День, которого не было

Глава 2 Ольга Рог. Про Тоню

Антонина, обхватив себя руками, сидела на лестнице в подъезде и пыталась собрать себя по частям. Она жила на два дома, мыкаясь как савраска. Здесь ее муж и дочь… А там больная мать, которая кроме нее никому не нужна. Сегодня, подслушав случайно разговор двух, казалось бы, родных людей поняла, что и ее давно бы списали Тимур и Карина, если бы не наследство, ожидаемое «вот-вот», когда ее матери не станет.

«Старуха помрет, и я разведусь со своей клушей и женюсь на Леночке. Денег от квартиры в центре хватит, чтобы оплатить оставшуюся часть ипотеки» — рассуждал муженек, хороня еще живую тещу.

«А я уеду из этой чертовой дыры в Москву. Там перспектив больше. Мамка сто пудов мне денег даст. Она у нас понимающая» — хмыкнула доченька.

Тоня вышла также тихо из прихожей, как и зашла, но сил хватило всего на несколько шагов. Сползая бочиной по шершавой облупившейся стенке, она выпустила сумку из рук и та перевернулась замком вниз, упала на лестничную площадку. Посыпались коробки с лекарствами, кошелек, проездной на весь вид питерского транспорта на месяц.

Женщину потряхивало так, что даже пальто не могло согреть. Изнутри все остывало, будто анестизию впрыскивали острыми иглами со всех сторон. Так бывает, когда прикасаешься к осколкам зла, режешь пальцы и получаешь заражение от предательства.

— Как же это… Это все, — онемевшие губы женщины шевелились с трудом.

— Бесчеловечно? — кто подсказал голосом Охлобыстина сверху. — Несправедливо?

— Да, — согласилась Тоня и наклонила голову к стене, ощущая ее прохладу впалой щекой.

Бледное лицо уставшей и заезженной женщины мерцало в свете неяркой желтой лампочки. Вязаная шапка съехала на бок. Сапоги со сбитыми носками капали грязью на нижнюю ступень. Про таких говорят — женщина неопределенного возраста за сорок. Тоне казалось, что все семьдесят пять. Такой разбитой и покинутой она себя ощущала.

— Пока ты волнуешься, если что у них пожрать на плите, чистые ли рубашки у мужа, Тимурчик снюхался с соседкой Леночкой со второго этажа. У них это давно. И кинули бы тебя, еще раньше, да квартирку ждут в наследство. А дочка вся в отца пошла. Ни о ком, кроме себя не думает, — рассуждал некто совершенно посторонний, но так осведомленный в делах ее семьи лучше, чем Антонина.

— Как они могли так со мной? Я же все для них… — она провела сухой тонкой рукой с короткими обрезанными ногтями по лицу, словно что-то пыталась снять прилипшее паутиной.

— Избаловала ты их своей заботой, терпимостью. Чихнуть не успеют, ты уже бежишь сопельки подтирать. А тебе самой много помогали? М? Тяжелые сумки сама, принеси — унеси, подбери, помой, пропылесось… А эти и ножки свесили, только пальцем укажут, где ты не протерла. Ты для них — удобная функция домработницы и кухарки. Отработанная уже. Осталось дождаться смерти твоей матери и вытрясти последнее. И ты бы сама все отдала с радостью. Так ведь? — рядом что-то шелохнулось, но Тоня из-за слез, застилавших глаза ничего не могла рассмотреть.

— Я жалкая… Да? — она стала копошиться пытаясь выискать в кармане пальто носовой платок, но тот никак не желал находился.

— Держи! — перед глазами возникла тряпочка в синюю полоску в кошачьей лапе.

«Все для тебя, рассветы и туманы. Для тебя моря и океаны…» — на удивление хорошо поставленным голосом подпевала женщина в странном прикиде.

— Тонь, ты что ли? — удивилась Тамара Петровна, отплясывающая под песню Стаса Михайлова в ее свадебном платье.

Антонина часто моргала, не понимая как развидеть все вот это. Пышная юбка уже пожелтевшего гипюра, молния сбоку не застегивающаяся из-за жировых складок. Якобы, на последнем издыхании мать, с ярким макияжем на одутловатом круглом лице.

