Джейн с Холма над Маяком

5

Пока Джейн не исполнилось пять лет, она думала, что ее папа умер. Вспомнить, чтобы ей кто-то об этом сказал, она не могла, но, если бы вдруг задалась этой мыслью, сразу бы пришла к выводу, что так оно и есть. Вот только она не задавалась… Папу никто никогда не упоминал. Знала она о нем только то, что звали его, по всей видимости, Эндрю Стюарт, потому что мама была миссис Эндрю Стюарт. А что до всего остального, то в жизни Джейн его будто бы не существовало вовсе. Она вообще плохо разбиралась в отцах. Лично была знакома только с одним – с папой Филлис, Дэвидом Колманом, импозантным, пожилым, с мешками под глазами, который иногда что-то ей хмыкал, когда приходил на воскресный обед. Джейн предполагала, что хмыкает он из дружелюбия, и не то чтобы он ей не нравился – просто в нем не было ничего такого, что заставило бы ее позавидовать Филлис, у которой был папа. Если у тебя есть такая добрая, изумительная и любящая мама, зачем тебе еще и отец?

А потом в Святую Агату поступила Агнес Рипли. Поначалу она понравилась Джейн, хотя при первой встрече довольно невоспитанно показала ей язык. Она была дочерью какого-то человека, которого называли «великим Томасом Рипли». Он строил железные дороги, и почти все ученицы Святой Агаты пресмыкались перед Агнес и страшно чванились, если она их замечала. Агнес очень любила тайны, и вскоре каждая девочка считала за особую честь, если Агнес делилась с ней очередным секретным знанием. Именно поэтому Джейн сильно взволновалась, когда в один прекрасный день Агнес подошла к ней на игровой площадке и мрачно, загадочно обронила:

– Я знаю одну тайну.

«Я знаю тайну» – самая, наверное, интригующая фраза на свете. Джейн с ходу проглотила наживку.

– Поделись, ну пожалуйста! – попросила она. Ей ужасно хотелось попасть в заветный замкнутый кружок девочек, знавших одну из тайн Агнес; да и вообще узнать тайну всегда интересно. Потому что тайны – штуки изумительные, занимательные.

Агнес сморщила толстый носик и с важным видом произнесла:

– Ну, когда-нибудь поделюсь.

– Когда-нибудь я не хочу. Хочу знать прямо сейчас! – взмолилась Джейн, и ее глаза-бархатцы засияли от любопытства.

На эльфийском личике Агнес, обрамленном прямыми прядями каштановых волос, заиграло озорство. Она подмигнула Джейн зеленым глазом.

– Ну ладно. Только если тебе не понравится, я не виновата. Слушай.

Джейн слушала. Слушали башни Святой Агаты. Слушали обшарпанные улицы вокруг школы. Джейн показалась, что слушает весь белый свет. Она одна из избранных… Агнес сейчас поделится с ней своей тайной.

– Твои папа с мамой не живут вместе.

Джейн уставилась на Агнес. Она услышала какую-то бессмыслицу.

– Конечно не живут, – сказала она. – Мой папа умер.

– А вот и нет, – возразила Агнес. – Он живет на острове Принца Эдуарда. Твоя мама его бросила, когда тебе было три года.

Джейн показалось, что сердце ей стиснула какая-то большая холодная рука.

– Это… не… правда, – выдохнула она.

– А вот и правда. Я слышала, как тетя Дора рассказывает про это маме. Она сказала, что твоя мама вышла за твоего папу, когда он только вернулся с войны, в то лето твоя бабушка повезла ее в Приморские провинции. Твоя бабушка была против. Тетя Дора сказала, все знали, что долго это не продлится. Он был бедным. Но самые большие беды случились от тебя. Лучше бы тебе вообще не родиться. Ни он, ни она не хотели ребенка, так сказала тетя Дора. И после этого уже жили как кошка с собакой, и в конце концов твоя мама просто взяла и ушла от него. Тетя Дора сказала, что она бы наверняка с ним развелась, вот только в Канаде очень трудно получить развод, а еще все Кеннеди считают, что развод – это просто ужасно.

Рука так стиснула сердце Джейн, что она почти перестала дышать.

– Я… я тебе не верю, – сказала она.

– Если будешь так со мной разговаривать после того, как я поделилась с тобой тайной, больше ни одной никогда не услышишь, мисс Виктория Стюарт, – заявила Агнес, покраснев от гнева.

– А я больше и не хочу слышать, – ответила Джейн.

Но забыть услышанное она не смогла. Не могло это быть правдой… не могло. Джейн казалось, что день этот никогда не закончится. Уроки превратились в кошмар. Фрэнк никогда не вез ее домой так медленно. Снег на угрюмых улицах никогда не выглядел таким темным и неопрятным. Ветер никогда не казался таким серым. Луна, плывшая в небесной выси, выцвела до бумажной белизны, но Джейн было все равно – хоть никогда не начищай ее больше.

