Деньги не пахнут 12

Глава 7

Вечер опустился на Сеул мягко и тихо. Часы показывали ровно восемь, когда чёрный седан плавно остановился у подножия горы Намсан. В этом месте воздух пах влажной листвой, прохладным камнем и далёким дымком жареного мяса из уличных ресторанчиков, разбросанных по склонам. Среди теней деревьев стоял дом — с виду самый обычный, ничем не примечательный особняк. Но те, кто вращался в кругах власти и больших денег, прекрасно знали: именно здесь нередко проходили встречи, о которых никогда не писали газеты.

Пё Инхван — директор по инвестициям Национальной пенсионной службы — вышел из машины и на мгновение задержался у ворот. Дом выглядел тихим, почти безжизненным. Ни камер, ни охраны на виду. Только мягкий свет лампы у двери и гладкая панель электронного замка.

Он ввёл код, который ему передали заранее.

— Пип-пип…

Короткий электронный сигнал прорезал тишину. Замок щёлкнул, и дверь бесшумно открылась.

Внутри его уже ждал сотрудник дома — мужчина в безупречно выглаженной форме. Он ничего не сказал, лишь почтительно наклонил голову и протянул небольшую металлическую коробку для хранения.

Правило было известно заранее.

Без слов Пё Инхван достал смартфон, на секунду задержал его в ладони — холодный корпус приятно остудил пальцы — и положил внутрь.

В этом доме не допускалось никаких средств связи. Ни телефонов, ни записывающих устройств. Даже камер наблюдения здесь не было.

Только тишина… и люди.

Сотрудник мягким жестом пригласил его следовать за собой. Шаги глухо отдавались по деревянному полу. В воздухе витал запах полированного дерева и дорогого табака.

Они вошли в приёмную.

В центре комнаты стоял тяжёлый стол из тёмного махагона. Тёплый свет ламп мягко ложился на его гладкую поверхность. На столе уже ждали бутылка выдержанного виски, пара кристальных бокалов и аккуратно разложенные закуски — ломтики сыра, орехи, тонкие полоски ветчины.

Пё Инхван взглянул на часы.

20:05.

До встречи с Сергеем Платоновым оставалось ещё около двадцати минут.

Он медленно опустился в кресло, налил виски в бокал. Янтарная жидкость тихо плеснула о стекло. От напитка потянуло ароматом дубовой бочки, карамели и лёгкой дымной горечи.

Он сделал небольшой глоток.

Тепло медленно разлилось по груди.

Мысли же становились всё тяжелее.

«Зачем он идёт на всё это… лишь бы встретиться со мной…?»

Весь мир сейчас восхищался Сергеем Платоновым. Газеты называли его щедрым филантропом, финансовым гением века.

Но Пё Инхван видел всё иначе.

«Он опасен».

Эта мысль не давала покоя.

Пё Инхван учился в США, получал MBA. Он слишком хорошо знал, насколько высоки стены американского высшего общества. Для эмигрантов там существовал свой невидимый барьер — тот самый «бамбуковый потолок».

Он знал это не понаслышке.

И ещё он знал законы Уолл-стрит.

Жестокие, простые, почти звериные.

— Выживает сильнейший.

Там не прощают слабости. Там не дают второго шанса.

А Сергей Платонов поднялся на самую вершину этого мира… всего за три года.

Три года.

Эта мысль до сих пор казалась Пё Инхвану почти невозможной.

Это означало лишь одно.

Сергей Платонов — не просто повод для зависти. Он нечто иное.

Нечто гораздо более опасное. Холодное. Безжалостное.

«Монстр…»

Пё Инхван сделал ещё глоток виски.

И снова вспомнил телефонный разговор. Голос Сергея Платонова тогда звучал спокойно, почти вежливо.

— Я был на Кванхвамун в выходные. Если это каким-либо образом повлияло на ваше решение, прошу не понимать меня неправильно. Я стараюсь не смешивать политику и инвестиции.

Чем дольше Пё Инхван прокручивал эти слова в голове, тем яснее становилось: угроза была мастерской. Идеальной.

Если повторить его слова дословно — обвинить Сергея Платонова в давлении невозможно. В них не было ни одного прямого намёка.

Но смысл… Смысл был ясен.

Даже если бы Пё Инхван попытался пожаловаться, никто бы ему не поверил.

Ведь он — назначенец нынешней администрации. Той самой, которая сейчас стояла на грани импичмента. Его уже записали в «линию коррупции».

А Сергей Платонов?

Почти национальный герой. Человек, пожертвовавший 113 миллиардов вон. Любимец публики.

Получалось идеальное давление.

Используя собственную славу… и уязвимое положение Пё Инхвана… Сергей Платонов загнал его в угол, не произнеся ни одной прямой угрозы.

Пё Инхван медленно провёл ладонью по лицу.

Но один вопрос всё равно не давал покоя.

«Почему именно я…?»

Да, он был назначен нынешней властью. Политическим назначенцем. Но эта власть уже шаталась.

Импичмент почти неизбежен. На следующих выборах, скорее всего, победит оппозиция. А значит, его должность исчезнет вместе с правительством.

Когда это произойдёт… Его просто заменят.

И всё же.

Зачем Сергею Платонову человек, который, возможно, через несколько месяцев потеряет своё кресло?

Пё Инхван медленно поставил бокал на стол. Тихий звон стекла разрезал тишину комнаты.

Логично было бы подождать.

Если Сергею Платонову действительно нужны средства Национальной пенсионной службы, разумнее было бы дождаться нового правительства и договориться уже с новым директором по инвестициям.

