульманских общины в Забайкальской области, две в Амурской, две в Приморской и одна в Сахалинской. Католических приходов насчитывалось четыре – один в Амурской области, два в Забайкальской и один в Приморской. Другие зарегистрированные общины религиозных меньшинств включали в себя пять старообрядческих общин и две другие христианские(не православные и не католические) общины в Амурской области, а также одну старообрядческую общину в Забайкальской области (хотя число старообрядцев в Забайкалье было весьма значительным)[212].

Люди разного этнического происхождения, вероисповедания и политических взглядов принимали участие в деятельности кооперативов – это понятие включало в себя десятки самых различных ассоциаций на российском Дальнем Востоке, как и в других уголках империи. В отличие от профсоюзов кооперативы защищали экономические интересы своих участников при помощи совместной деятельности (взаимный кредит, взаимное страхование, организация производства и потребления), а не противостояния с работодателями и поэтому были приемлемы для правительства. Но подавление других форм самоорганизации превратило кооперативы в средоточие политической деятельности. Во Владивостоке социалисты принимали участие в потребительском обществе «Взаимопомощь» и в Рабочей артели. В Благовещенске они вступили в Общество взаимного страхования от огня. Шишлов, член нескольких благовещенских ассоциаций, принял в апреле 1908 года участие в Первом всероссийском съезде представителей кооперативных учреждений, состоявшемся в Москве. На этом и на двух последующих съездах, прошедших в Петербурге в 1912 году и в Киеве в 1913 году, было предложено стандартизировать кооперативное законодательство, но правительством этого сделано не было. Впрочем, непоследовательные законы и проволочки при регистрации не помешали дальнейшему росту кооперативного движения и лишь увеличили его оппозиционный настрой[213].

Несмотря на соперничество политических партий на местах и фракционную борьбу в Думе, депутаты Забайкальской, Амурской и Приморской областей в Третьей и Четвертой думах, периодически называвшие себя депутатами Дальнего Востока или дальневосточниками, принадлежали к демократической оппозиции. Дума, так и не ставшая сколько-нибудь эффективной как законодательное учреждение, превратилась в координирующий орган оппозиции и сформулировала принципы реорганизации империи снизу вверх. Консолидации оппозиции, вначале леволиберальной, а со временем привлекшей в свой состав правоцентристских и умеренно правых депутатов (по крайней мере с точки зрения риторики), способствовали не только нежелание Государственного совета и Совета министров пойти даже на малейшие уступки законодателям-прогрессистам, но и подъем гражданского и прогрессистского национализма – идея того, что главным проводником перемен в обществе призвана стать российская гражданская нация. После неудачной попытки договориться с имперским правительством национальное оборончество Первой мировой войны стало оппозиционным. Сочетание оборонительного, гражданского и прогрессистского понимания российской имперской нации стало основой для последовательного проекта пересборки империи через самоорганизацию.

Забайкальская, Амурская и Приморская области отправили в Третью и Четвертую думы девять депутатов. Подобно другим депутатам от Северной Азии, никто из них не поддерживал правые группировки. Как указано выше, двое из них – Войлошников от Забайкальского казачьего войска и Чиликин от Амурской области в Третьей думе – были социал-демократами. Другие четверо – Таскин, вновь представлявший забайкальских казаков в Четвертой думе, Волков от неказачьего населения Забайкальской области[214] в Третьей и Четвертой думах, а также амурские казаки Николай Алексеевич Маньков и Иван Михайлович Гамов от Амурского и Уссурийского казачьих войск в Третьей и Четвертой думах соответственно – вступили в кадетскую фракцию. Остальные трое – Шило и Русанов, представлявшие Приморскую область соответственно в Третьей и Четвертой думах, а также Рыслев, представлявший Амурскую область в Четвертой думе, – вступили в умеренно левую фракцию трудовиков. Участие большинства из них в Первой русской революции и связанной с ней политической деятельности не помешало их избранию.

Происхождением эти девять депутатов отличались друг от друга. Волков, уроженец Вологды, окончил Московский сельскохозяйственный институт, прежде чем получить должность в Забайкальском казачьем войске. Войлошников родился в Забайкалье и окончил военно-фельдшерскую школу в Чите. Забайкальский казак Таскин учился на факультете естественных наук Петербургского университета, но был сослан обратно в Сибирь за политическую активность и впоследствии работал учителем в Забайкальской области. Гамов, окончивший учительские курсы, и Русанов, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, тоже работали учителями. Чиликин, старообрядец родом из Рязанской губернии, и Рыслев, уроженец Забайкалья с белорусскими корнями, работали в Переселенческом управлении. Шило, родом из Полтавской губернии, работал в сельском хозяйстве, на железнодорожном строительстве и, позднее, в мясной торговле. Маньков, отслужив в казачьем войске, тоже работал в сельском хозяйстве. Шило и Маньков имели только начальное образование, но это не помешало их работе на выборных должностях в деревне[215].

Хотя партийная принадлежность порой не позволяла дальневосточным депутатам поддерживать предложения своих оппонентов – в частности, социал-демократы особенно враждебно относились к любым инициативам правительства, – все они принимали участие в разработке прогрессивного законодательства в Третьей и Четвертой думах. Все они участвовали во внесении многочисленных законодательных предположений, связанных с гражданскими свободами, народным представительством, децентрализацией, национальным самоопределением, благосостоянием и социальной справедливостью, которые передавались в думские комиссии. Поскольку социал-демократы относились к Государственной думе амбивалентно, большинство прогрессивных инициатив и законопроектов исходили от кадетов. Но дальневосточные социалисты тоже были сравнительно умеренными. Подобно многим другим политикам Северной Азии, Чиликин ставил интересы региона выше партийной программы и поддерживал правительственный проект Амурской железной дороги, что привело к конфликту с благовещенской социал-демократической организацией и его выходу из партии[216]. Войлошников остался в партии, но тоже принял участие в конструктивной законодательной деятельности и работал в составе нескольких думских комиссий. Он выступал за расширение самоуправления и защищал права бурят-монголов и других коренных народов. В то же время Войлошников использовал Думу в качестве политической трибуны, грозя правым депутатам новой революцией и призывая к созыву Учредительного собрания путем всеобщих выборов[217].

