Долгая ночь у костра (Триптих "Время драконов" часть 1)

— но Главное: какая-то неуловимая незаметность и незаменимость во всём...

... и грандиозно-грациозный — мон шер: как слон в посудной лавке старого еврея во время погрома,— производящий с первого же своего выхода впечатление умудрённого тяжкими жизненными невзгодами, маститого < “маститый” — то бишь больной маститом, значитЬ; на мужской род, надеюсь, обратили внимание? > спелеоволка —— Майн-Перпетуум-Кайф-Мон-Шер-Хеа(р)т-Артек-Люмен-Люмпен-Либер-Любер-Вундер-Малер... / “Санта-Лючия-Лиссабоно-Мадридо-Донна-Тереза-Хунта-Гестапо-Де-Капо-Ад-Фино...” /

..: Вы поняли, кто.

“Да”. Почти благородный дон, значит. “Дон-600” — или сколько их там? “Игуано-донъ”, значит.

... Нам всем — 17. И это наш первый ( такой героически-случайный ) совместный выход.

: Кто знал, что...

— Столкновение с плитой прерывает цепочку старинных образов-ощущений, насилующих память.

: Останавливаюсь — почти по техническим причинам: очень болят мозги. Точнее, их упаковка. Но Сталкеру об этом лучше не сообщать — обосрёт, до вечера не отмоешься.

... Сталкер сзади, кстати, орёт, что он не лошадь. И это мгновенно вызывает в подсознании картину, почти забавную — карикатурную сиречь,— “СТАЛКЕР —— НЕ ЛОШАДЬ”. Явная антитеза т. Маньяковскому:

: Материал для очередной газеты,—

— Но отдохнуть действительно надо.

И мы располагаемся на отдых на дне той самой раскарстованной трещины.

... Интересно, думаю я, вот в Ильях есть мода: если хочешь быть счастливым — не будь им, а попробуй достать своим задом свода какой-нибудь ильинской колокольни —

: Это я вертикальные куполообразные гроты в виду имею, так они у нас называются — колокольни,—

— И тут же, провоцируя Сталкера, предлагаю ему достичь “глобального ильинского счастья”: ткнуться, то есть потереться собственным задом о некий условный верх этой трещины, весьма, кстати, ненаблюдаемый в темноте по причине экономного света наших налобников.

: Предлагаю на свою голову — ибо он тут же устремляется вверх ( откуда только силы берутся?.. ) и на мою голову начинает сыпаться сверху всякая мерзость.

: Как, впрочем, и на головы остальных присутствующих тут же, этим ‘заблеванием’ не страдающих. А мы, между прочим, совсем без касок. Потому как глупо и нелепо носить в Ильях каску: от чего?

«Разве – от Сталкера», думаю я, пытаясь отползти по-добру-по-здоровому в боковую щель. Потому что 80 ( приблизительно ) кГ не удержавшейся в своём счастье сталкерятины моим шейным позвонкам точно не сдюжить. Впрочем, тут и каска слабо поможет. И на ум, соответственно, приходит картина аллегорическая следующая: “Сталкер, удаляющийся от народа за Счастьем в непроницаемый мрак пещеры”. Грязный офорт — или как это там называется? — Сталкер знает, это он у нас Гранд-Малер — непонятно только, какого мне приходится за него все эти картинки придумывать, “да”,— так вот: грязный афронт “метр на два на полтора” — или как там сейчас закапывают? — сплошь чёрное масло, свеча, розы. Впрочем, на Свече можно сэкономить: Сталкер — богохульник.

... Камень сверху со звоном ударяется о канистру с бензином и Пищер бросается проверять, нет-ли непосредственно под Майн Кайфом других его приборов.

: Это бесполезно.

Если ему будет надо — всё равно достанет.

— Достал!.. — орёт сверху из рискованного положения “в распоре” Абсолютно Счастливый Сталкер — и неожиданно замолкает.

Тут уж — прячь не прячь, укутывай не укутывай...

— КТО ЭТО НАПИСАЛ? — грозно вопрошает он со своей невидимой нам во тьме высоты.

..: как, например, случилось с моим расчудесным “шарпом”, когда мы в Силикатах задумали повторить новогоднюю историю с “Zoolook”-ом —

: Я-то знаю, кто там написал, и что — что ж, грехи спелеомолодости... Но не такой я дурак, чтоб теперь сознаваться.

Да он и сам догадается — вспомнит, если мозги работают.

... Мы тогда так условились: увековечить друг друга в самых недосягаемых местах Ильей — чтоб навечно... И ни один даун ни соскоблить чтоб не смог, ни подписать какую-нибудь гадость.

: Я своё имя потом — когда поумнел — камнями сбивал, потому что руками до того места дотянуться никакой возможности не было. И вся стена после моей “чистки” выглядела, как после артобстрела.

— Только как он умудрился её там нашкрябать?..

: Загадка.

