Дальневосточная республика. От идеи до ликвидации

Глава 2 Постимперские партикуляризмы на Дальнем Востоке, 1917–1919 годы

Вторая стадия имперской трансформации, начавшаяся с падением царского правительства в 1917 году и закончившаяся для значительной части Европейской России и Западной Сибири с установлением власти большевиков в 1920 году, наглядно показала неспособность леволиберального национализма как идеологии сохранить единство страны. Распаду империи способствовали наступление Германии и ее союзников на западных окраинах, радикальные партикуляристские движения большевиков и их противников из Белого движения, сепаратистские движения и интервенция Антанты (1918–1922 гг.). На протяжении почти всего 1917 года большинство политиков российского Дальнего Востока хранило надежду на пересборку Российского государства посредством Всероссийского учредительного собрания – надежду, уже утраченную к концу года в Петрограде и некоторых других районах Европейской России. Советская власть в регионе тоже на первых порах была сравнительно умеренной. Дальневосточные большевистские лидеры, казалось, были открыты регионализму: они провозгласили Советскую республику Дальнего Востока и Амурскую социалистическую республику, что сделало Дальний Восток похожим на другие имперские окраины[287]. Впрочем, большевистский переворот повлек за собой антибольшевистские сепаратистские движения, как и в других частях империи: в январе 1918 года Украинская Народная Республика в одностороннем порядке провозгласила свою независимость[288]. Ситуация на Дальнем Востоке отличалась от того, что происходило в большинстве других частей бывшей империи. Антибольшевистская борьба велась в контексте присутствия значительных контингентов иностранных войск. Интервенция Антанты, которая часто интерпретировалась как империализм (особенно в случае Японии), сыграла важную роль в развитии оборонческого российского национализма, для которого большевики не являлись главным врагом.

События, произошедшие с 23 февраля по 3 марта 1917 года? – демонстрации, восстание гарнизона, формирование Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и Временного правительства, отречение Николая II и отказ от престола великого князя Михаила Александровича Романова – вызвали эйфорию и оптимизм во всех концах Российской империи. Весть о Февральской революции в Петрограде достигла Владивостока 3 марта 1917 года. Умеренно националистическая газета «Дальний Восток» приветствовала переход власти в «сильные надежные руки» людей «земли», людей «народа», в полном соответствии с надеждами леволиберальных и умеренно националистических думских политиков ожидая, что свержение самодержавия усилит нацию и укрепит позиции государства в Первой мировой войне (1914–1918 гг.)[289].

Дальневосточные интеллигенты, солдаты, рабочие, казаки, националисты – представители меньшинств и, в меньшей степени, предприниматели и крестьяне стали участниками дискуссии о перестройке имперских структур. Эти дискуссии велись на многочисленных съездах, конференциях, митингах, совещаниях, а также в газетах, памфлетах и других печатных изданиях. Возродились союзы и другие общественные организации, знакомые по Первой русской революции (1905–1907 гг.). Во Владивостоке, Харбине, Хабаровске, Чите, Благовещенске, Никольске-Уссурийском, Верхнеудинске и других городах, расположенных вдоль Транссибирской магистрали (см. ил. 0.1), возникли советы как органы классового самоуправления. По сравнению с Первой русской революцией политические настроения сместились влево. Как и в большинстве других частей империи, на Дальнем Востоке теперь господствовали умеренно социалистические идеи[290].

Все три главные политические партии – эсдеки, эсеры и кадеты – возродили и пополнили свои местные организации, но большинство в комитетах общественной безопасности (органах революционного самоуправления), советах и новоизбранных органах земского и городского самоуправления в 1917 году осталось за эсерами и эсдеками. Александр Николаевич Русанов, ставший членом Петроградского Cовета как думский депутат-социалист[291] и в скором времени назначенный комиссаром Временного правительства по Дальнему Востоку, и другие представители леволиберальной интеллигенции использовали обретенные гражданские свободы для повышения политической грамотности населения[292]. На Дальнем Востоке, как и в других частях империи, газеты информировали жителей[293] об учреждениях и процедурах современной демократии.

Февральская революция 1917 года осуществила принцип самоопределения российской нации в либеральном смысле – как право политического сообщества на самоуправление, – создав местные органы власти, зависевшие от избирателей. Новая революционная элита выступала за этническую инклюзивность российской постимперской нации, поддерживая права меньшинств и децентрализацию, в то время как представители национальных движений меньшинств заявляли о своей верности Российскому государству и российской гражданской нации. Михаил Николаевич Богданов и другие бурят-монгольские политики, первыми в Северной Азии провозгласившие национальную автономию в апреле 1917 года, а также корейские активисты поддержали умеренных социалистов, в первую очередь эсеров, и заняли прочные позиции в собственных национальных сообществах. Украинским национальным организациям, однако, не удалось стать важной силой среди сотен тысяч переселенцев с украинских земель, хотя они и сумели наладить контакт с украинскими военнослужащими, дислоцированными во Владивостоке. Лидеры китайских обществ, как правило, считали Русскую революцию чем-то внешним, а сами организации оставались частью политического пространства Китайской республики. Сторонники регионализма с Дальнего Востока принимали участие в дискуссиях об автономной Сибири вместе с областниками из западной части Северной Азии. Русанов и другие дальневосточные активисты обсуждали также и возможность создания регионального самоуправления для собственно Дальнего Востока.