Любой человек на его месте понял бы это. Тем более такой человек, как Сергей Платонов.

Так зачем же давить на чиновника, срок полномочий которого почти закончился?

«Что он может выиграть, если заставит меня действовать прямо сейчас…»

Ответ был только один.

«Скорость.»

Президентские выборы. Формирование нового кабинета. Назначение нового директора.

Всё это заняло бы почти год.

Неужели Сергей Платонов не собирался ждать даже этого?

Неужели существовало что-то настолько срочное, что даже год казался слишком долгим?

В этот момент дверь тихо открылась. В комнату вошёл Сергей Платонов.

Он остановился на секунду и спокойно оглядел помещение.

— Значит, существуют и такие места.

Голос прозвучал ровно, почти лениво.

Пё Ин Хван невольно сглотнул.

Он видел лицо Сергея Платонова бесчисленное количество раз — в новостях, на обложках журналов, в интервью. Но это была их первая личная встреча.

И первое впечатление оказалось неожиданным.

Он был значительно выше, чем казался на экране. Лицо — чёткое, почти скульптурное. Каждая черта аккуратная и выразительная.

Однако в выражении его лица не было той «доброты», о которой так часто говорили журналисты.

Спокойствие — да. Элегантность — безусловно.

Но где-то за этим спокойствием чувствовался лёгкий холод. Почти незаметное напряжение, словно в воздухе перед грозой.

Когда Сергей Платонов сел за стол, Пё Ин Хван заговорил первым.

— Полагаю, вы пригласили меня сегодня из-за инвестиционного предложения?

— Верно.

— Тогда… боюсь, я не смогу вам помочь. Думаю, вы и сами это знаете.

Он криво усмехнулся и тихо вздохнул. Вздох вышел усталым, почти обречённым.

— Национальная пенсионная служба — это не суверенный фонд вроде тех, что существуют за рубежом. Директор по инвестициям здесь не принимает окончательных решений. У меня есть право исполнять, но не решать.

Сергей Платонов чуть наклонил голову.

— Вы хотите сказать, что не обладаете полномочиями?

— Именно. Я лишь выношу вопрос на рассмотрение. Окончательное решение принимает Инвестиционный комитет.

На первый взгляд это выглядело как разумная система контроля. Но проблема была в составе этого комитета.

Пё Ин Хван медленно провёл пальцем по краю бокала.

— Председатель — министр здравоохранения и социального обеспечения… кроме него, там сидят чиновники из Министерства экономики и финансов и Министерства труда.

Он усмехнулся, но смех вышел сухим.

— Проще говоря, структура комитета изначально построена так, чтобы отражать позицию правительства.

Он сделал ещё один глоток виски. Тёплый алкоголь немного смягчил раздражение.

— И это ещё не всё. Там присутствуют представители крупных бизнес-ассоциаций — Федерации корейской промышленности, Торгово-промышленной палаты… представители профсоюзов KCTU и FKTU… плюс люди, рекомендованные общественными организациями.

Он поднял взгляд на Сергея Платонова.

— В результате больше половины членов комитета вообще не имеют никакого опыта в инвестициях.

С его губ сорвался тихий, почти насмешливый смешок.

— Национальная пенсионная служба воспринимается как общественная инфраструктура. Поэтому решения принимаются не на основе доходности… а на основе «общественного блага».

Он сделал паузу.

— Речь идёт не о том, насколько можно увеличить активы. Главное — безопасно ли это политически и приемлемо ли социально.

Иначе говоря… Это была не инвестиционная система. Это была процедура политического одобрения.

Для человека вроде Пё Ин Хвана — получившего образование за границей и сделавшего карьеру в глобальном управлении активами — подобная система казалась почти абсурдной.

В его голове снова мелькнула одна и та же мысль.

«Они действительно рассчитывают получать доход при такой структуре? Они что, сошли с ума?»

Если бы денег было в избытке, ещё можно было бы закрыть на это глаза.

Но реальность была куда мрачнее. По расчётам экономистов, Национальная пенсионная служба рисковала полностью исчерпать свои средства уже к 2050 году.

Комната наполнилась тяжёлым ароматом выдержанного виски и полированного дерева. Лампы под абажурами мягко рассеивали золотистый свет, и на гладкой поверхности махагонового стола отражались два силуэта — Пё Ин Хвана и Сергея Платонова. За окнами шелестел ночной ветер, скользя по склону Намсана, а где-то вдалеке приглушённо гудел вечерний Сеул.

Пё Ин Хван медленно вращал бокал в пальцах. Янтарная жидкость лениво перекатывалась по стенкам, оставляя вязкие следы. Он на секунду закрыл глаза, словно вспоминая долгую цепочку неудач.

Когда-то он действительно верил, что сможет изменить систему.

Сначала он попытался реформировать саму структуру портфеля. В течение многих лет активы Национальной пенсионной службы были почти полностью сосредоточены внутри страны — около восьмидесяти процентов. Это было похоже на огромный корабль, который упорно держался у одного берега, несмотря на бурные и богатые воды мирового океана.

Пё Ин Хван хотел всё изменить.

Он предлагал расширить инвестиции за пределы Кореи — вкладываться в международную инфраструктуру, альтернативные активы, фонды прямых инвестиций. Он рассчитывал диверсифицировать портфель, снизить волатильность и приблизить систему управления активами к глобальным стандартам.

Если бы это удалось, доходность могла бы вырасти. Риски — распределиться.