Что ж — пусть теперь сам помучается: в распоре своего счастья...

— и как я сподобился забыть про это?

..: Слушать решили в Обвальном — есть в Силикатах такой зал, не сильно далеко от входа. Пол с наклоном, нечто вроде амфитеатра < я не ильинскую Суперпомойку имею в виду — а театрально-сценический прообраз, хотя, конечно, все Силикаты, по сути, подобие ильинского Амфитеатра; слышал я, правда, мнение — от тамошних фанатов — что Силикаты на деле одна из самых чистых Систем, ибо “всё, что может гореть хотя бы в принципе — неизбежно сжигается...” Ну да цена данному рассуждению очевидна, а потому закрываю уголок и возвращаюсь к фразе, которую следует читать так, будто никакой уголковой скобки нет и в помине >; то есть для наших концертно-испытательных целей самое подходящее место: магнитофон у монолитной стены по центру грота расположили, колоночки отстегнули и по сторонам разнесли, для пущего ‘стёр его аффекта’ — и расселись на пенках на наклонной осыпи вокруг. Было нас 8 человек, и все 8 — в смысле музыкальных вкусов — были один на другого не похожи: КСП, джаз, панк, металл, классика... А один даже вовсе глухонемой был — для контроля. Всё, что он мог — видеть. И чувствовать, ежели что “изнутри прибудет”. Но большего от него и не требовалось. Кстати, замечу, что люди, ущербные в отношении каких-либо чувств, часто имеют — против прочих — огромную фору в области иных сенсорных восприятий Мира; так что в этом смысле мы на него очень надеялись: ведь коль приходит изнутри, не через слух — а звуком лишь кажется...

: В общем, надеюсь, понятно. < “Металлист” — не удержаться от ещё одного замечания, более анекдотичного свойства, потом так музыку Жана-Мишеля охарактеризовал: «тоже клёво — только зря он иногда аккорды переставляет...» >

— Силикаты же выбрали потому, что считалось, что это против Ильей “мёртвая” Система. Мол, Ильи — как бы живая, одушевлённая; вот в ней постоянно всякие чудеса и происходят,— а в Силикатах ничего, кроме грязи да копоти от волоков на потолке, нет: всё вытравлено давно — пьянством, блядством и волоками этими самыми,— в общем, “чистый эксперимент”. Оттого и Пищеру ничего не говорили — чтоб не было “заинтересованных лиц”.

И аппаратура у нас была — замечательный “шарп” хай-фай с двумя колонками комбинированными по 45 ватт на канал — не “моноритм” пищеровский задрипанный. В общем, получше, чем на Новый год в ильинской Десятке. На пару порядков.

— А идея такая была: как эта музыка будет восприниматься просто под землёй — но на качественной аппаратуре и разными, заранее не подготовленными людьми? То есть в чём же действительно было дело: в Ильях, в музыке, в пещере — или в людях?..

— И ПОЛУЧИЛИ ОТВЕТ:

: Грубо говоря, так на < ... > меня ещё ни разу в жизни не посылали. Но я не Юз Алешковский — и не Губерман с Ерофеевым, чтоб прямым текстом обо всём этом рассказывать. Хотя и не имею представления — никакого — как из этой песни хоть слово выкинуть.

: То есть из той песни, что нам “мёртвые Силикаты” под музыку ‘Ж-М-Ж’ спели.

... Кстати, о людях: Сашка мой, когда проснулся наутро в Десятке после ильинского “зоологического банзая” — или как он там правильно пишется, Пит знает,— первым делом начал объяснять: ой, пап, какая мне музыка снилась... И “Zoolook” упомянутый пересказывать начинает. Со всеми нашими эмоциями по его поводу.

: Парню у меня восемь лет, и объяснять он, слава Богу, умеет.

... Сталкер же просто сказал: хорошая была музыка.

Только чтоб такое от Сталкера услышать — это всё равно, что нормальному человеку два месяца подряд без перерыва на сон и отдых расхваливать, охать и ахать.

А потом — когда мы с ним как-то без свидетелей по этому делу специально схлестнулись — он вообще “разоткровенничался”: это, мол, даже не музыка, говорит, была — а что-то такое, чему и слов в языке нашем нету...

— Ну, конечно, после такой речи, одумавшись, он-таки “взял своё”: полгода подряд, не меньше, всё на свете, что звук издавать может, хаял — чтоб ‘тон компенсировать’, значит. Вот примерно такими же словами, как меня сейчас — вспомнил, значит.

: Мон шер.

... А начали мы слушать его — и сразу все в восьмиром отрубились: начисто, даже контрольный слепоглухонемой кролик ушами хлопнуть не успел в знак внимания — что, мол, слышит-чует нечто своё, нам не ведомое... Хотя и — между прочим — почти все трезвые были. Абсолютно.

А как пришли в себя, смотрим — кассета доиграла, аппарат выключенный стоит,— и полгрота, весь его дальний конец, под обвалом.