Вопрос о сословном делении общества вызвал немало дискуссий. Большинство либеральных и социалистических депутатов выступали за отмену привилегий дворянства и ограничений, наложенных на крестьян и казаков, считая отмену сословий важнейшим шагом к равенству гражданских прав. Но казачья парламентская группа действовала в интересах своего сословия. Войлошников и Маньков защищали особые права землепользования и другие привилегии забайкальских, амурских и уссурийских казаков. Крестьянин Шило поставил свою подпись под предложением об изменении крестьянского налогообложения. Вместе с Маньковым он выступал за предоставление наделов безземельным и малоземельным крестьянам[218]. Интересы крестьян и казаков на Дальнем Востоке переплетались. В отличие от большинства других казачьих войск забайкальские, амурские и уссурийские казаки, исторически включавшие в себя немало крестьян, сохранили тесные связи с остальным сельским населением. Хотя российский Дальний Восток не знал ни земельного голода, характерного для центральной и юго-западной части Европейской России, ни наследия крепостного права, рост числа переселенцев приводил к конфликтам на почве землепользования. Весьма острым оставался вопрос общинной и частной собственности на землю. Общинная собственность была редкостью в Северной Азии, а частная, тоже практически не существовавшая, противоречила социалистическим взглядам многих политиков, выступавших против введения частной собственности на землю к востоку от Урала[219].

Все депутаты от Дальнего Востока отстаивали в Третьей думе права женщин. Они подписали предложение о предоставлении женщинам права быть присяжными поверенными. Шило и Маньков выступили за предоставление женщинам избирательных прав и за развитие женского образования[220]. Хотя с 1906 года и кадеты выступали за предоставление избирательных прав женщинам, вопрос всеобщего избирательного права в Третьей думе поднимали в основном левые; Войлошников, Чиликин и Шило были сторонниками всеобщего избирательного права на выборах в Думу. Вопрос избирательных прав женщин был частью более широкой дискуссии о представительном правлении и административной децентрализации. Волков и Маньков поддержали предположение об изменении реакционного Городового положения 1892 года. Войлошников, Чиликин, Шило и Маньков подписали предположение о реорганизации органов местного самоуправления на основе всеобщего избирательного права[221].

Будучи членами Сибирской парламентской группы, все депутаты от Северной Азии поддерживали лозунг сибирских областников о введении земского самоуправления в Сибири[222]. Действительно, имперские окраины были еще в большей степени обделены самоуправлением, чем Европейская Россия. Представители различных регионов поддерживали друг друга в Думе. Владимир Александрович Виноградов, представлявший в Третьей и Четвертой думах Астраханскую губернию, и другие кадеты подписали законопроект о введении земства в Сибири (поддержанный всеми дальневосточными депутатами), а отдельные депутаты от Северной Азии выступали в поддержку введения земства в Архангельской губернии, в Области войска Донского и в Оренбургской губернии[223].

Кроме того, дальневосточные депутаты выступали за рост благосостояния населения и социальную справедливость. Хотя многим вопросам трудового законодательства в Думе хода не давали, оппозиция поднимала вопрос о социальном страховании. Кроме того, Войлошников, Шило и Маньков открыто выступали за свободу стачек и требовали выплат семьям жертв Ленского расстрела. Волков, Чиликин, Шило, Войлошников и Маньков поддерживали распространение начального и среднего образования, а также облегчение доступа к высшему образованию и медицинскому обслуживанию[224].

Несмотря на усилия оппозиции, Третья дума добилась очень ограниченных успехов в проведении прогрессивного законодательства. Хотя закон о введении земства в Астраханской, Оренбургской и Ставропольской губерниях получил высочайшее утверждение, Государственный совет в 1912 отверг предложенный в 1908 году законопроект о введении в Сибири земства. Верхняя палата также отвергла или проигнорировала законопроекты о расширении свободы вероисповедания и всеобщего образования. Были сделаны лишь небольшие уступки леволиберальной оппозиции, например, принят закон о страховании рабочих от несчастных случаев. Более радикальные демократические предложения – всеобщее избирательное право на выборах в Государственную думу, отмена ограничений, налагаемых на евреев, свобода стачек и отмена смертной казни – не прошли думские комиссии, в которых доминировали правоцентристские и правые депутаты[225].

Успехи Четвертой думы были еще более ограниченными. Она провела лишь две полноценные сессии. Ее дальнейшей деятельности помешали политический кризис лета – осени 1914 года, связанный с всеобщей июльской стачкой в Петербурге[226] и началом Первой мировой войны. В ходе первых двух сессий кадеты продолжали свою стратегию подачи прогрессивных законопроектов, несмотря на почти полное отсутствие шансов их прохождения. Волков и Таскин поддержали кадетский пакет законопроектов о гражданских свободах. Русанов выступил за ставшие гораздо более прогрессивными кадетские инициативы о правах женщин. Кроме того, дальневосточные депутаты продолжали отстаивать права меньшинств. Волков, Гамов и Рыслев выступили за всеобщее избирательное право при избрании Государственной думы. Из всех этих законопроектов высочайшее утверждение в 1913 году получил лишь один – закон, позволявший женщинам преподавать на женских сельскохозяйственных курсах. Предложения ввести преподавание на бурятском языке в Иркутской учительской семинарии, реформировать правила выборов в земские и городские органы, а также ввести самоуправление в казачьих войсках так и не были приняты[227].

