Дерзай, дщерь!

Зачем Вирсавия красна лицем была!

Кажется, прошли времена, когда женской психологией занимались преимущественно мужчины, когда доминировали андроцентристские взгляды, т.е. нормативом считалась особь мужского пола, а критерии, по которым человечество издревле оценивало свою «прекрасную половину», исходили из соответствия или несоответствия заданному стандарту и отражали вкусы законодателей.

Живучая идея, что женщина это неполучившийся, ущербный мужчина, принадлежит Аристотелю; впоследствии с ним, хоть и не до конца, соглашался Фома Аквинский, объяснявший рождение людей «с большим содержанием воды», т.е. женщин, влиянием влажных южных ветров и ливней. Развратные афиняне сожалели, что нельзя иметь детей, обходясь без женщин. Руссо утверждал, что женщина ни на миг не способна почувствовать себя независимой, она существует с единственной целью нравиться и быть полезной мужчинам, она нуждается в руководстве, внушающем страх и развивающем покорность; тогда выявляются ее естественные прелести и она становится кокеткой-рабыней, соблазнительной и желанной для мужчины, вздумавшего ненадолго отвлечься от серьезных дел [15].

Шопенгауэр, не ладивший с матерью, распространил ее черты на всех женщин и обличал их несправедливость, обусловленную «недостатком разумности и сообразительности; они, как слабейшие существа, одарены от природы не силой, а хитростью: отсюда их инстинктивная хитрость и непреодолимая наклонность ко лжи». Он приписывал «номеру второму человеческого рода» ну просто все возможные пороки: слабый разум, духовную близорукость, легкомыслие, обезьянство, хитрость, недостаток сообразительности, притворство, и даже манию воровать в магазинах [16]!

Мужчины придумали немало образов, отражающих неодолимое влечение к женщине и одновременно болезненное опасение встретить в ней свою погибель: Лорелея, сирены, валькирии, парки, эринии, Цирцея, Кармен, русалки; чрезвычайно яркое воплощение мужских страхов – «Она» в повести Хаггарда, «та, которой подвластно всё», прекрасная, неистовая и беспощадная. Еву обвиняли в изгнании из рая, Елену в Троянской войне, Клеопатру в крушении Рима, а женщин Спарты в упадке государства, поскольку, пользуясь правами на приданое и наследство, они обладали излишней свободой и властью. Древнегреческий поэт и драматург Гесиод усматривал хитрость и коварство женщин в том, что они, намеренно став в подчиненное положение, заставили кормить себя и приобрели множество выгод и даже господство.

На Руси XVII века чрезвычайной популярностью пользовалось произведение под названием «Беседа отца с сыном о женской злобе»; к числу «святых, пострадавших от неистовства женского», неизвестный автор относил Ноя, жена которого якобы разгласила тайну, из-за чего ковчег «рассыпася», Лота, падшего с «лукавыми дщерьми», разумеется, Иосифа Прекрасного, Сампсона, пророка Илию, Иоанна Предтечу, Иоанна Златоуста, но также и Давида – зачем Вирсавия «красна лицем» была! и Соломона, обольщенного иноплеменницей «поклонитися идолу» [17]. В европейской литературе XVI – XVII веков фигурировали коварные соблазнительницы, расточительницы, сварливые мегеры, колдуньи и склочницы.

Быть может, есть некоторая правда в этих обличениях, особенно если оценивать их, содержа в памяти древнего подвижника, который платил за то, чтобы его ругали. Однако становятся понятны причины укоренившихся в женской душе «болей и обид», породивших лукавую манеру жалеть себя и желать реванша за многовековое угнетение. А. Стриндберг, оправдывая собственную неприязнь к противоположному полу, признавался, что женщины вечно унижали и третировали его.

В начале ХХ века чрезвычайной популярностью пользовалась книга «Пол и характер» [18]; ее авторОтто Вейнингер смачно цитировал: «китаец, если спросить его о детях, перечислит только мальчиков» и с научной безапелляционностью утверждал отсутствие у женщины души, интеллекта, совести: она неспособна мыслить, аморальна, живет бессознательно, и т.д. и т.п. Его. концепции родились под воздействием модных в то время провокационных парадоксов Ф.Ницше, типа «ты идешь к женщине – не забудь взять с собой плеть»; подобные хлесткие афоризмы имеют успех и доныне, по-видимому, оттого, что тешат нереализованные притязания «укротителей»; однако воинственная поза иллюстрирует не силу, а слабость: «чем же иначе, как не растерянностью, можно объяснить попытку силового решения проблемы» [19].

Идеи Вейнингера широко обсуждались в России; поэт В. Князев ответил гневным стихотворением «Ему и ему подобным»:

Отзыв В.В. Розанова значительно короче: «Из каждой страницы Вейнингера слышится крик: «я люблю мужчин!»; ну что же, ты – содомит. На этом можно закрыть книгу» [20].

По всей вероятности, женоненавистничество, время от времени всплывающее из глубинных недр мужской психологии, объясняется потребностью компенсировать собственные комплексы. Современный исследователь приводит причины этого распространенного синдрома; во-первых, непонимание: черно-белые оценочные стандарты типа: умный-глупый, добрый-злой, ленивый-трудолюбивый к женщинам неприменимы, в них как-то существует всё сразу и приводит в замешательство любителя четкости и порядка. Затем, страх потерять свободу, страх столкнуться с изменчивостью женской природы, т.е. с неверностью, страх подвергнуться наказанию, объясняемый детской логикой: мама ставила в угол, следовательно, все женщины бяки. Потом, мужчина по традиции претендует на главенство и право сильного, иногда без всяких оснований, но при том, увы, не готов к адекватной ответственности, и еще много другого, всего 17 пунктов [21].

Критика нередко руководствуется тактикой упреждающего удара: когда обличаешь другого, свои прегрешения и ошибки вроде как сокрываются в тени. Часто женщина выполняет роль объекта для битья; формулируется, как в дешевых детективах, шерше ля фамм! Во Франции, освобожденной от немецкой оккупации, мужчины, не сумевшие в 1940-м исполнить воинский долг и защитить родину, в 1945-м преследовали по всей стране морально нестойких женщин, уличенных в преступной связи с врагом, позорили их, стригли наголо, водили раздетых по улицам, отдавали под суд, тем самым, очевидно, желая вычеркнуть из истории собственное малодушие и трусость.

Ничего подобного не обнаруживается со стороны слабого пола: за исключением излишеств, изредка допускаемых в пылу полемики, даже оголтелые феминистки до недавнего времени выступали против половой дискриминации, а не против мужчин и их пороков; литературные образы безмозглых красавцев, корыстных растиньяков, коварных соблазнителей, жестоких мужей и ленивых дураков начертаны преимущественно мужским, а не женским пером.

Конечно, женщины пытались отбиваться, иногда пользуясь теми же приемами: например, в XVII веке в Венеции выщло в свет сочинение под названием «Благородство и превосходство женщин и недостатки и несовершенства мужчин»; случались у «опасного пола» и защитники: так, французский литератор XVI века шевалье де Лескаль издал трактат под красноречивым названием «Знаток женщин, который утверждает, что они более благородны, более совершенны и во всем более добродетельны, чем мужчины»; автор вкладывает в уста Бога такие слова: «вы – лучшее из творений, созданных Моими руками, как по форме, так и по содержанию» [22].

Однако шире распространены иные оценки, а мы, при нашей впечатлительности, в той или иной степени воспринимаем их всерьез, заражаемся ими, приспосабливаемся к ним и привыкаем считать эти измышленные стандарты своей настоящей природой. «Комплекс неполноценности приобретает у женщины форму стыдливого отказа от своей женственности, – писала Симона де Бовуар в известном исследовании «Второй пол», – место отца в семье, повсюду встречаемое преимущество мужского пола, воспитание – всё убеждает ее в идее мужского превосходства» [23].