: Тонн на тысячу, не меньше, “чемодан” рухнул — и раскололся на мелкие части... А мы ничего не помним. Никто ничего не видел, не слышал, не заметил...

— Закутали “виновника торжества” в одеяла, в спальники,— и на выход.

Вынесли его на поверхность аккуратно — на руках выносили, ни стеночки, ни единого камушка не задели,— с этим-то в Силикатах коридорных много проще, чем в Ильях,— да мы бы и в Ильях его так вынести смогли: даром, что-ли, столько лет лазили?..

..: Привожу домой, включаю — не работает.

: Ничего не попишешь — вначале внимательно осматриваю снаружи, на предмет повреждений корпуса ,— не обнаружа ни царапинки, открываю заднюю крышку и лезу внутрь: разбираться и ущерб прикидывать. Ибо если “вылетела” какая-нибудь подло-уникальная микруха — считай, не было у меня никакого “шарпа”. А был лишь расход финансов в размере пары зарплат: не пищеровских, моих. В пищеровских это в несколько раз больше.

— Ну да ладно. Открываю крышку, лезу внутрь — и вижу: в плате дыра рваная, как от удара, размером в кулак.

И корпус совершенно цел.

: Вот тебе и “мёртвая пещера”...

: Вот тебе и просто музыка.

— А люди...

— Нет, такие люди, как Сталкер, абсолютно невыносимы. Он ведь теперь до самой Липоты не успокоится. “Да”.

— И потому я хватаю транс, кайло — которым в этих шкурниках приходится орудовать вместо фонарика, по крайней мере пробивает оно породу дальше, чем луч света,— и устремляюсь вперёд: по старому пути. Как по пути назад.

..: Раз дельно,—

— оставляя за спиной картину аллегорическую следующую: “Майн Кампф Сталкер, напрасно сотрясающий пещерный воздух перед озабоченным Пищером”. ( Чем озабоченным, в названии картины уточнять не будем, потому как у Пищера всегда забот хватает. Особенно — с другом/вражиной Сталкером. )

..: Потому что я уже весь там — в том нашем 78-м году, и это для меня оказывается настолько важно и сильно, что все его сегодняшние слова и все наши сейчашные звуки не могут, оказывается, сравниться и с сотой — с тысячной! — долей тех слов, снов и желаний, что были тогда ——

— и сделали тогда меня собой.

: “Когда мы были молодыми”... Смешные слова.

— “И чушь прекрасную несли...”

: Глупая песня. Наивная — до жлобства.

: Разве можно так не любить себя — себя в своём прошлом?.. Или это просто попытка “закосить”, “отмазаться” от какой-то совершённой подлости, гадости?..

: Мне “отмазываться” не от чего. Мне бы — наоборот, вспомнить...

— “Просто нечего нам больше терять”..:

— “Эта ночь легла, как тот перевал...”

: Господи! Я и не знал, что настолько весь там — во вчерашнем. Весь в этих камнях, в тех словах,— в том времени...

: Оказывается.

И даже каждый удар по камню пытаюсь воспроизвести, как тогда:

— Вспоминаю. Пытаюсь вспомнить...

: Вот гротик, где мы с Питом рвали первый заряд.

— Боже, через какие узкие щели мы тогда продирались!.. Как мало нам было нужно, чтоб...

..: Что???

И происходит нечто — спустя столько лет! — словно необходимое завершение чего-то, начатого тогда:

: Доделать вот этот проход.

: Убрать из шкурника камни.

— Связать Время.

Как я мог его рвать — забывая?!

: Небольшое усилие — совсем небольшое сейчас, но на которое тогда, видимо, просто не хватило сил — и последняя глыба уходит в сторону,

открывая проход

по которому я выхожу

в тот большой зал

где был Понч-Пруевич

и в воздухе плавал дым

а глаза страшно ело

и жгло изнутри лёгкие

а вот на этих камнях

лежал Кан.

Сейчас уже нет на них жёлто-зелёного налёта, что покрывал тогда всё. И в воздухе нет той страшной угарной дымки —

— И я чуть не до слёз...

: до слёз.

... и рядом снова стоит Пит.

Мы даже не подходим друг к другу —

— Мы уже стоим рядом:

: ВСЕ ЭТИ ГОДЫ.

Я кладу ему руку на плечо, и в этот момент из прохода показывается лохматая голова Сталкера. С секунду он смотрит на нас, на этот зал, на камни — затем вытягивает за собой транс и лезет в него.

— Сейчас,— бормочет он,— сейчас... Он тут всё время булькал.

— И достаёт флягу.

— Вот,— говорит он,— вы и пришли.

И чуть отворачивается в сторону.

ГОЛОС ЧЕТВЁРТЫЙ — КРАЙ ВЕЧНОСТИ:

: Мы со Сталкером не уходим — буквально летим к себе.

— Быстрее,

— Быстрее,

— Быстрее!