Перед лицом неэффективности Думы оппозиция решила переменить стратегию; произошло сближение социалистов и либералов во всех концах империи. В дискуссиях о внепарламентской демократии вновь вспомнили о союзном движении Первой русской революции. В 1913 году Русанов сопровождал лидера кадетов Федора Измайловича Родичева во время его визита во Владивосток и Никольск-Уссурийский в ходе кампании в поддержку профсоюзов[228]. Как и во время Русско-японской войны, так и в Первую мировую либералы и социалисты видели источником военных неудач империи несовершенство ее политической системы. Первоначальная вспышка патриотизма и надежда кадетов на единение правительства и народа в войне[229] уступили место разочарованию, которое стало еще сильнее из-за задержки с созывом думской сессии. Либералы призывали восстановить общественные организации для нужд фронта. Земские и городские союзы были восстановлены в 1914 году и координировали свои усилия с военно-промышленными комитетами, объединявшими в 1915–1917 годах фабрикантов, рабочих и интеллигентов. Отступление в Галиции (Западная Украина) летом 1915 года стало поворотным моментом. После этого гражданские организации все чаще выходили за рамки военных усилий и озвучивали политические требования, призывая к созданию правительства народного доверия. Георгий Евгеньевич Львов, стоявший во главе созданного в 1915 году Объединенного комитета Земского союза и Союза городов (Земгора), считал Думу посредницей между самоорганизованным обществом и правительством[230].

Львов пропагандировал в Российской империи национальное союзное движение и рассказывал о его успехах общественности из стран-союзниц по Антанте:

Идея того, что деятельность в помощь фронту подкрепит политические требования либеральных сил, летом – осенью 1915 года воплотилась в формировании Прогрессивного блока либералов и умеренных националистов в Думе и Государственном совете. Блок выдвинул программу гражданского и прогрессивного имперского «внутреннего мира» без деления на народы и классы. Средствами обеспечиния мира виделись политическая и религиозная амнистия; свобода вероисповедания; автономия Царства Польского; реформа законодательства в отношении Финляндии; защита прав поляков и евреев; восстановление прессы на украинском языке; воссоздание профсоюзов; восстановление рабочей прессы; введение волостного земства; либерализация Земского положения 1890 года и Городового положения 1892 года; введение земства в Сибири, на Кавказе и на других окраинах государства; принятие единого законодательства о кооперативах; улучшение условий жизни почтово-телеграфных служащих; принятие законов о земских и городских съездах и союзах; наконец, формирование министерства народного доверия в сотрудничестве с Думой. Более половины из 442 депутатов Государственной думы, а также многие члены Государственного совета вступили в блок, призывая правительство доверять самоорганизации общества. Программа национального согласия не сумела предотвратить стачки осенью 1915 года. Социалисты указывали на то, что рабочие не допускаются к участию в дискуссиях земских и городских представителей, и призывали включить в программу требование об избрании Учредительного собрания. Правительство со своей стороны тоже не сделало ни одной уступки, тем самым ослабив Прогрессивный блок. Раскол кадетской партии стал еще одним ударом по идее национальной солидарности. Левые кадеты, в первую очередь представлявшие различные губернии и окраины империи, выступили против Павла Николаевича Милюкова, призвав к сотрудничеству с социал-демократами и трудовиками и использованию тактики ультиматумов в отношениях с правительством. Милюков и другие правые кадеты опасались, что подобная тактика приведет к роспуску парламента и стихийным беспорядкам[232].

Состоявшиеся весной 1916 года съезды земских и городских союзов поддержали тактику давления. Кадет Николай Иванович Астров и другие лидеры городского движения призывали к более тесному сотрудничеству с союзным движением в целом. Александр Иванович Коновалов, товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, поддержал идею ответственного правительства. В союзе с левым кадетом Николаем Виссарионовичем Некрасовым, предложившим создать союзы кооперативов, Коновалов отстаивал идею всероссийского союза рабочих, который будет «как бы советом рабочих депутатов», – и отметил возрождение рабочих организаций при военно-промышленных комитетах. Астров и другие предлагали создать координирующий орган, «штаб общественных сил всей России», называя его между собой «Союзом союзов», как в Первую русскую революцию. Ожидалось, что кооперативы, способствуя самоорганизации крестьянства, станут играть «не только экономическую, но и воспитательно-политическую» роль. План в целом предусматривал объединение Союза городов, Земского союза, военно-промышленных комитетов, Крестьянского союза, Рабочего союза, Кооперативного союза, Торгового союза и национальных организаций меньшинств с целью самоорганизации российской имперской нации во имя победы и «внутреннего обновления»[233].

Национальное союзное движение пользовалось широкой поддержкой от левых до правоцентристов. Делая упор на создание региональных ассоциаций, оно было популярно как среди либералов и социалистов Северной Азии, так и среди сибирских областников. В съезде городов Восточной Сибири, прошедшем в Иркутске с 14 по 19 апреля 1916 года вопреки государственному запрету на собрания, приняли участие левые кадеты, эсеры, эсдеки, сибирские областники и прогрессисты (небольшая либеральная думская партия), обсудившие создание коалиционного регионального союза городов. Шишлов, представлявший Благовещенск, говорил о демократических городских выборах после войны. Съезд принял резолюции о помощи фронту, о введении земства в Сибири и о формировании региональной организации городов Восточной Сибири. Резолюция о помощи фронту призывала к уничтожению всех условий, препятствовавших развитию самодеятельности. Другие резолюции требовали, чтобы городское и земское самоуправление, включая сибирское земство, опирались на широкое избирательное право, соответствующее демократическому составу сибирского населения. Кроме того, съезд выступал за формирование единого координирующего органа городских, земских, военно-промышленных, кооперативных и торговых организаций[234].