И тогда… возможно, пенсионный фонд ещё можно было бы спасти.

Но каждый раз его планы разбивались о стену.

На заседаниях комитета звучали одни и те же возражения.

— Почему вы собираетесь инвестировать народные деньги за границей? Разве мы не должны сначала поддерживать собственную промышленность?

Другой голос, тяжёлый и назидательный, добавлял:

— Доходность — не самое главное. Нам важнее стабильность и социальная ответственность. Гораздо лучше вкладываться туда, где создаются рабочие места внутри страны.

Пё Ин Хван тогда едва сдерживал раздражение.

Для него всё было предельно очевидно. Диверсификация портфеля. Контроль волатильности. Максимизация доходности.

Держать почти все инвестиции внутри одной экономики — всё равно что сложить все яйца в одну корзину. Если корейская экономика переживёт спад, пенсионный фонд окажется под тем же ударом.

А мировой рынок?

Если смотреть на перспективу пяти, десяти или двадцати лет, зарубежные активы почти всегда показывали более высокую доходность.

Ответ был очевиден.

Но…

Для членов комитета логика цифр и графиков не имела особого значения.

Пё Ин Хван отогнал эти воспоминания. Не было смысла обсуждать подобные внутренние проблемы с Сергеем Платоновым.

Он поставил бокал на стол.

— Сейчас комитет всё равно ничего не решит, — спокойно сказал он. — Как я уже говорил, там четыре человека, назначенные нынешним правительством. Они никогда не проголосуют за подобное решение. Политический риск слишком велик.

Он коротко усмехнулся.

Ситуация была очевидной.

Чиновники, назначенные администрацией, которая находилась на грани импичмента, оказались в ловушке. Президентские выборы приближались, и почти никто не сомневался, что власть перейдёт к оппозиции.

А значит… Любое решение, принятое сейчас, будет тщательно разобрано новым правительством.

И, скорее всего, наказано. В таких условиях самая безопасная стратегия была проста. Ничего не делать.

Пё Ин Хван пожал плечами.

— Поэтому это пустая трата времени. Каким бы блестящим ни было ваше предложение… даже если я полностью его поддержу… наверху его всё равно не одобрят.

Сергей Платонов до этого момента молчал, спокойно слушая. Его пальцы едва заметно постукивали по столу.

Наконец он заговорил.

— Насколько мне известно, бывали случаи, когда директор по инвестициям принимал решения без одобрения инвестиционного комитета.

Брови Пё Ин Хвана резко поднялись.

В его голосе появилась едва заметная холодная нотка.

— Вы имеете в виду… моего предшественника?

— Именно.

Пё Ин Хван тихо выдохнул.

— То есть вы говорите о человеке, который провёл инвестицию единолично, без решения комитета… и теперь проходит по делу о злоупотреблении доверием?

Это был тот самый скандал, который когда-то потряс всю страну.

История была связана с передачей контроля над огромным конгломератом. В центре конфликта находилось слияние двух дочерних компаний. С экономической точки зрения эта сделка очевидно вредила стоимости компании.

И всё же Национальная пенсионная служба — как один из крупнейших акционеров — поддержала её.

Но решение принял не комитет. Его принял один человек. Бывший директор по инвестициям.

Он обошёл комитет, сославшись на «операционное решение». Теперь же его обвиняли в том, что он причинил ущерб государственным средствам, действуя единолично.

Пё Ин Хван пристально посмотрел на Сергея Платонова.

— Вы предлагаете мне повторить его судьбу?

Недовольство в его голосе уже не скрывалось.

Однако Сергей Платонов лишь слегка пожал плечами.

— Проблема была не в том, что решение он принял самостоятельно, — спокойно сказал он. — Проблема была в том, что инвестиция привела к убыткам.

Он слегка наклонился вперёд. Свет лампы на мгновение блеснул в его глазах.

— А если бы результат оказался противоположным? Если бы он принёс огромную прибыль… кто-нибудь стал бы обвинять его тогда?

На его губах появилась уверенная, почти безмятежная улыбка.

— И потом, моё предложение не ограничивается ролью обычного LP.

Пё Ин Хван слегка нахмурился.

Сергей Платонов продолжил:

— Мне нужен якорный инвестор. Тот, кто заложит фундамент нового фонда.

Слова прозвучали негромко, но вес их ощущался почти физически.

— Якорный инвестор…

На лбу Пё Ин Хвана появилась складка.

Он прекрасно понимал значение этого термина.

Якорный инвестор — это тот, кто первым вкладывает крупный капитал и фактически запускает фонд. Но вместе с этим на него ложится и основная ответственность. Если фонд терпит неудачу, удар приходится именно по нему.

Иначе говоря…

С точки зрения Пё Ин Хвана это предложение было крайне рискованным.

Но Сергей Платонов улыбался так спокойно, словно говорил о чём-то совершенно обычном.

— Речь идёт не просто об участии в фонде, — мягко пояснил он. — Фактически это партнёрство.

Его голос стал чуть ниже.

— Думаю, вы понимаете, что означает титул «партнёр Сергея Платонова» на мировом рынке.

Он говорил без хвастовства. Просто констатировал факт.

Сергей Платонов сейчас был самым желанным именем на Уолл-стрит.

Нет… пожалуй, во всём мире.

— Именно поэтому я очень тщательно выбираю партнёров, — продолжил он. — До сих пор я публично признал только троих.

Он поднял палец.

— Айкан.

Второй палец.

— Старк.

Третий.

— NextAI.

В комнате повисла тишина.