: Так хочется всё начать — и всё сделать... Сразу.

Мы немножко пьяны и всё вокруг кажется таким лёгким, прозрачно-радостным...

: Какое счастливое лицо было у Пищера — когда мы соединили всё между собой, подключили к аккумуляторам, включили — и всё заработало!

... и Сашка. Разве я мог знать, что он — на самом деле? Все эти годы. Всё было в нём — как, оказывается, и во мне, и в Сталкере...

— Пищер вспоминал о Вете; рассказывал, как Вет долго искал ЖБК — по-тогдашнему ещё “Второй Ярус”,— один копал Штопорную — расчищал её от забивших камней, чтоб можно было пролезть, потому что из щелей меж этих камней страшно дуло, Вет это случайно обнаружил — когда расположился как-то на отдых спиной к этой щели,—

— сидел, отдыхал, а Пищер сидел напротив него и курил; дым относило за Пищера и Вет запомнил это, потому что по сквознякам Аркаша и Мрак перед тем “вычислили” НКЗ,— но он очень боялся ошибиться — боялся, что все над ним будут смеяться — и потому приходил сюда один: копал, вися “в распоре” без всякой страховки головой вниз, спускаясь за каждым новым камнем и вынимая, вытягивая его затем, держа в руках — локтями же упираясь в стены трещины — оттого-то для него Штопорная не представляла проблемы, и он даже предположить не мог, что кто-то может её не пройти,— испугаться лезть, или застрять,— потому что он прошёл её, вися вниз головой и постоянно дёргаясь вверх/вниз, отжимаясь на локтях и коленях, держа в руках камни, а в зубах — котелок с нагребённой в него руками землёй,— так прошёл он её тысячу, наверно, раз, с каждым разом погружаясь на несколько сантиметров глубже — и вот высунулся в Палеозал: увидел, что там впереди — почувствовал, какие объёмы, какие залы и ходы открылись — испугался, дал привычный уже “задний ход” — вверх ногами по этой щели, но ведь это был Вет,— и с криком «мама!» прибежал к Пищеру, который с Ольгой и Дизелем в этот момент укладывались спать...

— Мамонт уже полчаса храпел из своего спальника; спал Коровин; Ольга постелила спальник Пищера и залезла внутрь — но Вет как-то всё-таки уговорил его — «такие сумасшедшие у него были глаза»,— сказал Пищер,— и они пошли к той щели,— «дураки»,— напутствовал их Дизель,— «но дуракам везёт»,— сказал Пищер,— они пришли к Мясокрутке и Пищер первым полез внутрь, потому что Вет ему сказал: «глянь, что там» — и первым вылез в Палеозал и ступил в ЖБК, а Вет уж потом за ним спустился, и всё причитал: «ах, мамочки, что я наделал — сюда же теперь все повалят!» — и они всю ночь ходили, будто во сне, по этим немыслимым — после Старой системы Ильей — штрекам, в полном обалдении от всего, что увидели, и от того, что были в такой огромной Системе одни, совсем одни — первыми после тех, кто когда-то разрабатывал её — первыми после того страшного наводнения,– и всё сходили с ума от невиданных доселе размеров — Пищер говорил, что как как прошли Хаос и ступили в ровные, трёхметрового квадратного сечения, штреки средней части ЖБК — не выдержал и с безумно-диким воплем побежал, полетел по ним вперёд, раскинув руки,— такой у него случился шок — а Вет всё спешил за ним следом и умолял никому, никому на свете, «даже в “ЗМ” никому!» — не говорить об этой Системе, потому что если б им было суждено — они бы не спали...

— А потом они вдвоём ( только вдвоём! ) целых полгода ходили сюда, делали обрисовку — не съёмку даже, на это, казалось, никогда не хватит сил в таких объёмах — и Вет оборудовал Липоту... А потом уехал в Крым.

: Мы пили за Вета и за то, что нам предстоит...

: Внутри такое радостное — и такое тревожное чувство — будто стоишь на самом краю чего-то огромного, неведомого...

И — полёт. Непрерывный полёт со звоном.

Наверное, такое же чувство было у Вета, когда он не вытащил вверх — на себя — а пропихнул вперёд, в Палеозал, последний камень из заваливших когда-то Штопорную трещину,— высунулся за ним — и увидел...

— Потому, думаю, Пищер и вспомнил эту историю:

: Наш Палеозал — уже виден?..

: Мы выскакиваем в Хаос, едва касаясь камней под ногами — так же легко и свободно, как, наверное, тогда те — “чёрные”. Хочется петь и смеяться — и парить, парить, парить... Поворот к Озеру — нашему Сумасшедшему Барабанщику, нашему Гроту-На-Двоих.