— Наша больная мама? — съерничал Феликс, но для посторонних ушей просто промяукал.

— Тоня, ты что кота привела? — решила первой наехать шальная танцовщица, строгим командным голосом. — Шерсть кто будет убирать? Я, между прочим — пожилая женщина с хрупким здоровьем! — пригладила на платье складочки, и гордо удалилась в свою комну — обитель страдания.

— Получается, что все вокруг мне лгали? — заварив себе чай, Тоня подвинула тарелку с пирожками ближе, нажаренными ей еще с утра ближе к Феликсу. Мама, как обычно, изображала из себя умирающую, и слабым страдальческим голосом руководила из гостиной, что ей приготовить, где еще прибраться, какие продукты купить на завтра… А денег оставляла на холодильнике сто рублей, на которые нужно и творог, и персики в сиропе, и курочку приобрести. Тоня только вздыхала, и прикидывала, как она сможет выкроить до получки и прокормить две семьи.

— М-м-м, люблю с рыбой, — вместо ответа дух в обличье кота уминал выпечку. Зачем подтверждать очевидное?

— Я как дура…

— Слушай, давай опустим ту часть, где ты причитаешь и рвешь на себе последние волосы? А сметанки у тебя нет? — облизнулся и повернул голову в сторону холодильника.

Про «сметанку» Тоня уже не расслышала. Происходящий диссонанс подкосил женщину настолько, что она, то плакала, то смеялась истерично, издавая бессвязные звуки. Соскочив, металась по кухне, ища пятый угол. Говорила, говорила взахлеб, размахивая руками

Феликс решил не мешать. Пусть прорвет и буря эмоций стихнет, а дальше… Дальше по старой схеме.

— Всю жизнь прожила для других, ничего настоящего не имела, — Тоня, похоже, выдохлась, и обхватив голову руками, сидела над столом и «солила» остывший чай остатками обид.

— Маманя твоя все слышала. Каждое слово. За стенкой стояла. Потом капли себе накапала, платье вернула в шкаф. Лежит, думает, как будет прощение просить. Скорее всего, опять включит артистку, — Феликс так объелся пирогов, что еле дышал, обхватив лапами раскормленное брюхо в полусидящем положении.

Простенький кнопочный телефон запиликал незамысловатым рингтоном. Антонина взяла его в руки и отложила в сторону, нажав «отбой».

— Другие нахлебники потеряли? — спросил, чтобы только спросить Феликс. Ответ он и так знал.

— Да, пошли они все, — зашипела Тоня, яростно сверкая глазами. — Завтра же уволюсь с этой проклятой работы и поеду к тетке в Воронеж.

— На огороде на нее горбатиться, да? Огурчики, помидорчики, внуки ее вредные и сопливые…

— Я не знаю! — рявкнула Тонька, и на лице от гнева впервые появился румянец. — Есть предложения? Ты же такой умный и все про всех знаешь? Может, подскажешь, что мне делать?

— Может, и подскажу, — недовольно забил хвостом мятежный дух.

Ему понравилось, как начала огрызаться «амеба», у которой гонор наконец-то прорезался. Но Феликс-то тут при чем?

Антонина забылась в беспокойном сне на скрипучем диване. Чуткий кошачий слух уловил из другой комнаты:

— Галюня! Ты представляешь, что я тебе себе сейчас расскажу. Да, успеешь ты еще поспать… Тонька моя от мужа ушла. Этот паршивец хотел меня убить, чтобы квартирой завладеть и тратить на свою любовницу деньги. Представляешь? — опять все вывернула Тамара Петровна и добилась именно того результата, которого хотела. Оханье и аханье, ее пожалели, а негодника зятя — упыря крыли последними словами. Тамара заливалась соловьем, хватаясь за сердце, все больше входя в роль несчастной жертвы коварных интриг, словно ее камера снимала…

— Как все запущено, — Феликс прикрыл глаза, и свернувшись под теплым боком Тони калачиком, тоже задремал.

Тоня взяла на работе отгул, и второй день просиживала перед телевизором, смотря турецкие сериалы и поедая мороженое разных видов. Феликс предпочитал пломбир. Маманя несколько раз выговаривала, переходя на повизгивание, что в доме срачь, в холодильнике мышь повесилась.