За исключением Владивостока, где, как и в других крупных городах империи, летом 1917 года весьма популярными стали анархизм и радикальный социализм, большинство дальневосточных политиков и активистов поддерживало демократический путь. Перемены должны были осуществляться не через восстание и новую революцию, а через органы местного самоуправления и Всероссийское учредительное собрание, избранные на основе всеобщего избирательного права. Раскол на оборонцев и интернационалистов не обошел регион стороной, но дальневосточные социал-демократические организации сохранили единство до осени 1917 года, без разделения на большевиков и меньшевиков. Большинство политиков и интеллектуалов выступало против как левого, так и правого радикализма. Они протестовали и против анархистских беспорядков июля 1917 года во Владивостоке, предшествовавших «июльским дням» в Петрограде, и против Корниловского «мятежа» – попытки военного переворота 26 августа – 1 сентября 1917 года под руководством главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова. Хотя два уроженца Забайкальской области, Борис Захарович Шумяцкий и Емельян Михайлович Ярославский, сыграли важную роль в захвате большевиками власти в Петрограде и Москве 25–26 октября 1917 года[294], большинство дальневосточных организаций выступило против большевистского переворота. Более того, осенью 1917 года на выборах в местные органы самоуправления и Учредительное собрание на Дальнем Востоке, как и во многих других частях бывшей империи, победили не большевики, а эсеры.

После роспуска Всероссийского учредительного собрания 6 января 1918 года у регионализма появился еще один политический смысл – возможность избежать новой, большевистской автократии. В конце января 1918 года против большевиков выступило Временное Сибирское правительство, созданное членами Сибирской областной думы в Томске. Несмотря на то что Сибирское правительство действовало под лозунгом регионального самоопределения, движением руководили эсеры, а не Потанин или другие либеральные или консервативные сибирские областники. Началом Гражданской войны к востоку от Байкала можно считать свержение в декабре 1917 года большевиками региональных властей. Летом 1918 года столкновения переросли в полномасштабную войну с армиями, правительствами и ужасающим кровопролитием. И все же на Дальнем Востоке советская власть была не такой, как во многих других частях империи. Александр Михайлович Краснощёков и другие местные и новоприбывшие большевики относились к умеренным социалистам не так непримиримо, как петроградско-московское руководство. Сформированное под руководством Краснощёкова в Хабаровске советское правительство Дальнего Востока – Дальневосточный краевой комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и самоуправлений (Дальком) – предусматривало участие умеренных социалистов и земских деятелей в управлении регионом.

Хотя формально большевики выступали против сибирского областничества, тем более что оно теперь стало антибольшевистским движением, дискурс регионализма сыграл ключевую роль во внутрипартийной борьбе, в особенности в соперничестве дальневосточной и сибирской группировок большевиков. Далькому противостоял Центральный исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь), созданный под руководством Шумяцкого. Опираясь на советский вариант регионализма и выступая против высадки японцев во Владивостоке, Краснощёков и его сторонники провозгласили в апреле 1918 года Советскую республику Дальнего Востока. В новом политическом образовании имелись собственные дипломатические и военные органы, проводилась национализация, выпускалась собственная валюта, а весной-летом 1918 года начались административные реформы.

Раскол между Далькомом, преобразованным весной 1918 года в Дальневосточный Совет народных комиссаров (Дальсовнарком), и Центросибирью шел в русле регионального и национального дробления рушащейся империи. Регионализм Краснощёкова, фактически продолживший начатое Русановым, не обеспечил единства Дальнего Востока. Два других совета народных комиссаров были созданы в Чите и Благовещенске; в Благовещенске была провозглашена Амурская социалистическая республика. Провозглашение Советской республики Дальнего Востока 10 апреля 1918 года и, примерно в это же время, Амурской социалистической республики, не противоречило советской Конституции, которая, до принятия письменного документа в июле 1918 года, сводилась к резолюциям Третьего Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (Петроград, 10–18 января 1918 г.), определившим Россию как республику, в центре и на местах принадлежит советам. Впрочем, неспособность Дальсовнаркома и Центросибири объединиться во время интервенции Антанты привела к падению cоветской власти в Северной Азии летом-осенью 1918 года. Ответственность за провал сибирские большевики возлагали, в том числе, и на Краснощёкова.

Действительно, после падения cоветской власти на первенство в регионе претендовали два сибирских и несколько других региональных правительств. Но главную роль теперь играла не тема регионального самоопределения, а антибольшевизм. На основе нового Временного Сибирского правительства, созданного в Омске, осенью 1918 года было создано белое Временное Всероссийское правительство. В ноябре этого же года оно превратилось в диктатуру адмирала Александра Васильевича Колчака, вице-адмирала и в прошлом (до 1917 года) командующего Черноморским флотом. Объединение реакционных сил Северной Азии под знаменем сибирского областничества и их сотрудничество с иностранцами нанесли непоправимый урон репутации движения, точно так же, как прогерманская позиция Павла Петровича Скоропадского подорвала доверие к федералистским основам УНР[295].