Между прочим, укоренившиеся предрассудки ограничивают оба пола, жестко предписывая заведомо распределенные роли: мужчина числится человеком, он обязан мыслить рационально и практически, а женщина отклонение от нормы, она мечтательна и непредсказуема, что с нее взять; мужчина двигатель и опора цивилизации, а женщина изящное, загадочное создание, прекрасное, но слабое, пассивное и нуждающееся в защите; мужчине не пристало проявлять эмоции, поэтому он стесняется «женских» ощущений: проявив, например, сострадание, восторг, умиление, он спохватывается: ой, что это я разговорился (растрогался, расплакался), как женщина, т.е. пал, унизился, изменил активному, героическому, руководящему статусу; реклама масс-медиа диктует сильному полу интересоваться автомобилями, мобильниками и пивом, а женские пристрастия сводит к стиральному порошку, косметике и майонезу.

До недавнего времени считалось, что поскольку вес и объем головы у мужчин больше, стало быть они умнее, однако наука не обнаружила зависимости умственных способностей от массы мозга, более того, как выяснилось, пресловутых извилин у женщин больше и они более правильной формы. Наука сегодня утверждает также, что если мужчины пользуются главным образом правым полушарием, то женщины эффективно используют оба, вследствие чего обладают большей проницательностью и способны уловить тончайшие нюансы чувств, например, ловко отличая истинные побуждения людей от произносимых ими слов. «Рассуждая о море, я высказался в духе Екклезиаста, – записал обескураженный философ (Сиоран). – И каково же было мое удивление, когда, выслушав мою тираду об истерии волн, она обронила: «нехорошо это, умиляться над самим собой». Надо заметить, в большинстве случаев умная собеседница на чистую воду выводить не станет, разве помыслит в себе, как одна знаменитая дама: «он говорит со мной, словно я полный зал народу».

Не довольствуясь ролью, по Ницше, «игрушки для отдохновения воина», женщина на протяжении веков исподволь пытается утверждаться: используя отпущенные природой средства, она, подобно библейской Далиде, распознав слабости «повелителя», покоряет его и властвует над ним, вследствие чего презирает. В начале ХХ века эпоха вывела на сцену женщину-вамп: роковая, загадочная, демоническая, хищница, повелевающая толпой поклонников, царила на экране, а иногда и в жизни, воплощаемая Астой Нильсен, Тедой Бара, Матой Хари, Марией Будберг, Лу Андреас-Саломе.

Претендуя на свободу, женщина, обладающая умом и талантом, не видела иного способа отвоевать место под солнцем, кроме как во всем подражая мужчине; при этом всегда выглядела выскочкой и изгоем: Жорж Санд вызывающе курила, носила мужскую одежду и, презирая условности, демонстрировала весьма свободную, даже по сегодняшним меркам, мораль. В России еще в XVIII веке пензенская дворянка Катерина Алексеевна, к ужасу благочестивых соседок, погоняла тройку лихих коней, стоя на телеге в шапке набекрень, играла на бильярде и курила трубку. Тем же способом доказывали твердость характера наши императрицы Елизавета, Екатерина II, Анна Иоанновна: одевались по-мужски, ездили верхом и стреляли в цель из ружья [24].

В бессмысленном противостоянии полов терпит поражение всё человечество; не столько потому, что женщина не справляется, сколько потому, что, претендуя на чужую ношу, она бросает собственную, изменяет своему призванию, утрачивает женственность, ругается над материнством.

Говорят, правоверный еврей ежедневно молитвенно благодарит Бога, что не создан женщиной, также и мусульманин; Кант утверждал, что ни один мужчина не желает стать женщиной; мужское единодушие объясняется, конечно, незавидным социальным положением женщины. Зигмунд Фрейд разгадывал загадки прекрасного пола исходя из обделенности, ощущаемой, по его науке, каждой женщиной с того момента, когда она впервые обнаруживает отсутствие у себя органа, деятельностью которого прославленный ученый разрешал вообще все тайны человека и мироздания. На самом деле вся якобы научная психоаналитическая картина женского развития ни на йоту не отличается от типичных представлений мальчиков о девочках [25].

Ах, если бы мы больше доверяли живой жизни! «Когда я рожала, – рассказывает Л., – я словно участвовала в таинстве, непостижимо высоком таинстве… Я обливалась слезами благодарности, хотя, конечно, дура была и не понимала, Кого надо благодарить… С тех минут я никогда, никогда больше не завидовала мужчинам. Подумать только: им такое великое чудо не дано!».

Некоторые психологи, и не только женского пола, высказывают догадку как раз о мужской зависти, которая служит, возможно, главным стимулом в формировании культурных ценностей: может быть, невероятная сила импульса мужчины к творчеству в любой области объясняется сознанием относительной незначительности собственной роли в сотворении живого существа, что и подталкивает его постоянно к сверхкомпенсации за счет других достижений [26].

Спастись… от женщин?

«Что за женщины у христиан!» – изумлялись многоопытные римляне, хотя в конце I и начале II века они сами могли бы гордиться, скажем, достойными императрицами: Ливией Августой, женой Траяна Плотиной, женой Адриана Вибией Сабиной; вызывали всеобщее восхищение благородные матроны, предпочитающие погибнуть, но не оставить своих мужей в минуту опасности, как Секстия, Паксея, Паулина, Аррия; Марциал упоминает о совершенных, изысканных, чистых супругах: Клавдии Руфине, Нигрине, Кальпурнии, Сульпиции, известной также литературными сочинениями. Оказывается, упадок империи не обязательно распространялся на женщин, обладавших самостоятельностью, свободой и силой духа [28].

Христианство в корне изменило мужские приоритеты языческого мира: труды, войны, обогащение; оно учило трудиться над своей душой, воевать с силами тьмы, богатеть в Бога; дело совсем не в равноправии; Евангелие даровало женщине так много, оно одухотворило её служение смыслом столь высоким, что никакие жертвы не казались ей слишком обременительными в чистом свете Божественной любви.

В ряде стран обращение в христианство начиналось с женщин, которые затем приводили к Истине мужчин: святая равноапостольная Нина в Грузии, королева франков Клотильда, великая княгиня Ольга на Руси, королева Гизелла в Венгрии; заслуга распространения веры на Британских островах также принадлежит преимущественно женщинам из высокородных семей, королевам и принцессам, прославленным во святых.

Замечено, что на протяжении истории женщины проявляли глубокую верность избранному идеалу: так, гонение императора Декия (Ш век), особенно жестокое и напряженное, ознаменовалось множеством отпадений от веры, даже клириков, но жены, которых мужья (из любви) насильно тащили к идольскому алтарю, сопротивлялись и вопили, считая себя жертвами чужого вероломства [29]. В XVIII веке женщины отказывались следовать за мужьями, заменившими религию идеями Просвещения; Софья Андреевна Толстая осталась в Церкви, вопреки учению отлученного супруга, в СССР жены и матери партийных функционеров нередко втайне хранили иконы, молились и крестили детей.

Во времена всех гонений наблюдалось совершенное равенство между полами, и женщины показали отнюдь не меньшую духовную силу и твердость, чем мужчины: мученические акты свидетельствуют, например, о подвиге рабыни Бландины, столь хрупкой и слабой здоровьем, что члены общины беспокоились, как бы она по немощи не отреклась от Христа, но она, претерпев удары бичей, челюсти зверей, разженную сковороду и прочие изобретательные пытки, показала себя «даже мужественнее мужей» [30].

Страдания женщин оказывались тяжкими вдвойне, физические муки усугублялись еще более страшными душевными, когда приходилось отрывать сердце от самых близких, умирать, оставляя на земле ребенка или видеть его истязания и гибель. Сохранились документальные подробности о страданиях святой Перпетуи: родители приносили к ней в тюрьму кормить грудного ребенка и при подкреплении этого мощного аргумента умоляли купить жизнь, отрекшись от Христа. Трехлетнего сына мученицы Иулитты убили на ее глазах. Святая София скончалась на свежей могиле юных дочерей-христианок: сердце не пережило зрелища их пыток и казни.