— Валерьянка закончилась! — трясла пузырьком перед носом нерадивой дочери, но та никак не реагировала. Только когда Тамара Петровна совсем загородила обзор экрана, встав перед ней амбразурой и расставив руки в разные стороны, сказала:

— Еще раз и сдам тебя в дурдом! Соседи тоже видели тебя, мама, в свадебном платье. Ты в нем по лестнице порхала к своей подружке Гале на пятый этаж, — Тоня облизнула ложку и махнула ей, как инспектор дорожного движения, указывая, чтобы освободили «дорогу».

— Какая ты злая стала, Тоня, — заломив в отчаянии руки, пенсионерка ушла в свою комнату, чтобы вновь пожаловаться своей подружке на вопиющий беспредел.

Феликсу в принципе, все нравилось. Антонина больше не закатывала истерик и перестала жалеть себя. Все звонки со стороны мужа и дочери купировала, просто отключив телефон. На работе не ищут до следующей недели, а другими желающих узнать, как у нее дела женщина не обзавелась к своему глубокому сожалению, замкнувшись только на семье.

— В двери звонят! Откройте уже кто-нибудь, — кричала из своей комнаты Тамара.

— Мы никого не ждем, — категорично ответила Тоня. — Пенсию тебе приносили десятого числа…

— А, если пожар? — донеслось возражение, будто из подземелья глухо, с испугом.

Да, раздражающий фактор сменил направленность. Теперь уже буцкали кулаками, испытывая дверь на прочность.

— Тамара Петровна, откройте! Моя Тоня у вас? — орал муж.

— Бабушка, мы вызовем полицию. Где мама? У вас там все в порядке? — и Карина вместе с предателем заявилась.

— Ну-с, твой выход, — Феликс повернул мордочку к Тоне и рыгнул. Третьи сутки обжорства не прошли даром. Белый и пушистый раздулся в ширь и лениво покачивал, свесившимся с дивана хвостом.

Антонина пошарила взглядом вокруг и взяла в руки баллончик со взбитыми сливками, которыми они делали воздушные замки на мороженом. Тяжело выдохнув, сползла с насиженного места. Плотнее запахнув домашний халат, тряхнула волосами с накрученными на них бигуди и пошла открывать.

— Тоня? — у Тимура глаза округлились.

— Ага, — прислонившись к косяку, она оттопырив нижнюю губу, сдула выбившуюся прядь со лба.

— Мама! Мы так волновались за тебя, — дочка хотела кинуться к ней на грудь, но встретила перед собой выставленную руку с открытой крышкой взбитых заводских сливок. Палец лежал на распылителе.

Карина и Тимур переглянулись удивленно.

— Допустим, волновались вы не из-за меня, а за эту квартиру. Кстати, она принадлежит не матери, а мне. Ее еще отец подарил при жизни, — Тоня посмотрела на свой яркий и красивый маникюр, который не так давно ей нанесла вызванная на дом мастерица.

— У-убить меня хотели, ироды-ы-ы, — взлохмаченная шевелюра Тамары показалась из-за угла и напугала «гостей» еще сильнее, чем только что произнесенная фраза.

— Тонь, что ты такое говоришь? — первый опомнился Тимур, и глазки его забегали, ускоряя мыслительный процесс. — Мы волновались. Ты пропала так внезапно.

— Еще я подала на развод! — она продолжала рассматривать свои ногти, словно здесь они были самое интересное. — Квартиру, в которой вы сейчас живете поделим пополам. На свою долю я уже нашла покупателей.

— К-каких покупателей? — моргнул, теперь почти бывший муж.

— А, — махнула рукой. — Узбеки какие-то. Там у них детей десять, не меньше. Но, мне какая разница? — пожала плечами.

— Ты не можешь так с нами поступить! — взвизгнула Кариночка.

— Могу. Леночке привет передавайте, — и захлопнула двери перед ошарашенной родней, два раза провернув замок.

— Сто семьдесят восьмую серию? — Феликс, спросил у плюхнувшейся рядом Тони.

— Давай! — улыбнулась женщина. — Я чайник поставлю и начнем.