Пё Ин Хван невольно сглотнул.

Горло внезапно пересохло.

Пё Ин Хван невольно сглотнул. Горло вдруг пересохло, будто он вдохнул горячий пустынный воздух. Каждое из названных Сергеем Платоновым имён было не просто громким — за ними стояли целые эпохи финансового мира.

Айкан. Старк. NextAI.

Легенды Уолл-стрит, титаны бизнеса, корпорации, которые двигают индустрию искусственного интеллекта вперёд так же уверенно, как океанский прилив сдвигает береговую линию.

И если Национальная пенсионная служба станет якорным инвестором Сергея Платонова…

Это мгновенно поставит её в один ряд с этими гигантами.

Сергей Платонов спокойно наблюдал за собеседником. В комнате тихо тикали часы, где-то за стенами глухо шуршал ночной ветер, скользя по деревьям на склоне Намсана.

— Вы лучше многих понимаете, как устроена эта экосистема, — произнёс он негромко. — И прекрасно осознаёте, что это означает.

Он слегка наклонился вперёд, положив руки на стол.

— Такое решение мгновенно выведет Национальную пенсионную службу в число ключевых игроков глобального рынка капитала.

На несколько секунд воцарилась пауза. Лёгкий аромат дубовой бочки от виски смешивался с запахом полированного дерева.

Затем Сергей Платонов тихо добавил:

— А теперь представьте… что это решение было принято вами единолично. Без комитета.

Пё Ин Хван резко поднял взгляд.

— Но комитет выступит против…

— Разумеется, выступит, — спокойно ответил Сергей Платонов.

На уголке его губ появилась лёгкая, почти лениво изогнутая улыбка.

— Но разве это плохо?

Пё Ин Хван непонимающе нахмурился.

Сергей Платонов продолжил:

— Это будет выглядеть так, будто вы пошли против них потому, что ваши принципы не совпадают с их позицией.

— …

— Тогда со стороны всё будет выглядеть иначе. Ваше сотрудничество с нынешней администрацией покажется не политической лояльностью… а вынужденным компромиссом. Необходимостью, на которую вы пошли ради более высокой цели.

Слова словно ударили Пё Ин Хвана в грудь.

Он почувствовал, как на мгновение перехватило дыхание.

В общественном мнении его уже давно записали в людей президента. А теперь, когда импичмент почти стал неизбежностью, это клеймо превратилось в пятно, которое невозможно смыть.

Как бы он ни пытался дистанцироваться — никто бы его не услышал.

Но если сейчас он открыто вступит в конфликт с комитетом…

Тогда всё изменится.

Связь с нынешней властью оборвётся. Вместо чиновника-назначенца он может предстать в роли независимого реформатора.

Даже если инвестиция Сергея Платонова не принесёт невероятной прибыли — честь всё равно будет спасена.

А если она окажется успешной… Если результаты окажутся ошеломляющими…

Тогда он может войти в историю как человек, который дал корейской экономике новый импульс.

Эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову.

Сергей Платонов наблюдал за ним внимательно, будто за игроком в шахматы, который внезапно увидел скрытую комбинацию.

— В конце концов, — тихо произнёс он, — вы ведь всегда мечтали о подобной инвестиции.

Это было правдой.

Много лет Пё Ин Хван хотел превратить Национальную пенсионную службу в настоящего глобального игрока. Разрушить старую систему. Провести реформы.

Предложение Сергея Платонова удивительным образом совпадало с этой мечтой.

Сергей Платонов чуть склонил голову и посмотрел на него почти с сочувствием.

— А если вы просто продолжите молчать…

Он сделал небольшую паузу.

— Когда власть сменится, вас всё равно уволят.

Тишина в комнате стала густой.

— Чиновник, назначенный правительством, которому объявили импичмент… — спокойно продолжил Сергей Платонов. — Куда вы потом пойдёте?

Пё Ин Хван почувствовал, как холодеют пальцы.

Этим вопросом он мучился уже давно.

Когда закончится его срок… Кто возьмёт его на работу?

Сергей Платонов произнёс мягко, но каждое слово звучало как удар молота:

— Выбор за вами.

Он слегка постучал пальцами по столу.

— Спокойно исчезнуть, унеся своё пятно в могилу… или оставить после себя яркую вспышку.

Быть забытым политическим назначенцем падшего правительства. Или человеком, который вошёл в историю как реформатор, прославивший страну.

Весы уже склонились.

Пё Ин Хван почти не осознавал, что говорит.

— Я выслушаю детали… — тихо произнёс он. — А потом приму решение. Какой объём якорной инвестиции вы предполагаете?

В глубине души он уже был готов принять любую цифру. Если всё равно всё потеряно… Тогда можно поставить на кон всё.

Сергей Платонов медленно улыбнулся.

— Двадцать миллиардов.

Пё Ин Хван невольно выдохнул. Напряжение немного спало.

Эта сумма всё ещё находилась в пределах его полномочий.

Но Сергей Платонов тут же спокойно добавил:

— Разумеется, в долларах.

Пё Ин Хван замер.

Сергей Платонов говорил так же невозмутимо, словно обсуждал стоимость чашки кофе.

— И, кстати… двадцать миллиардов долларов — это лишь отправная точка.

Он чуть приподнял брови.

— Прошу иметь это в виду.

Двадцать миллиардов долларов. Более двадцати двух триллионов вон.

Но Сергей Платонов ещё не закончил.

Он произнёс следующую фразу так спокойно, будто говорил о погоде.

— Общий объём активов фонда составит один триллион долларов.