Но и без явных мук; какое героическое требовалось терпение, чтобы, следуя рекомендациям Апостола, сохранять брак с мужем, не желающим и слышать о Христе, и, день за днем в слезах и молитвах, настойчивостью и упреками, уступчивостью и любовью преодолевая традиционный семейный уклад, воспитывать детей в правилах веры и тем способствовать будущему процветанию Церкви. Блаженный Августин называл влияние матери инструментом милости Божией в своей жизни: святая Моника вышла за человека «чрезвычайной доброты и неистовой гневливости»; она никогда не противоречила, ожидая, чтобы он отбушевал и успокоился; «спокойно переносила его измены» и безошибочно действовала «услужливостью и кротостью»; «напоследок дней его» Патриций крестился. Так же горячо молилась она о сыне, чтобы и он стал христианином. «Господь одарил меня полнее, – говорила она за несколько дней до смерти, – дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье» [31].

Нонна, воспитанная в христианском благочестии, стала руководительницей и учительницей мужа, не то язычника, не то, по другой версии, приверженца секты «озаренных теистов», ипсистариан, поклонявшихся Богу под символами света и огня [32]; впоследствии он стал епископом Григорием Назианзином; их сын, архиепископ Григорий Богослов посвятил матери, скончавшейся в храме, множество стихотворений: «…иная из женщин заслуживает славу домашними трудами, другая любезностью или целомудрием, иная же делами благочестия и умерщвлением плоти, слезами, набожностью, попечительностью о бедных; а Нонна славна всем» [33].

В семействе, воспитавшем великих братьев Василия Великого и Григория Нисского, обретались и знаменитые подвижницы, прославленные во святых: бабка святителей Макрина за исповедание Христа пострадала во время гонений; «такова же по добродетели» была их мать Емилия; сестры Макрина и Феосевия (Феозва) установили «такой порядок жизни, такую высоту любомудрия и столь строгий образ препровождения времени как днем, так и ночью, что превосходит всякое описание» [34].

Женщины участвовали и в Крестовых походах. «Среди франков есть женщины-рыцари, фаварис, они носят кольчуги и шлемы, облачены в мужские одежды и в сражении их невозможно отличить от мужчин», – зафиксировал мусульманин-летописец, удивляясь, в духе своей религии: «они ведут себя так же, как те, кто наделен разумом», т. е. мужчины. Султан изумился, когда с поля боя принесли в качестве трофея лук погибшей франкской снайперши «в зеленом плаще»: она поразила стрелами целый агарянский отряд. Наилучшим и желанным исходом для этих воительниц была смерть в битве: плененных христианок продавали в рабство или гарем [35].

Отцы Церкви не занимались женским вопросом, они вообще, в ожидании скорого пришествия Христова, пренебрегали проблемами земного устроения, заботясь об отношениях с Богом, а не с мiром. В преддверии конца света превосходство девства против брака, ради всецелой принадлежности Богу, казалось безусловным, соответственно очевидной казалась и необходимость держаться подальше от противоположного пола; «вратами ада» называл женщину Тертуллиан. В начале монашества родилась поговорка «бойся женщин и епископов», которую так любят цитировать семинаристы.

Вопреки утверждению Священного Писания о сотворении человека как мужчины и женщины [36] в мистической и святоотеческой литературе, под влиянием греческой философии, оформилось мнение, что появление жены стало следствием чувственности, уже начавшегося падения: «через женщину в мир вошел грех»; его сторонники желали, кажется, оспорить волю Божию и предпочесть бесстрастное двуполо-бесполое существо Еве, олицетворяющей в их глазах обольстительную похоть, пленительную лживость и злую отраву. Последним по времени андрогинистом, последователем Я. Беме, был, очевидно, Н.А. Бердяев, считавший жизнь пола дефектной и испорченной, а женскую природу смертельно опасной, деспотичной и лживой, ловушкой для Адама [37]. «Выступающее под разными личинами женоненавистничество хочет совершенно извергнуть женщину из мира, как создание Люцифера, дочь Лилит. Поэтому и искупление рассматривается как избавление от пола с восстановлением первоначального андрогинизма» [38].

У подвижников стало обязательным избегать всякого общения с женщинами: «объятия женщины подобны западне охотника»; «всякий грех от женщины»; «любое зло ничто в сравнении с женщиной»; она «орудие диавола и стезя беззакония», «скорпион, всегда готовый ужалить», «яд аспида, злоба дракона». Иногда оно понятно, если речь идет об охранении от соблазна; но иногда попахивает даже гнушением;например, в книге бесед преподобных Варсануфия и Иоанна встречаем заповедь не вкушать пищи с женщинами и даже не ходить в дома, где женщины участвуют в трапезе [39]; похоже на упоминаемое апостолом Павлом иудейское запрещение разделять трапезу с язычниками [40].

Ненависть к предательскому мятежу собственного тела трансформируется в болезненное отвращение к женщине. Старец Паисий Святогорец рассказывает о насельнике городской обители, в чью келью нечаянно забрела прихожанка монастырского храма: обезумевший аскет «дезинфицировал» свое жилище спиртом и огнем. «Иногда создается впечатление, – писал известный богослов парижской школы П. Евдокимов, – что речь идет о спасении одних только мужчин, и тот, кто желает спастись, должен прежде всего спастись от женщин» [41].

Молоденький священник запросто «тыкает» старушке монахине, а когда настоятельница деликатно удивляется по этому поводу, не понимает упрека: «Дак женщина же!»; ну да, он читал отцов-пустынников и вывел, что они сплошь считали женщину исключительно орудием сатаны, как бы не замечая пола Честнейшей херувим; Ее порой чрезмерные, до буквального смысла обожатели наверно обидятся, если намекнуть, что Она не только Дева и Мать, но и Женщина, хоть и с большой буквы.

Любят напоминать, мол, в древние монастыри женщин не допускали, как и теперь на Афон [42]. Верно, когда-то царевна Плакидия, входя в Ватопед, услышала кроткий голос: «Здесь живут монахи, зачем ты подаешь врагу повод для нападения на них…».Пречистая возбранила прекрасному полу вход на Святую Гору с целью облегчить отшельникам подвиг воздержания, оградив их от лицезрения соблазнительной женственности.

Н.С. Лескова, изображавшего чудовищ вроде Домны Платоновны, не заподозришь в идеализации нашего пола, однако именно он разоблачил стойкий предрассудок, будто в древних житийных сказаниях женщины выставляются непременно погубительницами, вовлекающими в чувственную стихию возвышенных мужчин, помышляющих исключительно о духовном. Писатель исследовал повествования Пролога и посчитал: из тридцати пяти упоминаемых там женщин семнадцать не соблазняли мужчин, а, напротив, страдали от их насилия; четыре соблазняли, причем соблазнила только одна, и все четверо в результате полученного урока обратились от греха к чистоте и святости; девять женщин оказали благотворное влияние на мужчин и научили их обуздывать грубые страсти. В дурном виде, подытоживает Лесков, Пролог представляет всего лишь двух женщин, притом одна из них дурочка, психически больная.

Древние уставщики завели обычай противоположному полу стоять в храме по другую сторону ради человеческой немощи, чтобы не обжечься, случайно соприкоснувшись с обольстительной плотью в церковном многолюдстве; в IV веке имели место даже перегородки посреди храма. А вот прошлым летом одна весьма достойная женщина, между прочим, академик медицины, проводя отпуск в деревне, будним днем отправилась с мужем к литургии в расположенный невдалеке мужской монастырь; в просторном храме не было ни души кроме них да трех клиросных монахов, однако «некто в черном» вышел из алтаря и настойчиво шипел: «женщины слева!»; ревнители неусыпно следят за исполнением правила, подлинный смысл которого давно испарился. В сущности, многие члены Церкви, оставаясь в плену языческих воззрений, считают женщину существом демоническим, опасным для сообщества безгрешных мужчин [43]; она ниже, она хуже, ее следует смирять и гнать; на самом же деле мужчина объективирует и осуждает в женщине собственную похоть [44].

