Джироламо Кардано. Гений времени и места

Сочинитель

Впрочем, сам Ми ланец полагал, что ему удалось охватить далеко не все области человеческого знания: «Я не предавался изучению дурных, вредных или пустых наук; поэтому я не занимался ни хиромантией, ни наукой составления ядов, ни химией. Равным образом не изучал я подробно и физиогномики. точно так же я не занимался магическими науками, действующими посредством различных способов колдовства и вызыванием либо демонов, либо душ умерших. Из числа же наук достойных я менее всего занимался ботаникой, а также сельским хозяйством. от анатомии меня многое отвращало.» Далее он добавлял, что не интересовался морским делом, военной наукой и архитектурой; был слабо знаком с риторикой, оптикой, «наукой о мерах и весах» и не добился успехов в астрономии, географии, юриспруденции, этике и богословии. «Я много занимался той астрологией, что научает предсказывать будущее. Я основательно изучил геометрию, арифметику, медицину как теоретическую, так и практическую, еще более глубоко – диалектику и натуральную магию, то есть свойства вещей, их связи и соответствия. если принять общее число наиболее важных научных дисциплин в тридцать шесть, то я могу сказать, что я воздержался от познания двадцати шести из них и знаком с десятью».

К этому следует добавить, что Кардано, приводя этот своеобразный перечень, «забыл» о своем увлечении «дурными и вредными науками» (или в условиях усиливающейся контрреформации постарался предусмотрительно исключить их из круга своих интересов). Читатель помнит о занятиях Миланца метапоскопией; занимался он и «наукой составления ядов», так как посвятил ей одно из ранних своих сочинений – «Книгу Венеры», а много позднее выпустил еще один трактат о ядах, посвятив его папе Пию IV (!). Об отношении же Кардано к химии (алхимии) мы скажем несколько позже. Для него, одержимого маниакальной страстью к сочинительству, слова «изучал» и «писал» о том, что изучал, – синонимы. Поэтому приведенная цитата в значительной мере (хотя и не полностью) раскрывает нам содержание его работ.

Джироламо Кардано

Кардано был уверен в том, что его научные и литературные труды – следствие божественного озарения: «Оно доставляет высокое наслаждение и по самой природе своей дает гораздо больше для приобретения авторитета, для успешности умственных упражнений, при этом оно не отвлекает человека от обычных занятий и разговоров с другими людьми, делает его готовым на всякое дело, оказывает ему огромную помощь в сочинении книг и составляет как бы конечную цель нашей природы, так как освещает все то, что к этой цели идет».

Иллюстрации из книг Кардано . Верхний ряд (слева направо): каббалистический обряд; конструкция часового механизма. Нижний ряд (слева направо): способ подъема затонувшего судна; рациональная система записи цифр; водоподъемник на основе группы Архимедовых винтов. В центре: анатомия сердечно-сосудистой системы

Три науки он считал «божественными»: медицину, математику и астрологию. «Медицина, божественная вещь, освобождает не только тело от болезней, но и душу от предрассудков». Что же касается собственно «божественной науки» – теологии, то к ней он был совершенно равнодушен. Теология, считал он, уступает математике и медицине в определенности и точности, но превосходит их по числу чудес.

Вдохновение и материалы для своих книг он находил и в собственных теоретических результатах (особенно математических), и в опытах (виденных или осуществленных им самим), и даже в слухах и устных рассказах, но главным образом в сочинениях других авторов. Ибо Кардано принадлежал к тому типу ученых, которые Знание ищут в Книге: в эпоху Возрождения эрудиция ценилась не менее, чем новизна открытий и изобретений; еще сильна была убежденность в том, что эти открытия можно сделать не в лаборатории, а за письменным столом. «Серьезному человеку свойственно продвигаться вперед, не задерживаясь, прямо к цели, – писал Миланец в автобиографии, – для этого необходимо очень много читать, проглатывая в какие-нибудь три дня по целому огромному тому; при этом необходимо пользоваться отметками, чтобы, пропуская давно известное и малополезное, выделять и отмечать особым знаком темные и трудные места».

Кардано был прекрасно знаком как с античной, так и с современной ему литературой, о чем свидетельствуют многочисленные цитаты (а иногда и плагиат) из Аристотеля, Платона, Птолемея, Гиппократа, Галена, Плиния, Альберта Великого, Плотина, Авиценны, Горация, Полибия, Вергилия, Ювенала; упоминание трудов фламандского ученого Геммы Фризия (1508–1555), швейцарского натуралиста Конрада Геснера (1516–1565), немецких математиков Иоганна Шонера (1477–1547), Михаэля Штифеля (1486–1567), Христофора Клавия (1537–1612), французского натуралиста Гийома Рондле (1505–1566) и многих других.

Но, цитируя древних авторов или заимствуя сведения из их сочинений, Кардано постоянно стремился к критической оценке прочитанного. Не верность школе, а новаторство, оригинальность идей почитались им превыше всего. «Я уже знаю, что скажут иные, – писал Джироламо. – Что ты за смельчак, что решаешься мыслить вопреки Философу [Аристотелю]». И продолжал: «Он был человек. и во многом заблуждался. Итак, если ему можно было оставить Платона ради истины, почему же нам не дозволено ради нее же отвергнуть его?» Истина была для него выше любого авторитета, и он неоднократно воздавал ей хвалу: «Из всего, что может быть достигнуто человеческим умом, нет ничего отраднее и достойнее познания истины… Если мы действуем как философы, то истина для нас – как рука; мы должны тщательно разыскивать не то, что нам хочется найти, но то, что существует на самом деле».

Меньше всего Кардано можно назвать интеллектуальным рабом великих греков и латинян. Он смело ниспровергал авторитеты своих учителей – в философии (Аристотеля), в медицине (Галена), в истории (Геродота). Это, конечно, не означает, что на практике он не был галенитом как врач или аристотеликом как философ (особенно в своих воззрениях на природу). Его критика классиков в значительной мере представляет собой протест против схоластики и теологических построений в защиту естественного, «натурального» подхода к познанию законов устройства Вселенной. Тем более интересно, что в число десяти самых выдающихся, по его мнению, мудрецов он поместил пять греков (Архимеда, Аристотеля, Аполлона Пергского, Архита Тарентского, Евклида), трех арабов (ал-Хорезми, ал-Кинди, Гебера), двух средневековых ученых (Дунса Скота и Ричарда Суисета). И ни одного современника!

Обложка одного из томов полного собрания сочинений Кардано

Что заставляло Кардано писать книги одну за другой? Конечно же, и стремление к известности и «вечной славе», и вещие сны, в которые он верил, и необходимость заработка. Но не только это. Готовя свои лекции, он понял, что «лучшее познание и наибольшая опытность в науках приобретаются путем изложения их, чему содействует глубокомысленное и непрерывное созерцание, сопоставление многих хорошо усвоенных предметов друг с другом и старание не вступить в противоречие с наилучшими научными принципами». По его мнению, «изложение» должно быть таким: «Превосходна та книга, в которой все от начала до конца изложено в стройном порядке, ничего не упущено, ничто не добавлено некстати, в которой соблюдена соразмерность отдельных частей, которая все разъясняет и в которой все обосновано».

К сожалению, очень немногие сочинения Кардано соответствуют установленным им же стандартам. «Я не соблюдал подбора материала и оставил все перемешанным: высокое с низким, неотделанное с отделанным, полезное с вредным, нарочитое со случайным, любопытное с нелепым», – писал Миланец о своей «Паралипомене». То же самое можно сказать, пожалуй, обо всех его книгах, исключая лишь математические сочинения. Он часто возвращался к написанному, редактируя и переписывая целые главы, но, видимо, очень редко прибегал к совету столь любимого им Горация: «limae labor et mora» – «тщательно работай подпилком». Может быть, этому мешала, как правило, параллельная работа над несколькими сочинениями, может быть, – постоянное стремление сообщить читателю как можно больше фактов.

Впрочем, широта интересов Кардано – это не только свидетельство его личной одаренности, но и характерная черта культуры Возрождения. Столь же «всеядными» были многие современники Миланца: Джироламо Фракасторо (1478–1553) с равным интересом предавался врачеванию, философии, поэзии; книги Франческо Патрици (1529–1597) затрагивали вопросы философии, политики, оптики, космологии, искусства, истории, он занимался мелиорацией и книжной торговлей; Джамбаттиста делла Порта был энциклопедистом, физиком, алхимиком, физиогномистом, философом, замечательным драматургом. Этот ряд можно дополнить еще многими замечательными персоналиями.

Лишь два или три трактата Кардано написаны materna lingva (родным языком), все остальные – латынью. О своем латинском языке Кардано писал, что «он не соответствует образцам, установленным Цицероном, но удовлетворяет времени, месту и характерам». Он упоминал, что в 1535 году перечитал все сочинения знаменитого оратора, чтобы улучшить свою латынь. Видимо, это не очень ему удалось, так как многие исследователи творчества Миланца отмечают неуклюжий стиль его сочинений.

Как относились современники к литературной продукции Кардано? Понятно, что ответ не может быть однозначным: ведь у него было в основном два «круга читателей» – узкий, включающий в себя ученых, и широкий, то есть довольно обширный даже по тем временам контингент читающей публики. Для первого круга читателей важны были, естественно, сугубо научные идеи и высказывания Миланца; для второго – такие книги, как трактаты «О тонких материях» и «О разнообразии вещей», составляли своеобразный интеллектуальный минимум. Ни один детектив не читается в наши дни так жадно, как в то время сочинения по «натуральной магии», к тому же обильно сдобренные всевозможными оккультными верованиями. Читающей публике, вне зависимости от ее научного уровня, приятно было находить в трудах философа человеческие слабости и осознавать, что кое в чем она (публика) превосходит прославленного автора. Кроме того, книги Миланца были написаны много понятней, чем аналогичные работы его современников, и имели практическую направленность.

Обложка книги Кардано «О разнообразии вещей»

Все это, несмотря на многие недостатки его сочинений, сделало Кардано одним из наиболее популярных авторов XVI века. Но именно по этим же причинам авторитет Кардано в последующих столетиях резко упал, когда значительная часть того, что было им описано, превратилась просто в исторические курьезы, а любовь к сверхъестественному стала вызывать больше критики, чем восхищения. Для нас же, людей XXI века, его труды, говоря словами одного из биографов Миланца, – «это попытка воспроизвести и интерпретировать картину мира, заполняя пробелы созданиями своего неутомимого ума; попытка представить Вселенную как логически завершенное единое целое: от неживых элементов и неуправляемого хаоса плотских желаний и чувств до высоких форм социальной этики». Мы попытаемся познакомить читателя с общей панорамой этого «фантастического интеллектуального пейзажа».

Натуральная философия

XVI веку еще была чужда та дифференциация науки, которая присуща ей в наше время. Знание рассматривалось как единое целое, и термин «философия» широко использовался для обозначения любого вида исследования, как естественно-научного, так и собственно философского. Поэтому «натуральная философия» Кардано включала в себя не только собственно философию, но также и совокупность наук о природе (в нашем понимании): геологию, зоологию, ботанику, физику, механику, химию. Три последние составляли «натуральную магию», то есть «свойства вещей, их связи и соотношения друг с другом».

Для развития философских концепций Возрождения большое значение имело изучение наследия Платона, творчество которого было плохо известно в средневековой Европе, а также подлинных сочинений Аристотеля, доступных ранее лишь во фрагментах или схоластической обработке. В XV веке в Италии начали появляться кружки и академии, возрождавшие и пропагандировавшие учения великих греков. Одна из таких академий, состоящая из восторженных почитателей Платона, возникла в 1459 году во Флоренции.

Марсилио Фичино

Самым видным представителем академии был Марсилио Фичино (1433–1499), пытавшийся примирить христианскую религию с платоновской философией. Фичино разделял платоновско-неоплатоновскую точку зрения о бессмертии человеческой души, о ее срединном положении между телесно-материальным и божественно-неземным миром. Он полагал поэтому, что именно в душе нужно искать всеобщую связь всех природных явлений. Эта мысль получила оригинальную трактовку у другого «академика» – выдающегося гуманиста Джованни Пико делла Мирандолы (1463–1494). Человек, считал Пико, представляет собой микрокосмос (малый мир), содержащий все элементы Вселенной (макрокосмоса). Он объединяет в себе земное, или элементное, начало (состоящее из четырех начал-стихий, принятых схоластической философией: земли, воды, воздуха и огня), начало животное, и начало небесное. Поэтому по своей воле человек может «снизойти до животного и возвыситься до богоподобного существа». Иначе говоря, человек способен к совершенствованию своей природы, он сам творит свою судьбу.

Другим основным направлением философской мысли Возрождения был аристотелизм, точнее, его материалистическое толкование аверроистами и александритами. Цитаделью последователей великого арабского комментатора Аристотеля Абу ал-Валида Мухаммада ибн Ахмада ибн Рушда, известного в Европе под латинизированным именем Аверроэс (1126–1198), был Падуанский университет. Аверроизм укрепился среди его ученых (главным образом медиков) еще в конце XIII века и отсюда получил распространение по всей Италии. В противоположность флорентийским неоплатоникам, его приверженцы отвергали индивидуальное бессмертие человеческой души. Полагая основой всего единую и вечную материю, они выдвинули тезис о существовании высшей формы бытия – безличного мирового разума, представляющего объективную, независящую от человека божественную силу. Они утверждали, что бессмертна не душа каждого конкретного человека, а лишь ее высшая, разумная часть, тождественная у всех людей и являющаяся частью мирового разума.

Еще радикальней были взгляды александритов, последователей другого истолкователя Аристотеля – грека Александра Афродизийского (конец II – начало III века н. э.). Они отрицали всякое бессмертие души, в том числе и ее разумной части. Самым выдающимся мыслителем школы александритов был Пьетро Помпонацци (1462–1525), который не отрицал самого факта существования Бога, но полагал, что Бог, находящийся вне природы, не вмешивается в ход ее процессов и в человеческие судьбы. Он не верил в сверхъестественное происхождение чудесных явлений в природе и человеческой жизни и считал, что они могут быть объяснены естественными причинами, под которыми он понимал законы движения небесных светил. Даже возникновение, развитие и упадок религий Помпонацци связывал с соединениями и циклами небесных тел. В основе этого убеждения лежала мысль о единстве всей природы, о взаимодействии всех ее тел, земных и небесных. В истории развития человеческой мысли (и особенно атеистических идей) астрологический детерминизм одно время играл положительную роль, утверждая материалистическое понимание явлений, которые ранее трактовались как чудесные и недоступные пониманию человека.

Дальнейшее движение к материалистическому истолкованию мира приняло в XVI веке форму натурфилософии, то есть философии природы. Перетолковывая аристотелизм в неоплатонском духе, натурфилософы рассматривали духовный и материальный миры как эманацию (истечение) Божества. При этом Бог и мир сливались в некое живое, одухотворенное божественным началом единство, и природа приобретала более или менее самодовлеющую ценность.

Это пантеистическое видение мира характерно для всех крупных мыслителей XVI века, которые, выходя за рамки традиционной системы Аристотеля, искали вдохновения в идеях древнегреческих материалистов.

Натурфилософия, порожденная страстным желанием людей понять и покорить природу, заключала в себе некоторые черты стихийной диалектики, проявлявшейся, в частности, в понимании неразрывной связи и движения всех вещей и явлений природы. Однако из-за отсутствия достаточного экспериментального материала и подлинно научного метода его истолкования и обобщения это понимание в значительной степени носило фантастический характер. В основе попыток мыслителей XVI века установить причинно-следственные связи явлений лежала неоплатоновская идея «мировой души», следствием которой являлось представление о всеобщей оживленности и одушевленности в природе, о существовании аналогий между человеческим и животным организмом и природой, о соответствии человеческого микрокосмоса вселенскому макрокосмосу.

Операционным средством интерпретации этой микро-макрокосмической системы аналогий была астрология, утверждавшая, что сущность реальности состоит во взаимной зависимости земных и небесных материальных сил, а источником всего, что происходит на земле, является тепло (свет) и циклы движения небесных тел. Каждая звезда (планета, комета) имеет свой цикл: она появляется, сила света ее возрастает, достигает апогея, затем ослабевает; звезда становится невидимой, а затем снова появляется. Точно так же и все, что происходит в подлунном мире, рождается, развивается, достигает своего совершенства, затем стареет, умирает, чтобы появиться в новой форме. Каждая планета имеет свои свойства и производит разнообразные действия в зависимости от того, где находится и какое положение занимает относительно других планет.