Название — от Вета-и-Пищера. Это совсем небольшой грот, боковой карман-орта, выходящая в заполненный водой просторный перекрёсток. В него можно попасть или вдоль стенки по воде, или протиснуться через узкую естественную вертикальную щель — тектонический разлом — случайно соединивший/пересекший На-Двоих и штрек, по которому мы выходим от Хаоса к Озеру. Удивительно волшебное место — своего рода ложа, обращённая в заполненное водой, звоном капели и тьмой пространство.

: Когда-то, как и все ильинские орты, она была глубже самого перекрёстка и наверняка до половины заполнялась водой — но случился обвал, точнее, отслоение верхнего пласта,– полутораметровой толщины монолит оторвался от свода и упал вниз, с совсем незначительным наклоном в сторону Озера – образовав приподнятый над водой новый пол грота. Плоский, сухой и ровный. Будто специально, для нас. Дно расщелины, соединяющей На-Двоих со штреком, было ниже уровня воды; для удобства Пищер с Ветом ещё тогда навалили туда камней. И теперь в На-Двоих можно пройти по суху.

И Пищер с Ветом вытащили-подняли из воды три здоровенных плоских булыгана, установив их у стены грота сиденьями.

– Разве нужно нам со Сталкером что-то ещё для уюта?..

: Спешу изо всех сил туда —

— Стой! — вдруг говорит Сталкер и хитро улыбается.

— Стой,— повторяет он,— мы делаем глупость. Ты понимаешь, что вот эта дорога,— он показывает рукой дальше в штрек,— это... Ну, или — или. И этих шагов у тебя никогда больше не будет. Всё, что может быть после того, как мы дойдём до грота, и как... — он запнулся,— и как ещё всё выйдет — неизвестно. Да. Но всё, что будет потом — будет после. Другое. Совсем другое, как бы там всё у нас ни повернулось... В общем — не беги. Это наша Последняя Дорога...

«Но ведь хочется быстрее!» — чуть не говорю я — но понимаю, что спешить...

— И мы идём не спеша, растягивая эту нашу дорогу в вечность.

: я буквально физически чувствую, как с каждым шагом мы удаляемся от всего, что было до этого дня — и приближаемся к тому, что будет. И это, оказывается, так сладко — растягивать Последнюю Минуту...

Сняв с головы системы, медленно ведём их лучами по стенам и своду штрека.

: Каждое пятнышко, каверна, полость, промоина, трещина...

— Нужно только вглядеться:

— Боже,— шепчет Сталкер,— смотри же, Пит...

Я вижу:

: Весь потолок штрека — целый пласт — покрыт маленькими тёмно-зелёными пятнышками. Я вглядываюсь — и вижу, что всё это — микроскопические кристаллы.

: Зоны роста.

Весь свод — сплошной ковёр этих тёмно-зелёных пятнышек.

— Сейчас,— говорит Сталкер и достаёт запаску — кусочек плекса, обёрнутый бумагой.

: В бумаге он горит долго, ярко и совсем не коптит.

— Гаси свет,— командует Сталкер и зажигает плекс.

И когда он разгорается, весь потолок — вплоть до самой воды, до Озера — начинает блестеть и переливаться миллионами искорок-отражений.

: Мёртвый электрический свет никогда не даст такого,—

: Только живой огонь. Живое, трепещущее пламя.

И я понимаю, что Сказка, переполнявшая меня, выплеснулась — и охватила всё вокруг: всё, куда достаёт дрожащее пламя плекса.

— Ты представляешь, какая здесь будет красота, когда всё это вырастет?! — восторженно почти кричит Сталкер.

: Представляю. Но сколько этого ждать...

— У них впереди вечность.

— И они только в самом начале её.

— Им спешить...

— А представляешь, какие люди будут сюда ходить, когда всё это вырастет — после, потом? Как они будут ходить!..

— Я пытаюсь представить:

: Как те, “чёрные”,— или...

— Это смотря когда.

— А какое у них будет снаряжение!.. Ты только представь —

— И некоторое время мы со Сталкером, усевшись рядышком на плите, фантазируем:

1) Абсолютно изотермичный сверхпрочный комбинезон — не то, что наши дрянные “хэбэшки”;

2) всевозможнейшие системы жизнеобеспечения: питание, дезинтеграция отходов, обязательно потопоглощающая система;

3) виденье в темноте и сквозь камень,— а то очень уж достаёт, что не видишь, ЧТО у них там внутри — и за ними;

4) защитное поле: этакий кокон — от обвалов, падений... Чтоб само включалось — в случае опасности;

5) системы мягкого прохождения сквозь камни, сквозь монолит — ибо что с того, что ты будешь видеть, что там —— за камнем,— а пролезть туда не сможешь?

6) Левитация — для подъёма и спуска в колодцах, ведь не будут же они в будущем лазить, как мы, по гнилым верёвкам?.. А антигравитацию рано или поздно откроют;

7) системы автоматического топографирования: ты идёшь по штреку, а малюсенький персональный компьютер — в виде, скажем, браслета на руке с экранчиком-планшетом твой путь вычерчивает, и обрисовывает ход;

8) и прочая дребедень:

: Потому что — что всё это против маленького кусочка плекса?..