Интервенция войск Антанты – к востоку от Байкала в основном японских и американских – способствовала подъему российского национализма, усилила его оборонческие аспекты и придала ему новое антиимпериалистическое значение. Хотя некоторые националисты, как, например, Спиридон Дионисьевич Меркулов, считали большевиков пособниками Германии и врагами русского народа и надеялись, что Япония поможет возродить единую Россию (или хотя бы защитит этнических русских на российском Дальнем Востоке), политика японского командования, пытавшегося воспрепятствовать объединению России, и планы японцев по созданию зависимого правительства к востоку от Байкала способствовали укреплению позиций тех социалистов-националистов, которые предпочитали японскому господству мир, союз и даже воссоединение с Советской Россией. Были и те, кто надеялся, что суверенная Сибирская республика станет ядром, вокруг которого будет воссоздана демократическая федеративная Россия, но авторы проекта сибирского «буферного» государства, которое должно было прийти на смену правительству Колчака, стремились избежать войны с Советской Россией. Таким образом, многие умеренные социалисты ставили единство Российского государства выше гражданских свобод, если бы таковые были предоставлены в условиях внешнего управления.

На Дальнем Востоке имперская революция протекала не так, как в Петрограде, и в ней не было февральского и октябрьского этапов. Большевики пришли к власти лишь в декабре 1917 года. Более того, на Дальнем Востоке и советская власть была не такой, как в Петрограде. Между группами большевиков не было единства, а некоторые из этих групп сотрудничали с умеренными социалистами. На протяжении большей части 1917 года среди дальневосточной интеллигенции господствовала идея того, что социализму должна предшествовать политическая демократия, и поэтому демократические реформы Временного правительства пользовались на Дальнем Востоке широкой поддержкой. Хотя популярность классового дискурса росла, большинство дальневосточных организаций последовательно выступало за правительство, избранное на основе всеобщего избирательного права, и гражданский мир. Но идея социализма как высшей стадии общественного развития, которой можно достичь различными способами, открыла путь де-демократизации. Как и в других областях бывшей империи, само слово «демократия» часто означало социализм, рабочие массы или социалистические организации и не обязательно подразумевало наличие представительного правления и гражданских свобод[296].

Впрочем, либеральное понимание демократии появилось в первом революционном выпуске «Приамурских ведомостей», официальной газеты Приамурского генерал-губернаторства: «Дружными усилиями Народа во главе с членами Государственной думы, при содействии земских и городских самоуправлений, а также рабочих, офицерских, солдатских и прочих общественных и профессиональных организаций, в России отныне прочно установлен новый государственный строй, вполне соответствующий общим народным желаниям»[297]. Отречение великого князя Михаила Александровича и первая прокламация Временного правительства, циркулировавшая по территории бывшей империи, сообщала о введении «четыреххвостки» (всеобщих, прямых и равных выборов при тайном голосовании), которую российские демократы требовали со второй половины XIX столетия. Временное правительство обещало равенство перед законом, всеобщие выборы и широкие гражданские свободы[298].

До избрания новых местных, региональных и центральных властей действовали временные органы управления, сформированные на основе «делегатской демократии» – из людей, делегированных различными организациями[299]. Действовавшие на тот момент городские думы принимали участие в формировании комитетов общественной безопасности – местных и губернских (областных) органов Временного правительства. Впрочем, этот процесс был в большой степени хаотичным. Так, совещание делегатов с неясными полномочиями признало Хабаровский комитет общественной безопасности главным во всей Приморской области, а Владивостокский комитет общественной безопасности был фактически распущен. Хабаровский комитет общественной безопасности в свою очередь делегировал социал-демократа Николая Александровича Вакулина, дворянина из Курской губернии, бывшего каторжанина и одного из руководителей Хабаровского Совета рабочих и солдатских депутатов, а также эсера Александра Николаевича Алексеевского на заседания Хабаровской городской думы, на которых должно было обсуждаться преобразование системы самоуправления. Ожидалось, что Русанов и другие только что назначенные комиссары Временного правительства будут координировать революционное самоуправление, но региональные собрания тоже играли немалую роль. Первый съезд представителей городских и уездных исполнительных комитетов[300] Приморской области (Хабаровск, 6–12 апреля 1917 г.), на котором председательствовал эсер Александр Семенович Медведев, по происхождению донской казак, не только избрал приморского областного комиссара, который должен был быть утвержден Временным правительством, но и принял ряд постановлений о формировании временного сельского и городского самоуправления путем «четырехчленной формулы» («четыреххвостки»), допуская проведение косвенных выборов там, где прямые были невозможны. Наряду с исполнительными комитетами в селах, волостях, уездах и области создавались регулярные собрания: таким образом, вся система приобретала близкое сходство с планировавшимся демократическим земским и городским самоуправлением[301].