Астрологические аналогии были, конечно, не единственным средством объяснения причинных связей в натурфилософии. В пестрой мешанине понятий и верований, в переплетении рассудка и воображения находилось место и пифагореизму – вере в числовую символику, с помощью которой можно проникнуть в тайны мира, и демонологии «искусству» общения с духами (демонами), «существами» того же порядка, как и отделенные от тела души умерших, и каббале – ее приверженцы видели в знаках и буквах истинные созидательные силы, эманацию Божества и приписывали амулетам и заклинаниям непосредственно могущество, которым человек может воспользоваться, если знает условия его проявления.

Идея всеобщей оживленности и связности в природе породила таинственный принцип симпатии и антипатии, то есть притяжение одноименного и отталкивание противоположного, принцип, объясняющий взаимодействие, казалось бы, совершенно несвязанных между собой вещей. Всякая вещь рассматривалась как носитель знака, который не только определял ее свойства, но и властно взывал к другой вещи, органу, живому существу или, напротив, заставлял в ужасе от них отворачиваться. Например, замечательный мыслитель Томмазо Кампанелла (1568–1639) верил, что барабан из кожи овцы лопается, когда вблизи его звучит барабан, обтянутый волчьей кожей.

Но, несмотря на такие фантастические способы установления причинных связей, натурфилософы еще в большей степени, чем их предшественники, «расшатывали схоластику, стремясь к опытному познанию природы и естественному истолкованию ее явлений».

Главная философская проблема, интересовавшая Кардано как натурфилософа, – онтологическая, то есть проблема всеобщих основ бытия, его структуры и закономерностей.

Кардано выделял во Вселенной три неизменных, вечных «принципа»: материю, пространство и мировую душу. Вселенная для Миланца – единое связанное целое, и таковым ее делает мировая душа (anima mundi), обитающая не в одном каком-либо месте, а везде или нигде. Основой или формой проявления anima mundi является теплота, исходящая с неба. Этому активному небесному «принципу» противостоит пассивная и единая по своей природе первоматерия.

В вопросе о реальности материи Кардано выступал как критик схоластически-теологических представлений. Если перипатетики – последователи Аристотеля – понимали материю как чистую возможность, если теологи вслед за Фомой Аквинским заявляли, что «материя не является субстанцией тела» и только форма придает ей реальность существования, то Кардано, напротив, обосновывал реальность бытия материи. В книге «О тонких материях» он писал: «В том, что существует материя, нас убеждает непрерывное порождение вещей… Во всяком порождении пребывает нечто общее, что мы называем первоматерией. Если одна вещь возникает из другой, причем форма первой вещи разрушается, то оставшееся должно быть материей».

Провозглашая материю как действительную сущность, Кардано тем самым выступал против теологического представления о Вселенной как о результате творения единого, всемогущего Бога: «Нет столь ничтожной вещи, которая бы возникла из ничего. Первоматерия. никогда не возникает, никогда не исчезает, но остается и существует.» Она полностью заполняет пространство («вечное, неподвижное и неизменное»), которое содержит все тела, не оставляя места для пустоты, ибо «если мы допустим возможность пустоты, мы должны отвергнуть бытие материи». Однако вслед за этим Кардано утверждал, что, «так как первоматерия невозможна без формы, то и формы существуют везде». Поэтому, как отмечает А. X. Горфункель, «приняв субстанциональность материи, Кардано не разработал вопрос о соотношении материи и формы. Им был сделан лишь первый шаг по пути преодоления схоластического дуализма, форма остается у него необходимым активным началом, причиной порождения вещей». Уместно отметить, что тех же, в принципе, взглядов на материю и форму придерживались и другие крупнейшие натурфилософы XVI века – Андреа Чезальпино, Бернардино Телезио, Франческо Патрици, Джордано Бруно.

Рассматривая структуру материи, Кардано осмелился пересмотреть «узаконенное» церковью учение Аристотеля о четырех элементах-стихиях, унаследованное средневековыми схоластами от мыслителей античности. Он свел количество первоэлементов к трем: земле («плотнейшая, самая холодная»), воздуху («самый рыхлый, мягкий») и воде, занимавшей срединное положение между обоими.[45] Огонь, утверждал Миланец, не может быть отнесен к числу первоэлементов, так как он – лишь трансформация активного и всепроникающего небесного тепла. Все первоэлементы холодны и влажны. И так как холод – это лишь отсутствие тепла, а сухость – отсутствие влаги, то четыре традиционных качества (тепло, холод, влажность, сухость) могут быть сведены к двум.

О воде Кардано писал: «Так как можно было опасаться, что воздух или лучи Солнца могли ей повредить, ей придано значительное движение; вода без движения переходит в гниль. Если бы люди ею не питались, то в воде не было бы необходимости». Воздух, подобно воде, всегда должен быть в движении, чтобы «не портиться». Он приходит в быстрое движение под действием светил… Ветры получаются не от воздуха, а от Солнца, потому что оно вызывает испарения и притягивает. «Поэтому в теплых и очень холодных странах, где мало испарений и где они быстро уничтожаются, ветры реже и слабее, чем в средних широтах».

Таким образом, полагая материю мира единой и неделимой, Кардано тем самым отвергал учение перипатетиков об особой «пятой сущности» – квинтэссенции, из которой состоят небесные тела в отличие от первоэлементов земных тел. Эти взгляды Миланца получили дальнейшее развитие в трудах Бернардино Телезио и других мыслителей XVI века, у которых, подчеркивал А. X. Горфункель, «противопоставление неба и земли имеет не теологический, а натурфилософский характер. мир получает самостоятельное значение и объясняется из взаимодействия природных материальных начал».

Исходя из равноправности земной и небесной материи, натурфилософия, по существу, отбрасывала теолого-схоластическое представление о неподвижном перво-двигателе, внешнем по отношению к небесным телам. Натурфилософы трактовали движение как самодвижение, источником которого является свойственная природе и материи всеобщая оживленность, мировая душа, обитающая в космосе. «Небо… хотя никогда не знает покоя, не ведает и утомления, поскольку обладает повсюду пребывающей душой», – писал Кардано. Благодаря теплу – источнику жизни, с помощью которого мировая душа движет материю, все подлунные тела более или менее теплы и, следовательно, одушевлены. «Материальная жизнь одинакова как у людей, так и у животных и растений». Даже минералы и металлы, которые образуются в земных недрах из трех первоэлементов, полны жизни, о чем свидетельствует их рост, болезни, старение («магнитный камень в старости слабее притягивает железо»). Итак, «действительно, нет большой разницы между человеком, лошадью или собакой; все они имеют одно и то же начало, так как с самого нежного возраста наделены одними и теми же врожденными задатками». И все же именно человек занимает вершину животного мира, поскольку только он создан для познания Божества, для установления связи божественного со смертным, а его душа соединяется со смертной оболочкой именно в человеческом теле для воплощения в жизнь «идей Бога».

Уже в телесном отношении человек отличается от всех животных, но ни в чем не уступает им, ибо ему присуща и сила льва, и быстрота зайца: «Строение тела человека так искусно, что оно указывает на Бога как его создателя». Но, кроме того, homo sapiens наделен еще активным, деятельным разумом (mens или anima intellectiva), который является частью мировой души. Разум обладаетдвумя «силами»: способностью познания и способностью желания. «Первая – теоретизирующая, или спекулятивная, вторая – практическая, отчасти же эти силы различаются тем, что способность познания проявляется в познании предмета. способность же желания переносится на предмет как на нечто внешнее ему».

Кардано, как заметила Л. М. Брагина, сделал «собственным жизненным принципом неразрывную связь человеческого существования с познанием». Он приводит следующую его классификацию: «Познание бывает трех родов: первое приобретается органами чувств при помощи наблюдения над многими предметами. Второй род познания касается более высоких предметов в их причинности и особого их изучения; такой род познания именуется доказательством, от действия восходящим к причине. Третий род познания – познание бестелесного и бессмертного; этот род познания всецело внушен мне духом[46] ».

Mens – это вечная, нематериальная, находящаяся вне человека субстанция, в ней содержится единый разум всех людей, которые уже были и которые еще только будут. Индивидуальный активный разум каждого человека участвует в этом коллективном разуме и относится к нему как луч солнца к самому солнцу. Проявление активного разума связано с состоянием тела, которое служит ему инструментом. Если эта связь совершенно отсутствует, то есть разум не проникает в тело, то рождается животное, которое «заблуждается, но не вводит в заблуждение»; если связь слаба, то в результате получается обычный человек, «заблуждающийся и вводящий в заблуждение других»; когда же разум преобладает и тело как бы им «затоплено», «захвачено», появляется пророк, который «не заблуждается и не вводит в заблуждение других».

Помимо активного разума, составляющего бессмертную часть души, человек наделен также чувственным, пассивным разумом (anima sensitiva) – той частью души, которая подвержена разложению и умирает вместе с телом. Поскольку в человеке материя, активный и пассивный разумы связаны так тесно, что он считает себя единым существом и приписывает целому то, что относится лишь к части, он телом равен элементам и небу, а активным разумом – Богу; поэтому он и властвует над животным началом в себе. Кардано не сомневался в мудрости человека, наделенного божественной душой: «Душа сама по себе неутомима. но так как она должна принуждать к действию животный дух, а этот дух легко слабеет, то многие устают прежде, чем достигнут окончания исследования, и душа остается погруженной в себя. Это состояние – высочайшее совершенство и счастье человека».

Как нетрудно видеть, онтология Кардано, то есть учение о бытие, в целом попадает в фарватер натурфилософского пантеизма.

Космогония Кардано не отличается новизной идей. «Небо, как утверждают философы, создано из вечности. Оно производит неподвижные звезды, а также планеты, кометы и другие тела». В центре Вселенной находится Земля. «Она совершенно неподвижна и кругла… Земля не более способна сдвинуться с места, чем небеса – остановиться». Вокруг Земли – воздух, в котором располагаются Луна, Меркурий и другие планеты и, наконец, звезды – твердые, теплые тела. Лучи, испускаемые звездами, отклоняются от своего пути веществом неба, вследствие чего и возникает мерцание звезд. Планеты, расположенные намного ближе к нам, светят ровным светом, так как их лучи не претерпевают искривлений и т. д. Таким образом, в основном вопросе мироустройства Кардано оставался на позициях Средневековья и подобно другим натурфилософам – Телезио, Патрици, не принял гелиоцентрической картины мира Коперника.

Кардано очень интересовали проблемы, которые в наше время относят к различным разделам науки о земле, – проблемы образования гор, происхождения рек, источников, камней, минералов и т. д. В приводимых им сведениях мало оригинального; почти все они заимствованы у Аристотеля и Плиния, а частично, как показал известный историк науки Пьер Дюэм, из рукописей Леонардо да Винчи.

Наиболее ценное «геологическое соображение» Кардано высказано им во второй книге «О тонких материях»: по его разумению, раковины и другие окаменелые остатки морских обитателей, которые иногда находят в горах, свидетельствуют о том, что в давние времена море покрывало горы. Мысли о том, что геологические формации подвержены изменениям и что низменные области могут быть впоследствии затоплены водой, можно найти у да Винчи, Палисси, Геснера и других. Дюэм усматривал здесь явное «течение» идей – от Леонардо к Кардано и затем к Палисси.

Леонардо да Винчи

Земные тела Кардано делил на четыре класса: земли, соки, камни, металлы. Земли бывают двух типов – окаменелые, не подверженные изменениям (сюда он относил каменный уголь, но попутно говорил, что видел, как в Англии его используют для отопления жилищ), и «земли трансмутированные, в которых рождаются металлы и камни». При описании металлов Кардано широко пользуется принципом аналогий. Как астролог, он подчиняет их свойства в первую очередь влиянию небесных тел: «Кто не согласится, что число металлов равно семи по числу планет? Так, Солнце представляет золото, Луна – серебро, Меркурий – электрум,[47] Марс – железо, Сатурн – свинец, Венера – медь, Юпитер – кипрскую медь[48] ».

Использовал Джироламо и ботанические аналогии. «Чем иным является рудная жила, как не растением, покрытым землею? – писал Миланец в начале пятой книги «О тонких материях». – Металлические руды в горах являются. деревьями с корнями, стволами, ветками и листьями. Как деревья, так и металлы, никнут под взглядом Борея.»

От ботанических аналогий он переходил к анатомическим и говорил о «венах и теле металлического вещества», этого «старшего сына земных продуктов». Его анимизм переплетался с опытом врача: только жизнь может породить или исцелить жизнь, металлы и минералы используются в медицине, следовательно, они обладают внутренней жизнью. То обстоятельство, что разум человека или его глаз не всегда могут проследить связь между причиной и следствием (эффектом), не означает отсутствия причины, и нет нужды прибегать к таинственным, потусторонним силам, достаточно естественного объяснения. И в качестве примера Миланец приводил геркулесов камень (магнит). Его свойству притягивать железо трудно найти аналогию, но можно объяснить это свойство существующей между железом и магнитом симпатией, ибо «железо – это пища магнита». Наивность (а порой и фантастичность) подобных объяснений у современного читателя способна вызвать лишь улыбку. Но, право, нам не следует забывать, что своим нынешним превосходством мы обязаны таким мыслителям прошлого, как Кардано: их объяснению причин, их настойчивому желанию как можно полнее и точнее рассказать о свойствах веществ, установленных опытным путем.

«Ртуть, добываемая в Богемии, – сообщал Миланец, – это яд, вызывающий паралич, она разъедает все металлические сосуды; если ее поместить в стеклянную колбу, которую затем закупорить, то ртуть взорвется; смешанная с нагретой серой, она образует киноварь».

Растения и животные, по мнению Кардано, имеют души, но их функции по сравнению с душой человека примитивны. Тело животного состоит из влажности, которая вмещает дух, определяющий движения, представления и чувствования, и из чего-то твердого, служащего орудием движения.

Миланец пытался создать некую классификацию животного мира: «Тех животных, которые имеют определенное начало и совершенное устройство пищеварения, мы называем имеющими кровь, или совершенными, тех же, которые не имеют сердца, печени, почек, легких, – бескровными и несовершенными.» Следующий уровень классификации – деление на пять видов: птицы, млекопитающие, рыбы, китообразные, червякообразные. Джироламо сообщал о них множество сведений, заимствованных у Плиния, Рондле и других авторов; верил в существование легендарных животных, таких, как гигантская рыба ремора, которая якобы останавливала корабли римлян; допускал существование русалок на том лишь основании, что Феодор Газа и Георгий Трапезундский, писавшие о них, «никогда не лгали»; был убежден, что пчелы добывают мед из росы и сами рождаются из меда, так как не имеют времени на откладывание яиц; что лошади издают пять различных звуков; что рог дан некоторым животным вместо верхних зубов, и т. д.

Вслед за Аристотелем, Вергилием, Лукрецием, Плинием Старшим и Фомой Аквинским Кардано утверждал, что некоторые насекомые спонтанно зарождаются из гниющих листьев: «. гниющая материя сама имеет животную жидкость или некоторые животные отбросы, так что отсюда может что-нибудь возникнуть, например шершни, мухи. Но все эти созданьица малы, так как материя, необходимая для их создания, собирается лишь случайно. Поэтому такие животные не могут обладать сильным умом, а часть из них не имеет никакого. В них также отсутствует и творческая сила».[49]

С точки зрения Кардано, единственное различие, разделяющее царство минералов, растений и животных, – это жизненный ритм: «У минералов жизнь вековая, у растений – дневная, у животных – ежегодная».

Кардано разделял концепцию природы Аристотеля, согласно которой существование каждой особи определяется ее конечной целью. «Почему природа предоставила яд столь немногочисленным тварям, имеющим ноги? Потому что если у них есть ноги, они становятся слишком опасными: по этой же причине природа породила их медлительными и маленькими. Таким образом, конечная причина делает понятным, почему у змей нет ни крыльев, ни ног». Правда, такое объяснение показалось Миланцу недостаточным, и он дополнил его: «Подлинная причина состоит в том, что ядовитые твари неумеренно сухие, так как природа перемешала в их теле рога, кости и когти и не украсила их перьями».