Утверждают, что женщине по жизни отведена – кем? «служебная роль», что ее «изначальная вторичностъ и зависимость» еще более усилена после грехопадения, поскольку повинна в нем, конечно, она. О потомки Адама! Праотец по изгнании из рая не плакал ли еще и от стыда: ведь он как слепой последовал за Евой, нисколько не усомнившись и не воспротивившись, а после еще возложил вину на слабые женские плечи, заодно укорив и Создателя. «Жена согрешила, согрешил и Адам; змий прельстил обоих; не оказался один слабее, а другой крепче», – говорит святитель Григорий Богослов [45].

Западные богословы к Еве, сбившей с пути Адама, присовокупляли еще одного врага в женском образе: рабу придверницу, служанку в доме первосвященника, простодушным вопросом «и ты не из учеников ли Этого Человека?» якобы принудившую апостола Петра к отречению.

Полистаем сборники современных проповедей: встретим осаживающие сравнения с Иезавелью и Иродиадой, будто не было Ирода, Иуды или там Нерона с Диоклетианом, и суровые указания молчать в Церкви [46], будто не прославила она равноапостольных,т.е. учивших, проповедовавших, жен. «Никогда не забывай что ты женщина» – тихо и внушительно останавливает возразившую жену вполне цивилизованный житель республики, всенародно почитающей святую Нину, принесшую на эту землю христианство, и царицу Тамар, при которой государство пребывало на высшей точке культурного расцвета. Общая концепция сторонников таких взглядов сводится к тому, что «женщина не имеет в себе самостоятельною бытия»(недочеловек?), так как произведена из ребра (ребро – мелочь!), притом второй, а не первой. Последнее утверждение встречает остроумный демарш: сотворение мира происходило от низшего к высшему и, стало быть, искушению от сатаны подвергся именно венец творенья.

В православных лавках даже книги, написанные женщинами или о подвижницах-женщинах, выставляются на отдельную полку. Тень, знай свое место! Знать свое место вообще-то не плохо для смирения, но в самом ли деле это всего лишь место тени, безмолвно следующей за хозяином?

«Смиряться-то надо, – вздыхает С., – и рада бы: спряталась за мужем и нет проблем, по пословице: «за мужа завалюсь, всем насмеюсь, никого не боюсь». Помощница, помощница [47]… В чем помогать? на диване с газетой лежать, ныть и поносить действительность с утра до ночи?». Муж ее, как многие, не нашел в капитализме достойного места, кроме исторического дивана, излюбленного российскими интеллигентами. – «Как-то взяла Евангелие и прочла с этих позиций. Ничего подобного там нету! Господь ничего такого не говорил!».

Дай мне место, Магдалина, у Христовых ног… [48]

Начало самосознанию женщин положил Иисус из Назарета. Убеждения первых феминисток, как стали их называть значительно позже, основывались на слове Божием, «обращенном в равной степени к мужчинам и женщинам и возлагающем на тех и других одну и ту же мораль и ответственность» [49]. «И душа негра, и душа женщины, облеченные в плоть, подчинены лишь одному закону Всевышнего, и чтобы толковать его, нужен не сын человеческий, но Сын Божий» [50], утверждала Маргарет Фуллер. Пламенная Лукреция Мотт, возражая известному запрету апостола Павла, напоминала о речении апостола Петра, цитировавшего пророка Иоиля: «и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши» и «на рабов Моих и на рабынь Моих излию от Духа Моего, и будут пророчествовать» (Деян. 2, 14 – 18).

В Евангелии нет ни одного «отрицательного» женского персонажа. Никто из его авторов не запомнил ни единого слова Спасителя, обидного для нашего пола. Главное действующее Лицо в событии Рождества нашего Спасителя – Дева, Жена, Мать, от Которой Он принял плоть и кровь, Которая вскормила Его и как могла сберегала в скорбной земной юдоли. Данте в XXXIII песни «Рая» так воспевает Ее:

Таким образом, из всех живущих на земле Господь избрал Женщину, Ее выше всех превознес и одарил Своим доверием. Святитель Григорий Палама подчеркивает, что без Ее соизволения было бы невозможно Боговоплощение. Почитание Богоматери означает, в сущности, возведение на высшую степень тех добродетелей, которые традиционно считаются присущими женскому полу: самоотверженной любви, смиренной преданности Богу и беззаветного терпения.

Сорокадневного Младенца по внушению Духа Святого встречает в храме не один Симеон Богоприимец, но и пророчица Анна. Эту симметрию подтверждают слова: «Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь» [52]. Иисус без всяких упреков и назиданий исцеляет Симонову тещу, кровоточивую жену, скорченную страдалицу.

Пожалев мать, Он воскресил ее сына, спас от расправы несчастную, «взятую в прелюбодеянии» и простил другую грешницу, даже поставил ее в пример фарисеям, как и вдову с ее лептой, или кодрантом, имея в виду высоту и благородство души, жертвующей материальным ради духовного.

Если бы Господь хотел указать женщине именно место покорной прислужницы своего господина, то вот удобный эпизод, в доме Марфы и Марии [53]. Восточный обычай вроде бы и теперь требует от жены вовремя подавать закуску и молчать, пока джигиты общаются; но Господь, совсем наоборот, не Марию отсылает на кухню, а Марфе, занятой самым женским делом, хоть и любя и дружески, намекает на суетность, и, между прочим, не порицает догадливую Маркелу (так, по преданию, звали служанку в доме Лазаря), прервавшую Его речь восторженным возгласом: «Блаженно чрево, носившее Тебя…» [54].

И Он не возбранял женщинам, включая блудницу и кровоточивую, приближаться и даже дотрагиваться до Него, Самого Бога! Это нынешние христианки в известном физиологическом состоянии считаются неприкасаемыми, страшатся осквернить даже церковную свечу, лампадку и молитвослов: ведь перед исповедью священник громко зачитывает перечень грехов издания Троице-Сергиевой Лавры: «дерзала в нечистоте ходити в церковь, взимати антидор и всякия святыни прикасатися».

Патриарх Сербский Павел приводит несколько авторитетных суждений на эту тему: Дионисий Александрийский, Тимофей епископ Александрийский, Иоанн Постник, Никодим Святогорец единодушны: в период месячных очищений нельзя причащаться. Правило это связано, оказывается, с тем, что в древние времена все верные, включая женщин, до запрета на Лаодикийском соборе (364), входили в алтарь и причащались со Святой Трапезы.

В ветхозаветные времена иудеи отделяли от общения женщину в период истечения крови, потому что прикосновение к ней означало культовую нечистоту [55], но у христиан иной взгляд на эти вещи: оскверняет только грех [56].

Проанализировав евангельский и канонический аспекты проблемы, Патриарх Павел делает вывод: «месячное очищение женщины не делает ее ритуально, молитвенно нечистой; эта нечистота только физическая, телесная, равно как и выделения из других органов (например насморк? – авт.). Нет препятствий, чтобы женщина во время месячного очищения, при должной осторожности и принятых гигиенических мерах, могла приходить в церковь, целовать иконы, принимать просфору и освященную воду, а также участвовать в пении. Причаститься в этом состоянии или, будучи некрещеной, креститься она бы не могла, но, находясь в болезни или при смерти, может и причаститься, и креститься» [57].

Ответы Христа на вопросы фарисеев о браке [58] также посрамляют ветхо-раввинские взгляды и обычаи, провозглашая совершенно равные требования к мужу и жене; более того, по Его слову, именно муж должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей [59]: ведь то, к чему прилепляются, всегда прочнее, основательнее и надежнее, чем то, что прилепляется. Конечно, Господь не сомневался в столь полезной для человечества способности женщины не только выживать, одолевая тяжелые обстоятельства, но и подобно кариатиде держать на себе готовый рухнуть мир.