Дальневосточные депутаты тоже принимали активное участие в движении. Волков сменил Коновалова на посту товарища председателя Центрального военно-промышленного комитета. Русанов развивал самоорганизацию в Приморской области и учредил Сибирское общество для подачи помощи больным и раненым воинам[235]. Социалисты Северной Азии, многие из которых поддерживали оборончество (особенно эсеры), а также политические ссыльные стали после 1914 года играть исключительно активную роль в кооперативном движении. Иван Адрианович Пятидесятников и другие сибирские эсдеки считали кооперативы единственным возможным инструментом объединения народа и призывали к их распространению в сельской местности. Кооперативная пресса предоставила социалистам легальную платформу для высказывания своих идей: Михаил Васильевич Фрунзе, Евгений Александрович Преображений и другие видные социал-демократы работали в кооперативных газетах к востоку от Байкала. Забайкальский союз кооперативов, образованный в 1914 году и легализованный в 1916 году, публиковал русско-бурятский журнал «Кооперативное слово». Объединяясь в рамках регионов, кооперативные организации формировали неофициальную систему самоуправления, охватывавшую всю империю. Войлошников, возглавлявший правление Забайкальского союза кооперативов, использовал организацию в качестве политической платформы для критики государственной опеки. Движение продолжало расти, невзирая на отсутствие единой юридической базы. По официальным оценкам, на 1 января 1916 года в России (за вычетом Финляндии) насчитывалось 38 тысяч кооперативов, в том числе 15 тысяч кредитных, 12 тысяч потребительских и 10 тысяч сельскохозяйственных обществ. В движении принимали участие десятки миллионов человек. В 1916 году потребительские кооперативы обслуживали 88 % населения Забайкальской области и организовывали импорт через Союз сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт». 1 января 1917 года Московский народный банк, главное кредитное учреждение российских кооперативов, открыл филиал в Чите. Войлошников, указывая на необходимость распространения среди масс кооперативной идеи, отмечал успехи кооперативов по преодолению нехватки продовольствия[236].

Впрочем, союзное движение не было лишено противоречий. Хотя многие либералы поддерживали всеобщее голосование, модель союзов подразумевала, что представительство рабочих и крестьян будет осуществляться через их соответствующие союзы и, отчасти, через союз кооперативов. При этом представители торговли и промышленности контролировали не только свои союзы, но и земские и городские органы империи, в которых они были лучше представлены из-за имущественного ценза на выборах в самоуправления. Если даже исходить из того, что союзы адекватно представляли бы интересы своих членов, предлагаемая корпоративная демократия была бы похожа на имперскую систему сословий, в которой крестьяне, купцы и этнические меньшинства принадлежали к разным группам[237]. Несмотря на эти противоречия, движение союзов соединило жителей российского Дальнего Востока с самым масштабным из когда-либо существовавших в империи проектов самоорганизации населения и еще больше размыло и без того слабые партийные различия, к концу 1917 года объединив либералов и социалистов в рамках широкого демократического движения.

Дебаты в местных организациях, в прессе и в Государственной думе продемонстрировали, что, несмотря на популярность национального строительства в рамках империи, региональные интересы сохранили свою важность. Хотя сторонниками сибирского областничества как последовательной идеологии была лишь небольшая группа интеллектуалов, активных главным образом в Томске и Иркутске, круг политиков, которые апеллировали к сибирскому единству (в том числе и в терминах колониальных отношений Сибири с Европейской Россией), указывали на особые интересы Северной Азии и на особенности сибирской экономики и населения, хотя при этом могли и не относить себя к сибирским областникам, был куда более широк. Более того, забайкальские, амурские и приморские депутаты и активисты последовательно выражали партикуляристские интересы Дальнего Востока, пусть и не противоречащие интересам Северной Азии в целом.

Дальневосточные депутаты Государственной думы ставили свои региональные интересы выше партийных различий. Хотя забайкальские депутаты практически не приняли участия в дебатах Второй думы, они выступили в поддержку планов децентрализации через Сибирскую группу прогрессивных депутатов. Эта парламентская группа, объединившая депутатов от Северной и Центральной Азии, должна была защищать интересы региона, преодолевая партийные противоречия. Сибирские депутаты, выступая против левого и правого радикализма, были частью прогрессивистского большинства Второй думы, которое надеялось на конструктивную законодательную деятельность. Сборник-журнал «Сибирские вопросы», издателем которого был видный сибирский областник Петр Михайлович Головачёв, стал органом Сибирской парламентской группы и публиковал различные мнения сибирских политиков. Сам Головачёв подчеркивал неприменимость программ эсдеков и эсеров в сельскохозяйственной и бесклассовой Сибири. По словам Головачёва, большинство сибирских крестьян поддерживало монархическую форму правления и не могло присоединиться к республиканской платформе. Кроме того, будучи по натуре индивидуалистами, они были настроены против коллективизации[238].

Хотя единого мнения о предпочтительной форме правления среди сибирских политиков не было, они критично отнеслись к избирательному закону 1907 года, сократившему число депутатов от Северной Азии и ликвидировавшему отдельное представительство для инородцев в Думе. Головачёв и другие областники вновь выдвинули идею Сибирской областной думы или нескольких меньших по размеру дум, обладающих административными и экономическими полномочиями в соответствии с проектом Попова. Пока такой парламент сформирован не был, Сибирская группа прогрессивных депутатов заявляла, что сама представляет различные части Сибири, объединяя депутатов Государственной думы и частных лиц. Лозунг создания сибирского парламента вписывался в леволиберальную модель имперской самоорганизации и не противоречил государственническому национализму. Хотя Головачёв признавал право коренных народов на самосохранение, он подчеркивал, что Сибирь – русская, а не инородческая и, следовательно, не может быть отделена от империи. Самоуправление позволило бы сибирским жителям начать ценить свою гражданственность и помешало бы Цинской империи или Японии аннексировать Северную Азию[239].

Конфликт радикальных ссыльных с сибирскими областниками, последовавший за Первой русской революцией, наглядно продемонстрировал, что для интеллигенции Северной Азии, оставшейся жить в регионе, понимание региональных интересов и приверженность им были весьма важны. Революция 1905–1907 годов, безусловно, привела к возрождению сибирского областничества, и у него нашлось много новых сторонников[240], хотя многие из них и исходили скорее из прагматичных интересов, чем из сибирского патриотизма, который отстаивали Николай Михайлович Ядринцев и Потанин[241]. Подобно Головачёву, большинство сибирских областников не поддерживали ни эсеровский план социализации земли и промышленности, то есть передачи их в общинную собственность с равным доступом[242], ни социальную революцию с диктатурой пролетариата, которую социал-демократы выдвинули в 1903 году как «программу-максимум» и к которой присоединились некоторые другие радикалы[243]. В 1903 году сам Потанин осудил партийную политику с ее узкими интересами. Приписав ее новоприбывшим, он заявлял, что Сибирь объединена общими интересами[244].