В некоторых случаях Джироламо прибегает к совсем уж фантастическим и нелепым объяснениям. Так, рассказывая о росомахе, живущей, по его мнению, только в Литве, он писал: «Эта тварь до такой степени гурман, что когда она ест падаль, то, набив полный живот, она вжимается между тесно растущими деревьями и изрыгает все, что съела, а затем возвращается к своей еде. Следовательно, литовцы – наибольшие гурманы из людей. Говорят, что шкура этой твари очень красива, и если кто-то носит ее, становится ненасытным гурманом».

Но даже приняв на веру этот вздор, Кардано и тут не пожелал оставить места таинственному: «Следовательно, или шкура имеет такое могущество и через посредство человеческого тепла приводит к этому результату, или же это происходит тогда, когда желудок чрезмерно горяч, ибо в этом случае он ненасытен».

Отношения в животном и растительном мирах определяются, с точки зрения Джироламо, всепроникающим принципом «симпатии – антипатии». Согласно этому принципу «индийская крыса опасна для крокодила, так как она природой предназначена быть ему врагом», а «растения могут ненавидеть или любить друг друга… Говорят, что сливы и виноград ненавидят капусту, огурцы избегают сливу, а виноград любит молодые вязы. дуб ненавидит камыш так сильно, что засыхает, если его окружить оградой из камыша…», и т. д.

Пожалуй, лишь одно соображение Кардано достойно внимания современных биологов: в одиннадцатой книге «О тонких материях» он писал о том, что природа часто создает новые виды, которые впоследствии исчезают, если не могут защитить себя. Можно ли на основании этого заявления утверждать, что Миланец предвосхитил идеи Ламарка и Дарвина?

Моральная философия

Морально-этические работы Кардано, такие как «О мудрости», «Об утешении», «Об извлечении пользы из несчастий», «О наилучшем образе жизни» и многие другие, занимают важное место в его творческом наследии. Все они представляют собой, по существу, попытку разрешить вопросы: «Что есть мудрость?», «В чем состоит человеческое счастье?», «Как прожить жизнь мудро и счастливо?», «Как следует вести себя в бедствиях и горе?» и т. д. Ответы на эти вопросы неоднозначны, часто противоречивы и зависимы от возраста и душевных кризов автора. И тем не менее они позволяют глубже и вернее оценить нравственную позицию Миланца, хотя было бы, конечно, наивно отождествлять рекомендации Кардано-моралиста с его собственным поведением и образом жизни.

Средневековая мораль предписывала человеку смиренно довольствоваться своим местом в этом мире, подчиняя всю его жизнь идеалу душеспасения. Истинной, Божественной мудростью провозглашалось благочестие, созерцание Бога как высшей сущности или бесконечной формы. И постигалась такая мудрость через молитву, обращение к Богу, через теологические добродетели – веру, надежду, любовь, через отказ от «человеческих вещей» – богатства, славы, власти, друзей.

Высокий мир античной культуры открыл ранним гуманистам и философам Возрождения истинную ценность земной жизни и поставил человека в центр Космоса. Для мыслителей XV века мудрость – это универсальное человеческое познание (universa cognita humana) – знание всех вещей, как «божественных», так и «человеческих», хороших и плохих, чувственных и умственных, знание идей, аксиом, «первичных принципов» и доказательств, и эта мудрость постигается естественным путем, а не является результатом божественного озарения. Однако связь со средневековой моралью была еще сильна, мудрость носила характер пассивной созерцательности, и поэтому ее адепты пытались найти ответ на вопрос: «Что должен знать человек, чтобы быть мудрым?»

Постепенное развитие городов, рост торгово-финансовой и ремесленной предпринимательской активности их населения привели к тому, что «философское», интеллектуальное определение мудрости перестало соответствовать характеру общественных отношений. На историческую арену вышли «новые люди», энергичные и предприимчивые, по-новому ощущающие свою связь с обществом и миром в целом. И философы «от мира сего» задавались вопросом: «Что должен делать человек, чтобы стать мудрым?» Из их ответов постепенно рождалась действенная, «практическая» мудрость, постигаемая из человеческого опыта, здравого смысла, достойного воспитания и образования. Ее объектом являлся не Бог и не «божественные вещи», а живущий человек в его конкретных взаимоотношениях с другими людьми, а целью – не уединение, не созерцательное блаженство, но земное счастье и долгая творческая жизнь.

К числу таких философов относился и Джироламо Кардано. Его «естественная мудрость» – это род действия и совокупность моральных добродетелей.

Кардано, как и подобает астрологу и натурфилософу, приписывал «восьми небесным кругам» различные области знания: «Луна олицетворяет грамматику, Меркурий – геометрию и арифметику, Венера – музыку, науку предсказаний и поэзию, Солнце – этику, Юпитер – естествознание, Марс – медицину, Сатурн – сельское хозяйство, ботанику и остальные второстепенные знания. Восьмой круг – подбирание колосьев: естественную мудрость и разные занятия, – после чего я, наконец, найду покой у своего Бога».

Таким образом, «естественная мудрость» стояла выше всех других знаний. Мудрость – это метод или искусство счастливого долгожительства, собрание правил физического и морального поведения, сохраняющих тело, укрепляющих ум, сдерживающих разрушительное действие времени и помогающих избегать телесных и душевных страданий. Там же, где ни медицина, ни моральные добродетели не могут победить зло и бедствия, мудрость служит утешением.

Длительная жизнь – необходимое условие счастья, и поэтому следует выполнять те предписания, которые продляют физическое существование человека. Первое из них – «избегай болезней и лечи их основательно и успешно». Второе – «соблюдай умеренность во всем. Не ешь и не пей слишком много. Для сохранения телесного здоровья и остроты ума хороша простая еда и напитки: мед, молоко, оливки. Будь умерен в страстях, избегай страха, бурных эмоций и неподобающего энтузиазма». Третье предписание – «сохраняй как можно больше влаги в теле, расходуй ее экономно, воздерживайся от перевозбуждения, безудержных страстей.»

Но Кардано видел продление жизни не только в долгожительстве, но и в надежде на бессмертие – в детях, в славе. Хотя личное бессмертие маловероятно, мудрость предписывает человеку надеяться, что по крайней мере он будет снова жить после смерти. Ведь никто не может ни доказать, ни опровергнуть возможность бессмертия. Поэтому благоразумно поддерживать в себе надежду на вечную жизнь, поскольку она учит человека смирению и спокойствию: «Кто живет вне надежды на это[бессмертие], лишается двойного и истинного блага, то есть и надежды, и плодов своего существования».

Но долгая жизнь коротка, если она проведена в лености и непродуктивном досуге, а с другой стороны, короткая жизнь длинна, если она наполнена прекрасными деяниями, запечатленными в вечном монументе истории. И тот живет мудро, долго и счастливо, кто использует каждый миг для работы над вещами, которые сохранят славу о нем до конца времен: «Самая длинная жизнь – та, которая оставляет после себя величие, славу, прекрасные подвиги. Бесспорно, наше время коротко, но мы живем мудро и долгое время, если используем каждый момент жизни в деятельности и создании таких вещей, которые сохранят память о нас до конца времен».[50]

Итак, человек овладевает естественной мудростью, если сохраняет здоровье, благоразумно верит в бессмертие, рождает детей и своими деяниями создает основу вечной славы. Но этого еще недостаточно: он должен приложить все силы, чтобы украсить душу добродетелями: по мнению Горация, «добродетель – порока бежать».

Среди многообразия пороков Кардано выделял три главных, преграждающих путь к достойной жизни: страх, зависть, жадность. Нет порока более вредного для человека, чем страх. Он сотрясает тело, помрачает разум, отнимает у человека уверенность и счастье. Мудрец избегает страха, предвидя опасность и отражая ее. Такое же пагубное действие оказывает и зависть. Человек, завидующий счастью другого, навеки теряет душевное спокойствие, ибо зависть не имеет предела. Ее нельзя удовлетворить, как нельзя насытить обжорство или уничтожить вожделение. Жадность же – этот третий главный враг мудрости – мать множества несчастий: тирании, жестокости, несправедливостей, грабежа, войн. «Она побуждает человека презирать Божественное, нарушать данное обещание, отказаться от клятв, разрушать благопристойность, искажать законы, предавать друзей, ненавидеть и покидать в беде родственников; она ослабляет здоровье и укорачивает жизнь». Богатство, по мнению Кардано, не может быть самоцелью, оно лишь украшает жизнь и поощряет добродетели.

Есть и иные препятствия на пути к мудрости, например гнев. Его лечит спокойствие – «знак и источник мудрости». «Ибо если тобой овладел гнев или иная душевная страсть, то каким бы ты ни был благоразумным от природы, ты никогда не станешь мудрым». Однако «гнев есть большое зло, но временное, а вред от почестей действует постоянно. Прежде всего, погоня за почестями разоряет нас, заставляя. тратить средства на роскошную одежду, на богатые пиры, на содержание множества слуг. Почет отнимает время: ввиду того что нам приходится выслушивать стольких людей и столько приветствий, он не позволяет предаваться занятиям мудростью. Мы, отягченные почетом (как бы под его покровом), постепенно приближаемся к самому вредному и гибельному из пороков, а именно к праздности».

Большим пороком, антиподом мудрости, является глупость человеческая. Глупец – всегда лицемер. Он рассуждает о предметах, в которых ничего не смыслит, так, как будто хорошо с ними знаком. В противоположность ему мудрец обсуждает только то, что хорошо знает, тщательно взвешивает слова и видит благо в молчании. Его одежда и образ жизни отражают то, что он собой представляет, – не больше и не меньше. Его достоинством является ненавязчивое участие в людских делах.

Любовь – это разрушительная страсть. Совместима ли она с мудростью? Ее физическое воздействие может быть губительным для человека, но в моральном отношении она часто делает чудеса: приручает жестоких, превращает робких в отважных, скряг – в щедрых, жестоких – в великодушных, делает одиноких отшельников людьми общества, а нерелигиозных – благочестивыми и заставляет ораторствовать немых. Спокойная, умеренная в страстях любовь полезна мудрецу. Она продляет юность, услаждает сердце радостью и подвигает его на необычные свершения.

Кардано высоко ценил институт брака: «Без правильно организованной семьи не может существовать государство». В отличие от животных, не знающих обязанности воспитывать потомство, человек заботится об этом, поэтому многоженство и многомужество исключаются. Мужчина соединяется в браке с одной женщиной, и брак должен быть нерасторжим, поскольку разводы расшатывают общие семейные связи: «Простая возможность развода есть уже сама по себе причина уклонения от идеалов в любви». По представлению Миланца, прежде чем вступить в брак, мужчине нужно располагать средствами и профессией, которые позволяли бы содержать семью. Следует позаботиться о том, чтобы брак не стал причиной противоречий семей родителей мужа и жены. В согласии с женой мужчина принимает обязанности главы семьи, а жена («которая не должна быть такой же сварливой и грубой, как Сократова Ксантиппа»), в свою очередь, обязуется повиноваться и обеспечивать хороший порядок в доме.

Таким образом, для того чтобы стать мудрым, необходимо умерить страсти, избежать пороков и обрести добродетели. Такой мудрости следует настойчиво учиться, ибо она есть форма этической эрудиции. Ее источниками являются достойные примеры жизненного поведения, благочестивые размышления, но главное – воспитание и образование. Человеческая природа более склонна к добродетели, чем к пороку; несправедливость, вероломство, лживость, жестокость – не врожденные качества. Назначение людей – делать добро, руководствуясь принципами благодеяния, доброжелательности, дружбы и верности, или, во всяком случае, не наносить вреда друг другу: «Зло есть недостаток добра, добро же есть само по себе добродетель, находящаяся в нашей власти и нам необходимая». Но под влиянием трагических событий в своей судьбе Миланец превращается в мизантропа: «Люди грубые просты и упрямы, поэтому они легко впадают в крайности. Дурные никуда не годны, и их нельзя заставить измениться к лучшему ни доводами рассудка, ни убеждениями: в удовлетворении своей похоти они не знают удержу, а в обжорстве отвратительны; в гневе они жестоки, в особенности бедные – из жадности, а богатые – из честолюбия. Косные и ленивые между ними грубы, завистливы, а потому хитры и скупы».

Вместо активного отношения к жизни он проповедовал пассивную созерцательность. «Человеческие действия имеют целью краткое и преходящее, а вовсе не вечность, поэтому для мудрого достаточно за ними наблюдать и никоим образом не беспокоиться о них, а тем более о средствах для их завершения. Да и к чему все человеческие усилия, если они – ничто перед лицом всепобеждающей судьбы? Несчастья больше, чем счастья, последнего же почти нет», – таков вывод семидесятипятилетнего ученого.

«Существуют две основные причины несчастья смертных, – писал Кардано. – Первая заключается в том, что, хотя все суетно и ничтожно, человек, тем не менее, всегда ищет чего-то прочного и основательного. Всякий считает, что у него недостает этого прочного, что он и здоровьем плох, и богатством не наделен, и лишен сыновей, и несчастлив в друзьях; когда же он принимается искать этих благ и не находит их, он начинает мучиться; но еще более терзается он, обретя что-нибудь подобное, ибо убеждается в том, что он обманулся, и снова принимается искать чего-нибудь другого, ибо ему всегда чего-то недостает. Другая причина несчастья касается тех, кто думает, что знает то, чего на самом деле не знает. Одни из них обольщают самих себя и обманывают других, другие же притворяются и только обманывают других».

Но каким бы ничтожным ни было человеческое счастье, мы должны уметь подбирать его крупицы во времени и с их помощью избегать несчастья. И Кардано выработал рекомендации, направленные на поиски того, что мы бы назвали «локальным оптимумом счастья»: «Хотя самое понятие «счастье», кажется, мало свойственно нашей человеческой природе, однако будет довольно близко к истине, если мы скажем, что счастье может быть достигнуто частично. Наиболее яркий признак счастья заключается в том, что, не будучи в состоянии быть тем, чем ты хочешь быть, ты достигаешь того, что для тебя возможно; а наиболее полного счастья ты достигаешь тогда, когда добиваешься самого лучшего из того, к чему ты стремишься. Поэтому важно, чтобы мы отдавали себе отчет в том, чем мы обладаем, и из того хорошего, что имеется в нашем распоряжении, выбирали только самое лучшее для нас».

И вот резюме естественной мудрости Кардано: «Итак, будем жить, довольные судьбой, если смертным не дано истинного счастья, и если все, что им принадлежит, по природе своей недолговечно, суетно и ничтожно. Если же есть что-либо хорошее, чем мы можем украсить свою жизненную сцену, то мы этого отнюдь не были лишены. К подобным украшениям жизни принадлежат: мир, спокойствие, скромность, умеренность, порядок, разнообразие, веселость, театральные представления, общество, сон, пища, питье, верховая езда, плавание, прогулки, знакомство с новыми предметами, размышление, созерцание, воспитание, благочестие, супружество, пирушки, стройный ряд воспоминаний о прошлом, изящество, вода, огонь, слушание музыки, приятные зрелища, речи, рассказы, история, свобода, воздержание, птички, щенята, кошки, примирение со смертью, сознание неминуемого и одинакового для счастливых и несчастных течения времени и того, что все – и неудачи и счастье – преходяще. Сюда же относятся и надежды на то, чего человек не ожидает, и упражнения в любом искусстве, ему доступном, и множество различных перемен, переживаемых им, и обширность земного шара.»

В целом, моральная философия Кардано представляется частью активной программы передовых мыслителей Возрождения, сформулированной Гильомом Буде: «Низвергнуть философию с небес, поместить ее в города людей, ввести в их дома и заставить отвечать на вопросы о жизни и морали и о вещах хороших и дурных».

Взгляд на человека и общество

Кардано полагал, что цель и предназначение человека – постичь естественную мудрость, ибо он «…сотворен для четырех вещей: во-первых, для того чтобы познать Божественное, во-вторых, для того чтобы. соединить смертные вещи с Божественными, в-третьих, чтобы возвыситься над смертными вещами; в-четвертых, чтобы получить от Творца все, что может быть измышлено умом». Под силу ли столь величественная программа хомо сапиенсу и достоин ли он столь великой цели?