Не случайно же сказано: «предаст же брат (а не сестра) [60] брата на смерть и отец (а не мать) детей» [61]. Сколько раз Господь гневно обличал иудеев, да и самих апостолов: «род неверный и развращенный…», «косные сердцем, чтобы веровать», но женщин Он никогда не критикует, а только ободряет: «не плачь!»; «ты освобождаешься от недуга твоего»; «иди в мире и будь здорова от болезни твоей»; «Я не осуждаю тебя».

Возможно, кто-то усмотрит уничижение нашего пола в эпизоде с сирофиникиянкой [62], которую Христос испытывает, употребляя обидное сравнение: «не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Скучно разжевывать, что сия метафора касается не личности ее и не женского естества, а лишь принадлежности к языческому племени.

Не стоит мотивировать особенную Божию милость относительно слабого пола исключительно состраданием, снисходительной жалостью к немощнейшему сосуду. К. прочла впервые, даже не в Евангелии, в журнале «Работница», о дне жен-мироносиц и была потрясена; она восклицала, почему-то шепотом: «Они все разбежались! Сидели взаперти и тряслись! Апостолы! А эти… тоже поди тряслись, но пошли к Нему!».

Ну да, а перед тем стояли у Креста, и множество женщин «плакали и рыдали о Нем», а та «во многие грехи впадшая жена», которая омывала слезами Его ноги и предварила помазать тело Его к погребению, щедро возливая дорогое миро, воспоминается в Великую Среду, разумеется, не просто так, а в противовес Иуде, предавшему Его в этот день. Но имя женщины, совершившей пророческое действие, до нас не дошло. «Имя предателя помнят, а имя верного ученика забыли, потому что это была женщина» – с горечью замечает католическая исследовательница Нового завета Элизабет Шюсслер Фьоренца [63].

И по Воскресении Он «явился прежде Марии Магдалине», ей и другим мироносицам первым открыв главную истину христианства, конечно лишь потому, что представители господствующего пола страха ради иудейска оказались в тот момент далеко от Его могилы.

Ну и самая, может быть, дорогая для нас страница – в Евангелии от Иоанна, 4-я глава, встреча с самарянкой; именно ей Господь в жаркий палестинский полдень, забыв о голоде и жажде, в длительной и обстоятельной беседе открывал глубочайшую и сокровеннейшую суть веры. И она услышала и сердцем поняла, Кто перед ней. Не постигая и не достигая, конечно, как и никто другой, уровня своего Собеседника, она задала вполне осмысленные вопросы, поднимаясь, как отмечал святитель Григорий Богослов, на высоту догматов и сильно отличаясь, скажем, от тайного ученика Никодима; нетрудно сравнить: от Иоанна, глава 3, рядом. Она немедленно «оставила водонос», то есть бросив всё вышла на проповедь, свидетельствовала о Нем и обратила многих сограждан к Истине [64]. Предание дополняет, что самарянка в Крещении получила имя Фотина и, пострадав в 66 году за Христа вместе с сыновьями Виктором и Иосией, причислена к лику святых (память 20 марта/ 2 апреля).

Ученики Христа, как не случайно отмечено в Евангелии, удивились, что Он разговаривает с женщиной [65]. Конечно; еще не просвещенные Святым Духом, они погружены в культурную традицию иудаизма, запрещающего женщине, низшей по развитию, говорить среди мужчин; апостолы, как это и теперь свойственно многим, склонны держаться общепринятого древнего порядка, их настораживает всё, в чем можно заподозрить «расшатывание устоев». Но Господь свободен, Его не сковывают традиции, его чистый взор не замутняют предрассудки, он видит пред Собой личность в самой сокровенной, главной сути. Он разглядел человека в мздоимце Закхее, сомневающемся Нафанаиле, Его совсем не смутило иноверие хананеянки, аморальный быт самарянки, репутация кающейся блудницы или обвинение несчастной взятой в прелюбодеянии.

Кстати уж, последний эпизод весьма характерен для иудаистских спекуляций; «Моисей в законе повелел нам побивать таких камнями», заявляют фарисеи [66]. Однако закон Моисеев повелевает побить камнями обоих прелюбодеев, а не одну лишь женщину [67]. Двойной стандарт применяется и теперь: духовники внушают, что мужское распутство заслуживает всякого снисхождения, жене следует смотреть на него сквозь пальцы и терпеть, а женская измена абсолютно непростительна, теорию даже «научную» устрашающую ввели в обиход, под названием телегония, о так называемых «генетических инверсиях».

Ясно, что перед Богом пол совершенно безразличен: спасение обещано не мужчине или женщине, а конкретной личности; с точки зрения души пол мало существенен, как всякий биологический аспект; «Бог не ищет ни девы, ни замужней, ни инока, ни мирянина, но свободного намерения, принимая его, как самое дело, и добровольному произволению всякого человека подает благодать Святого Духа, действующего в человеке и управляющего жизнью каждого, желающего спастись», сказал Макарий Великий [68]. Женщины были полноправными членами первой христианской общины, вместе с мужами и братиями сопровождали Спасителя, вместе плакали о Нем, вместе молились, несомненно вместе преломляли хлеб [69].

Священное Писание свидетельствует, что женщины с полным самоотвержением разделяли подвиг апостольства: Из Деяний мы узнаем о Тавифе в Иоппии, о Лидии из Фиатир, о четырех дочерях Филиппа пророчествующих. В 16-й главе Послания к Римлянам упоминаются Фива, диаконисса церкви Кенхрейской, Прискилла, сотрудница апостола Павла, как и Акила, но ее имя на первом месте, Мариам, Юния, Трифена, Трифоса и Персида, мать Руфа, которую апостол называет и своей матерью, Юлия и сестра Нирея; в Послании к Филимону Апостол приветствует «сестру возлюбленную» Апфию; в Послании к Филлипийцам встречаются имена Еводии и Синтихии, «подвизавшихся в благовествовании вместе со мною», то есть совершенно ясно – они и учили, и проповедовали.

Но христианскую свободу и новый уклад жизни апостолы внедряли осторожно, избегая революционной ломки устоявшихся традиций, в том числе семейных; остерегались соблазнить слабых в вере, для кого противоречие христианства Закону стало бы неодолимым препятствием: язычникам, как мы знаем, на первых порах предписывали всего лишь «воздерживаться от блуда, удавленины и крови» [70].

Апостол Павел, касаясь брачных отношений, ясно утверждает их взаимность, вопреки существующему правилу одностороннего подчинения жены мужу [71]. Однако ему же принадлежат известная фраза, на которой властолюбивые мужчины основывают приверженность половой иерархии. Эти слова из-за их противоречия духу Посланий, а главное, из-за несоответствия действительному положению женщин в первохристианских общинах, многие исследователи считают позднейшей интерполяцией: «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит» [72].

Между тем закон ничего такого не говорит, если понимать под Законом Ветхий Завет; Библия карает грех, но не порочит и не унижает женщину: Сарра, Ревекка, Рахиль были не только женами-домохозяйками, Девора, Иаиль, Эсфирь, Иудифь спасали свой народ от поработителей, Руфь и Раав стали образцом величия души; «крепость и красота – одежда ее и весело смотрит она в будущее: уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее» [73]. Это книжники, в числе которых состоял и Гамалиил, учитель апостола Павла, прибавили к заповедям Господним более шестисот повелений и воспрещений, со временем сделавшихся важнее Моисеевых заповедей. Эти самые «предания старцев», объединенные в Талмуд, порицал Христос: «вы устранили заповедь Божию преданием вашим»; «тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим» [74]. Только Талмуд считает голос женщины провокационным, соблазнительным, «подобным грязной наготе».

До середины II века, утверждает А. Гарнак, никто не запрещал учительство и миссионерство женщин; девы или вдовы не моложе сорока лет поставлялись в диакониссы и несомненно причислялись к клиру: их вводили в служение совершением хиротесии: епископ, положа руки на преклоненную голову, произносил молитву, начинающуюся словами: «божественная благодать, всегда немощная врачующи…», и возлагал на шею диаконский орарь, который перевязывался крестообразно; диаконисса причащалась сразу после диакона, затем епископ передавал ей чашу, которую она ставила на святую трапезу [75].