— Но замирает сердце, когда думаешь о том, что будет.

Ведь впереди — Вечность.

ГОЛОС ПЕРВЫЙ — ПРЕДЧУВСТВИЕ:

..: Конечно, “под газом” начинать серьёзную работу не стоило. По крайней мере, вначале. То есть потом мы, может, попробуем трансляцию и в таком ( я даже думаю, что можно и круче ) состоянии; всё это будет нам важно...

— Но начинать нужно красиво.

И так как от этого постоянного барабанного боя вполне может поехать, и даже улететь крыша — а это в наши планы никак не входит ( по крайней мере в мои личные ),— в наши планы входит наоборот: по возможности привыкнуть к этому барабанному бою — мы с Питом изящно догоняемся “коком” ( доза не вполне гомеопатическая, благо Пищера и его экономЫчного друга Егорова по близости нет — сдрейфили жить здесь и зашхерились в благополучной своей Липоте ); съедаем по бутерброду с разумно заначенным паштетом — заначенным мной от всех, включая себя и Сашку,— провалялась, сердешная, венгерского производства микроскопических размеров баночка с симпатичным таким гусиком “на обложке” на самом дне моего транса — а я полагал, что она каким-то образом при заброске сгинула,——

— и презрев известные сношения с примусом, которые могли привести к зачатию и появлению на свет чая, ложимся спать:

: До скорого условного утра. Да.

( Видит егоровский бог — как я ненавижу “скобки”,— но приходится вновь пояснять для бестолковых: “условного” на этот раз не потому, что нет часов — часы нам вернули в ‘целкостности’ и сохранности, но я не Егоров, я в возможности их возвращения и не сомневался, да,— “условного” потому, что я ненавижу будильник — оружие пролетариата с его внутренним, несовместимым с моим само-мнением, когда меня следует вынимать из кайфных объятий ‘морфея-и-невредики’,— а стало быть утро у нас наступит не раньше, чем я проснусь: сам, без дурацкой посторонней помощи. И Пит получил от меня сПИТциальные инструкции на сей счёт:

— Даже если он “Зоолоок” пищеровский в этих каплях вдруг услышит, чтоб будил не ранее второй части: она там самая интересная, да.

— Вот если б вдруг в Барабанщике Сам Андерсон заиграл... “Но об этом можно только мечтать”: нет у Пищера записей “Джетро Талла”, не доходит ни до него, ни до ‘касэпэшно продвинутого’ друга Егорова Настоящая Музыка,— выше попсушника ‘Ж-М-Ж’ они подняться не в силах,— а я почему-то забыл все свои кассеты дома... За то и страдаю — почти месяц уже. Да. И с удовольствием закрываю эту проклятую “скобку”: )

— вот так.

И ложась, всё никак не могу заснуть; долго лежу без движения в спальнике и “гоняю” про себя “Акваланг” — полностью всю ленту, включая все её склеечки и ракорды, и полтора раза записанный “Гимн 43”, потому что на него пришёлся конец “стороны А” кассеты, когда писал по первому в своей жизни, самому запоминающемуся разу — такой подлый, чисто советский метраж ленты в ней оказался, а другой под рукой не было,— и всё слушаю бой, стоны, крики, удары, стук, падение и кашель этих сумасшедших капель — и внутри меня всё больше и больше нарастает странный нервный пульсирующий комок — боли, тревоги, тоски и печали:

: Совсем, как с утра, когда Пищер скомандовал после завтрака “на разделку становись” — и грот построился попарно, рассчитавшись на первый/второй, и начал пилить каждую шмоточку на две супружески-разводные половинки,— а мне чего-то от всех этих разводных делёжных сборов дурно-тошненько сделалось, и я забился в самый уголок, сказавшись регламентом своему коногону, и только мрачно позыркивал волком из клетки своего угла, как восторженно-идиотски делят, распихивая по симметричным трансам и коробам, наши до того совместно-неделимые шмотки братец Пит с брудером Сашкой под воительством и вовсе очумевшего от счастья Фюрер-Пищера...

: Гадость-не-гадость, гниль-не-гниль,— не разобрать, что возникли за этой делёжкой-разделением. Словно нельзя нам было этого делать. Не нужно. Но что я — со своими бредовыми предчувствиями?.. Ведь прекрасно знаю цену приколам бздёвым своим, да. А потому когда речь действительно заходит о деле — сочту за благо промолчать, и делать, что нужно. А приколюсь уж потом: при случае. Мало не покажется, да.

— И загнал я предчувствия поганые свои в комок, впрягся в трансы, что мне доверены были — и попылил вслед за отриконеными вибрамами Егорова по липотовому лазу... К вящей славе пищеровского безумия, да. И пока на облепленные грязью зубья егоровской обуви любовался, с трансами в шкурах сражаясь и одновременно от егоровских титановых когтей уворачиваясь, как-то этот комок размотал, размазал по штреку. Так, что к Липоте от него вообще ничего не осталось, да.