Для Кардано, разделявшего гуманистические концепции эпохи Возрождения, провозгласившие право человека на удовлетворение земных потребностей, ответ мог быть только один: да, достоин! Ибо человек несет в себе огромные и скрытые запасы гениальности, энергии и творческой изобретательности. «Нет ничего более удивительного, чем то, что мы создаем в мраморе, в гипсе, на холсте или на бумаге человека, живого или умершего», – писал Кардано, современник великих мастеров искусства Возрождения. Не Божественное предопределение, не вмешательство сверхъестественных сил и чудесное озарение, а естественные стремления и упорный труд вознесли человека на трон Царя Природы. «Медицина, философия, геометрия, печатное дело, машины и все то, что есть славного в человеке, выдумано благодаря людской предприимчивости». Однако меланхолия, часто одолевавшая Кардано, горький жизненный опыт да тяжкий груз житейских, сословных и иных предрассудков исторгали из него и другие слова о человеке. Так, в книге «О тонких материях» он отказывал в человечности. горбатым, поскольку они-де «особенно порочны, так как ошибка природы огрубляет их сердца», слепым и косоглазым, ибо и здесь якобы «природа согрешила раньше рассудка», и, наконец, незаконнорожденным, из-за их «низкого положения» и «низкого происхождения». Он весьма охотно видел в человеке лишь непрерывно работающую машину, или, как говорил Данте, – «презренный мешок, перемалывающий в труху все, что заглатывает». У Кардано человек то Бог, то низкое существо, а жизнь ему представляется то гирляндой из роз, то непрерывной чередой кошмаров. В минуты отчаяния, каковых у Миланца было предостаточно, он вопрошал: «Если заглянуть в душу, какое животное является более коварным, лживым, опасным, нежели человек?» И поучал своих детей: «Не говорите с другими людьми о вас самих, о ваших детях, о вашей жене»; «Не выбирайте себе в попутчики незнакомых людей»; «Если вы разговариваете с нечестным человеком, смотрите ему не в лицо, а на руки».

Но что бы ни думал или ни писал Кардано, для него, натурфилософа, человек – это прежде всего существо природы и, следовательно, такой же объект исследования, как минералы, растения, животные.

Человеческую массу можно и должно классифицировать по категориям и группам, можно изучать особенности и свойства представителей отдельных групп, можно, наконец, попытаться дать естественное объяснение этим особенностям. Здесь Кардано, подобно многим другим мыслителям Возрождения, делает гигантский шаг от средневекового, сугубо теологического представления о человеке как о «божьем создании», «свойства» которого заранее и навечно «запрограммированы» Творцом, к представлению о естественном человеке (homo naturalis), полноправном члене пантеистического Храма Природы.

Это, конечно, не означает, что Кардано исключал религиозное начало из миросозерцания своего «естественного человека». Более того, он полагал, что принцип деления человеческой массы прежде всего религиозный, ибо, по его мнению, именно «различие религий способствует мощным потрясениям империй и человеческих сообществ». Поэтому для Миланца язычники, христиане, иудеи и магометане представляют одновременно и естественные, и культурные, и религиозные категории.

Но то, что для Средневековья представлялось общим, единственным, для Возрождения – лишь частное. Дальнейшая индивидуализация – это разнообразие человеческих языков, которое отчуждает человека от себе подобных, в отличие от того, что происходит среди животных.

Еще один фактор дифференциации – различие нравов и, наконец, возраст, пол, темперамент. «Так что, – заключает Кардано, – люди отличаются друг от друга больше, чем волк от козленка». Он объяснял различия в нравах и привычках народов как неоплатоник, то есть различным действием Божественного разума (mens). «Перуанцы замечательны своим трудолюбием, испанцы – ловкостью, народы Азии – хитростью, турки – силой; древние египтяне были математиками, греки – философами; это все – результат сущности Разума».

И он с ненасытным любопытством наблюдал и изучал это огромное «разнообразие людей». Его книги полны интересных сведений о странах, в которых он побывал или о которых услышал что-то необычное, об их природе, климате, городах, обычаях и нравах их жителей, ремеслах и промыслах, легендах и преданиях, об их истории и «чудесных случаях». Во Франции его удивило мыло, в Германии – верность слуг, в Англии – порода овец и т. д. Новые народы и расы привлекали его внимание, и он давал интересную оценку жителям открытых в то время земель. Если мы зовем людей дикарями и варварами, – говорил Кардано, – то это не потому, что они дики, так как многие из них человечней итальянцев; и не потому, что они жестоки, так как многие из них очень кротки. Причина состоит в том, что, еще не поняв хорошо вещь или поступок, они реагируют на них чисто эмоционально, впадая в буйство, после чего их долго нельзя привести в себя. Эту характерную черту «дикарей» (barbari) Кардано объяснял резкими колебаниями температуры воздуха в течение суток, свойственными новым землям.

«Человек – животное общественное». Этот тезис Аристотеля охотно подхватили гуманисты и философы Возрождения, полагавшие, что человек становится таковым только в обществе и, следовательно, социальная жизнь – единственно возможная для человека. Но в своих представлениях об общественном устройстве итальянские мыслители XIV–XV веков исходили из того, что должно быть, а не из того, что есть на самом деле. Они как бы конструировали идеальный мир, и соответствующее ему общественное устройство также оказывалось идеализированным, оторванным от действительности. Пожалуй, именно в сфере воззрений на государство, на его роль и функции мысль Возрождения оказалась дольше всего связанной со средневековыми феодально-религиозными представлениями. Лишь в XVI веке глубокий общественно-политический и экономический кризис в Италии привел к появлению мыслителей, которые полагали, что законы должны основываться не на теологических построениях, а на разуме и опыте. И первым среди них был великий политолог и историк Никколо Макиавелли (1469–1527).

Взгляды Кардано на государственное устройство, высказанные им в сочинениях «Политика» и «Похвала Нерону», весьма противоречивы.

Обладая всеми животными инстинктами, но также хитростью и разумом, человек только в очень малых общностях может жить без законов, в больших же – они ему необходимы. Но обязательны законы лишь в том случае, если они совпадают с религией и философией. Тиранические законы можно нарушать, тиранов – убивать, подобно тому как прогоняют болезни, хотя и они тоже допущены Богом. Важнейшие элементы государственной машины – войско, религия и наука, но основной опорой государства является религия. Государствообязано следить за тем, чтобы оставались незыблемыми догматы о Боге и будущем возмездии, которые побуждают граждан быть верными, а солдат – храбрыми. Так как философия имеет дело исключительно с теоретическими знаниями, она никогда не сможет опуститься до нападок на церковь, этот институт практики. Поэтому философы могут свободно рассуждать на религиозные темы, но невеждам, не смыслящим в теории, критиковать церковную практику запрещается под страхом строгого наказания. А для того чтобы невозможно было сместить границу между глупцом и просвещенным, следует запретить разбор научных сочинений на народном языке: более того, допускать народ к знаниям вообще нельзя.

Этот набросок государственного устройства сделан равнодушным ученым-теоретиком, следующим феодально-теологическим воззрениям Средневековья, ученым, глухим к бедам своей родины и своего народа.

Но вот строки, вышедшие из-под пера Кардано в те трагические дни его жизни, когда Джамбаттиста был арестован, предан суду и казнен: «Сегодня, хотя над нами и не висит тень войны, итальянский буасо[51] пшеницы стоит половину унции серебра; это обычная цена и довольно высокая даже для тех, у кого продукты в изобилии. А что будет, если мы окажемся в нищете? Предположим посредственный урожай и опустошение полей врагами: цена сразу поднимается в этом случае до двух или трех унций. В наш счастливый век тот, кто трудится, должен истратить заработок пяти месяцев, чтобы обеспечить свою семью необходимым количеством пшеницы. Что же им делать, чтобы добыть себе вино, мясо, одежду, жилище, дрова, масло и соль? Что им делать, чтобы содержать жену и малых детей? А что будет, если они, к несчастью, заболеют? Тех, кто смазывал отравленной мазью засовы, задвижки и двери домов, буквально проволокли перед магистратом и подвергли неслыханным наказаниям. Почему же тех, кто убивает людей голодом, почитают равными Богам? Смерть ужасна и жестока для всех, но морить людей голодом еще более жестоко и ужасно».

Теоретик, видевший в народе лишь некую абстрактную человеческую массу, превратился в острого социального критика. Он обрушился на тех историков, которые рассказывали слишком много и подробно, не проверяя себя критерием моральной пользы. «В их сочинениях, – писал Кардано, – нет ничего, кроме обманов, грабежей, казней, разбитой веры, жестокой гибели выдающихся мужей, притеснения знатных граждан, опустошения полей, разрушения городов, поголовных убийств, тяжелого рабства бедняков, клеветы на невинных… так что при чтении ни удовольствия не получишь, ни пользы не достигнешь».

Кардано особенно раздражало стремление приписывать правителям и героям рассматриваемых событий «.речи, выдуманные для демонстрации ловкости и красноречия авторов, но бесполезные для понимания истины». Он сурово осуждал тех историков, которые не познакомили читателя с «секретными деяниями» («а все эти деяния представляют собой не что иное, как насилие, обман, грабежи, подкупы»). Он выступал против предложенного Макиавелли понятия patria (государство и родина) и вообще против свойственного гуманистам некритического отношения к греко-римским политическим и общественным теориям, идеализировавшим тиранию и угнетение «не воинственных, робких и в большинстве случаев совершенно безобидных людей (говорю это главным образом о римлянах, карфагенянах и афинянах, у которых под прикрытием этого слова [отечество] злые стремились господствовать над добрыми, а богатые над бедными).».

На своем веку Миланец видел много войн и на себе испытывал те беды, которые они несут. Он считал войны грязным делом и называл сражения глупостью и скотством. «Солдаты, – писал он, – за тридцать сребреников зимой спят на голой земле, иногда – в воде, иной раз – под солнцем, в пыли, не имеют пищи и воды. Они ничем не владеют, и все это для того, чтобы умереть или заставить умереть. Без добродетели, без стыда, без надежды отдают они собственную жизнь по пустым мотивам. Имеют как сокровище все, что ненавидят у других: грязь, голод, жажду, бедность, бессонницу, жару, вонь. А то, что украшает других: почет, вера, скромность, удобства, справедливость, честность, – для них – пороки». Чем хуже времена, тем сильнее ощущают честные люди необходимость в покровительстве «правильного» государства. «…Люди благонамеренные и благоразумные поникают, как колосья во время бури, и гибнут в эпохи великих бедствий, лишенные покровительства лучших государей, слишком занятых в такие времена общественными и своими личными несчастьями; напротив того, злонамеренные и клеветники как раз пользуются такими временами, когда они могут больше всего надеяться на успех». Кардано отмечал, что когда государство «терпит бедствия и рискует крушением от плохих и извращенных законов. стараться противиться. порядку вещей чрезвычайно трудно, крайне тревожно и, главным образом, безрассудно; не менее трудно, а также и опасно стараться избежать последствий этого порядка, ибо и владения, и деньги отдельных людей одинаково подвергаются риску при общественных бедствиях».

Кардано остро ощущал необходимость в переделке существующего права, юридической практики и налоговой системы. Программа, которую он наметил в «Похвале Нерону», не предполагала радикальных перемен, а лишь умеренную юридическую и социальную реорганизацию.

В трех пунктах Кардано определял задачи, которые должно решать «хорошее» правительство («покровительствовать несчастным перед сильными. справедливо служить законам, как предписано. также помогать полезному и честному»).

По первому пункту он отмечал, что законы не должны покровительствовать сильным мира сего, которые и так не имеют необходимости в защите, а должны «поднимать слабых, поддерживать несчастных». По второму пункту, как человек, «не чуждый несчастьям», он заявлял, что судья, который слепо подчиняется тому, что сказано в законе, не справедлив, а жесток. Действительная справедливость, полностью совпадающая с беспристрастием, восходит к законодательному духу, который рассматривает не только сам факт, но причины содеянного, характеристики как самого виновного, так и тех, кто его окружает. Справедливый судья – это тот, кто склоняется к более мягким приговорам ради пользы для виновных и общества, тот, кто принимает во внимание невзгоды, несправедливость, вызывавшие страдание и озлобление виновного, его моральные качества, степень раскаяния: «В некоторых случаях наказание служит худшим примером для других преступников, чем помилование, в особенности, если жестокость не связана с объективной необходимостью, а служит лишь субъективным удовлетворением пострадавшей стороны». «У осужденного могут быть малые дети или престарелые родители, о судьбе которых он обязан заботиться, – добавлял Кардано, – приговоренный к казни может быть представителем знатного рода, и на нем этот род оборвется».

А вот высказывания Кардано о налогах: «Некоторые говорят, что тяготы распределяются неравномерно, и желают, чтобы распределение налогов производилось подушно. Нерона и в самом деле следовало бы признать алчным, если справедливо распределять налоги не по размеру имущества, а по количеству душ. Но не стыдно ли тебе, бесчестный, сбрасывать с себя тяжесть налога в два золотых и налагать эту беду на несчастную вдову-ткачиху или на носильщика, которые, работая в одиночку, содержат по четверо или пятеро детей? Тот, кто грабит богатого, творит зло, если он действительно грабит, однако он отнимает лишь богатство; тот же, кто грабит бедняка, который и так ничего не имеет, до того несправедлив, что вместе с имуществом лишает жизни и его самого, и его детей».

Такова социальная программа Миланца, которую современный исследователь его творчества Антонио Корсано причислил к утопиям, чтобы подчеркнуть невозможность ее реализации в XVI веке.

Воззрения Кардано на государственное устройство, как уже отмечалось, не всегда совпадали со взглядами Никколо Макиавелли. Более того, в ряде случаев они были им прямо противоположны. Кардано ценил правителя не только по умению утвердить свою силу и власть, но, прежде всего, по тому, как он осуществляет защиту прав униженных и оскорбленных. Идеал правителя для Макиавелли – это человек, который устанавливает сильную власть в стране, не обращая внимания на любовь или ненависть к нему народа, прибегая при этом к любой подлости и вероломству. Идеал же правителя для Кардано – это человек, который «устанавливает и охраняет справедливость, заботится о добрых, возвышает несчастных, поощряет добродетель и делает лучшими своих близких».

Итак, сильная монархия как орган защиты права. Это основное положение Миланца, которое в следующем, XVII веке, получило свое развитие в теории «естественного права» Гуго Гроция (1583–1645) и Томаса Гоббса (1588–1679). Так, гоббсовский Левиафан – символ государства – «является лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам, чем естественный человек, для охраны и защиты которого он создан».

Конечно, Кардано, как, впрочем, и теоретики «естественного права», рассматривал проблему человека в отрыве от реальной общественной практики, изолированно от конкретно-исторических социальных связей и отношений, в которых он существовал и действовал. Для Кардано человек – отнюдь не «совокупность общественных отношений». Но своим ясным пониманием угнетенного и униженного положения народных масс перед несправедливыми налоговой и юридической системами он стоит выше мыслителей Реформации, которые не пошли дальше умеренного покровительства беднякам. Можно сказать, что здесь он приближался к идеям эпохи Просвещения, предвещавшим появление буржуазного правового государства.

Взгляд на религию

Отношение Кардано к религии неоднозначно. В повседневной жизни он был верным сыном Римской церкви, пользовался покровительством ее выдающихся деятелей и утверждал, что Бог – первопричина, первоисточник всего существующего в мире; он отказался служить королю-лютеранину и не признал другого короля-еретика «защитником веры»; он утверждал: «Я строго соблюдал предписания религии и почитал Бога». При этом в его сочинениях можно найти множество мыслей о религии, далеких от ортодоксальности и даже богохульных. Именно поэтому ряд писателей XVII и XVIII веков, особенно те, которые имели духовный сан, называли Миланца еретиком и атеистом. И у них были на то основания.