Но многие из женщин с возникновением гностицизма и монтанизма по неизвестным причинам, быть может как обычно храня верность духовникам, примкнули к еретикам; они, возмущался Тертуллиан, смеют учить, спорить, совершать экзорцизмы, обещать исцеление и крестить. Борьба с лжемистическими движениями побудила священноначалие запретить деятельность женщин в Церкви, кроме служения диаконисс [76]. Вселенские соборы неизменно подтверждали касающиеся их правила, но после XII века о диакониссах не слышно. Временами ведутся дискуссии о возрождении этого чина, но надо бы уточнить ради какой цели: если только выносить свечу, готовить кадило, убирать храм, прислуживать при крещении, так всё это испокон веков делают представительницы бесправного церковного большинства, никаким саном не облеченные.

Иоанн Златоуст, как известно, неустанно критиковал прихожанок за пышность нарядов, суетность и болтливость, но не похоже что считал их низшими существами; напротив, святитель приводил примеры духовного превосходства женщин и урезонивал мужей, требующих от жен рабского подчинения. «Хотя бы множество грехов сделала против тебя супруга твоя, все отпусти и прости; хотя бы ты взял ее неблагонравною, исправь ее добротою и кротостью, как и Христос – Церковь» [77]. Впрочем, того же требовал он и от жен: исправлять и терпеть своих мужей.

«Добродетель не различается по мужскому и женскому полу, потому что христиане различаются только телами, а не духом» [78], отмечал блаженный Феодорит Киррский.

В поисках гармонии

Законы природы обойти невозможно: когда на дворе зима, надевай теплое, а то замерзнешь, так и с природой пола: ей безразлично, нравится она тебе или нет; чтобы в ней плодотворно и радостно жить, надо ее понимать, к ней приспособиться и ей соответствовать.

Мужчина устремлен к свершениям; он в каждый период жизни ставит перед собой определенную цель и на ее достижении умеет фокусировать умственные и душевные усилия. Женщина устроена иначе: для нее всего на свете важнее гармония: необходимо, чтобы разные аспекты и направления ее бытия органично сочетались, ни в коем случае не противореча друг другу, а пребывая в согласии и взаимном одобрении. Верно подметил популярный некогда писатель: «в мужчине полезное можно отделить от идеального, например, великий художник остается пошлой личностью, несмотря на высокие стремления в своих произведениях; а женщина с прозаическими чувствами, лишенная гармонии, не может быть опорой мужчины, воспитывать ребенка, освящать и облагораживать семью; она не выполняет своего предназначения» [79].

Г., заботясь о богатой оправе к бриллианту своей красоты, вышла за человека из весьма обеспеченной семьи, хотя нравился ей нищий студент; Н. хотела выращивать розы, но по настоянию родителей стала медсестрой; С. прекрасно рисовала, но предпочла надежный кусок хлеба и пошла в юристы; они поступали рассудительно, но выбранное благоразумное не совпало с желанным, результат – хроническое внутреннее истощение, которое не компенсирует никакой материальный достаток.

Женская душа мучается в поисках твердого основания, жаждет красоты и поэзии, ее больно ранят грязь и жестокость окружающего мира; привыкнуть к этой боли значило бы согласиться с закономерностью хаоса; но святая мышца, сердце, упрямо свидетельствует о необходимости и даже неизбежности гармонии.

«О чем ты мечтаешь?» – «О счастье!» – отвечает Д.; коренастая, полная, она одета словно на смех, по моде, подчеркивающей изъяны ее нестандартной фигуры: всё в обтяжку, из-под топа свисает голый в жировых складках живот, из-под короткой юбки колоннами выступают толстые бедра; на голове кошма выбеленных волос, глаза густо обведены черным, багровый рот, длиннющие с зеленым блеском ногти, словом, карикатура. Как выясняется, счастьем она считает непрерывный праздник: чтоб музыка, весело, красиво, автомобили, наряды, поклонники, чтоб было всё, чего захочется, чтоб везло в любви.

Подобные представления типичны. Елена Г.: «Чем я становилась старше, тем дороже одежду я хотела носить, хотела фирменный парфюм, а мама мне не позволяла, она покупала куртку за две тысячи, а я хотела за четыре»… Елена О.: «Хотела, чтоб у меня была волшебная палочка, чтоб с ее помощью я могла сделать всё, хотела жить счастливо и благополучно»… Наталья Р.: «Мечтала стать принцессой, жить в красивом замке, иметь белую лошадь, любить принца»… Валентина Т.: «Мечтала быть врачом, играть на пианино, водить машину, иметь мужа и троих детей»… Светлана П.: «Хотела быть актрисой»… Юлия П.: «Мечтала стать актрисой, до сих пор мечтаю. Мечтала выступить в Большом театре. Мне нравилось курить, выпивать»… Людмила С.: «Мечтала быть артисткой»… Надежда К.: «Мечтала стать врачом, ходить в белом халате, спасать людей». Ирина Н.: «Мечтала, как и все красивые девочки, стать знаменитой актрисой».

Приведенные изречения взяты из анкет, заполненных обитательницами женской зоны, т.е. девушками, осужденными за грабеж, разбой, убийство [80].

Как видим, их понятия о жизни не имеют ничего общего с реальностью; они думают, что счастье тождественно богатству и исполнению любых желаний, хотя всем известно, как нередко звезды на пике славы упорно разрушают себя спиртным и наркотиками, а миллионерши без всяких заметных причин во цвете сил прибегают к самоубийству. Девушки не учитывают, что творческая профессия, как и обеспеченное существование, зарабатывается годами и муками учения, напряжения сил, жестокого самоограничения; только так достигнутое обретает вес, а жизнь цену.

Общество через средства массовой информации, главным образом телевидение, навязывает такие эталоны моды, красоты, успешности, востребованности, которым вряд ли кто способен соответствовать в действительности. Следуя по наивности этим меркам, девочки либо тянутся за экранными образцами, любой ценой стремясь приблизиться к хотя бы отдаленному внешнему подобию, либо, воспринимая себя нищими, некрасивыми, обойденными, мстят равнодушному миру за свою ничтожность и бессилие, сбиваются с пути, попадают в дурное окружение, становятся жертвами чужого влияния, обмана, принуждения.

И падение происходит большей частью по той же наивности, за компанию, из любопытства: «испытала шок во время преступления, ничего не понимала»… «даже за полчаса до преступления если бы кто-то сказал, что я сяду, никогда бы не восприняла всерьез»… «в момент совершения у меня было какое-то необъяснимое состояние, не могла поверить, что это сделала я»… «старалась не думать о плохом и думала, что всё обойдется»… «мне было на тот момент всё равно, я вообще не понимала, что со мной, мне кажется что это не я, а кто-то другой»… «в момент преступления чувствовала азарт, мне не понятный; посещали мысли, что наказание за это будет, но я их отгоняла»… «мое легкомыслие затмевало разум»… «мне просто было интересно, как это делают другие люди»… «в тринадцать лет начала пить водку; была как марионетка и флюгер, мною управляли и пользовались»… «когда находишься в опьянении, хочешь, чтоб все считали тебя взрослой, делаешь глупые поступки и не думаешь о последствиях» [81]. Они совершили тяжкие, жестокие, циничные преступления, из которых самое бескровное – сбыт наркотиков.

Психологи, исследуя в школах Санкт-Петербурга нравственные ориентиры старшеклассников, обнаружили: с одной стороны, большинство тянется к хорошему и стихийно предпочитает христианские ценности. Но мало кто получает в детстве правильные установки; покинув школу, подростки, при весьма расплывчатых убеждениях, скорей всего пойдут по той дорожке, на какую толкнут условия жизни, и станут поступать не по долгу и совести, а по выгоде и грубым инстинктам.

Самым слабым местом в опросе оказались отношения между полами: запутанные дети, как правило, не понимают, какая польза от ограничений в интимных отношениях. Характерно, что приверженцы легкости жаждут свободы во всем, например, считают возможным и даже «иногда полезным» нарушение супружеской верности, допускают аборты и суицид. Наоборот, сторонники добрачной девственной чистоты не одобряют измену, прерывание беременности и самоубийство [82].