«Приамурские ведомости», переименованные в «Приамурские известия» и перешедшие под контроль Русанова как комиссара по Дальнему Востоку, публиковали протоколы и резолюции различных собраний и совещаний, а также материалы для повышения политической грамотности. Большинство постимперской интеллигенции считало, что Россия должна стать республикой[302]. Но «Приамурские известия» публиковали и статьи умеренного социалиста Василия Васильевича Водовозова, в которых он указывал, что в условиях демократии право выбора формы правления остается за народными представителями в Учредительном собрании. Другие тексты объясняли значение таких понятий, как «основные законы», «конституция», «партия», «демонстрация», «контрреволюция», «лозунг», «революция», «социалисты», и других терминов, которые были еще «иностранными» для населения. «Демократия» определялась следующим образом: «Такое правление, при котором народ правит страной через своих выборных». Одна из статей подчеркивала бесклассовое понимание гражданства. Оборонческий национализм тоже играл видную роль в этих статьях. Демократия определялась как основание сильного государства, причем национальные интересы ставились выше индивидуальных[303].

Впрочем, революционный дискурс отнюдь не был однородным. Памфлеты и газеты, имевшие хождение по территории империи, по-разному интерпретировали экономические и социальные измерения демократии. В глазах эсеров, эсдеков, бундовцев и других социалистов народовластие не сводилось к представительному правлению и гражданским свободам; оно призвано было ограничить власть «господствовавших классов» и стремящегося к господству буржуазного класса – цензовиков (тех, кто соответствовал имущественному цензу на дореволюционных выборах). Виктор Михайлович Чернов, Юлий Осипович Мартов и другие видные эсеры и меньшевики не возражали против всеобщих выборов, но часто говорили о «революционной» или «трудовой демократии»[304] как о средстве защиты классовых интересов[305]. «Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов»[306] призывали граждан к формированию профессиональных организаций, напоминая им, что капитал остается врагом трудящихся. Самоорганизация была призвана стать основой победы над капиталом, в то время как советы должны были координировать действия против контрреволюции[307].

На российском Дальнем Востоке, в отличие от городов Европейской России, различия между социалистическими партиями оставались размытыми. Владимир Кириллович Выхристов (Выхристюк), уроженец Киевской губернии, сосланный в Сибирь, Борис Александрович Косьминский и другие владивостокские эсеры весной 1917 года даже строили планы создания «единой социалистической партии». Различия между социалистами и либералами тоже еще не были очевидны. Не только социалисты, но и либералы Дальнего Востока не соглашались с тем, что в стране существует «двоевластие» Временного правительства и Петроградского Совета. Это отличало их от Павла Николаевича Милюкова и других политиков Европейской России, для которых «двоевластие» было фактом, причем негативным. Дальневосточные социалисты называли советы похожими «на законодательные палаты депутатов» и считали, что они призваны контролировать Временное правительство как исполнительную власть[308]. В этом же ключе высказывалась и газета «Дальний Восток», называвшая Петроградский Совет «суррогатом Народной думы», пришедшей на смену Государственному совету в двухпалатном парламенте, и призывавшая все классы вместе строить новую Россию[309].

Хотя некоторые дальневосточные социалисты уже высказали социально эксклюзивные взгляды на народ (к примеру, Выхристов утверждал, что компромисс с «буржуазией» является лишь временным), многие по-прежнему принадлежали к тем умеренным, кто надеялся на то, что всеобщие выборы смогут примирить различные интересы. Согласно их точке зрения, даже если бы демократия и не обеспечила идеальный гражданский мир, она, по крайней мере, могла бы сделать борьбу за групповые интересы мирной. Бывший народник Николай Александрович Морозов, чьи тексты имели хождение на Дальнем Востоке и в остальной империи, поддерживал идею гражданского мира и подчеркивал этические и гуманистические цели демократии[310].

Представления о гражданском мире и инклюзивной демократии были тесно связаны с ведением войны. Весной 1917 года на Дальнем Востоке, как и в других частях империи, патриотизм был популярнее интернационализма[311]. В конце апреля 1917 года, когда Временное правительство находилось в кризисе, вызванном публикацией военных планов Милюкова, Исполнительный комитет Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов призывал к пересмотру обязательств России перед союзниками по Антанте, но не требовал отставки ни одного из министров. Отражая мнение других организаций, «Приамурские известия» утверждали, что антивоенная пропаганда большевиков и анархистов выгодна Германии[312]. Умеренное социалистическое большинство Первого Дальневосточного краевого съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, прошедшего во Владивостоке 1–7 мая 1917 года, поддержало Временное правительство. Выразил свою поддержку центральному руководству и Первый Приморский областной крестьянский съезд, состоявшийся в Никольске-Уссурийском 21–24 мая 1917 года. Делегаты съезда, среди которых большинство составляли эсеры, сформировали постоянный Приморский областной Совет крестьянских депутатов под руководством эсера Николая Лукьяновича Назаренко[313]. Таким образом, дальневосточные социалисты принадлежали в основном к умеренному большинству, которое доминировало и на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, прошедшем в Петрограде 3–24 июня 1917 года, поддерживало коалиционное Временное правительство и призывало к продолжению войны вплоть до достижения демократического мира без аннексий и контрибуций[314].