На мгновение Пё Ин Хван просто смотрел на него.

Мысли словно застыли. В голове вспыхнула только одна ошеломлённая мысль.

«Он… сумасшедший?»

Двадцать миллиардов долларов — сумма была далеко не символической. Даже для такого гиганта, как Национальная пенсионная служба, это был весомый кусок капитала. И, похоже, именно поэтому Пё Ин Хван, которого до этого момента удалось почти полностью склонить на свою сторону, вдруг заколебался в последний момент.

Он сидел неподвижно, медленно вращая в пальцах тяжёлый стакан. Янтарная жидкость тихо плескалась, ударяясь о стекло. В воздухе висел тёплый запах виски и полированного дерева.

Значит, пришло время немного энергичнее помахать перед ним морковкой.

Сергей Платонов чуть подался вперёд.

— Не беспокойтесь, — произнёс он спокойно. — Когда я говорю «действовать самостоятельно», это вовсе не означает оказаться в одиночестве.

Пё Ин Хван молчал, внимательно слушая.

— Скоро общественное давление станет громким и настойчивым, — продолжил Сергей Платонов. — Люди будут требовать, чтобы кто-то наконец принял решение.

Он слегка постучал пальцем по столу.

— Комитет, конечно, будет тянуть время. Они всегда найдут десяток предлогов, чтобы ничего не делать.

Сергей Платонов поднял взгляд.

— И вот тогда… вы, выступая в роли представителя народа, должны будете «действовать самостоятельно» и принять решение вопреки комитету.

Слова звучали мягко, но в них чувствовалась тщательно выверенная логика.

Разговор продолжался ещё около десяти минут. Вопросы, уточнения, осторожные возражения… всё это постепенно растворялось в спокойной уверенности Сергея Платонова.

И в конце концов Пё Ин Хван медленно кивнул.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я сделаю это.

В принципе, результат был предсказуем.

Человек, связанный с правительством, которое вот-вот может рухнуть под тяжестью импичмента, стоял на краю пропасти. Один неверный шаг — и его карьера закончится.

Поэтому естественно, что он ухватился за протянутую руку.

Тем более если всё сложится удачно… он может получить совсем иной титул.

«Национальный герой».

Сергей Платонов удовлетворённо улыбнулся.

— Мудрое решение.

Он встал из-за стола.

— Очень скоро будет подан сигнал. К этому моменту средства должны быть готовы.

На этом встреча завершилась.

Спустя несколько дней, уже в Нью-Йорке, Сергей Платонов сидел в своём кабинете, разложив перед собой воображаемую шахматную доску.

Каждая фигура на ней была человеком, государством или фондом. Он мысленно проверял расстановку.

«Так… сторона ставок пока собрана…»

Первые игроки уже заняли свои позиции. Канада — двенадцать миллиардов долларов. Сингапур — пятнадцать миллиардов. Корея — ещё одна крупная ставка.

Разумеется, это был лишь стартовый капитал. Но если банк перед началом партии уже достигал таких размеров, игра обещала быть весьма интересной.

Теперь всё внимание нужно было сосредоточить на главном событии.

На противостоянии. Гонке между ним и Масайоси Соном.

Само по себе соревнование было важно… но ещё важнее было то, насколько эффектно оно будет выглядеть со стороны.

Сергей Платонов задумчиво посмотрел в окно. За стеклом медленно гас вечерний Нью-Йорк — огни небоскрёбов зажигались один за другим, как звёзды в металлическом небе.

«Если соперник бросится в игру всем сердцем… тогда партия станет по-настоящему интересной.»

С точки зрения зрителей всё было просто.

Чем яростнее Масайоси Сон будет сражаться — тем захватывающей станет вся история.

Оставался только один вопрос. Как заставить его вложить в эту борьбу всю свою энергию.

Через несколько секунд в голове Сергея Платонова возникла идея.

Он повернулся к стоявшему рядом Пирсу.

— Саудовская сторона уже дала ответ?

Пирс покачал головой.

— Пока нет. Они всё ещё просят подождать.

Саудовская Аравия была настоящим титаном мировых финансов. Их суверенный фонд обладал колоссальными ресурсами.

И именно этот фонд вложил в проект Масайоси Сона около сорока пяти миллиардов долларов.

Перед началом гонки встреча с ними была абсолютно необходима. Однако, вопреки ожиданиям, организовать её оказалось не так просто.

Сергей Платонов нахмурился.

— Через сеть Goldman можно без труда устроить встречу хотя бы с одним из представителей фонда, — сказал он. — Я рассчитывал, что мы быстро выйдем хотя бы на контактное лицо.

Пирс сразу выпрямился, словно задели его профессиональную гордость.

— Наоборот, это хороший знак, — возразил он. — Если нас заставляют ждать так долго, значит встреча не будет обычной административной формальностью.

Он сделал небольшую паузу.

— Скорее всего, они проводят согласование на более высоком уровне.

Сергей Платонов прищурился.

— То есть есть шанс, что мы встретимся с кем-то гораздо более влиятельным?

Пирс кивнул.

— Вероятность очень высокая.

Если саудовский суверенный фонд соблюдал настолько сложный протокол, на ум приходил только один человек.

Сергей Платонов тихо произнёс:

— Наследный принц.

Человек, который фактически управлял этим фондом. Человек, находящийся в самом центре власти Саудовской Аравии.

И если именно он хотел встретиться лично… Это означало, что игра становилась куда серьёзнее.

Мысли всё равно возвращались к одному и тому же.