Вслед за Пьетро Помпонацци Кардано объяснял возникновение, расцвет и упадок религий исключительно влиянием небесных тел. Характер религии – по Кардано – определяется соединением планет в момент ее рождения, и циклы небесных тел, вызвавших появление религии, будут также и ее циклами. «Законы религий проистекают от бога, но их образ действия зависит от их планет и звезд. Иудейская религия зависит от Сатурна или от его звезды, или, скорее, от них обоих. Христианская религия находится под влиянием Юпитера и Меркурия, религия Магомета. под влиянием Солнца и Марса. идолопоклонство управляется Луной и Марсом. Иудейская религия родилась на Востоке, так как там Сатурн господин, магометанство – на Западе, так как там доминирует Марс. Юпитер властвует на Севере, и поэтому христианская религия обосновалась в этой части мира…»

Ставя христианскую религию наравне с другими, Кардано писал: «Разнообразие нужно для красоты, поскольку все, что красиво, разнообразно. Поэтому Бог в разное время дает разные религии, знаки, силы и чудеса. Как разные князья обладают собственными знаменами, так и разные религии обладают своими обрядами, церемониями, знаками. Прежде крест был карой для преступника и пользовался большим презрением, чем позорный столб; у нас же крест – в наивысшем почете… Если небо сохраняет какую-либо религию, то сохраняет также ее знаки; поэтому если раньше чудеса делались именем Юпитера, то не следует удивляться тому, что сейчас они делаются знаком креста».

Кардано не отдавал предпочтения ни одной из религий. В одиннадцатой книге «О тонких материях» он рассказывал о вымышленном диспуте между христианином, иудеем, магометанином и язычником, каждый из которых защищал свои религиозные убеждения и критиковал веру других. Миланец не заключил фрагмент благочестивым выводом о превосходстве и конечной победе христианства, а ограничился ничего не значащей фразой: «Предадим же их [религии] третейскому суду победы». Этот диспут вызвал особо резкие возражения критиков Миланца (начиная со Скалигера). Монах Марен Мерсенн (1588–1648), друг Декарта, теолог, философ и физик, усмотрел в диспуте пересказ вольнодумной книги «О трех обманщиках», которая впервые была опубликована в 1598 году, но в рукописи ходила по рукам еще в середине XVI века. В этой книге в обмане обвинялись – не более и не менее! – основатели трех религий – Христос, Моисей и Магомет. Но нашлись у Миланца и защитники. Одним из них оказался знаменитый немецкий драматург и мыслитель, борец с идеологией феодальной реакции Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781). Защищая миланского врача, он писал в статье «Оправдание Кардано», что приведенную выше фразу следует трактовать иначе: «Мы должны представить удаче решить, победит ли оружие христиан или оружие мусульман, но не в ученом диспуте, а на поле сражения».

Изучая с одной и той же точки зрения все религии, Кардано сравнил их гороскопы, привел в систему их историю и культы. Он исследовал истоки и характер ересей, указав на зависимость их от состояния планет, составил гороскопы основателей религии (Христа, Магомета) и духовных лиц – епископов, кардиналов, пап. Появление гороскопа Христа вызвало большое возбуждение в католическом мире, хотя в этом Миланец не был первым: до него подобные гороскопы составляли знаменитый схоласт Альберт Великий (ок. 1206–1280), кардинал Пьер д\'Аи (1330–1420), Тиберий Руссилиан Секст (XVI век), житель Калабрии. Христа Кардано считал великим философом, равным Аристотелю, и утверждал, что «Христос был распят на кресте за то же, за что Сократ был казнен цикутою: оба они хотели свергнуть господствующий порядок».

Астрологической интерпретации миланский врач подвергал и религиозные войны, которые вызвали у него отвращение: «Когда проявляются религиозные разногласия, люди мстят детям; убивают других людей, пытая или сжигая их; уводят их в рабство, опустошают поля, сжигают города». Религиозные войны и ереси – свидетельства слабости религии, симптом ее старения и близкого конца. Как любое естественное явление, религию ожидает смерть. «Все стареет. имеем в виду религии, местности, народы… на их место приходят другие – за религией – религия, за морем – море, за горами – горы.

Смерть одного есть начало другого». Так как циклы и совпадения небесных тел могут быть вычислены, можно, следовательно, предвидеть судьбу религий. Кардано считал, например, что христианская религия должна претерпеть изменение около 1800 года, правда, не указывал характера этих изменений.

Кардано называл и причины, заставляющие людей обращаться к религии: страх перед смертью («когда развратники стареют, то, чувствуя, что им отказывают природные силы, становятся религиозными»), плохое состояние здоровья, корыстные цели. Для него самого вера – это пассивное соглашение, которое упраздняет все размышления и делает ненужной работу разума; для души она то же, что сон для ума; это абсолютный отдых, и чем сильнее разум, тем слабее вера.

Весьма скептически Кардано относился к тому, что христианство представляло как внешний признак своей божественности, – к чудесам и пророчествам. «Честь каждой религии определяется соперничеством в количестве чудес. Если язычники хвастали чудесами, иудеи, со своей стороны, представляли чудеса величественнее. Много больше их в христианской религии, так как эта религия главным образом и опирается на них. Не было христианского государства, которое отстранилось бы от чудес, потому что они изобильны, как жатва на травяной пустоши». Он не отрицал категорически все божественные чудеса, но советовал быть осторожным в их признании: «большинство из них есть обман и ложь людям». Для объявления «чуда» результатом божественного вмешательства может быть много причин: болезнь, бессонница, а иногда – коварство и обман со стороны духовенства, желание создать ореол святости.

Идея, унаследованная Кардано от Помпонацци, развитая им и «апробированная» на многих примерах, состоит в том, что необычайные или чудесные явления в природе и человеческой жизни должны иметь естественные, природные причины: «Чудес нет, есть только натуральная магия».

Иногда в церквях кричат о чуде, видя статуи святых, покрытых потом. «Это вызвано тем, – говорил Кардано в труде «О тонких материях», – что густой сок, выступая под действием жары – особенно, когда дует южный ветер и когда речь идет о статуях из кедра, сливы, винограда или кипариса, – походит на пот, что и приводит к такой ошибке». В другом месте той же книги, в разделе, где говорится о зеркалах, еще одно фантастическое явление сводится к естественному: некоторые люди утверждают, что видели привидения, но не является ли это результатом действия определенной комбинации зеркал? В «О разнообразии вещей» он рассматривал явление блуждающих огней и предложил свое объяснение. Слабые огоньки, которые ночью цепляются за ноги идущих, пугая легковерных, особенно когда это происходит на кладбищах или в других зловещих местах, – это не души умерших, искупающих свои прегрешения. Они появляются всюду, где происходит разложение животных останков.

Кардано всюду стремился если и не полностью ликвидировать необычайность «чудовищ», то по меньшей мере сохранить их естественность: «В природе, которая никогда не заблуждается, вследствие недостатков в самом веществе рождаются иногда чудовища». В наиболее творческий период своей деятельности он отрицал существование демонов (духов): «Если демон существует, то почему не действует на свету? Или он действует в темноте, чтобы запугать нас? Или сам боится быть замеченным при свете?. Кто и когда с помощью демонов исправил неверную книжку, обновил старый убор, воскресил заброшенную вещь или разъяснил темное место?»

Хладнокровно и смело исследовал он судьбу Жанны д'Арк, особенно ее дар прорицательницы и присутствие сверхъестественного в ее судьбе. Как философ-рационалист, он спрашивал себя: «Если божественная сила помогала ей, почему ее схватили? Если нет, каким образом этой юной девушке удалось совершить столько подвигов? Наконец, если ее могущество превзошло человеческие силы с помощью магии, то почему она не скрылась после своего пленения? Если же она не колдунья, то почему ее осудили?»

Он охотно открывал секрет своей способности к предсказаниям, которая «людям несведущим и невежественным… кажется чудесной»: «Я с самого начала предвещал потерю Кипра и приводил причины, которые должны были вызвать ее. Я не хотел бы, чтобы кто-либо думал, что все это почерпнуто от посторонних источников – от демонов либо от звезд. Я расспрашивал тщательно обо всех обстоятельствах, знакомился сначала с природой местности, с обычаями людей, с достоинствами государей, затем черпал сведения из многих исторических сочинений. и только тогда. высказывал суждение».

Шла ли речь о мнимых больных, одержимых демоном, или о некоем итальянце, который говорил по-немецки, хотя не изучал его, или о дьявольских слуховых галлюцинациях, которые в конце концов свелись к чревовещанию, или о приговоренных к смерти, которых ни топор, ни веревка не могли лишить жизни, – во всех случаях Миланец поднимал на щит истинный лозунг веры воинствующего рационалиста: «Не прибегая к чуду, здравый смысл, природа, хитрость объясняют эти явления».

Пророчества христианской религии Кардано ставил наравне с языческими и «естественными» предсказаниями будущего. «Если дар пророчества от Бога, то почему некоторые пророчества фальшивы?» – спрашивал он.

Учение о бессмертии души, на котором основывается одно из главных положений христианской морали потусторонних кар и наград за земные пороки и добродетели, подвергалось в сочинениях Миланца своеобразной интерпретации. Он рассматривал проблему бессмертия как дискуссионную, спорную, как проблему невероятной сложности, не допускающую однозначного решения. В трактате «О бессмертии души» он приводил 54 аргумента в поддержку тезиса о смертности души и 49 в пользу бессмертия. Но эти «столь многочисленные и разнообразные мнения о бессмертии и аргументы в пользу его существования не подтверждают его, а похожи на возбуждение животного, которое, безнадежно запутавшись в сетях, бьется в них, принимая различные положения».

Однако «верование имеет силу только потому, что оно приятно народу». И это, по мнению Кардано, может быть, последний и единственный аргумент в пользу бессмертия, так как он дает надежду человеку. Так и не разрешив для себя проблему бессмертия, он признавался в конце жизни: «Я знаю, что душа бессмертна, но каким образом, не знаю».

Предметом критики Кардано стали и христианские добродетели. Особый род бессмыслицы он видел в мученичестве за веру: «Кто же не подивится тем людям, которые добровольно оставили богатство, детей, жен, становясь изгнанниками, людям, подвергающимся тяжким мукам ради. столь разнообразных религиозных верований? Если это под влиянием Бога, то почему их так много во всех ересях? Или сам Бог – создатель этого противоречия? Или, как изменчивый муж, он каждый раз будет тешиться чем-то иным?» Он называл святыми не мучеников, а тех, кто проявил себя хорошими делами и больше других любил правду; поэтому на один уровень с христианскими святыми он ставил Сократа.

Кардано скептически относился к историям о ведьмах и шабашах, считая их в большинстве случаев неправдоподобными. Судей же, которые вымогают признания у обвиненных в колдовстве, он называл жестокими дураками, невежественными корыстолюбцами, озабоченными лишь тем, как конфисковать имущество обвиняемых. Все, что связано с ведьмами, полно лжи, тщеславия и недостойно внимания тех, кто настаивает на естественных принципах объяснения явлений.

Уже одно такое отношение к нечистой силе могло вызвать обвинения Кардано в отсутствии благочестия: после буллы папы Иннокентия VIII (1484 года) началось энергичное преследование ведовства по всей Европе, и, как выразился В. Скотт, «не признавать ведьм значило в глазах людей то же самое, что оправдывать их нечистые деяния».

Собранные воедино, все эти высказывания Кардано о религии, а также многие другие, которых мы не привели, дали бы, вероятно, трибуналу инквизиции повод подвергнуть Миланца в 1570 году более суровому наказанию. Но они были рассеяны среди невероятного количества туманных и зачастую противоречивых философских рассуждений, рассказов, анекдотов, слухов и даже описаний изобретений. Кроме того, скептические и неортодоксальные мысли Кардано «уравновешивались» другими его благочестивыми трудами, которых у Миланца также немало (правда, большинство из них написано лишь в последние 10–15 лет жизни).

Но те, кто внимательно изучал сочинения Кардано, неизменно находили в них источник «атеистического вдохновения». Многие мысли миланского врача о религии подхватил и развил выдающийся мыслитель и атеист Джулио Чезаре Ванини (1585–1619), в трудах которого историки насчитывали не менее 170 ссылок на Кардано. Вот, например, какими аргументами пользовался Ванини, отвергая тезис о бессмертии души: «Во-первых, современные атеисты считают, что люди и животные схожи в своих восприятиях, формировании, рождении, питании. строении и смерти, схожи по внутренним и внешним частям тела. И тем и другим уготовлено одинаковое употребление, поэтому, если душа умирает вместе с животными, она должна умереть и вместе с человеком. Во-вторых, все должно непременно умереть, следовательно, душа как творение Бога должна обязательно умереть. В-третьих, еще никто не возвращался из Царства мертвых, но если бы душа была вечной, Бог не преминул бы вернуть одну из них для того, чтобы осудить и опровергнуть атеизм. В-четвертых, бессмертие души отвергали наиболее видные ученые мужи – Аристотель, Сенека и другие древние философы, из современников – Помпонацци и Кардано, и крупнейшие мыслители наших лет».

Математика

Математические работы Кардано – «Практика общей арифметики и простые измерения», «Великое искусство, или О правилах алгебры», «Правила Ализа», «Великое искусство арифметики»,[52] «Новое сочинение об отношениях чисел», «Об игре в кости» и некоторые другие – собраны в четвертом томе лионского издания сочинений Миланца (1663). Их анализ представляет немалые трудности, так как Кардано и здесь оставался верен себе: он писал почти обо всем, что знала математика Возрождения, перемежая по своему обыкновению новые, собственные, результаты с теми, которые уже были получены другими авторами. Однако ни в одной из областей математики его достижения не являются столь весомыми и неоспоримыми, как в алгебре: даже многочисленные враги и критики не отказывали ему в славе крупнейшего алгебраиста XVI века.

В первой главе «Великого искусства» Кардано называл создателем алгебры «Мохаммеда, сына араба Мусы». Совершенно очевидно, что он имел в виду великого арабского ученого Абу Абдулла Абу Джафар Мухаммад ибн Муса ал-Хорезми (787 – ок. 850), написавшего в 820 году «Краткую книгу об исчислении ал-джабры и ал-мукабалы».

Название трактата ал-Хорезми соответствует методам решения уравнений: ал-джабр (восстановление, араб) означает перенос отрицательных членов из одной части уравнения в другую, но уже с положительным знаком, действие ал-мукабалы (противопоставление, араб) заключается в приведении подобных членов, то есть сокращении равных членов в обеих частях уравнения. Выполнив, например, преобразования уравнения х 2 + 2х – 5х = 4 (х 2 + 2х = 4 + 5х и х2 = 4 + 3х), мы произведем операции ал-джабр и ал-мукабала соответственно. В «Краткой книге» содержались методы решения уравнений первой и второй степени, которые автор приводил в числовой форме, но сопровождал геометрическими доказательствами, заимствованными арабской наукой у древних греков. Сочинение «Мухаммеда, сына араба Мусы», переведенное на латинский язык, пользовалось большой известностью в средневековой Европе. Поначалу переводчики полностью переписывали заглавие «Краткой книги», но постепенно вторая часть стала воспроизводиться все реже и, наконец, совсем исчезла. Осталось только слово «ал-джабр», которое затем превратилось в «алгебру». Аналогично слово «алгорифм» (алгоритм) произошло от «ал-Хорезми». Интересно, что «ал-джабр» имеет также смысл «исправление того, что сломано». Историк математики В. П. Шереметьевский указывал, что в народном испанском языке слово algebraista означает «костоправ» (напомним, что Санчо Панса искал для побитого Дон Кихота «алгебраиста»).

Алгебраические термины, которые использовали переводчики ал-Хорезми, представляли собой латинские эквиваленты арабских слов, обозначающих те же понятия. Неизвестная называлась res (вещь), или radix (корень), квадрат неизвестной – census (имущество), куб – cubus (куб), постоянная в уравнении – numerus (числа). Позднее итальянские математики использовали вместо латинского res народное cosa и иногда именовали алгебру arte delta cosa. Немцы в XV веке исказили cosa в coss, поэтому немецких алгебраистов называли также и «коссистами». Упоминается «коссическое искусство», или «косс», и в первом русском учебнике по математике Леонтия Филипповича Магницкого «Арифметика, сиречь наука числительная, с разных диалектов на славенский язык переведеная и во едино собрана, и на две книги разделена».