К июлю 1917 года Владивосток, однако, обозначился как исключение из умеренного политического ландшафта российского Дальнего Востока. Владивостокский Совет, по-прежнему остававшийся умеренным, настороженно относился к росту анархистских настроений среди портовых рабочих и не принимал анархистов в собственные ряды. 2 июля 1917 года, то есть до того, как мятежи на фронте, начавшиеся после провала российского наступления, привели к демонстрациям под лозунгом «Вся власть Советам» в Петрограде 3–5 июля, во Владивостоке ожидалось вооруженное выступление под руководством Ивана Ефимовича Гурко, недавно вернувшегося из США, А. Чернова (Чернобаева) и других анархистов, но их планам помешали другие активисты. 4 июля 1917 года на встрече депутатов Думы Русанова, Аристарха Ивановича Рыслева, Ивана Михайловича Гамова и других умеренных социалистов и либералов в Благовещенске была принята резолюция о противодействии усилившейся агитации «ленинцев, анархистов и максималистов, которые среди организованной демократии страны являются ничтожным меньшинством», агитации, помогающей немцам и контрреволюционерам. Аналогичные резолюции были приняты и в других частях Дальнего Востока[315].

Владивостокский Совет выразил свой протест против попытки восстания в Петрограде, но, сместившись влево, поддержал советы, а не Временное правительство. Газета Владивостокского Совета заявила, что теперь, когда кадеты ушли из коалиционного правительства, власть должна естественным путем перейти к советам. Но другие советы Дальнего Востока не разделяли этот взгляд. Дальневосточный областной комитет Советов рабочих и солдатских депутатов поддержал Временное правительство и призвал сосредоточиться на выборах в Учредительное собрание и органы местного самоуправления[316].

Органы городского и земского самоуправления должны были стать главной формой самоорганизации после того, как весной-летом 1917 года Временное правительство сделало выборы в эти органы всеобщими и наделило их широкими полномочиями в сферах финансов, инфраструктуры, медицины, образования и статистики[317]. 17 июня 1917 года Временное правительство ввело земство в Северной Азии[318]. «Приамурские известия» утверждали, что демократические волостные земства, введенные в том числе и в Северной Азии, заложили основу для демократических преобразований во всей стране[319]. Положение о выборах в Учредительное собрание, опубликованное в июле и сентябре 1917 года, подтверждало введение «четыреххвостки» и поручало организацию выборов на местах органам городского и земского самоуправления[320].

Большинство политических партий приняло участие в выборах в реформированные городские думы, состоявшихся в июле – августе 1917 года. Хотя дальневосточные газеты призывали население участвовать в выборах, многие воздержались от голосования. В Никольске-Уссурийском, к примеру, проголосовало менее половины тех, кто имел на это право. В Хабаровске на выборы пришло 59 % избирателей. Социалистические партии одержали верх. Русанов прошел в Хабаровскую городскую думу. Во Владивостоке в числе избранных оказались Косьминский, социал-демократ Алексей Федорович Агарев, уроженец Пензенской губернии и бывший ссыльный, Самуил Минеевич Гольдбрейх (Мироненко), первый председатель Владивостокского Совета и делегат на Первый Всероссийский съезд Советов, Арнольд Яковлевич Нейбут, латыш, вернувшийся из США[321], Иосиф Григорьевич Кушнарёв и Дионисий Антонович Носок (Турский). Нейбут, Кушнарёв и Носок называли себя большевиками. Эсер Медведев был избран городским головой Никольска-Уссурийского, а Агарёв возглавил администрацию Владивостока. 11 сентября 1917 года городская дума Никольска-Уссурийского назначила в городскую управу социал-демократа Краснощёкова, который недавно вернулся из США и еще был практически неизвестен среди социалистов Дальнего Востока[322].

Затянувшееся формирование органов земского самоуправления стало одной из причин отсрочки выборов в Учредительное собрание. В стране углублялся политический кризис, вызванный неудачами на фронте, экономическими трудностями и ростом радикализма, а главным средством борьбы с этим кризисом оставалась «делегатская демократия». Эсеро-меньшевистское большинство второго Дальневосточного краевого съезда Советов рабочих и солдатских депутатов (Хабаровск, 3–12 августа 1917 г.) поддержало Временное правительство и решило отправить делегата на Московское государственное совещание (12–15 августа 1917 г.), хотя против этого возражали Нейбут, Константин Александрович Суханов и другие интернационалисты, а времени на то, чтобы добраться до Европейской России, оставалось мало. Но «непримиримые течения» как среди эсеров, так и среди эсдеков и разногласия местных советов не позволили съезду принять резолюцию по политическим вопросам[323].