А как обратно с Питом полетели — без снаряги, почти на крыльях мечты — получилось, что собрал. Намотал на себя: вновь. И вот лежу, пытаюсь любимейший альбом ‘без прений заслушать’, хотя бы мысленно — а погань эта мандражная весь кайф ломает, вяжет по рукам и ногам паутиной полупредчувствий, полубредятины,— разбухает от долбёжки капельной...

«Завтра-завтра-завтра...» — дребезжит изнутри-и-снаружи в такт упрямой долбёжке капели.

: Спасибо.

— Но что будет завтра???

: С этой мыслью перемещаюсь в миры, хрен знает где расположенные.

И возвращаюсь оттуда с той же проклятой мыслью.

И будто что-то...

— Просыпаюсь одновременно с Питом.

... как тогда: Свечение.

— Только тревога изнутри-и-снаружи,—

: Давешняя.

Тревога — колоколом.

— Накатывает...

Нет, пока ещё — нет. Но что-то будет.

И — одно лишь движение руки — я запускаю всю нашу аппаратуру:

: Может — началось?..

Потому что никто не знает, как это будет — на самом деле.

— Я даже не смотрю на все эти магнитометры. Это не важно.

: Не такой я Егоров, чтобы об этом думать. И слава богу — ничего я в пищеровском “железе” не понимаю, и не стремлюсь понимать, как некоторые. Да. Моё дело — включить. И думать о другом,—

: Не о “железе”. Потому что тот, кто в данной ситуации размышляет о сути и смысле Процесса, и-как-там-кассетки-крутятся-да-упорядочные-сигналы-прописывают, ничего не получит.

— Хотя запись, быть может, останется классненькая. На память, да.

Потому как думать можно о чём угодно — только не об этой обезъяне.

: Пусть Пищер о ней думает — если у него нервы такие железные...

А я одеваю мягкую резиночку с электродами — как систему — на голову, и всё.

: Устраняюсь. На качество записи мне лично накласть,—

— Чтоб не сглазить: уж больно тонкие это материи...

Вот маленький кусочек плекса — это да.

— И сигарета.

— И ещё — последняя ‘железная’ мысль: Пит. Ага — тоже “оделся”.

: Ну и ладушки. Катись теперь всё в тартарары. Вот только капельку “кока”...

Совсем чуть-чуть. И всё.

И —— всё:

... Странное чувство: тишина вдруг изнутри — будто разом всё стихло, и капли эти — долбёжка проклятая, и плекса треск, и как Пит в своём спальнике ворочается... Только бы, думаю, “Джетро Талл” вместо ‘Ж-М-Ж’ не услышать — вот ведь цирк будет... Инфаркта на два, не меньше: и оба у Пищера — “за себя и за Ту Неизвестную Даму”...

— Чувствую: сейчас... Что-то сейчас... Вот-вот. И всё уходит куда-то, уходит; и тревога — вдруг снова — молотом: встать, бежать...

: Куда, зачем?..

— Всё,— говорю Питу,— сейчас, кажется, прийдёт.

— И ПРИШЛИ: никакого им царствия подземного.

: Ныне, присно — и во веки веков.

: Да.

ГОЛОС ЧЕТВЁРТЫЙ — “КОГДА НА ГУБАХ КУСКИ ЯЗЫКА...”:

..: Шум вдруг от входа в грот послышался страшный — будто... Ну, не знаю, что. Свет слепящий — в глаза до боли... И какой-то фаллический символ в каске протискивается из входной щели к нам — и давай орать:

— А-а!.. Вот где они отсиживаются!

— И тут же:

— Всем оставаться на местах! Р-руки в-верх!! П-предъявить документы!!! Стреляю без предупреждения!!!!

— И пушкой своей прямо Сталкеру в лицо тычет.

— Стрельни, стрельни,— спокойно говорит Сталкер,— это будет последний выстрел в твоей паскудной жизни,— и на свод над собой показывает.

А затем поворачивается на другой бок: спиной и жопой к менту.

— ВСТА-А-АТЬ!!! — страшно орёт этот фаллос и с размаху бьёт сапогом Сталкера в спину — туда, где почки.

— И мне становится жутко.

И я ничего не понимаю.

А тут ещё двое протискиваются — тоже в касках. Но без пушек.

«Где остальные?!» — орут.

: Уже мне.

«Нет уж,— думаю,— копраллит вам в задницу, а не остальные».

— И молчу. А магнитофон японский Пищера всё это пишет. Фиксирует — и как я это слышу, и как Сталкера бьют, и всё, что в гроте потом происходит:

«Эксперимент — значить»,— как бы сказал Егоров.

«Только бы они до Липоты не добрались»,— думаю я.

Кажется, мы со Сталкером думаем об одном и том же. Потому что он говорит:

— Нет больше никого.