Спустя примерно 350 лет после смерти ал-Хорезми результаты арабских алгебраистов изложил в своей «Книге абака» некий Леонардо, сын купца Боначчи из Пизы, известный в истории математики как Леонардо Пизанский, или Фибоначчи. Его сочинение во многом способствовало усилению интереса европейцев к алгебре и появлению других алгебраических работ. Европейская алгебра (как, впрочем, и арабская) вплоть до XV века не использовала символы, поэтому уравнения записывались в словесной форме. Например, запись x 2 + qx = r выглядела так: census et radices aequantur numeris (квадрат и корни равны числам). Символическая алгебра впервые появилась в книге «Сумма» Луки Пачоли. Ее автор рассматривал правила решения уравнений первой и второй степени, а также некоторых частных видов уравнений четвертой степени. В соответствии с традицией, идущей от ал-Хорезми, он указывал для квадратных уравнений два корня, но отрицательный опускал; не рассматривались им также корни, равные нулю. Что же касается уравнений третьей степени, то, как мы уже говорили, Пачоли отрицал возможность их решения. «Сумма» как бы подводила итог результатам, полученным в алгебре до XV века. На это сочинение опирались в своем творчестве выдающиеся итальянские алгебраисты XVI века – дель Ферро, Тарталья, Кардано и Бомбелли.

Основная алгебраическая проблема, занимавшая Кардано, – изыскание способов решений уравнений третьей и четвертой степеней. В соответствии с математическими традициями своего времени он рассматривал только уравнения с положительными коэффициентами, поэтому, например, уравнение x3 + qx + r = 0 распадалось у него на три отдельных случая: x3 + qx = r; x3 = qx + r; x3 + r = qx (эти уравнения вслед за Кардано мы будем называть в дальнейшем «уравнениями Тартальи»). Крометого, он никогда не записывал уравнения в канонической форме,[53] но следил, чтобы коэффициент при старшей степени неизвестной был равен единице. Математическая символика Кардано заимствована в основном у Пачоли.

Первые попытки решения кубического уравнения были сделаны уже в «Практике арифметики». Правда, Кардано удалось справиться лишь с уравнениями частного вида, но методы, которые он применял, заслуживают внимания, так как впоследствии он с успехом использовал их и в «Великом искусстве». Он подметил, что кубическое уравнение иногда удается решить, если добавить в обе его части одно и то же выражение, так чтобы образовался общий делитель, который можно было бы сократить. При этом решение кубического уравнения сводилось к решению квадратного. Например, если в обе части уравнения 2х3 + 4х2 + 25 = 16х + 55 добавить 2х 2 + 10х + 5, то после простейших преобразований можно получить (2х + 6) (х2 + 5) = (2х + 6) (х + 10) или х2 + 5 = х +10, откуда

Но частный результат, каким бы изящным методом он ни достигался, не идет ни в какое сравнение с общей формулой решения, которую Кардано так и не удалось отыскать. Поэтому можно представить себе его возбуждение, когда он узнал, что подобной формулой владеет простой учитель арифметики. В конце концов Миланцу удалось заполучить «великий секрет», и с этого времени начался второй и наиболее плодотворный этап его алгебраического творчества.

Чтобы не «перегружать» математическими подробностями текст настоящей книги, предназначенной для широкой читательской аудитории, отсылаем тех, кого интересует рассказ о результатах, полученных миланским врачом и его учеником Феррари (нашедшим метод решения уравнения четвертой степени), к соответствующей литературе.[54] Отметим лишь, что предложенный Кардано прием искусственных подстановок оказался весьма плодотворным для дальнейшего развития алгебры. Он стал той почвой, на которой великому французскому математику Франсуа Виету (1540–1603) удалось создать применяемый и ныне «общий способ преобразования уравнений».

Но заслуги миланского врача этим не ограничиваются: он первым из математиков не только дал способы решения уравнений, но и попытался проникнуть в их природу, сформулировать положения, общие для всех алгебраических уравнений. И в этом главная историческая ценность «Великого искусства».

Определенных успехов Кардано достиг и в других областях математики.

В «Новом сочинении об отношениях чисел» он касался некоторых вопросов комбинаторики, основываясь главным образом на рассмотрении свойств таблицы биноминальных коэффициентов, получившей впоследствии название «треугольника Паскаля». Этот «треугольник» до него уже был опубликован М. Штифелем (1549), И. Шейбелем (1545), Ж. Пелетье (1549), Хр. Рудольфом (1553) и Н. Тартальей (1556). Кардано выписал все пятнадцать сочетаний из шести элементов по два, утверждая без доказательства справедливость соотношения С1n + С2n +… + Сnn, = 2n-1; наконец, привел правило для нахождения элементов «треугольника Паскаля», из которого следует, что ему было известно важное соотношение

Если бы Кардано применил это правило для разложения двучленов, он мог бы предвосхитить биноминальную теорему для положительных степеней. Но вместо этого он обратился к примерам использования чисел «треугольника» в музыкальных гармониях.

До появления методов анализа бесконечно малых комбинаторика являлась основным аппаратом теории вероятности – еще одним разделом математики, привлекавшим внимание Кардано.[55] Он рассматривал некоторые вероятностные задачи, связанные с игровыми ситуациями, в «Практике арифметики», причем, как утверждают некоторые историки математики, фактически уже пользовался теоремой сложения вероятностей, которая появилась значительно позже.

Существенным шагом в развитии вероятностных представлений явилась его «Книга об игре в кости». Тридцать две ее главы посвящены истории азартных игр, тому, как распознавать мошенников и помешать их замыслам,[56] о чем наглядно свидетельствуют названия некоторых глав – «Мошенничество», «Условия, при которых стоит играть», «Об одной ошибке…», «Об обманах…». Кардано рассказывал и о психологии игры (глава «О характере игроков»), и об отличии игры в карты от игры в кости («Игра в кости – открытая, а вот игра в карты ведется из-за укрытия»). В той части книги, которая посвящена стратегии игры, Кардано рассматривал задачи, связанные с бросанием двух и трех игральных костей и выпадением на верхних гранях определенного числа очков.

Значимость исследований Миланца высоко оценивается специалистами. Так, Л. Е. Майстров писал: «Работа Кардано – существенный шаг в развитии вероятностных понятий и представлений. Он сделал правильный подсчет количества всевозможных исходов как без повторений, так и с повторениями при бросании двух и трех игральных костей. Он подошел к пониманию статистической закономерности, высказал некоторые соображения относительно вопроса, который впоследствии будет назван законом больших чисел. Он, наконец, близко подошел к определению вероятности через отношение равновозможных событий и, используя представление о математическом ожидании, ввел, по существу, понятие безобидной игры».

Добавим, что один из основоположников теории вероятностей Якоб Бернулли (1654–1705) в книге «Искусство предположений» (1713) ссылается на работы Кардано.

Писал Кардано и о совершенных и треугольных числах, о связи «магических» квадратов с планетами, о «полезных и вредных для человека числах», о различных геометрических проблемах, о правилах коммерческой арифметики, о календарных вычислениях и о многом, многом другом. Но все, что было сделано или написано им в различных областях математики, не идет в сравнение с его алгебраическими результатами. Р. Бомбелли в своей книге «Алгебра» (1572) отмечал: «никто иной не проник в тайну arte delta cosa тех дней, как Джироламо Кардано, Миланец».

Медицина

Кардано, без сомнения, был одним из крупнейших медицинских авторитетов XVI века, и он прекрасно это осознавал: «Никто из врачей не мог бы похвастаться тем, что он возвратил здоровье больному, которого я признал неизлечимым, а с другой стороны, я поставил на ноги множество больных, пользовать которых другие врачи отказались». Миланец лечил итальянцев, французов, испанцев, англичан, шотландцев, бельгийцев; епископов, кардиналов, каноников, герцогов, юристов, врачей, трактирщиков, аптекарей, плотников, купцов, «благородных дам» и «презираемых людей». Он гордился своей профессией, считая, что за 51 год практики допустил всего лишь три ошибки, описал приемы излечения до 5000 болезней и решил до 40 000 медицинских проблем.

Визит к больному (Фриз работы Джованни дель Робиа. 1525 год)

В эпоху Возрождения медицина была особо почитаема в ряду других наук. «В Италии больницы прекрасно строятся и снабжаются превосходным питанием, больные окружены внимательной прислугой и учеными докторами, кровати и постельное белье чисты, а стены увешаны картинами», – свидетельствовал в 1511 году Мартин Лютер. Гонорары врачей были высоки, а медицинская практика регулировалась законами. Суровые наказания ждали тех, кто пытался практиковать без докторского диплома, ни один врач не имел права поставить диагноз тяжелой болезни без консультации с медицинской коллегией. В Венеции врачей обязывали собираться ежемесячно для обмена опытом, а один раз в году слушать курс анатомии. Выпускники же медицинских факультетов давали торжественную клятву никогда не медлить с лечением, чтобы не «запустить» болезнь. Но уровень медицинских знаний в начале XVI века не соответствовал вниманию, которым пользовалась медицина в обществе. Самой популярной лечебной процедурой была гирудотерапия (от лат. hirudo – пиявка) – кровопускание, поскольку считалось, что, например, болезни мозга происходят либо от малокровия, либо от полнокровия: первые вызывают конвульсии и паралич, вторые – апоплексию. Эпидемии опустошали города и страны, однако врачи не понимали их характера и природы. Их связывали с землетрясениями, заразными испарениями, порожденными подземным гниением, с ядовитыми извержениями вулканов, с особым положением звезд и появлением комет и затмений. Единственной мерой борьбы с эпидемиями были «сорокадневки» – карантины (quarantina), в течение которых все заболевшие или подозреваемые в болезни выдерживались вне города. В конце XV века к тифу, чуме, инфлуэнце добавилась еще одна страшная болезнь, которую в Италии звали французской (morbo gallico), а во Франции – неаполитанской. В 1530 году веронец Джироламо Фракасторо (1478–1553) описал методы ее лечения в длинной поэме, которую он назвал «О сифилисе».[57] В 1546 году он же опубликовал первую книгу об инфекционных заболеваниях. Но новые идеи медленно проникали в среду врачей-практиков. Поиски эффективных методов лечения заменялись обращениями к рецептам античных медиков. Непререкаемыми авторитетами для докторов эпохи Возрождения были великие врачи древности Гиппократ и Гален, сочинения которых стали доступны врачам Возрождения в конце XV – начале XVI века.

Гиппократ (ок. 460–377 г. до н. э.) настаивал на тщательном наблюдении за больным, советуя обращать внимание на мельчайшие детали в его поведении, в изменении температуры его тела, частоты дыхания, внешнего вида. Он требовал, чтобы врач, прибывший в новый город, изучал климат местности, почву, воду, образ жизни людей и т. д. и всячески стремился использовать естественные способности организма, предостерегая от чрезмерного увлечения лекарствами.

Живший спустя шесть столетий Клавдий Гален стремился сделать из медицины науку и привести в систему беспорядочные теории и умозрительные построения. Терапия Гиппократа исходила из принципа: перед врачом поставлена задача вылечить больного, и если это ему удалось, то совершенно безразлично, как он это сделал. Гален же искал причины болезни, то есть ставил целью создание каузальной медицины. Однако для создания медицины как науки у него, как и у многих его последователей, еще не было достаточной основы, – он мыслил телеологически, как неоплатоник, и интересовался назначением каждого органа, а не его строением и функцией.

Гиппократ

В Средние века многочисленные труды Галена, одобренные к тому же католической церковью, были основным источником, из которого черпали свои знания многие поколения врачей. Особую роль в медицине (как в античные, так и в новые времена) играла медицинская астрология. Прежде чем приступить к лечению, врач-астролог составлял подробный гороскоп больного, в котором учитывались расположения звезд и планет в момент его рождения и во время важных жизненных событий, а также линии руки, цвет кожи, глаз, волос, пятна и родинки на лице и теле, особенности строения черепа. Человек рассматривался как модель Вселенной, и части его тела ставились в соответствие небесным телам, что использовалось для назначения лекарств или определения наилучшего времени их приема. Например, кровопускание не рекомендовалось, когда Солнце находилось в созвездии Близнецов, Льва, Быка, Девы или Скорпиона. Связь астрологии с медициной сохранилась в названии хорошо известного катарального заболевания «инфлуэнцы»: итальянские врачи верили, что оно вызвано влиянием звезд (influenzza).

Медицина Кардано – это сложное сочетание гиппократизма, галенизма и астрологической медицины. От Гиппократа у Миланца пристальное внимание к отдельным деталям («имей в виду, что обстоятельства нашей жизни часто зависят от самых незначительных и мелких причин»); упование на природные силы организма («во всех случаях хорошо, если можно использовать как лекарство время»); понимание важности внешних условий («огонь и вода, помещение, где лежит больной, опрятность, тишина, присутствие друзей способствуют успеху лечения»); наконец, повышенный интерес к диете и общефизической гигиене. «Все самое существенное для нашего режима можно разделить на семь главных родов и пятнадцать видов. Эти семь родов следующие: воздух, сон, упражнения, пища, питье, лекарства и среда; к пятнадцати видам относятся: воздух, сон, упражнения, хлеб, мясо, молоко, яйца, рыба, масло, соль, вода, фиги, рута, виноград и острый лук. К упражнениям относятся: мельничное колесо, прогулка, верховая езда, маленький мяч, повозка, фехтование. мореплавание, лощение бумаги, натирание и омовение. Существует пять вещей, которыми человек может пользоваться сколько угодно, соблюдая умеренность по отношению к ним только в старости, – это вода, хлеб, вино, рыба и сыр. Умеренность необходима в употреблении четырех родов пищи: мяса, яичного желтка, изюма и оливкового масла, так как в них сокрыт огненный элемент, соответствующий в определенной пропорции элементам небесных тел.»

От Галена Кардано унаследовал методику contraria contraris, посредством которой он лечил архиепископа Гамильтона, страсть к теоретизированию и сочинительству, веру в чудеса, сглаз и порчу («зачарованный бледен, грустен, часто плачет», у околдованного «секутся волосы и обламываются ногти, он много говорит, страдает бессонницей»), веру в целебные свойства драгоценных камней (яшма останавливает кровотечение, коралл помогает при сердцебиении, а сапфир – при чуме).

Астрологическая анатомия человека (Рукопись XV века)

А вот астролого-медицинские замечания и рекомендации Миланца:

Кардано-астролог передал Кардано-врачу приемы «металлотерапии»: золото «управляется» Солнцем, которое переливает в него часть своих свойств; с другой стороны, в человеческом организме Солнце ассоциируется с сердцем; значит, золотая пластинка, наложенная на сердечную вену, успокоит головную боль, а в предсердечной области – сердцебиения; серебро – это лунный металл, а Луне соответствует мозг; следовательно, лекарства с серебром можно рекомендовать эпилептикам и меланхоликам и т. д. «Я думаю, – писал Кардано, – лучшее средство сохранить долгую жизнь – пить раствор золота, когда его можно приготовить без aqua fortis [азотной кислоты] или других средств отравления». «Металлотерапию» следует применять тогда, когда соответствующая планета имеет наибольшее влияние. Вспоминая об одной из собственных многочисленных болезней, Кардано-астролог признавался: «Мне едва не пришлось подвергнуться вскрытию вены, если бы болезнь продолжалась еще после новолуния».

Джироламо Кардано

Столь же благотворным, по мнению Кардано, являлось использование драгоценных камней, обладающих удивительными свойствами: алмаз, привязанный к левой руке, прогоняет ночные страхи; ожоги и нарывы можно вылечить, если приложить к ним сапфир; аметист укрепляет память, а если носить оникс (халцедон) на обнаженной шее, то он вызовет приятные сновидения и т. д.

Кардано был и практикующим врачом, и врачом-теоретиком, познавшим азы своей профессии из сочинений классиков. Но он, видимо, явственно ощущал слабость теоретической медицины, в том числе и собственной: «Мне очень редко можно было бы похвалиться тем, что какое-либо лечение было предпринято и удачно завершено мною с помощью моих соображений и размышлений, хотя и в этом смысле я старался достигнуть всего, чего только возможно мне добиться». И далее: «Я поступал. не столько на основании доводов рассудка, сколько на основании данных опыта, с которыми я считался даже больше, чем со своими соображениями и уверенностью в своем искусстве».