Юности свойственно отвергать нравоучения и предупреждения; боимся опоздать на праздник, отстать, не успеть, поддаемся минутному соблазну, а в не столь отдаленном будущем обнаруживаем, что сели не в тот поезд, поспешив выбрать любовь, профессию, мужа, судьбу. С поезда спрыгивать страшно, поэтому остается помахать ручкой своим идеалам, мечтаниям, надеждам и согласиться коптить небо в чужой коже, во вражеском стане, жить по лжи, таясь, скрываясь и постепенно продвигаясь через неуверенность и зажатость к бесчувствию, пустоте и омертвению.

С., например, с детства имела целью выбраться из родного захолустья в столицу, поэтому старалась в школе, долбила английский, после института устроилась в туристскую фирму, объехала все заграницы, купила квартиру в Москве, недавно открыла собственную контору по продаже путевок. Но завидовать не стоит: работая без выходных, она так и не научилась пользоваться плодами усердных трудов; после сорока ее личная жизнь состоит из коротких «случайных» связей, корпоративных девичников и одиноких вечеров с телевизором; детей, по-видимому, уже не будет, стала попивать, жаловаться на здоровье и больше не вспоминает отроческую любовь, покинутую в маленьком уютном райцентре.

«Я совершенно не знаю, что со всем этим делать», – с ожесточением констатирует измученная, издерганная Т., подразумевая ребенка и мужа; они вполне обеспечены, родители подарили к свадьбе хорошую квартиру, одевают-обувают, заваливают продуктами, оплачивают няню. Но вместо ожидаемого благоденствия в доме сплошной ад: Т. ежедневно с криком и слезами выясняет отношения с мужем, набрасывается на малыша, страдающего «эмоциональными отклонениями» и аллергией на всё кроме кислой капусты; «не то, не то», – растерянно приговаривает она, а когда семейному кораблю угрожает окончательное крушение, ложится отдыхать в клинику неврозов.

Бог дал нам особенное, обостренное чутье, которое не зависит от происхождения, образования и материального положения; интуиция, весьма развитая у представительниц прекрасного пола, не позволит забыться до конца; если гармония нарушена, внутренний голос ропщет, вопит, рыдает в отчаянии. С. и Т. поторопились с выбором; С. руководствовалась будто бы здравым деловым расчетом, а Т., совсем еще не готовая к браку и материнству, страшилась миновать общепринятый рубеж брачного возраста и упустить удачную партию; обе, находясь во власти навязанных норм и заблуждений, пренебрегли предостережениями сердца и внутри образовался опасный для души сбой, разлад, кавардак.

С горечью приходится признать: даже воспитание в религиозной, христианской семье далеко не всегда защищает от растлевающего влияния в школе, институте, в молодежной компании; тут прав был товарищ Ленин: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Что уж говорить о девицах из категории легкомысленных: путая счастье с удовольствием, влечение с любовью, они без оглядки пускаются в приключения, расплачиваясь за «сто часов счастья» абортами, болезнями, ранним старением тела и катастрофическим опустошением души.

В крайностях прорывается тоска по смыслу бытия: алкоголь, наркотики, пляска на острие ножа, скоротечные романы, истерики – обычный способ сбежать от кошмара не своей жизни туда, где позволяется топать ножкой, кричать, бить посуду, проливать реки слез, словом, протестовать, нарушая правила. Велик риск заиграться, подобно Эдит Пиаф, Мэрилин Монро, Джуди Гарланд, Нике Турбиной и довести саморазрушение до необратимой точки и преждевременной трагической кончины.

Отклонения типа невроза определяются медициной как нежелание соответствовать требованиям окружающей среды, иными словами, как способ избежать проблем и вызываемых ими неудобств. По мнению К. Г. Юнга, невротик это человек без amor fati, любви к судьбе, т. е. осознанного стремления к исполнению жизненного предназначения; правда, с помощью невроза, иронически замечал он, многого можно достигнуть: безнаказанно тиранить близких, принимать благородный ужас любящих родителей, тревогу озабоченных врачей, наслаждаться потоками сострадания; окружающим невроз обходится дорого.

Чуть ли не в каждой из нас гнездится эдакая то ли истеричка, то ли артистка: отчаянная бравада, закусывание удил, сжигание мостов: ну и пусть, прочь от меня, я сама! А внутренний человечек забился в угол и дрожит от страха и невысказанной боли. Раньше били по щекам, теперь дают лекарства, которые выключают тревожную кнопку, заглушают эмоции и мысли, сигнализирующие о тупике; с таблетками удобно избегается опасный поворот, кризис. Между тем кризис – это счастливый шанс, дар небес, Божья встряска с целью отрезвить, привести в чувство, повернуть лицом к живой жизни.

Чудеса случаются не так уж редко. Не обязательно запылает куст, расступится море или прогремит голос из облака; кризис счастливо разрешится катарсисом, если понять, что гармония, как и красота, любовь, мир, радость приходят только из одного Источника. Воздушные замки обрушиваются не без пользы; горестное ощущение абсолютной погибели знаменует наступление величайшей в жизни минуты, когда Господь протягивает Свою спасающую руку, когда из пучины греха в муках хочет родиться новый человек, который вскоре поймет: есть вещи много важнее и дороже всякого мыслимого земного счастья.

Интуиция: опасный дар

Хананеянку напрасно хвалят за терпение. Разумеется, она слышала унизительные слова и отказы, но вряд ли придавала им значение; ведь и сердце свое она слышала, а оно чуяло совсем другое, и она знала: Господь здесь и Он поможет. Мироносицы никак не похожи на бесстрашных героинь, рискующих жизнью за прогрессивные идеи; факты говорили им то же, что и апостолам: совершилось самое страшное, Учитель умер на Кресте, значит, всё кончено. Но сердце повелевало приготовить ароматы и хоть и мертвому послужить Ему чем можно, при чем тут факты.

Так всегда: обладающие землею [83] руководствуются земным реализмом: пока не увижу, не поверю [84]; рассудок противится неочевидному, не доказанному, а интуиция не нуждается в аргументах, она действует как неизъяснимое знание, всплывающее из глубин памяти; святые отцы называли веру видением. «Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником [85]; если бы она не помнила о ней, она бы не нашла ее. И откуда бы она знала, найдя ее, что это та самая драхма, если бы она ее не помнила? [86]».

Под влиянием греческого богословия, тесно связанного с языческой философией, европейское мышление привыкло слишком много значения придавать уму и логике, отметая всё «бессловесное», бессознательное, инстинктивное. Однако в той же Древней Греции весьма ценились пифии и сивиллы; греки не сомневались, что женщина способна воспринять и понять нечто, не доступное мужскому мудрованию. В самом деле: Кальпурния умоляла Юлия Цезаря остаться дома, предчувствуя покушение на императора; мадам Ленорман предостерегала Наполеона от похода «на Север», пророчествуя гибель солдат в снегах, позорное отступление и свержение с трона; эрцгерцогиня Софи, пережив неизъяснимый ужас от явления «черных птиц», просила Франца-Фердинанда отменить поездку в Сараево; быть может, история пошла бы иным путем, прислушайся «великие» к голосам женщин, но со времен заклятия Кассандры женским предвидениям значения не придают, оценивая их разве что задним числом, как прорицания многими поминаемой Ванги.

Женский интеллект, сколько стоит белый свет, ценить не принято. В XVII веке имела хождение гравюра, на которой женщина изображена без головы, зато с прялкой, символом предназначенной ей роли: пряхами были мифологические Пенелопа, Ариадна, Арахна, парки; словом, «для женщин мудрости природа не имела» [87] (П. Ронсар).