Слишком медленно.

Время тянулось вязко, как густой сироп, и от этого ожидания неприятно скручивало желудок.

— И сколько они собираются нас держать в подвешенном состоянии?..

Я провёл ладонью по лицу и откинулся в кресле. Само собой, дел хватало — папки на столе росли, почта приходила десятками писем в час, телефон не умолкал. Скучать не приходилось. Но сейчас всё это казалось второстепенным.

Самым срочным оставалось другое — выбрать цели для инвестиций.

Как только в распоряжении фонда окажутся сто миллиардов долларов, необходимо будет мгновенно пустить их в работу. Причём не хаотично, а по заранее выверенному плану: сколько, куда и в какой последовательности.

Но стоило углубиться в этот вопрос, как стало ясно — всё куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.

— Главная проблема — сопротивление управлению, — пробормотал Добби.

Он тяжело вздохнул и раскрыл на столе толстый отчёт. Бумага тихо зашуршала, когда он перелистывал страницы.

— Большинство ключевых технологических компаний, на которые мы нацелились, категорически не хотят продавать доли. А если в условиях сделки хотя бы намекнуть на вмешательство в управление… — он криво усмехнулся, — они почти автоматически готовы ответить отказом.

Я молча слушал. Это было ожидаемо.

Основателей компаний, по сути, можно разделить всего на два типа.

Первые — «основатели выхода». Люди, для которых бизнес — это серия проектов. Они создают компанию, доводят её до высокой оценки, продают и сразу же начинают следующую.

Вторые — «основатели-короли».

Для них компания — это личное королевство. Они строят его кирпичик за кирпичиком и собираются править им до самой смерти. Любое внешнее вмешательство такие люди воспринимают почти как покушение на трон.

И вот именно таких компаний в нашем списке оказалось пугающе много.

Добби постучал пальцем по строке в отчёте.

— Если коротко сформулировать их позицию… — он усмехнулся. — Она звучит так: «Деньги возьмём. Но управлять нами не надо.»

Им нужны так называемые «глупые деньги».

Инвесторы, которые просто приносят капитал, тихо сидят в стороне, не лезут в управление и терпеливо ждут прибыли. Но меня подобный вариант не устраивал.

Я медленно покачал головой.

— Если вы берёте деньги, вы обязаны заставить их работать.

Мой капитал всегда сопровождался чёткими условиями.

Первое — поставить исследования гена WFOXO3A в абсолютный приоритет.

Второе — немедленно начать клинические испытания для пациентов с болезнью Каслмана.

И именно здесь начиналась настоящая проблема.

Такие требования фактически переворачивали бы существующие планы компаний. Их дорожные карты пришлось бы переписывать, исследования — перестраивать, бюджеты — перераспределять.

А для этого мне нужен был реальный контроль над стратегией. Неудивительно, что основатели смотрели на меня настороженно.

Добби тихо добавил:

— Особенно если учесть, что мы сосредоточились на компаниях, где получить контроль почти невозможно.

Он протянул мне список.

Я пробежался взглядом по строчкам… и невольно рассмеялся. Именно те имена, которые я и ожидал увидеть.

Например…

Moderna.

Компания, способная перевернуть всю индустрию благодаря технологии мРНК. Именно она позже первой выведет на рынок вакцину на основе мРНК во время пандемии COVID и тем самым изменит правила игры для фармацевтики.

Правда, сейчас это всё ещё стартап — компания даже не вышла на биржу.

Но проблема заключалась в другом. Они прекрасно понимали ценность того, чем владеют.

Их генеральный директор славился в индустрии почти диктаторским характером. Он болезненно реагировал на любое внешнее влияние — настолько, что коллеги шутили о его «аллергии на инвесторов». Человек с таким темпераментом добровольно контроль не отдаст.

Следующее имя в списке — CR Therapeutics.

Один из лидеров в области редактирования генов CRISPR. Компания была основана учёными уровня Нобелевской премии. И именно в этом крылась ещё одна сложность.

Здесь основатели фактически и были самой компанией.

Их авторитет, их интеллект, их научная репутация — всё держалось на них. Стоило слишком рано начать давить на управление, и существовал реальный риск, что ключевые учёные просто уйдут. А вместе с ними исчезнет и половина ценности бизнеса.

Дальше в списке шли несколько гигантов мировой фармацевтики.

Я закрыл папку.

Лёгких целей не было. Ни одной.

Как только сто миллиардов окажутся у нас в руках, начнётся настоящая война.

Война за контроль.

Придётся сражаться за каждую компанию — давить, убеждать, ломать сопротивление, пока они не согласятся изменить направление исследований и не начнут работать над нужными терапиями.

Я медленно сказал:

— Расставим приоритеты. Начинайте с тех, где вероятность успеха выше всего.

Добби кивнул.

Но, несмотря на внешнее спокойствие, внутри у меня неприятно зашевелилось беспокойство.

Проблема была не только в том, чтобы выиграть эти битвы. Проблема была во времени. Даже при самом оптимистичном раскладе борьба за контроль займёт минимум полгода.

После этого придётся менять направление исследований, ускорять разработку препаратов… и лишь спустя ещё полгода могут появиться первые реальные результаты.

То есть даже если бежать на пределе возможностей, следующая фаза клинических испытаний начнётся не раньше чем через год.

И это при одном условии. Если мы начнём прямо сейчас.

Я невольно усмехнулся.

Потому что в реальности у меня ещё даже не было оружия для этой войны.

Саудовская сторона по-прежнему молчала. Тишина.