Как врач-практик, он стремился учитывать психическое состояние своих пациентов: «Человек – не что иное, как его мозг; если мозг расстроен, то все остальное в плохом состоянии»; «страх, подавленное настроение, гнев вызывают такие последствия, от которых больной погибает даже тогда, когда болезнь вполне излечима». И как врач-практик, он давал советы коллегам: «В случае колебаний выбирай то, что более естественно и удобно. Так, лучше давать пилюли, чем микстуру, которую можно и неверно смешать и не дать в надлежащей дозе», «лучше промолчать или избегать видеться с клиентом, если ты не умеешь соблюдать меру ведения дела». Сам постоянно прислушивавшийся к своему организму, Кардано считал, что прилежный человек всегда должен иметь при себе часы и зеркало – «часы позволяют следить за течением времени, а зеркало – за изменениями, произошедшими в собственном теле».

Миланец был блестящим диагностом и с гордостью говорил, что за восемь лет его врачевания в Болонье никто не смог подвергнуть сомнению его диагнозы. Когда же конкуренты пытались приписать его успехи везению, философски парировал: «В конце концов, в нашем искусстве не следует говорить о счастье, так же как счастье не требуется брадобрею для бритья или музыканту, чтобы петь или играть на его инструменте. Врач, однако, может назвать себя счастливым, когда сражается с болезнью, которую до него считали неизвестной или для которой нужен специальный опыт… Но искусство, поскольку есть искусство, не то же, что фортуна».

Морально-этические убеждения Кардано-врача (во всяком случае, записанные им на бумаге) заслуживают всяческого уважения: «Врач должен заниматься своими делами, а не оказывать помощь великим за награду, а если принужден, то лучше делать это бесплатно и эпизодически». Он осуждал тех своих коллег, которые из боязни отступить от авторитетных мнений ставят ошибочный диагноз и безнаказанно убивают больных. Эти презренные людишки, по словам Джироламо, «не озабочены изучением больных и применяют эмпирические и неразумные средства, которые приводят к смерти даже тех, кого природа назначила к выздоровлению. Теперь часто умирают от невежества врачей-варваров».

Свои достижения в теории медицины Кардано оценивал так: «.я определил истинное соотношение и последовательность критических дней [кризисов болезней], открыл способы врачевания подагры и общие принципы лечения лихорадок; исследовал многообразные превращения веществ в масла, открыл способ приготовления слабительных лекарств из непослабляющих медикаментов; особо целебные воды; разнообразные и полезные для здоровья способы приготовления пищи; способ превращения дурных лекарств в полезные и внушающих отвращение – в легко воспринимаемые; средства против брюшной водянки, не только избавляющие от нее больного, но и укрепляющие его настолько, что он может в тот же день после применения их ходить пешком; я выяснил также, как путем лечения одного какого-нибудь органа тела мы можем познать причины заболеваний и способы лечения других органов… Я указал правильный способ оперирования грыжи, вновь введенный мною в употребление и более быстрый, написал подробнейшее исследование о моче. Кроме того, я подробно писал о французской болезни и в кратких чертах описал приемы лечения наиболее трудноизлечимых болезней: падучей, сумасшествия, слепоты – вроде, например, применения конского волоса при водянке и, помимо этого, приемы лечения отверделых нарывов, недержания мочи, разного рода болезней суставов, камней в почках, колик, геморроя и других, всего до пяти тысяч. В моей врачебной практике не знаю хирургической науки».

Интересно сравнить самооценку Кардано с мнениями историков медицины.

К. Шпренгель в 1827 году отмечал успешное лечение Миланцем пневмонии и туберкулеза.

В том же году Ж. М. де Герандо высказал мнение, что Кардано был первым, кто утверждал, что глухонемые одарены умом так же, как и люди, лишенные этого физического недостатка; что их можно научить читать и писать, вопреки установившемуся мнению о невозможности обучения глухонемых (в восемнадцатой главе «Паралипомены» писал, что зрительное восприятие может помочь глухому связать написанные знаки с представлениями об окружающих предметах и идеях). Он предложил также метод обучения слепых, весьма напоминающий брайлевский.

Ч. Сингер в 1917 году обратил внимание на то, что Кардано зародышами болезней считал живые существа. Из этого, по мнению историка, следует, что хотя Кардано «не внес непосредственного вклада в теорию инфекции, он сделал предположение, которое в руках других авторов оказалось чрезвычайно плодотворным».

В 1935 году Ф. Куна нашел у Миланца верное наблюдение о связи инфекции в стоматитных полостях с рожистым воспалением.

П. Каппарони в 1926 году назвал Кардано предвестником учения о локализации функций в мозгу; он полагал, что Джироламо первым указал на возможность образования катаральных выделений непосредственно в носовых и гортанных полостях (вопреки мнению Гиппократа и Галена) и писал о возможности переливания крови. Он предлагал приучить мышей переносить воздействие яда аконита, вводимого им с сыром или мукой, чтобы затем применять соответствующий препарат при лечении людей, отравленных аконитом.

Открытие тифа обычно приписывают современнику Кардано – Джироламо Фракасторо. Но Р. Г. Майор в 1932 году утверждал, что впервые тиф был описан Миланцем в тридцать шестой главе его первой книги. Здесь Кардано высказывал сожаление по поводу того, что многие пациенты были наказаны врачами, лечившими болезнь morbus pulicaris как обычную корь. Между тем корь поражает обычно юных и бывает у больного лишь однажды, в то время как morbus pulicaris поражает людей независимо от возраста и может случиться многократно у одного и того же пациента.

В 1921 году К. Л. Дана высоко оценил Карданов метод лечения астмы, А. Кастильони через двадцать лет счел возможным назвать Кардано одним из пионеров психиатрии. Многие исследователи творчества Миланца (кажется, первым из них в 1865 году был Г. Либри) отмечали попытку Кардано оценить, в какой прогрессии (арифметической или геометрической) эффект действия лекарства зависит от принятой дозы.

По мнению современного врача и писателя М. С. Шойфета (2004), «Кардано первый установил различие между петехиальной лихорадкой и корью. рассказал об анестезии, вызванной магнитом, и этим заложил основы магнитотерапии в ее первоначальном виде».

И все же большинство историков полагают, что его вклад в теорию медицины был весьма скромным. Прогресс медицины в XVI веке был связан с новыми выдающимися достижениями в анатомии и прежде всего с открытиями Везалия.

Кардано хотя и восхищался работами своего друга, но, как выразился биограф Миланца У. Уотерс, «уйти от медицинского алтаря древних не мог». Он плелся в арьергарде Гиппократа, утверждая: «…тончайшая субстанция всего тела есть дух, за которым следуют желчь, жир, костный мозг, артериальная кровь, молоко, венозная кровь, черная желчь, мокрота, субстанция мозга, легкие, мясо, селезенка, печень, артерии, нервы, кожа, связки, хрящи, кожа».

Сам Джироламо анатомией не занимался, так как «страшился смерти и был в ужасе от трупов», а когда захотел высказать свою точку зрения на анатомические проблемы, то написал комментарии не к книге Везалия, а к прогаленистскому учебнику Мондино де Луцци (1270–1336). Поэтому, как считает авторитетный биограф Миланца Анджело Беллини, Кардано был превзойден врачами-анатомами, своими современниками, – Андреасом Везалием, Габриэле Фаллопио (1523–1562), Джироламо Фабрицием (1533–1619), Шарлем Этьенном (1504–1564), Бартоломео Евстахием (около 1510–1574), Уильямом Гарвеем (1578–1657).

Естественные науки

В «актив» Кардано-естествоиспытателя следует записать утверждение, что пламя есть не что иное, как подожженный воздух. Эта мысль была высказана Миланцем задолго до того, как опыты доказали необходимость кислорода для поддержания процесса горения. Джироламо заметил различие между магнитным и электрическим притяжением, тогда как раньше считалось, что оба этих явления одной природы, увидел причину приливов и отливов во влиянии Луны.[58] Кардано решительно отвергал пресловутую horror vacui («боязнь пустоты») как бессмыслицу[59] и объяснял подъем воды в определенных опытах «насильственным разряжением». Он обсуждал тепловое действие лучей, отражающихся от зеркал, и пришел к заключению, что наиболее активны лучи, перпендикулярные плоскости зеркала. Он стремился сделать физические исследования количественными: утверждая, что ветер – это движение воздуха, Миланец измерял его скорость по частоте биения собственного пульса:[60] при шторме, говорил он, ветер делает за один удар пульса 50 шагов. В «Новом труде об отношениях чисел.» он дал первое количественное определение отношения плотности воздуха к плотности воды (1:50). Этот результат Кардано получил экспериментально на основе принципа Аристотеля, согласно которому отношение путей, проходимых за одно и то же время телами равного веса в различных средах, обратно отношению плотностей этих сред. Он попытался объяснить часто встречающуюся в природе шестигранную призматическую форму кристаллов горного хрусталя. Стоит упомянуть и о том, что Кардано отрицал возможность создания вечного двигателя, а в одном, довольно неясном пассаже из книги «О тонких материях» Пьер Дюэм увидел формулировку принципа виртуальных (возможных) перемещений.

В. А. Никифоровский писал: «Кардано считал, что все цвета получаются от смешения двух основных – белого и черного, что цвета могут быть приятны глазу лишь в тех соотношениях, в которых тоны приятны уху. Таким образом, постулировалось семь главных цветов. Например, зеленый цвет состоял из трех частей белого и одной черного, желтый – из двух частей белого и одной черного, пунцовый – из полутора белого и одной черного. Горящий уголь имеет красный цвет потому, что белая часть огня смешивается с черной угля. Первый приятный цвет – зеленый: красные фрукты (вишня, черешня) сначала зеленые, а потом только красные». А вот как Кардано объяснял возникновение молнии: «Молния появляется оттого, что в уплотненном воздухе зажигается заключенное там серное испарение, как в орудии; зажженное испарение, занимая большое пространство, разрывает облака с большой силой».

Удивительно, что при всем своем восторженном отношении к различным оккультным «наукам» Миланец совершенно не признавал алхимии – этого важнейшего раздела «натуральной магии» XVI века – и сравнивал «химеры химиков [алхимиков] с тщетными усилиями ведовства». «Химики, – говорил он, – утверждают, что они могут превратить ртуть в золото или серебро, но все, на что они способны, – это лишь изменить цвет и вес, но не повлиять на тонкость и прочность внутреннего строения металлов. Поэтому их утверждения – лживы».

Но, отрицая сущность алхимии, Кардано внимательно изучал и подробно описывал технические приемы и аппаратуру химиков: «масло серы [серную кислоту] получают, собирая пары горящей серы в стеклянном сосуде, называемом nola»; «сублимированное серебро [хлорид ртути] – это результат возгонки смеси ртути и купороса», и т. д. Очень тщательно им описаны различные процессы дистилляции, в частности, перегонка aqua ardens (алкоголя) и приготовление из него «эликсира». Естественно, что Кардано-врача интересовали практические вопросы ятрохимии и он утверждал, что «масла» некоторых металлов, полученные путем тщательного измельчения и растворения в винном уксусе, являются ценнейшим лекарством и средством продления жизни. Однако при этом предупреждал о вреде обильного использования дистиллированной воды, поскольку в ней содержатся ядовитые частицы меди и свинца от металлических перегонных аппаратов.

Разделы сочинений Кардано, посвященные химии, лишены туманной и высокопарной алхимической фразеологии. Они написаны простым и ясным языком, языком инженера-практика, а не поклонника тайного «герметического искусства». Химические же превращения Джироламо пытался объяснять как натурфилософ, убежденный во всеобщей оживленности природы. Свинец, утверждал он, при прокаливании приобретает красный цвет[61] и увеличивается в весе на одну треть. Это происходит из-за рассеивания скрытого в нем небесного тепла. По этой же причине животные после смерти тяжелеют, ибо душа покидает тело.

Почему Джироламо Кардано презирал алхимию и ее адептов? Может быть, он принимал во внимание ее более чем тысячелетний неудачный практический опыт? Может быть, ему, страстному пропагандисту и популяризатору знаний самого различного рода, претил элитарный характер этого ars sacra (священного искусства), предназначенного лишь для избранных, отмеченных божьим перстом? Но, может быть – и нам хочется верить, что это действительно так, – причины отрицательного отношения Миланца к алхимии значительнее, весомее. Они – в неприятии Кардано, натурфилософа и сторонника опытного познания природы, самой методологии алхимии. Ибо, как заметил историк физики Н. А. Любимов, «превращение металлов для алхимика не было предметом научного исследования, не было вопросом, на который природа должна дать или положительный, или отрицательный ответ, не есть неизвестный х, для которого заранее нет точного решения. Для алхимика вопрос решен, х найден давно. Секрет известен с древних времен; он заключен в редких и тайных книгах, но передан в иносказательных и символических описаниях, которые надо разгадать. Истина положена в ларец, надо найти к нему ключ. Опыт есть комментарий к таинственным книгам, с помощью которого надо разгадать значение их загадочных письмен и начертаний. Открытие разнообразных и удивительных свойств тел и поразительных химических явлений приходило сбоку и не было целью исследований».

Механика и изобретения

Достижения Кардано в технике достаточно скромны, у него нет «эпохальных» достижений – исключение составляет карданный вал (подвеска), хотя авторство Миланца здесь более чем сомнительно. В книге «О тонких материях» он описал «повозку императора», в которой сиденье устанавливалось на специальной подвеске, так что сиятельное тело сохраняло неизменное положение при езде по наклонным или ухабистым дорогам. Эта подвеска, названная впоследствии именем миланского врача, обессмертила его, так как вряд ли найдется в наше время человек, не слышавший о карданном вале, карданном сочленении, карданной подвеске или просто – о кардане. Но идея такой подвески восходит к античности, знали о ней и арабы, и китайцы.

Замок с секретом конструкции Кардано

Миланец мог заимствовать ее из одной рукописи Леонардо да Винчи, в которой описан компас, использующий такую же подвеску, или, как предположил в прошлом веке французский химик и историк науки М. Бертло, из средневекового манускрипта «Маррае clavicula» (XII век), посвященного «секретам магии». Правда, не существует никаких свидетельств, подтверждающих факт заимствования. Весьма вероятно, что Кардано самостоятельно пришел к этой идее, и во всяком случае мы должны быть благодарны ему за то, что он впервые опубликовал описание этого изобретения, сделав его таким образом общественным достоянием.

Кардано принадлежит также целый ряд мелких изобретений: масляный светильник с автоматической подачей масла, замок «с секретом», дымоход, в котором проделаны отводящие трубы (по две на каждую сторону света) так, чтобы при «противных ветрах» дым мог выходить в соответствующие отверстия, и т. д. Заслуживают внимания, пожалуй, лишь усовершенствование, которое Миланец внес в камеру-обскуру, установив линзу у ее выходного отверстия, и – особенно! – примитивное стеганографическое[62] средство, получившее название «решетки Кардано» и описанное в книге «О тонких материях».

С помощью решетки секретное послание оказывалось сокрытым внутри более длинного и совершенно невинно выглядевшего открытого текста. В простейшем варианте она представляла собой лист плотного материала (картона или пергамента), в котором через неправильные интервалы прорезаны прямоугольные отверстия постоянной высоты и переменной длины, расположенные на различном расстоянии друг от друга (трафарет). Человек, передающий сообщение, накладывал решетку на чистый лист бумаги и в перфорированных отверстиях писал текст сообщения, так что в каждом из них помещались либо буква, либо слог, либо целое слово. Затем решетка убиралась, а оставшиеся пробелы заполнялись неким текстом, маскирующим секретное сообщение. Для прочтения сообщения достаточно было наложить на лист бумаги аналогичную решетку и читать через «окна» текст. Подобным стеганографическим методом пользовались многие известные исторические лица, например кардинал Арман Жан дю Плесси Ришелье и А. С. Грибоедов (во время своей дипломатической миссии).