Растущий политический раскол, ставший очевидным в Европейской России, проявился и на Дальнем Востоке, где средоточием радикальных настроений оставался Владивосток. «Известия Владивостокского Совета» признали, что Московское государственное совещание не смогло примирить социалистические, либеральные и консервативные группировки[324]. Консерваторы, прежде державшиеся в тени, стали играть в регионе более заметную роль. Например, Иван Кондратьевич Артемьев, председатель Хабаровского биржевого комитета, жаловался Русанову на незаконные аресты коммерсантов. Русанов отверг протест Артемьева, утверждая, что последний «вместо мира и совместной работы, несет злобу и вражду» от имени местного торгово-промышленного класса. Русанов также указал на тот факт, что он сам сотрудничает с Владивостокским биржевым комитетом. Но политические разногласия продолжали нарастать[325].

Поворотным моментом стал Корниловский «мятеж». Хотя большинство дальневосточных организаций в ходе кризиса поддержало Временное правительство, был сформирован Объединенный исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 29 августа 1917 года провозгласивший себя верховной властью во Владивостоке. Ситуация оставалась неясной, либералы и консерваторы протестовали против претензий Объединенного исполнительного комитета на власть в городе и указывали на склонность Владивостокского Совета прибегать к силе при разрешении экономических конфликтов[326].

Сам Владивостокский Совет был вынужден иметь дело с ростом радикальных настроений среди рабочих, солдат и матросов, регулярно призывавших к немедленной «социальной революции». Он поддержал большевиков, когда те отказались от коалиции с либералами, но предостерегал против восстаний. В сентябре 1917 года владивостокские и харбинские социал-демократы наконец разделились на большевиков и меньшевиков, хотя меньшевики продолжали верить, что единство можно восстановить. Дальневосточные эсеры тоже не были готовы признать, что их партия раскололась на радикальное «левое» и умеренное «правое» крыло. Тем временем обе партии теряли контроль над ситуацией: 14 сентября 1917 года солдаты и матросы собрались на анархистскую конференцию под председательством Гурко и А. Чернова. Владивостокский Совет распустил конференцию, но 15 октября 1917 года анархисты провели еще одну. Как и в Петрограде, большевики решили использовать анархистские настроения среди городских жителей и встали на более радикальные позиции, приступив к реквизиции магазинов и закрыв газету «Дальний Восток», к чему анархисты призывали уже летом. Кроме яростного поношения кадетов «Известия Владивостокского Совета» начали критиковать кооперативное движение, меньшевиков и «правых» эсеров. Приморский крестьянский Совет, находившийся под контролем эсеров и не разделявший радикальных устремлений Владивостокского Совета, отозвал своих представителей из Объединенного исполкома, что не помешало исполкому заявлять, что он представляет крестьян. Первый Дальневосточный краевой съезд профсоюзов, прошедший во второй половине октября 1917 года, стал первой крупной конференцией, на которой, по инициативе Нейбута, было принято решение о передаче власти советам[327].

Но Владивосток был исключением. На российском Дальнем Востоке, как и повсюду в Северной Азии и в других преимущественно сельских районах империи, уверенную победу на земских выборах одержали эсеры. Демократический процесс в сельской местности столкнулся с рядом трудностей, что впоследствии позволило большевикам не признавать результаты земских выборов. Дальние расстояния затрудняли проведение уездных собраний. Недоверие к новым учреждениям, опасение чрезмерного налогообложения и абсентеизм, особенно распространенный среди женщин, привели к тому, что явка на земские выборы по Сибири в целом составила около 35 %. Но, несмотря на низкую явку и многочисленные нарушения процедуры голосования, органы местного самоуправления получили широкую поддержку общественных организаций[328].

За пределами Владивостока и советы занимали умеренные позиции. Благовещенский Совет, в отличие от Владивостокского, не послал делегатов на Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов и вообще голосовал против его созыва. Именно это стало толчком к расколу эсдеков Амурской области на большевиков и меньшевиков. Тем временем Первый Всесибирский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проходивший в Иркутске с 16 по 23 октября 1917 года, принял резолюцию в поддержку власти советов и избрал Центросибирь во главе с Шумяцким. Кушнарёв и другие владивостокские большевики поддержали резолюцию. Но даже радикалы зачастую считали передачу власти советам лишь средством гарантировать созыв Учредительного собрания и преобладание в нем социалистов, а не созданием альтернативной политической системы. «Известия Владивостокского Совета» приветствовали переворот 25–26 октября 1917 года в Петрограде, но вместе с тем считали, что однопартийное большевистское правительство не сможет представлять всю революционную демократию[329].

Сформированный после переворота в Петрограде Совет народных комиссаров (Совнарком) подтвердил созыв Учредительного собрания, но большинство организаций на российском Дальнем Востоке все равно отказалось признать так называемую Октябрьскую революцию. Согласно анкетам большевистской фракции на Втором Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов (Петроград, 25–27 октября 1917 гг.), только Владивостокский и Никольск-Уссурийский Советы рабочих и солдатских депутатов, а также представители военнослужащих Дальнего Востока поддерживали передачу всей власти советам. Хабаровский Совет требовал демократического (социалистического) правительства, а Харбинский Совет рабочих и солдатских депутатов призывал к созданию коалиционного правительства[330].