В ответ на это социал-демократы обвинили сибирских областников в размывании классовых различий, но областники оказались устойчивы к критике. Более того, некоторые видные представители североазиатской интеллигенции, вступившие в ряды сибирских областников, перешли к ним от социал-демократов. Примером может служить бурят Ринчино, который в 1914 году подверг резкой критике догматичных социал-демократов за отказ считать Сибирь колонией и за неспособность признать, что интересы Сибири отличаются от интересов Европейской России. При этом Ринчино оставался социалистом – он подтвердил свою поддержку делу трудящихся (рабочих и крестьян). Он считал отсутствие в Сибири помещичьего класса и обширные масштабы кооперативного движения предпосылками будущего демократического развития Сибири, чему помогло бы введение системы земского самоуправления. Хотя Ринчино критиковал действия Переселенческого управления, которые он считал разрушительными для интересов коренных жителей и старожилов, он не возражал против «рационального переселения». Ринчино выступал за укрепление экономической автономии Сибири путем коммерческой эксплуатации Северного морского пути и интеграции региона в тихоокеанскую торговлю, но соглашался с Головачёвым, что без России Сибирь будет поглощена Китаем или Японией, тем самым не выходя за рамки парадигмы государственно-оборонческого имперского национализма[245].

В Третьей и Четвертой думах Сибирская парламентская группа продолжала выступать в роли сибирского «предпарламента», объединявшего депутатов, выбранных в Думу, и других представителей североазиатской интеллигенции. Она обсуждала вопросы, связанные с самоуправлением, сибирскими путями сообщения, беспошлинной торговлей и переселенцами. Кроме того, Сибирская парламентская группа вела кампанию за введение в Сибири земств и за лучшее представительство в Думе сибирского населения, в том числе и инородцев[246].

Дальневосточные депутаты не только вступили в эту группу, но и участвовали в ее руководстве. Волков был председателем Сибирской парламентской группы в Третьей и Четвертой думах, а Русанов – ее секретарем в Четвертой думе. В парламентских дискуссиях дальневосточные депутаты использовали антиколониальную риторику сибирских областников. Выступая по поводу нераспространения на Сибирь судебной реформы, Шило заметил, что прогрессивные изменения в империи никогда на нее не распространяются, «как будто сибирское население не признается российскими гражданами»[247]. Волков провел параллель между нераспространением на Сибирь реформ социального страхования и отсутствием внимания к Сибири в прошлом[248]. Критикуя переселенческую политику, недостаточный уровень самоорганизации и желание правительства ввести в Сибири крупное землевладение, Рыслев подчеркивал, что Сибирь по-прежнему «подчинена Европейской России»[249]. Чиликин говорил, что день, когда в Сибири наконец введут земство, станет днем, «когда Европейская Россия, очевидно, перестанет смотреть на Сибирь как на отмороженную окраину, она будет считать ее живой и неотделимой частью»[250].

В 1912 году, объясняя необходимость введения земства в Сибири, Волков подчеркивал, что без земств власти не смогут удовлетворить растущие культурные и хозяйственные потребности населения, указывал на поддержку этой идеи в сибирской прессе и среди сибирских активистов и описывал кризисные явления во всех сферах сибирской жизни – в народном образовании, агрономии, продовольственном снабжении, медицине, ветеринарии, путях сообщения и налогообложении[251]. Хотя Государственный совет отверг законопроект о введении земского самоуправления в Сибири, дискуссии продолжились. Русанов подчеркивал, что «широкая самодеятельность сибирского населения и народное образование – залог будущего развития Сибири и Дальнего Востока»[252]. Депутаты от Северной Азии критиковали то, как проходит переселение в Сибирь, особенно отмечая ужасные условия перевозки и нехватку инфраструктуры. Гамов возражал против выделения дальневосточным казакам неподходящих земель, склонных к затоплению[253]. Поскольку правительство считало переселение в Северную Азию средством преодоления сельскохозяйственного кризиса в Европейской России и обеспечения стратегических интересов России, ряд соответствующих законов, в том числе закон о финансовой поддержке переселенцев, получил высочайшее утверждение[254].

Несмотря на общие интересы всей Северной Азии, Сибирь и Дальний Восток все чаще воспринимались как отдельные регионы. Когда в 1908 году, вскоре после Русско-японской войны, Потанин утверждал, что Сибирь «предназначена играть роль буфера между Европейской Россией и Японией», он все еще имел в виду всю Северную Азию, нуждающуюся, по его мнению, в освободительных реформах для повышения обороноспособности. Но он признавал, что «Дальний восток Сибири», аванпост, защищающий ее от Японии, нуждается в еще большей свободе[255]. Дифференциация подходов к Сибири и Дальнему Востоку обозначилась в ходе дебатов в Третьей и Четвертой думах.

Темой, сблизившей дальневосточных депутатов, стала Амурская железная дорога. Обсуждение правительственного законопроекта о ее постройке продемонстрировало единство «дальневосточников», как называл себя и других выходцев из региона Шило[256], или, словами Волкова, представителей «дальневосточной окраины», состоящей из Забайкальской, Амурской и Приморской областей. Волков утверждал, что Амурская железная дорога призвана стать главной транспортной артерией региона, объединяющей различные его части[257]. Голоса парламентской оппозиции разделились. Многие либералы и социалисты проголосовали против правительственного проекта. Лидеры кадетов подчеркивали, что край не готов для массового заселения и проект станет ненужной тратой денег, а важность российского Дальнего Востока называли преувеличенной. Но группа дальневосточных депутатов показала свою сплоченность. Волков, Чиликин, Шило и Маньков поддержали проект. Даже более радикальный Войлошников воздержался при голосовании вместо того, чтобы выступить против. Проект прошел Государственную думу благодаря поддержке правоцентристского и правого большинства, но Столыпину пришлось защищать его в Государственном совете от противников Амурской дороги во главе с Витте. Благодаря Столыпину, который доказывал важность железной дороги для удержания региона под властью России и отвергал альтернативный проект строительства новых веток КВЖД, закон был принят. Для дальневосточных депутатов Амурская железная дорога была частью более обширного проекта по расширению инфраструктуры региона. Волков, Чиликин и Шило уделяли особое внимание другим вопросам транспорта, в частности строительству и эксплуатации Амурской колесной дороги и других дорог, а также навигации по Амуру и вдоль Тихоокеанского побережья[258].