Но никто никогда не оспаривал превосходства восприимчивого женского сердца. Между тем сердце неизменно признается средоточием всего главного в человеке. Египетские иероглифы изображали мысль в форме сердца. Индуистские мистики в сердце помещали дух человека, его истинное Я. Священное Писание и святые отцы единодушно видят в нем скрижаль, на которой Бог незримо пишет заповеди Своего закона [88], храмину, в которую вселяется Его любовь [89], орган, в котором рождается вера [90]. Библия приписывает сердцу все функции сознания: мышление, решение воли, ощущение, проявление любви, движение совести; сердце является центром жизни физической, душевной и духовной; оно есть центр во всех смыслах [91]. В сердце, говорит преподобный Исаак Сирин, находится устройство для душевного зрения.

Некоторые священники и богословы приходят к выводу, что поскольку в женщине преобладает сердце, в религиозном отношении именно она и есть сильный пол. Она, и не имея еще сознательной веры, чувствует невыразимое, воспринимает влияние иной реальности, веяние вечности, не подчиненной законам, логике и здравому смыслу. Мужественность воинственна, направлена на овладение, приобретение, т.е. на достижение самодостаточности, в то время как непоследовательная женственность, лишенная надежды осуществить свои идеалы по эту сторону мира, открыта для Бога и всего ожидает от Его любви и благодати [92].

Е.Л. рассказывала, как в детстве однажды проснулась от леденящей мысли о смерти. С годами забылись подробности; помню только, говорила она, что к рассвету той долгой ночи я точно знала… ну не то что не умру, а быть не перестану… и этого хватило на много лет, чтоб не отчаяться, то есть не усомниться в целесообразности бытия с его неразрешимыми вопросами. Она же решительно утверждала: атеиста я знала, одного, атеистки – ни одной.

Но… изумительно тонкий инструмент, женское сердце схоже с чувствительным радиоприемником: ловит всё подряд, и хорошее, и дурное, а в особенности влечется к загадочному, неизведанному, необъяснимому. Как раз этой способностью воспользовался сатана в начале земной истории, желая погубить Божие создание; и всегда в тех же целях он играет на тех же струнах, обещая особенные духовные познания, а дочери Евы всё так же тянутся к запретному плоду: Аэндорская колдунья, мадам Крюденер, Блаватская, Елена Рерих, Джуна…

В XII столетии пророчицы Элизабет из Шонау и Хильдегард из Бингена утверждали, что Бог, разгневанный ленью мужчин, призвал их на служение, чтобы исправить мир; в XVIII веке Мэри Гэри возвещала начало тысячелетнего царства Христова и эру социальной справедливости; надо заметить, в те времена проповедничество, подкрепленное прорицаниями, весьма ценилось: иного способа прославиться, завоевав право голоса и авторитет, для женщин, можно сказать, не существовало [93].

Джоанна Сауткотт, «мудрая женщина из Девоншира», опознала в себе «жену, облеченную в солнце» из Апокалипсиса, Божию избранницу, которой суждено сокрушить сатану и освободить женщин от вины Евы. Простая служанка, она стяжала необычайную популярность, предсказав войну между Британией и Францией, неурожаи в середине 1790-х годов, ирландское восстание и морские мятежи, но в старости посягнула на кощунственные аналогии и умерла в бесславии [94].

Мистическая одаренность далеко завела православную Анну Шмидт (1851 – 1905), уверовавшую, что философ В.С. Соловьев есть одно из земных воплощений Христа. Во времена инквизиции на десять женщин, осужденных за колдовство, приходился только один мужчина: подозрения основывались на любопытстве, впечатлительности и доверчивости женщин [95].

Даже в древней сплошь христианской Руси имели хождение «ложные», в сущности языческие, книги, в которых изъяснялось, что можно и чего нельзя творить в определенные дни года, от стрижки волос до зачатия ребенка; именовались эти трактаты «Лунник», «Громовник», «О злых днях», и о «Чихире звезде, како стоит»; лунные календари в моде и сейчас.

Война, террор, голод не располагают к мистическим шалостям, а наше сравнительно благополучное время просто кишит гадалками и прорицательницами: «ведьма Лада: помогу вам как женщина женщине»; «матушка Татьяна: сильнейшая любовная магия»; «ясновидящая Голди: переход в другие пространства». В моде «привороты», «отвороты», «снятие порчи», «проклятия», магия, эзотерика, гороскопы, фен-шуй, Норбеков, виртуальные гадания, сонники, программы для очистки ауры, красные чакры, исправление кармы… короче, «записывайтесь на получение волшебных подарков!». Не удивительно, что общение на этих сайтах, отличающихся поразительно примитивным, даже по нашим временам, уровнем «религиозных» представлений, имеет следствием душевные сдвиги; к примеру, одна из жаждущих просветления требует разъяснений по поводу того, что после манипуляций, рекомендованных колдуньей, ее «накрыл депрессняк» [96].

Если наше мышление далеко от Бога, оно банально ищет защиты в оберегах, амулетах, акульем зубе, «курином боге», кроличьей лапке, понуждает во избежание неприятностей исполнять бессмысленные ритуалы: стучать по дереву, плевать через плечо, скрещивать пальцы, произносить заклинания. Вероятно, через тот же интернет ищущие успеха и благополучия находят страшные секты с завлекательными названиями типа «Путь к Радости», где поступают в полное распоряжение «учителя»; применяя гипноз и психотропные препараты, полуграмотные вожди лишают их воли и всякого разумения, принуждают забыть о близких, делают тупыми покорными рабынями.

Вечная женская страсть к тайнам, из которой растет религиозная отзывчивость, таит в себе катастрофическую опасность ошибиться и подчиниться враждебным силам. Вот совсем недавняя история, поражающая особенно дикой неуместностью: Л., жительница города Моршанска, совсем недавно православная, рассылала письма по приходам и монастырям, собирая на экипировку ребят к учебному году; вдруг увлеклась экстрасенсорикой, возомнила себя «великой друидессой» в каком-то перевоплощении и всерьез заявила, что поклоняется теперь, изволите ли видеть, богине Кали; всё бы ничего, но потянуло ее в деревню, ближе к природе, туда она, подав на развод, увезла четверых из пяти детей, оторвав от школы.

Интуиция нынче в большой моде; ученые, писатели и гуру призывают наивных людей доверяться внутреннему знанию как самому надежному советчику; выпускается море книжек на эту тему: «Тренинг интуиции», «Интуитивный целитель», «Интуитивное сердце», «Интуитивный разум», «Интуитивный подход к обучению», «Интуитивный менеджер», «Практическая интуиция» и т.п. [97]. Обилие научных доводов настолько убеждает некоторых в превосходстве безошибочного женского инстинкта, что они теряют всякую меру и осторожность; принцесса Диана, давая интервью, заявила, что не слушает ничьих советов и доверяет единственно «внутреннему голосу», который никогда ее не подводил; в тот же день она погибла в автокатастрофе.

Так что хваленая женская интуиция имеет ценность не сама по себе, а только в качестве стимула в устремлении к Богу Истине, необходимого подспорья на пути к вере: мы же не мужчины, чтобы годами рассуждать и анализировать, а уж потом делать выводы; будто можно обратиться ко Христу под напором логических доказательств!

Одна бывшая дама поведала, как она тридцать лет назад обрела веру. «Сидели за столом, умники, интеллигенты, диссиденты, спорили, как всегда, о судьбах русского народа, задели и религию, и один ляпнул, что, мол, Христос не пример по части мужества: просил пощады и плакал в Гефсиманском саду. Не знаю, что со мной сделалось, разрыдалась, встала и ушла, а на другой день крестилась».

На первый взгляд, очень по-женски: сострадание, слезки, эскапада, вызов, уход; великодушнее ж примкнуть не к победителям, а к осужденным. Да только возвышенные чувства редко претворяются в решительный поступок, чреватый изменением биографии. Христу ведь многие воздают должное как Человеку, бывает, и язычники, и иудеи, и мусульмане, как Его не любить! но восхищение не обязательно приводит куда надо. А бывшая дама пришла куда надо, в Церковь; вероятно, застольный эпизод просто стал последней каплей.