Органы самоуправления, профсоюзы, комитеты нерадикальных партий и другие дальневосточные организации, в том числе Хабаровский и Благовещенский Советы рабочих и солдатских депутатов, осудили переворот в Петрограде и заявили о своей верности Временному правительству и будущему Учредительному собранию. «Приамурские известия» публиковали аналогичные заявления из самых разных частей России[331]. 9 ноября 1917 года Русанов, Вакулин (председатель Дальневосточного комитета Советов), председатели хабаровских органов самоуправления и объединенный комитет эсеров и эсдеков (меньшевиков) опубликовали обращение к «гражданам», в котором выступили против попыток диктатуры Владимира Ильича Ленина и Льва Давидовича Троцкого[332]. Хотя отдельные митинги и организации призывали к передаче всей власти советам, выборы в Учредительное собрание прошли до того, как регион признал какую-либо cоветскую власть. Приамурская окружная избирательная комиссия, свободная от большевистского влияния, протестовала против применения большевиками силы по отношению к Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии. 12 ноября 1917 года на большей части российского Дальнего Востока начались выборы, окончившиеся уверенной победой эсеров и вновь подтвердившие широчайшую поддержку демократического развития страны[333].

Леволиберальный проект строительства этнически инклюзивной российской имперской нации, сформировавшийся в годы Первой русской революции и Государственной думы, стал преобладающим в ходе Февральской революции. Тем не менее продолжались дискуссии о том, как именно удовлетворить национальные и региональные партикуляризмы. Некоторые интеллектуалы планировали введение в реформированном Российском государстве национальных и региональных автономий; другие представляли преображенную империю в виде федерации; были и сторонники юридически гомогенной гражданской нации или единой политической общности, определяющейся через класс; некоторые признавали и право меньшинств на отделение; другие соглашались на создание автономий лишь для некоторых меньшинств, считая, что демократического самоуправления будет достаточно, чтобы примирить региональные и местные интересы с общегосударственными.

Не было единого мнения о том, как понимать термин «нация». Например, просветительская колонка «Приамурских известий» сочетала романтическое, примордиалистское и государственническое понимание национализма. «Нация» (или «национальность») определялась позитивно как «народ, живущий в одном государстве, подчиняющийся одному закону, исповедывающий одну веру». В «нацию» люди соединяются «любовью к родине (национальным чувством), к своему национальному языку, обычаям, ко всему, что дала родина прекрасного». Но национализм, однако, определялся критически как «чрезмерная любовь к родине, доводящая до того, что националист признает только свое, даже если это что-нибудь нехорошее, и ненавидит все чужое». Вместе с тем «национальное самоопределение» понималось в гражданском ключе, как «право каждой нации, каждого народа самому определять, какими законами он будет управляться, и будет ли он самостоятельным или захочет соединиться с бóльшим государством». Таким образом, это понимание «национального самоопределения» позволяло интегрировать меньшинства в бóльшую по размеру гражданскую нацию, что противоречило эссенциалистскому и религиозному определению «нации» в той же самой статье[334].

Интеллигенты, солдаты и рабочие из национальных меньшинств по-разному понимали национальное самоопределение. Члены еврейской общины Владивостока спорили, следует ли им посылать делегата в новое городское самоуправление, определяя тем самым свою группу как политическую единицу. Несмотря на утверждения Якова Лейбовича Скидельского, представителя знаменитой семьи предпринимателей, что еврейская община не является общественной организацией, большинство согласилось отправить делегата. Корейцы Новокорейской слободки во Владивостоке избрали пять делегатов в городской исполнительный комитет и поручили им возглавить корейскую милицию. Избранные «уполномоченные приамурских корейцев» Ким Чибо, Лука Иннокентьевич Ким и Николай Иванович Ким однозначно ассоциировали себя с российской имперской нацией. В телеграмме Верховному главнокомандующему они выразили уверенность, что корейцы, служащие в русской армии, останутся верными защитниками родины. Подобным же образом группа эстонских военнослужащих под руководством Фердинанда Саана обратилась к общественности через «Известия Владивостокского Совета», заявляя о своей принадлежности к России и возражая тем, кто, ориентируясь на их имена и религиозную принадлежность, называл их немцами[335].

Интеллектуалы, претендовавшие на представительство бурят-монгольского (Богданов, Элбек-Доржи Ринчино и другие), корейского (Мун Чан Бом) и украинского (Андриан Гаврилович Казнодзей, Константин Кондратьевич Андрущенко, Макар Минович Нерода и другие) населения, придерживались дифференцированного подхода к постимперскому гражданству, поддерживая лозунг национальной автономии. Весной-летом 1917 года они сформировали новые национальные организации. Бурят-монголы стали первыми, кто провозгласил автономию на Первом Всебурятском съезде (Чита, 23–25 апреля 1917 г.). Ринчино возглавил Временный Бурятский национальный комитет (Бурнацком), который был призван координировать создание самоуправления в Национальной автономии бурят-монголов. Первый Всероссийский съезд корейских общественных организаций, проходивший в Никольске-Уссурийском с 22 по 30 мая 1917 года, принял резолюции о национальном самоуправлении, образовании и представительстве во Всероссийском учредительном собрании, а также избрал Всероссийский центральный исполнительный комитет корейских национальных обществ (впоследствии известный как Корейский национальный союз) под руководством Мун Чан Бома (Василия Андреевича Муна). Хотя напрямую автономия провозглашена не была, резолюции съезда фактически сформулировали основы культурно-национальной автономии[336].