Когда она добралась до дома номер 60 по Веселой улице, там как раз пили чай. В просторной гостиной, богато украшенной нежно-розовым львиным зевом, тюльпанами и венериным волосом, было полно народу. Мама в шифоновом платье цвета орхидеи, с длинными кружевными рукавами, смеялась и болтала. Бабушка, в волосах у которой блестели голубовато-белые бриллианты, сидела в любимом своем кресле с расшитым чехлом и на всех поглядывала. Одна из дам сказала:

– Какая милейшая седовласая душенька, прямо мамочка Уистлера[2].

Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали чай у стола, накрытого скатертью из венецианского кружева, на столе горели высокие розовые свечи.

Джейн прямиком направилась к маме. Ей было все равно, сколько в комнате народу… ей нужно было задать вопрос и немедленно получить на него ответ. Немедленно. Она больше не могла терпеть неизвестность.

– Мама, – начала Джейн, – а мой папа жив?

В комнате вдруг повисло странное и страшное молчание. Бабушкины голубые глаза сверкнули, подобно клинку. Тетя Сильвия ахнула, а тетя Гертруда побагровела, что ее совсем не красило. На мамино лицо будто бы лег свежий снег.

– Он жив, не так ли? – не отступалась Джейн.

– Да, – ответила мама.

Больше она ничего не сказала. Джейн больше ничего не спросила. Она повернулась, вышла, вслепую поднялась по лестнице. Оказавшись у себя, закрыла дверь и очень тихо легла на большую шкуру белого медведя у кровати, зарывшись лицом в мягкий мех. По телу прокатывались тяжелые, черные волны боли.

Значит, правда. Она всю жизнь думала, что папа умер, а он на самом деле жив… Он там, в далекой-далекой точке на карте, в провинции, которая, как ее учили, называется островом Принца Эдуарда. Они с мамой не любили друг друга и не хотели, чтобы она родилась. Джейн выяснила, что это очень непонятное и неприятное чувство – знать, что твои родители не хотели, чтобы ты родилась. Она не сомневалась, что теперь до конца своих дней будет слышать голос Агнес: «Лучше бы тебе вообще не родиться». Она ненавидела Агнес Рипли… и собиралась ненавидеть всегда. Интересно, думала Джейн, доживет ли она до бабушкиных лет, и если да, то как она все это выдержит.

Мама с бабушкой пришли к ней после ухода гостей.

– Виктория, встань.

Джейн не шелохнулась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались.

Джейн встала. Она не заплакала… ведь сто лет назад кто-то сказал, что «Джейн никогда не плачет»… но на лице ее застыла печать горя, способного разбить сердце любому. Похоже, даже бабушка была тронута, потому что произнесла довольно мягко по своим меркам:

– Виктория, я всегда настаивала, чтобы твоя мать сказала тебе правду. Я говорила, что рано или поздно ты все равно ее узнаешь. Твой отец жив. Твоя мать вышла за него против моей воли и горько в этом раскаялась. Я ее простила и, когда она одумалась, с радостью приняла обратно. Вот и все. А на будущее, если у тебя опять возникнет непреодолимое желание устроить при гостях сцену, могу я тебя попросить сдержать свои порывы до того момента, когда все разойдутся?

– Чем я ему так не понравилась? – глухо спросила Джейн.

В конечном остатке именно от этого ей было больнее всего. Да, может, поначалу мама тоже не хотела, чтобы она родилась, но Джейн прекрасно знала, что теперь-то мама ее любит.

Тут мама вдруг усмехнулась, да так грустно, что у Джейн чуть не разорвалось сердце.

– Мне кажется, он тебе завидовал, – сказала она.

– Он сделал твою мать совершенно несчастной, – суровым голосом произнесла бабушка.

– Я и сама была виновата! – выкрикнула мама, задохнувшись.

Джейн перевела глаза с мамы на бабушку и увидела, что лицо у той стремительно изменилось.

– Ты больше никогда не станешь упоминать своего отца при мне или при твоей матери, – постановила бабушка. – Для нас… да и для тебя… он мертв.

Запрет оказался излишним. Джейн и так не хотела упоминать имя своего отца. Он обидел ее маму, поэтому Джейн его возненавидела и вообще перестала про него думать. Существовали вещи, думать про которые ей было просто не по силам, и папа был из их числа. Но самое страшное заключалось в том, что появилась тема, на которую она не могла поговорить с мамой. Джейн чувствовала возникшую между ними преграду, незримую, но явственную. Их безупречной доверительности больше не существовало. Появился предмет для них запретный, и это отравило их отношения.

Джейн стала невыносима Агнес Рипли с ее культом тайн, и она очень обрадовалась, когда Агнес забрали из школы, потому что великий Томас счел заведение недостаточно передовым для его дочери. Сама Агнес хотела научиться отбивать чечетку.