Депутаты-неказаки Волков, Чиликин, Шило, Русанов и Рыслев особенно часто апеллировали как к региону в целом (Дальнему Востоку или Приамурью), так и к его составным частям (Приморью и Забайкалью). Они помещали регион в макрорегиональный контекст Восточной Азии, подчеркивали особенности его истории и резко критиковали те политические шаги правительства, которые противоречили интересам региона. Японо-китайская (1894–1895 гг.) и Тройственная интервенция (1895 г.), Боксёрское (Ихэтуаньское) восстание (1899–1901 гг.) и китайский погром в Благовещенске в 1900 году во многом сформировали Дальний Восток как новый регион империи. Шило указывал на урон, который эти события нанесли местному населению, но вместе с тем связывал это население с русским народом в целом: «Конечно, русский народ никогда не предполагал, что ему придется на маньчжурских полях приносить себя в жертву за грехи безобразных лесных предприятий на Ялу»[259].

Враждебное окружение региона в Восточной Азии тревожило и пугало дальневосточников, но, в отличие от многих чиновников и правых, они не поддерживали тезиса о «желтой опасности» и открыто обсуждали последствия непродуманной российской политики в Азии. Как и некоторые региональные чиновники до них, дальневосточные депутаты считали, что власти пренебрегли Приамурьем, уделив особое внимание Маньчжурии. Чиликин заявлял, что на Дальнем Востоке существуют две государственные политики, маньчжурская и приамурская, и первая вредит второй[260]. Он был особенно эмоционален, рассуждая о решении провести Транссибирскую магистраль через Маньчжурию в 1895 году с отказом от планировавшейся прежде Амурской железной дороги:

Чиликин призывал ради интересов российского Дальнего Востока и его будущего отказаться от прежней дальневосточной политики, от «так называемых интересов в Северной Маньчжурии», которые были зафиксированы в российско-японском соглашении 1907 года[262]. Волков поддерживал эту точку зрения и утверждал, что строительство КВЖД и Русско-японская война стали катастрофой для «нашего Дальнего Востока», для народного благополучия и экономической ситуации всего региона в целом. Кроме того, он подчеркивал, что огромные инвестиции в «Квантунские порты», Порт-Артур и Дальний, были сделаны за счет Владивостока и российского Дальнего Востока[263].

Впрочем, российские предприниматели, действовавшие в Северной Маньчжурии, не соглашались с исключением зоны отчуждения КВЖД из Дальневосточного региона империи. Харбинский биржевой комитет, к примеру, писал Унтербергеру, что экономические интересы Северной Маньчжурии не противоречат интересам «российской дальневосточной окраины». Называя «русскую колонию» в Северной Маньчжурии «сторожевым постом Российской империи и буфером между Китаем и Россией», они подчеркивали важную роль, которую она играет в политическом и экономическом положении России на Дальнем Востоке[264].

Хотя депутаты-дальневосточники, казалось, не поддерживали официальный расизм «желтой угрозы», у них не было единого мнения относительного «желтого труда». Волков отмечал, что запрет привлекать китайских и корейских рабочих к строительству Амурской железной дороги должен основываться на подданстве, а не на расе: работа должна была быть доступна российским подданным любого происхождения. Обсуждая вопрос об ограничении числа иностранных матросов на русских кораблях на Тихом океане, Шило предложил повысить минимальную долю русских матросов до 75 %, чтобы избежать риска захвата корабля в случае войны и чтобы ограничить использование дешевой китайской и корейской рабочей силы в ущерб интересам русских рабочих. Но когда ограничения на процент иностранных матросов получили высочайшее утверждение, Русанов заявлял, что корейские и китайские матросы необходимы для каботажа, поскольку живущие на Дальнем Востоке русские и украинцы в большинстве своем для этой работы не подходят, и убеждал отложить применение этих ограничений на практике[265].

Другим дискуссионным вопросом, особенно важным для Забайкальской области, были связи региона с автономной Внешней Монголией. Таскин критиковал российскую поддержку медицинского обслуживания в Монголии, в то время как с ним были проблемы в Забайкалье. Волков, однако, поддерживал существующие связи и призывал к дальнейшей экономической экспансии, желая провести в Монголию железную дорогу, чтобы избежать роста в ней китайского влияния[266]. Таким образом, Волков выступал против российского империализма в Маньчжурии, но поддерживал экспансию в Монголии, тем самым показывая, что связь региона с политикой во Внутренней и Восточной Азии была не только оборонительной.

Обозначив принадлежность российского Дальнего Востока к Восточноазиатскому и Тихоокеанскому макрорегионам, Волков, Шило, Чиликин, Русанов и Рыслев апеллировали к опыту Японии, Китая и США. Шило подчеркивал несостоятельность российской политической системы и дальневосточной политики в контексте соперничества России с Японией. Он считал, что японцам удалось сделать новые корейские порты привлекательными для международной торговли в первую очередь благодаря японской конституции[267]. Волков утверждал, что Россия, несмотря на активность своего населения, на Дальнем Востоке отстает от Японской империи, быстро догоняющей европейские государства на пути прогресса, а также от Китайской республики, которая «пробудилась» к новой жизни. Русанов отмечал, что отсталость российского Дальнего Востока выгодна Японии, и рассказывал, насколько внимательна японская пресса ко всему, что происходит в регионе. Рыслев восхищался американским подходом к переселенческой колонизации, основанным на «свободном почине человека», и противопоставлял его крайне сложной системе, основанной «на принципах правительственной опеки над переселенцами» в Российской империи[268]. Депутаты опирались в своих выступлениях на новости из Восточной Азии и обращались за помощью к специалистам из Восточного института. Например, в 1916 году Русанов попросил помощи Аполлинария Васильевича Рудакова в переводе японских газет, знакомство с которыми было ему необходимо для изучения рыболовства на Дальнем Востоке[269].