Украинские активисты Дальнего Востока видели себя частью более широкого постимперского украинского движения, выступая за автономию (самостийность) Украины в федеративном демократическом Российском государстве. Весной 1917 года украинские громады (общества) были сформированы во Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске, Никольске-Уссурийском, Чите, в других городах, в деревнях и на станциях. Украинские интеллектуалы стали издавать газеты на украинском языке – «Украïнец на Зеленому Клинi» («Украинец в Зеленом Клине»), «Украиньска Амурська справа» («Украинское Амурское дело») и другие. В июне 1917 года Амурская украинская громада отправила Василия Александровича Ярового делегатом в заседавшую в Киеве Украинскую центральную раду. Первый Всеукраинский съезд Дальнего Востока, состоявшийся в Никольске-Уссурийском 11–14 июня 1917 года, признал Центральную раду временным правительством Украины и призвал ее требовать широкой политической, культурной и экономической автономии со своим парламентом и со своей армией. Так как Центральная рада провозгласила автономию Украины уже 10 июня 1917 года, резолюция дальневосточного съезда могла быть принята как в ожидании этого решения, так и в качестве реакции на него. По мнению Всеукраинского съезда, национально-территориальная автономия должна была распространяться не только на саму Украину, но и на ее «колонии» – Дальневосточную Украину или Зеленый Клин – обширные территории Амурской и Приморской областей, где украинцы составляли большинство сельского населения, а также другие территории Российского государства, заселенные украинцами. Съезд предложил сформировать Дальневосточную Украинскую раду, которая стала бы центральной административной, политической и гражданской организацией дальневосточных украинцев[337].

Интеллектуалы – представители национальных меньшинств, не считавшие себя гражданами России, приняли участие в дискуссии о равенстве перед законом. Китайские студенты, обучавшиеся в России, обратились к Временному правительству с петицией о равных условиях для китайских и русских рабочих. В мае 1917 года польский митинг во Владивостоке, собравший порядка 400 участников, потребовал полной независимости для Польши и призвал Временное правительство выпустить на свободу всех поляков, осужденных за участие в движении за независимость[338].

Вопрос о том, каким именно будет постимперское государство, оставался спорным: некоторые социалисты и либералы были сторонниками унитарного государства с автономиями, другие выступали за федерацию. Известный эсер Марк Вениаминович Вишняк, к примеру, утверждал, что Россия слишком разнообразна, чтобы стать полноценной федерацией, но соглашался на использование федеративных принципов, считая, что некоторые автономии должны быть шире других[339]. Кадеты выступали за территориальную автономию некоторых наций, в первую очередь Польши и Финляндии, и широкую административную децентрализацию, хотя некоторые либералы разделяли идею федерации наций[340]. Ленин летом 1917 года выступал против федерализма, призывая к созданию «единой и нераздельной республики российской с твердой властью», хотя и указывал, что «твердая власть дается добровольным согласием народов»[341].

Надежды на национальное самоопределение были связаны с борьбой на фронте. Владивостокский Совет считал самоопределение всех угнетенных национальностей необходимым условием окончания войны, в полном соответствии с позицией, озвученной российским Верховным командованием. Президент США Вудро Вильсон как глава государства, вступившего в войну на стороне Антанты, послал Московскому государственному совещанию телеграмму, в которой утверждал, что идеалы демократии и самоуправления одержат верх. Для дальневосточных социалистов китайцы были естественным союзником в борьбе против империализма. После того как востоковед Евгений Генрихович Спальвин предоставил доступ к своему печатному оборудованию, Владивостокский Совет начал издавать и распространять памфлеты на китайском языке. Однако на практике либералы из Временного правительства показали себя противниками широкого национального самоопределения. Когда правительственная делегация пошла на ряд уступок Центральной раде, несколько министров-кадетов ушли в отставку, поспособствовав усугублению политического кризиса июля 1917 года[342].

В Дальневосточном регионе также не было единства по вопросу о применении права на самоопределение. «Известия Владивостокского Совета» поддерживали независимость Польши, но арест Ивана Леонтьевича Мостипана Владивостокским комитетом общественной безопасности за сотрудничество с царской охранкой (впоследствии обвинение было снято), а затем вопрос о руководстве украинскими солдатами привели к конфронтации Владивостокского Совета с Владивостокской громадой. В июне 1917 года Владивостокская громада приняла решение немедленно начать формирование отдельной украинской армии как основы автономии. Украинские солдаты, находившиеся на российском Дальнем Востоке, часто поддерживали автономию, но не были готовы формировать отдельные воинские подразделения в условиях войны. «Известия Владивостокского Совета» обвинили сторонников формирования отдельных воинских подразделений в буржуазном шовинизме и указали на поддержку независимости Украины и Финляндии со стороны Германии[343]