Заслуги Кардано – «технаря» определяются также его теоретической и литературной деятельностью. В книгах «О тонких материях» и «О разнообразии вещей» он обсуждал устройство и принцип действия огромного числа механизмов, аппаратов, машин и сооружений. Он описал четыре вида «сосудов для перегонки», различных в зависимости от сжигаемого и перегоняемого материала, от формы трубок и их расположения и т. д.; способ изготовления бутылок повышенной прочности; методы конструирования сводов; машины для подъема грузов и затонувших кораблей, принципы устройства шлюзов, планы фортификационных укреплений; «водоподъемные машины» – насос Ктезибия, насос с полым поршнем, архимедов винт и «аугсбургскую машину», состоящую из ряда таких винтов; устройства водостоков и отхожих мест; машину для просеивания муки – одно из первых производственных средств автоматизации; ветряные мельницы и многое, многое другое.

В области механики Кардано занимался теорией рычагов и весов. Он изобрел шарнирный механизм, предназначенный для передачи вращения между пересекающимися осями, названный впоследствии карданным механизмом. Ему принадлежит изобретение устройства, позволяющего сохранить неизменным положение тела при любых поворотах кинематической системы. С именем Кардано связаны такие понятия, как карданный вал и карданная передача автомобиля. Особый интерес для Джироламо, видимо, представляли различные способы передачи движения и часовые механизмы. Он исследовал и описывал зубчатые, корончатые и червячные зацепления, канатные передачи, передачи гибкими нитями; приводил определение передаточного числа и пользовался им при подсчете чисел зубьев в зубчатой передаче; сообщал способы преобразования поступательного движения во вращательное и наоборот в насосах и «воздуходувных машинах, приводил методику нарезания зубьев; сформулировал правила построения часовых механизмов с подробным описанием часовых пружин и баланса. Он указывал, что добиться равномерности хода часов на протяжении суток невозможно: зубья колес неодинаковы, а натяжение пружины вначале сильнее, чем в конце. Грязь и пыль со временем ослабляют пружину, «поэтому все часовые механизмы со временем идут медленнее и ни один не движется быстрее… Часовые механизмы нашего века проводят больше времени у часовщика, чем у владельцев».

В этих описаниях редки отступления (анекдоты, исторические факты и т. д.), которые переполняют обычно его натурфилософские трактаты, мешая целостности восприятия. Язык его точен, он словно бы дает здесь отпуск фантазиям и вымыслам; концепции теряют свою расплывчатость, воображение дисциплинируется и служит на пользу разуму. Для Кардано, как и для большинства «инженеров Ренессанса», изобретение, теоретическое познание и практическое исследование предмета соотносятся между собой в таком порядке, что установить иерархию не представляется возможным. «Использование вещи часто спрятано до ее изобретения», – утверждал он.

Оценивая техническое творчество Кардано, историк науки А. Н. Боголюбов добавил новые штрихи к портрету Кардано – «технаря»: «Первым из ученых, которого даже без особенной натяжки можно было бы назвать теоретиком машиностроения (единственной натяжкой является тот факт, что машиностроения в то время еще не существовало), был Джироламо Кардано… У него встречается (правда, в завуалированной форме) понятие кинематической пары («то, что движется, непрерывно должно его касаться»). Он выделяет из состава машин отдельные механизмы, исследует выполняемую при их помощи передачу движения».

Гений времени и места

Определяя место Кардано в истории идей, будем помнить, что для мыслителей эпохи Возрождения отношение к эксперименту было той лакмусовой бумажкой, которая определяла их принадлежность к старой, схоластической науке или к науке новой, еще только зарождавшейся, основанной на опытном познании мира. По одну сторону находились те, кто соглашался с Петрусом Гарсиа, епископом Сардинским, написавшим в 1489 году: «Утверждение, что экспериментальное знание есть наука или часть натуральной науки, – смешно», по другую – те, кто вместе с Леонардо да Винчи считал, что «знание – дочь опыта» и «всякое знание начинается с чувств».

Джироламо Кардано был университетским ученым, представителем академической школы, тяготевшей к аристотелевской, то есть в основном умозрительной методологии. Но вместе с тем он высоко ценил роль эксперимента в познании окружающего мира. Он обладал острой наблюдательностью и чутьем экспериментатора и всегда с охотой использовал любую возможность опытной проверки явления или правильности конструкции. «Этот прием я имел случай наблюдать и провести своими руками» – такие замечания нередко сопровождают его описания механизмов и аппаратов. «В изобретательстве рассуждения должны быть главенствующими, но господином должен быть эксперимент» – таково кредо Кардано – «технаря».

А как философ, убежденный в детерминизме окружающего мира, он учил «обращать на все внимание и не считать, что в природе что-либо может происходить случайно». Эта мысль свидетельствует о наличии определенных диалектических элементов в его методе познания: «Иной раз можно вывести предположительное заключение из самых мелких событий, когда они упорно и часто повторяются. Эти повторяющиеся мелкие события однообразного характера напоминают петли сетки, которая охватывает человека; принимая различные очертания, они составляют как бы облако, которое не только мало-помалу разрастается, но и сами мелкие составные части незаметно должны, так сказать, дробиться на бесконечно мельчайшие части. Только тот, кто поймет это и сумеет этим пониманием воспользоваться на деле, добьется выдающихся успехов в науках и искусствах.»

Кардано никогда не противопоставлял экспериментальные исследования теоретическим рассуждениям, но, подобно да Винчи, считал, что опыт – это еще сырьевой материал, и поэтому чувственное восприятие находится на нижней ступени познания.

Обратимся к познанию, «особо ценимому учеными». «Хотя существует много различных искусств, однако есть одно искусство из искусств – умение делать обобщения, которое дает возможность говорить о многом в немногих словах, темное делает ясным и недостоверное превращает в достоверное. Но для этого необходимы три условия: во-первых, чтобы все обобщения удовлетворяли этому единому искусству: во-вторых, чтобы они точно были согласованы и, включая одно, исключали бы другое; в-третьих, чтобы они соответствовали предмету изложения».

Кардано, к сожалению, не попытался развить эту интересную мысль, но в процитированном отрывке доброжелательно относящийся к Миланцу американский историк В. П. Д. Уайтмен увидел «смутное предчувствие декартовского метода или, по крайней мере, ощущение его необходимости».

Значительно подробней Кардано говорил о способе познания «общего через частное». Таким способом, по его мнению, должен быть математический, или, точнее, математико-логический способ, ибо его утверждения справедливы для общего, поскольку присутствуют и в индивидуальном. Например, «свойство треугольника, состоящее в равенстве суммы его углов двум прямым углам в связи с тем, что внешний угол равен сумме двух внутренних углов, с ним не смежных, одновременно является и общим, и полностью индивидуальным, то есть оно справедливо как для отдельного треугольника, так и для бесконечного ряда треугольников. Следовательно, достоинство геометрии состоит в том, что она обеспечивает нам знание бесконечное и в то же время определенное. Поэтому природа наша и познается как бесконечная, что она в одном содержит бесконечные возможности».

Но Кардано указывал и на определенную ограниченность математико-логического способа, который может обеспечить познаваемость, но не объяснить причину. «Если предположить, что внешний угол треугольника равен двум внутренним, прилегающим к той же стороне, то это есть указание не на причину того, что это действительно так, а только на то, что служит исходной точкой нашего познания».

При всей незавершенности методологической концепции Кардано в ней явственно просматривается намерение уйти от неоплатоновского представления о математике как о «мистике чисел» и поставить ее на службу рациональному методу познания.

Другое рациональное начало в мышлении Кардано проявляется в его постоянной заботе о практическом использовании сил природы, об улучшении условий человеческого существования: «Я учил о бесчисленном множестве и других вещей, но главным образом обращал внимание на то, чтобы люди умели применять знакомство с природными явлениями на практике различных искусств и профессий». Он словно перекликался с Декартом, искавшим философию практическую, «при помощи которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех других окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные занятия наших ремесленников, мы могли бы точно таким же способом использовать их для всевозможных применений и тем самым сделаться хозяевами и господами природы». Шла ли речь о дымоходах, воздуходувных машинах или устройстве отхожих мест, Кардано всегда выступал не как кабинетный философ или математик, оперирующий абстрактными понятиями, а как «инженер Ренессанса», чувствующий и признающий примат техники.

Но как совместить рациональный дух Миланца с верой в силу амулетов или метопоскопию? Почему он иногда избегал объяснения причин и, не обращаясь к эксперименту, довольствовался личным свидетельством: «Я это видел»? Почему инженер и математик в области зоологии и геологии оставался своеобразным медиумом и поэтом аналогий? Почему болезненно суеверный Джироламо искал «естественные» объяснения всему необычному? Почему он скептически относился ко многим установлениям религии, но подчинял судьбы людей, стран и даже религий власти звезд? Почему опытный врач и тонкий наблюдатель не сомневался в справедливости «рецептов» типа: «Для того чтобы вылечить перемежающуюся лихорадку, нужно мешать мочу, выделенную больным в течение приступа, с мукой и вылить все на дорогу; если голодная собака вылижет эту смесь, то лихорадка перейдет к ней и больной выздоровеет»? Как сопоставить алгебраические открытия и те «предсказания», которые иначе как умственной патологией не назовешь: «Из коровьего навоза родятся 252 таракана, из которых 14 будут раздавлены, 27 умрут, будучи перевернутыми, 22 будут жить в щели, 80 выйдут прогуляться во двор, 42 укроются под виноградной лозой возле двери, а остальные отправятся в путешествие»?

«Не является ли астрология тем иррациональным утком, который, соединяясь с рациональной основой его критики чудесного, образует гетерогенную ткань его мышления?» – высказал догадку Ж. К. Марголэн. Но звезды оказались бы в весьма затруднительном положении, разрешая социально-экономические противоречия, о которых Кардано писал как гражданин и патриот. Убежденный сторонник астрологического детерминизма, господствующего якобы над всем, что происходит в мире, он, по мнению А. Корсано, одновременно глубоко верил в «могущество времени, которое все разрушает и все возвращает на «круги своя», которое есть «число движений» и, следовательно, рациональный фундамент космических процессов и законов человеческих судеб».

Итак, иррационалист и рационалист постоянно боролись в сочинениях Кардано. Характерный пример: врач из Тура высказал мнение, что намагниченные иголки можно безболезненно вводить в тело. Кардано, допускавший причинную связь в форме «симпатии – антипатии», воспринял такое утверждение с доверием и включил его в одну из своих книг, но уже со ссылкой на собственный опыт как на критерий истины: «Я воткнул в кожу моей руки иглу, предварительно потертую о магнитный камень, и на этот раз впечатление от укола было очень слабым; я почувствовал, как игла прошла весь мускул, почти напрямую, но никакой боли не ощутил».

Рациональное объяснение Миланец находил и несоответствиям между астрологическими предсказаниями и подлинной человеческой судьбой. Свои ошибки в истолковании гороскопа Эразма Роттердамского он объясняет фразой: «Ты [Эразм] все-таки победил жестокость неба обаянием своего красноречия». И как бы отвечая на возражения Кальвина по поводу множественности судеб людей, имеющих один гороскоп, Джироламо писал: «Каждый человек, получивший в удел такой гороскоп, отнюдь не будет вторым Эразмом, но большинство из тех, кто входит в эту категорию, узнают, совершенно так же, как и он, в своей, отличной от его, судьбе благоприятный оборот».

Иногда Кардано искал подкрепление иррациональному толкованию в здравом смысле. Он, в частности, соглашался, что «амулеты из драгоценных камней приносят удачу их владельцам, особенно если они рождены под знаком Венеры», но тут же добавлял: «.было бы абсурдно думать, что амулеты способствуют успеху в военных делах тем, у кого нет ни храбрости, ни выучки, или позволяют непорядочному человеку заслужить покровительство князя». Так оккультные свойства драгоценных камней подкрепляются весьма рациональным «дополнением».

Сам предмет исследования устанавливает отношение к нему со стороны Кардано: в математике, которая причинности не подчиняется, аналогии являются лишь частью словаря терминов, и они никогда не искажают смысла его деятельности и результатов. Что же касается «натуральной философии», то здесь возможна любая система аналогии, и к рациональным объяснениям примешиваются странные гипотезы и подозрительные свидетельства. Если все животные, растения, минералы связаны сетью определенных соответствий, то принцип причинности переходит в принцип универсальной гармонии и научная основа, соединяющая явления, становится все более тонкой.

Конечно, противоречия в мышлении Кардано объясняются и неустойчивостью его психики, и излишним легковерием (наиболее странные утверждения Миланца основаны на письменных свидетельствах других авторов, рассказах и слухах).

Но главное в том, что Кардано как ученый (да и как личность) принадлежал одновременно двум эпохам: зарождавшейся эпохе нового знания, с ее буржуазным индивидуализмом, рационализмом и безграничной верой во всемогущество математического доказательства, и уходящей эпохе «магической философии».

Отвергнув гипотезы, силлогизмы, дедуктивные умозаключения – эти излюбленные приемы схоластов, мыслители Возрождения искали новые средства познания окружающего мира, мира реального, постоянно и чудесно изменяющегося, а не созданного воображением теологов, ортодоксальных толкователей Аристотеля. Эти поиски привели к возникновению двух методов, двух направлений исследования природы – метода «чистой эмпирики» и метода «магической философии». Эмпирики сконцентрировали свои усилия на обнаружении отдельных природных явлений, которые имели практическую ценность для человека, способствуя росту благосостояния человеческого сообщества и его процветанию. В меньшей степени эмпириков интересовали объяснения причин этих явлений, их глубинные связи с другими наблюдаемыми фактами. Сторонники же второго метода верили, что окружающий мир полон божественных символов, понять которые можно через знаки, формулы, символы пифагореизма, каббалы, астрологии, то есть через адекватное истолкование «тайного» знания древних. Оба метода, как это ни парадоксально на первый взгляд, имели много общего, так как конечная цель и «эмпириков» и «магов» резко отличалась от цели средневековых схоластов, стремившихся лишь к познанию в конечном счете «божественных истин». Многие натурфилософы XVI века выступали одновременно как «эмпирики», когда они наблюдали, классифицировали явления природы и пытались найти им практическое применение, и как «маги» – когда пытались дать этим явлениям причинно-следственное истолкование. К их числу относятся Парацельс, Джон Ди, Кардано и другие.

Чисто юношеская жажда знаний заставляла натурфилософов устремляться в те области, доступ в которые в эпоху рационалистического отрезвления был окончательно закрыт. Поэтому, как писал Д. Д. Мордухай-Болтовский, «уму философа XVI века круг научных исследований представлялся много шире, чем позднейшим поколениям. В его глазах порядок материального мира чудесно переплетается с порядками других, нематериальных, трансцендентных миров. Явления всех этих порядков могут быть наблюдаемы и должны составить части одного великого здания «Пансофии»[63] – универсальной науки. Не убедить, а узнать – вот главная цель деятельности юного духа Возрождения… Увидеть самому, а не услышать от других – это характерное желание мыслителя XVI века. Но то, что ему приходится видеть, он, как ребенок, не подвергает критике; для него нет иллюзий, а только истины, более или менее воспринимаемые его умом. Этой наивной веры нет у мыслителя XVII века, который, сохраняя пламенную веру в разум, старается всю Вселенную заключить в бесспорно узкие для нее рамки геометрической логики».

Для самого Кардано вопрос о рациональности или иррациональности его мышления был, конечно, лишен смысла. Можно говорить, пожалуй, лишь о его отношении к прогрессу разума, который для Миланца, так же как и для Джованни Пико делла Мирандолы или Джордано Бруно, – непрерывное, естественное чудо: «Как на первое из удивительных в моей жизни явлений. следует указать на то, что я родился в том веке, когда был открыт весь земной шар, тогда как в древности было известно лишь немного более одной его трети… Есть ли что-либо более удивительное, чем пиротехника и человеческая молния [артиллерия], которая гораздо опаснее молнии небожителей? Не умолчу я и о тебе, великий магнит, о тебе, ведущий нас по безбрежным морям в темные ночи во время ужаснейших бурь в далекие неведомые края! Прибавим к этому еще четвертое открытие – изобретение книгопечатания; созданное руками людей, придуманное их гением, оно соперничает с божественными чудесами, ибо чего же еще недостает нам, кроме овладения небом?»