Несмотря на противоречивое отношение к таким трансграничным явлениям, как китайская и корейская иммиграция, контрабанда спиртного на российский Дальний Восток (вопрос, ставший особенно острым после введения сухого закона в 1914 году) и шпионаж со стороны иностранных государств[270], дальневосточные депутаты, чиновники и местные организации были сторонниками беспошлинной торговли на Дальнем Востоке, апеллируя к интересам переселенцев. Режим порто-франко был впервые отменен в 1900 году. Хотя в 1904 году он был возобновлен в связи с войной, Третья дума обсуждала вопрос его окончательной отмены. Дискуссии о порто-франко и об Амурской железной дороге способствовали становлению нового имперского региона. После окончания Русско-японской войны звучали призывы сохранить режим порто-франко. Например, сельский сход деревни Новокиевка Амурской области выступал против инициативы Московского биржевого общества вновь ввести пошлины и подчеркивал, что в регионе проблемы с транспортом и крестьяне всецело зависят от иностранных товаров[271].

Городской голова Хабаровска Иннокентий Иванович Еремеев изложил важность беспошлинной торговли как для жителей Дальнего Востока, так и для империи в целом, пользуясь терминами, общими для сибирских областников:

Благовещенский городской голова Иосиф Дмитриевич Прищепенко подписал аналогичный призыв Благовещенской городской думы с просьбой отсрочить отмену режима порто-франко во имя благосостояния общества, экономического развития и поддержания конкурентных позиций Приамурья относительно Маньчжурии, Кореи и Северного Китая, пользующихся преимуществами беспошлинной торговли. Он также подчеркнул, что дальневосточный рынок столь невелик, что введение таможенных пошлин ничего не даст государству и принесет очень мало выгоды русским промышленникам, выступающим за тарифы, зато нанесет вред «русскому делу на Дальнем Востоке»[273].

Выступая в защиту порто-франко, Волков подчеркивал, что таможенный режим не только убьет конкуренцию, но еще и приведет к бюрократическим проволочкам, окажется затратным, будет способствовать развитию контрабанды и препятствовать восстановлению экономики. Оспаривая протекционистские аргументы Министерства финансов и промышленников из Европейской России, Волков утверждал, что приток иностранного капитала защитит Дальний Восток от Японии, а введение таможенных пошлин усилит японцев, которые откроют склады на своей территории, в Корее или Маньчжурии. Шило указывал на низкое качество российских товаров и призывал улучшить его, вместо того чтобы поддерживать запреты, идущие во вред дальневосточному населению. Чиликин предупреждал, что таможенные пошлины угрожают китайским купцам (чей бизнес и так опирался на дорогие кредиты), а китайские купцы играют важнейшую роль в продаже российских товаров в Корее и Маньчжурии. Он указывал на экономические границы российского Дальнего Востока, заявляя, что узкая полоса между Байкалом и Монголией – самое удобное и недорогое место для размещения таможни[274].

В регионе были и сторонники введения таможни. Подобно другим оппонентам беспошлинной торговли, Спиридон Дионисьевич Меркулов желал снижения роли китайцев в экономике российского Дальнего Востока. Вскоре после Русско-японской войны С. Д. Меркулов утверждал, что, если государство желает поощрять русскую колонизацию, чтобы укрепить позиции России в регионе, оно должно заменить китайских рабочих русскими и положить конец оттоку средств в Китай, происходящему из-за выплат жалованья китайским рабочим и покупки импортных товаров[275].

Несмотря на то что активных сторонников беспошлинной торговли в регионе было больше, 16 января 1909 года режим порто-франко в портах Дальнего Востока был отменен – лишь некоторые товары первой необходимости для переселенцев по-прежнему можно было ввозить беспошлинно. С 1 января 1913 года беспошлинная торговля на российско-китайской границе также была прекращена. Но дискуссии продолжались, поскольку таможня действительно оказалась не такой эффективной, как надеялось правительство. С 1909 по 1912 год было принято несколько дополнительных законов, призванных усилить таможенный контроль в Приамурском генерал-губернаторстве. Но и в 1913, и в 1914 годах власти признавали, что им не удается остановить масштабный поток контрабанды через Амур и Уссури, что процветает трансграничная торговля спиртным и что таможенный контроль в целом неэффективен как на сухопутной границе с Китаем и Монголией, так и на побережье близ Владивостока[276].

Депутаты-дальневосточники выступали и против других инициатив, увеличивавших присутствие государства в регионе, в частности против создания в 1909 году Камчатской и Сахалинской областей. Чиликин сравнивал нового камчатского губернатора с дальневосточным наместником, который отнюдь не укрепил позиции России в Тихоокеанском регионе. Обсуждая принятую в итоге инициативу по увеличению численности полиции, Чиликин подверг критике использование народных денег для оплаты «политики по усмирению страны» «военно-полицейскими властями», осудил тяжелые условия жизни ссыльных (полицейское насилие, широкое распространение заболеваний и совместное содержание политических и уголовных преступников) и высказал протест против параллельного существования судебного и административного преследования, возложив ответственность за чрезвычайные репрессивные меры на думское большинство[277].