Я крутил в пальцах смартфон, раздумывая, стоит ли подтолкнуть Пирса и ускорить процесс.

И в этот момент телефон вдруг тихо завибрировал в руке.

Телефон задрожал на столе, негромко, но настойчиво, будто назойливая муха билась о стекло.

Bzzzz…

Bzzzz…

Я машинально взглянул на экран — и на секунду удивлённо приподнял брови.

Звонила Рейчел.

Обычно её звонки были предсказуемы: короткие отчёты о состоянии пациентов с болезнью Каслмана, новые интервью, иногда — какие-нибудь медицинские данные. Всё сухо, деловито, без лишних слов.

Но сегодня ощущение было другим.

В голосе, когда я ответил, слышалась странная неловкость, почти смущение.

Позже она стояла передо мной, протягивая небольшую коробку, перевязанную тонкой лентой.

— Я хотела отдать это в сам день… — сказала Рейчел и слегка пожала плечами. — Но ты всё время был в командировке. Так что… пусть и поздно, но это подарок на день рождения. Джесси очень настаивала, чтобы я обязательно передала.

Коробка тихо шуршала в руках, когда я снял крышку.

Внутри оказался… наволочка.

Я непонимающе посмотрел на Рейчел.

Она тут же пояснила:

— Это часть постельного комплекта. Остальное я отправила к Шону домой — тащить всё сразу было бы неудобно.

Я кивнул и взял ткань в руки.

Ожидания, честно говоря, были невысокими.

— Постельное бельё, выбранное Джесси… — пробормотал я вполголоса.

Но стоило провести пальцами по ткани…

…я замер.

Ощущение оказалось неожиданным.

Материя не просто была мягкой. Она словно текла под подушечками пальцев — гладкая, прохладная, почти невесомая. Когда я чуть сильнее провёл по поверхности, ткань не сопротивлялась и не собиралась складками — она мягко скользила, будто вода.

Я прищурился и поднёс её ближе к свету.

Переплетение нитей почти невозможно было разглядеть. Плотнейший слой микроволокон образовывал идеально ровную поверхность — гладкую, как шёлк, но без характерного блеска.

— Что это за материал?..

На внутренней бирке значилось:

«Египетский хлопок Giza, плотность — 1020 нитей.»

Я невольно кивнул.

По моим меркам это был почти идеальный вариант — третий в списке любимых характеристик. Формально хлопок, но из-за невероятной плотности плетения ткань ощущалась почти как шёлковая.

Она мягко ложилась в ладонь, не создавая тяжести. Почти не было трения, поэтому материал не задерживал тепло тела. Пот и жар не накапливались — ткань всё время оставалась приятно прохладной.

Отличный выбор.

Я невольно подумал:

«У Джесси есть такой вкус?..»

В этот момент Рейчел неловко кашлянула и, словно вспомнив что-то, достала из сумки ещё одну коробку.

Она улыбнулась, но улыбка вышла слегка виноватой.

— А… это Джесси купила во время медового месяца. Она тоже просила передать.

Я открыл коробку.

И тут же невольно сощурился.

Внутри лежала футболка ядовито-розового цвета — настолько яркого, что казалось, будто она светится.

На груди красовался череп в мексиканском сомбреро, который шатался, держа в руке бутылку текилы. Под рисунком была надпись:

«[tequila: because therapy is too expensive]».

Да.

Вот это уже было куда больше похоже на Джесси. Идеальный образец её вкуса.

Выбросить — значит выглядеть бессердечным. Оставить — значит захламить шкаф абсолютно бесполезной вещью.

Я уже собирался закрыть коробку, когда заметил внутри карточку.

На ней было написано:

«Это наша командная форма! У всех такая есть — надень на новогоднюю вечеринку. Без отговорок!»

Я тяжело вздохнул.

Мало того что футболка выглядела безвкусно… сама мысль о том, чтобы прижать к коже эту грубоватую ткань, вызывала почти физическое неприятие.

Следовало хотя бы из вежливости сказать спасибо.

Но слова почему-то застряли в горле.

Я попытался изобразить улыбку, чувствуя, как она выходит натянутой и деревянной.

И тут Рейчел поспешно достала ещё одну коробочку — маленькую, бархатную.

— И… — сказала она тихо, — это уже от меня.

Я открыл её.

Внутри лежала запонка Cartier.

Матовая платина мягко отражала свет. В центре был вставлен чёрный оникс — гладкий, глубокий, словно капля ночи. Дизайн был сдержанный, строгий, без лишней вычурности.

После кислотно-розовой футболки это выглядело почти как глоток прохладной воды.

«Вот это уже настоящий подарок.»

Я наклонил запонку, и на её кромке заметил тонкую гравировку.

«Dared to fight.»

Я поднял взгляд.

Рейчел смутилась и тихо сказала:

— Я… просто хотела, чтобы ты не держал всё внутри, когда становится тяжело. Мне кажется… иногда сам факт борьбы уже имеет значение. Даже если не знаешь, чем всё закончится.

Она говорила неловко, подбирая слова.

Скорее всего, это было связано с пациентами с болезнью Каслмана, которые недавно умерли.

И подумал:

«На самом деле мне вовсе не тяжело…»

Скорее, это были её собственные чувства, которые она пыталась выразить через этот подарок.

В этот момент её взгляд на секунду задержался на моём запястье, затем поднялся выше — к моим глазам.

И в этом взгляде было что-то большее, чем простое сочувствие.

Мысль мелькнула внезапно. «Неужели она знает… какие имена спрятаны под этим рукавом?»