Кроме того, дальневосточные депутаты критиковали чрезмерное пристрастие к военному управлению, а также военное положение и правила особой охраны, введенные по всей империи в годы Русско-японской войны и Первой русской революции[278], а в регионе сохранившиеся на долгие годы. Русанов указывал, что чиновники используют ксенофобский страх «желтого призрака» и оборонческий дискурс, чтобы подавлять прессу и деятельность местных активистов, и призывал к отмене военного положения. Он резко критиковал владивостокские военные власти, возлагая на них ответственность за плохие санитарные условия в городе и невнимание к культурным нуждам Дальнего Востока, настаивая, что «дело Дальнего Востока не заключается в одной внешней обороне»[279]:

Вопросы обороны, конечно, были важны для депутатов-дальневосточников, но они предлагали решать их иначе. Обсуждая принятый в конечном счете закон о воинском призыве в Приамурском генерал-губернаторстве, Чиликин и Шило предупреждали, что он затормозит заселение региона и нанесет вред его экономической жизни, не принеся особой выгоды государству, поскольку число призывников будет незначительным. Чиликин утверждал, что «казарменное заключение» на три года усугубит и без того существующую нехватку рабочих рук. Вместо призыва Шило предлагал организовать всеобщую самооборону, вооружая население и обеспечивая ему краткосрочное военное обучение. Подчеркивая мирный настрой китайских властей, Шило вместе с тем предостерегал, что возможно проникновение в Приамурье нерегулярных вооруженных формирований из Китая, самым эффективным средством против которых, на его взгляд, была именно вооруженная самоорганизация населения. Подобные взгляды были распространены и среди социал-демократов: Войлошников заявлял, что он против армии, исполняющей функции полиции и стоящей на страже интересов правящего класса, и за вооружение всего народа[281].

Суммируя критику, высказываемую дальневосточными депутатами, и указывая на единство дальневосточного населения, в том числе и местных властей, Рыслев цитировал слова военного губернатора Амурской области, Аркадия Михайловича Валуева, по поводу проблем переселения в регионе. Амурские «сектанты-крестьяне», которых привлекли на Дальний Восток свобода вероисповедания и отсутствие воинской повинности, вели свое хозяйство на американский лад и добились процветания. Отмена или сокращение прежних льгот ставили под угрозу будущее российского Дальнего Востока. Особенный урон нанесли сокращение земельных наделов в 1901 году, введение военной службы в 1909 году, рост налогообложения и государственной опеки. Валуев, по словам Рыслева, подчеркивал, что государственное вмешательство не может подменить собой свободу воли, что «амурские американцы» появляются без какой-либо связи с чиновничеством и их развитию мешает чрезмерный контроль, а те, кто приезжает не по своей воле, не смогут обеспечить успех переселенческой колонизации[282].

Консолидация интересов Дальнего Востока не противоречила ни его единству с Сибирью, ни модели самоорганизации империи снизу вверх, предлагаемой леволиберальными депутатами. В 1915 году Прищепенко возглавил военно-промышленный комитет в Благовещенске[283]. В 1916 году, когда возобновились попытки ввести земское самоуправление в Сибири, депутаты-дальневосточники в очередной раз показали свою приверженность интересам всей Сибири. Русанов и другие члены Сибирской парламентской группы выступили против попытки правительства раздробить сибирскую общественность, введя земства только в Томской и Тобольской губерниях, и потребовали всесибирского земства, от Урала до Тихого океана. Выступая за региональное самоуправление, Русанов использовал аргумент, привычный для активистов из колоний других империй, – о необходимости более широкого самоуправления в связи с участием в обороне империи. Он заявлял, что Русско-японская война доказала единство Сибири с Российской империей. Кроме того, в Первую мировую войну Сибирь «послала в окопы своих лучших сынов», но не могла принимать участия во Всероссийском земском союзе, а в награду за свой вклад в государственное дело получила не самоорганизацию, а лишь дурное колониальное управление[284].

Оборончество Первой мировой войны еще теснее сплотило интеллигенцию Дальнего Востока и даже предпринимателей самых разных политических взглядов. Теперь, когда Дальний Восток стал местонахождением главного порта Российской империи и воротами для ввоза китайской и корейской рабочей силы, он превратился в ту самую стратегически важную окраину, о которой столько времени говорили дальневосточники. Более того, Первая мировая война предоставила шанс для развития региона. Предприниматели Юлий Бринер, Лейба Шлемович (Леонтий Семенович или Соломонович) Скидельский, братья Владислав Иосифович и Эдуард Иосифович Синкевичи, ставшие влиятельными людьми благодаря военным контрактам, пытались изменить государственную политику по отношению к региону наравне с депутатами[285].

Десятилетие между двумя революциями стало временем самоконцептуализации российского Дальнего Востока. Несмотря на репрессивную политику, продолжала развиваться самоорганизация – партийная, национальная и гражданская в более широком смысле. Представители Дальнего Востока заявляли о своих нуждах и видели в демократии средство их удовлетворения. Депутаты-дальневосточники, не подчеркивая различий между Сибирью и Дальним Востоком, вместе с тем выражали интересы именно региона, южным рубежом которого они считали границу с Монголией и Маньчжурией, а западным – озеро Байкал, где должна была пролегать экономическая граница с остальной Россией. У сибирского областничества дальневосточники позаимствовали язык и аргументы, но дальневосточный регионализм не развился в похожий последовательный дискурс. Леволиберальный национализм не противоречил ни сибирскому, ни дальневосточному регионализму. Национальное союзное движение было не только открыто для развития региональных объединений и децентрализации, но и фактически способствовало им. В то же время, несмотря на участие бурят и корейцев в политических дискуссиях, коренные народы региона и переселенческие меньшинства, в первую очередь корейцы и китайцы, еще не были вписаны в концепцию российского Дальнего Востока, который помещался в контекст Восточноазиатского макрорегиона, зависел от «желтого труда», но вместе с тем считался частью русской национальной территории.

Под влиянием Первой мировой войны к 1917 году произошла консолидация широкого демократического движения. Но связи социалистов и либералов в Северной Азии не отражали имперской картины в целом, поскольку многие социалисты продолжали вести в армии радикальную пропаганду. Национальное союзное движение не принесло империи долгожданного «гражданского мира». Многие из предлагаемых организаций так и не были созданы из-за позиции правительства. Рост цен и перебои с продовольствием в городах усилили разочарование населения в бессильной Думе и в представительном правлении вообще, а Первая мировая война сделала насилие допустимым для многих людей. Растущее недовольство нацеленными на парламентскую деятельность кадетами привело к росту популярности социал-демократов в Москве и других частях империи. В то же время, судя по полицейским докладам конца 1916 года из центра империи, революции не предвиделось. В декабре 1916 года, отвергнув проект пересборки имперской нации, правительство закрыло земский и городской съезды, тем самым усилив накал символической схватки государства и общества[286].