Я на секунду задержал взгляд на её лице, но тут же отвёл глаза и поспешил разорвать эту неловкую паузу.

— Спасибо. Мне… это правда было нужно.

Чтобы разговор не повернул в опасную сторону, я быстро достал запонку из коробочки. Холодная платина приятно коснулась пальцев. Металл был тяжёлым, плотным — таким, каким и должна быть настоящая вещь.

Я закрепил запонку на манжете рубашки.

Она сразу пришлась мне по вкусу. Сдержанная роскошь. Никакой показной яркости, никакого лишнего блеска — и всё же присутствие этой вещи ощущалось безошибочно.

Я опустил взгляд.

И вдруг поймал себя на странной мысли.

«Похоже… на надгробие.»

Под белой тканью рубашки, скрытые от чужих глаз, тихо покоились несколько имён.

Светлана… Дилан… Майло…

Белая рубашка лежала поверх них, словно саван. А платиновая запонка застыла на манжете — как маленький надгробный камень.

На этом крошечном «надгробии» была выгравирована фраза:

«Dared to fight.»

Если честно, сама формулировка казалась немного пафосной. Слишком громкой. Но странным образом… она не казалась неправильной.

Обычно на памятниках пишут совсем другое.

«Здесь покоится…» «Покойся с миром…»

Тихие слова утешения. Мягкие, почти ласковые — как будто мир желает умершему покоя после долгой боли.

Но надпись на этой запонке была иной. Она не делала их жалкими жертвами. Она помнила их иначе — как людей, которые сражались до последнего. Не как сломленных больных, склонивших голову перед неизбежным, а как тех, кто, несмотря ни на что, бросил вызов невозможному. Может быть… это и было более честной памятью. Ведь они действительно дрались до самого конца.

Голос Рейчел осторожно прервал мои мысли.

— Если тебе не нравится цвет…

— Нет, — ответил я сразу. — Всё идеально.

Она заметно расслабилась.

— Тогда хорошо. Тебе идёт.

Рейчел широко улыбнулась.

И в этой улыбке было больше чувств, чем можно было выразить словами. Сострадание и дружеская поддержка. Печаль и тихая гордость. Сожаление… и уважение.

И ещё кое-что.

Негласная вежливость.

Она словно знала гораздо больше, чем говорила вслух — и именно поэтому предпочитала не задавать лишних вопросов.

Этот взгляд оказался неожиданно тяжёлым.

Я поспешил сменить тему.

— Кстати… как у тебя вообще дела в последнее время?

Обычный вопрос из вежливости.

Но ответ оказался совсем не обычным.

Рейчел чуть смутилась и, улыбнувшись, начала рассказывать:

— Вообще-то… я недавно занялась онлайн-платформой. Как-то всё само получилось…

Она говорила мягко, немного застенчиво, но постепенно её рассказ становился всё увлекательнее.

Оказалось, что её небольшая художественная галерея постепенно превратилась в полноценную онлайн-площадку для распространения искусства. Картины, скульптуры, дизайнерские объекты — всё это продавалось и распространялось через платформу.

И однажды…

…клиентом стала первая леди. Не просто покупателем.

Она начала использовать эту платформу, чтобы подбирать произведения искусства для… украшения Белого дома.

Я молча смотрел на Рейчел.

«Когда она вообще успела всё это сделать?»

Иногда Рейчел действительно умела удивлять. С виду она казалась тихой и мягкой — почти хрупкой. Но под этой спокойной оболочкой скрывались настоящая настойчивость и железная внутренняя сила. И этот случай был прекрасным доказательством.

Стоило мне на мгновение отвлечься — и она уже успела создать некоммерческую платформу, получившую одобрение самого Белого дома.

Я мысленно усмехнулся.

«Конечно… семейные связи тоже немного помогли.»

Но даже с учётом этого сводить всё к одним лишь знакомствам было бы несправедливо.

Однако удивление длилось недолго. Мозг уже начал работать быстрее.

«Белый дом… и сеть знакомств первой леди…»

Я вспомнил, зачем вообще когда-то предложил Рейчел заняться галереей.

Потому что хотел, чтобы она постепенно сформировала собственный круг общения среди высшего общества.

И вот теперь… семена, которые я когда-то посадил, дали результат гораздо больший, чем я рассчитывал.

«Я не ожидал такого масштаба.»

По словам Рейчел, теперь она регулярно устраивала приёмы и встречи. Там появлялись люди из высшего света — бизнесмены, политики, влиятельные семьи. Иногда присутствовала даже первая леди. Это уже была не просто галерея. Это была полноценная сеть знакомств.

И тут мне в голову пришла ещё одна мысль.

«Это может стать хорошей альтернативой.»

Если однажды мне понадобится задействовать президентскую власть, гораздо разумнее будет действовать через линию первой леди… чем напрямую иметь дело с неуравновешенным Трампом.

Только за это Рейчел уже заслуживала огромный плюс в моих мысленных расчётах.

Я кивнул.

— Очень интересно.

И я говорил абсолютно искренне.

В голове уже мелькали десятки сценариев, как можно использовать эту новую возможность.

И именно в этот момент телефон в кармане вдруг завибрировал.

Bzzzz!

Bzzzz!

Я взглянул на экран. Пирс.

Ответил.

Из динамика донёсся его короткий голос:

— Саудиты только что вышли на связь. Ты сможешь вылететь прямо сейчас?

Наконец-то. Я медленно выдохнул. Пора было разжечь гонку.