И я добавляю для определённости:

— Видите же: мы одни.

«Ладно,— думаю,— конечно можно — это называется “индийская забастовка” — остаться в спальниках, этакие крошечки-терёшечки, забить на всё с прибором — пусть тащат нас отсюда, как хотят. Это им надо; ну а нам — наоборот. И как они нас вытаскивать будут: чрез Штопорную?.. Смешно!»

— Но мне не до смеха:

: Сашка с Пищером...

— И мы “сдаёмся”. Хотя я по-прежнему ничего не понимаю...

: Мы вылезаем из спальников — “а магнитофон фиксировал, и всё на нужной скорости: как меж огней лавировал меж правдою и подлостью”,—

: Хрен с ними. Ясно точно одно — всё, что мы тут хотели, они сломали.

Но мы ещё не понимаем, насколько. Потому что ни умом, ни сердцем это так сразу не понять,—

... да и не до того ещё. Пока не до того — и пока не понять: кто это, что ИМ от нас нужно,— и собственно, ПО КАКОМУ ПРАВУ??? Эксперимент-то официальный! И наверху в ГО им должны были показать “ксивы”...

..: Сталкер пытается собрать шмотник.

— Не суетись,— презрительно бросает ему один из тех, кто только в касках — без пушек — а сам так и шарит по гроту:

: жадно, оценивающе... Смотрит на пищеровский магнитофон.

В руках у Сталкера канистра бензина. И на полу рядом горит плекс...

: Что ж — можно и так.

Но дальше-то — что?..

: Сколько их там — скажем, в Хаосе — и наверху? И что с ГО?..

— И я качаю головой.

— А ведь можно их было — всех..:

: ЖИВЬЁМ. Но мы, дураки, ещё не дошли до этого.

Нас ведь как довести надо — чтобы мы научились не позволять себя бить таким.

— Сталкер ставит канистру с бензином обратно,— и спрашивает:

— Но я хоть могу собрать свои вещи?

Это очень напоминает — “верёвки свои приносить?”

... И мне становится противно.

А эти — гогочут:

— Забудь,— говорят,— о вещах. Всё.

— То есть? — не понимаю я.

— Всё снаряжение подлежит конфискации.

— Это по какому такому праву?!

— Согласно утверждённому положению о спасотряде.

: Так, с ленцой объясняют.

: Кошка — мышке.

— Но при чём тут “спасотряд”??? Эксперимент...

— Вы нарушили положение Домодедовского горсовета о запрещении посещения подземных выработок, и положения от 47-ого года о самовольном несанкционированном хождении под землю. А также закона “О недрах” от 49-ого года... Претензии — через суд в официальном порядке. Но не советую: там заодно и с “экспериментами” вашими разберутся... Ещё неизвестно, чем вы тут занимаетесь... Спиртное где прячем? Аппарат где стоит???

: “Ему и больно, и смешно...”

— И ТУТ ДО МЕНЯ ДОХОДИТ:

: Вся аппаратура Пищера...

— Но тут нас начинают бить.

: Сильно. Очень сильно — чтоб искалечить.

А потом волокут в Хаос — за ноги, по двое на каждого из нас. И продолжают бить — непрерывно. Двое волокут по штреку — лицом, головой по камням,— двое бьют с разных сторон... По спине, по почкам...

И тут я слышу, как какой-то голос — молодой такой, задорный голосок — говорит:

— А те двое, наверное, в Липоте. Я вам покажу, где...

: Я пытаюсь извернуться — чтоб хоть краем глаза увидеть, кто это; увидеть —— и запомнить на всю жизнь...

— Но тут...

: И некоторое время я просто ничего не соображаю.

Ставлю блок — отключаюсь.

Иначе не вытерпеть:

: Убьют ведь. А их бить...

: Эту погань нам даже пальчиком тронуть нельзя.

Потому как только этого они, без сомнения, и ждут.

ГОЛОС ТРЕТИЙ — ЛИПОТА..:

— Ну, а теперь,— говорит Пищер, когда Сталкер и Пит удаляются от нас, выписывая в пространстве не вполне постижимые траектории — и мы, наконец, остаёмся одни,— теперь — последний секрет.

: Я так и знал. “Кровь сосать решили погодить — сладкое на третье”. То есть — ‘последний парт-трон, отец фаллософ’,— значитЬ. Но — несмотря на принятую на грудь дозу, а может в основном ей и благодаря, Я — САМО ВНИМАНИЕ.

: И вынимание тоже. По совокупности принимаемых внутрь ушных раковин слов, и избавления от их замысловатой обёртки..

— Мы должны сдвинуться,— радостно объявляет Пищер ( тут же изображаю безумную радость в адрес слышимого — а сам тихо прощаюсь с жизнью ), но Пищер, не сочтя объяснение чрезмерным, а труд жизни законченным, пытается объяснить дальше ( что на Пищера, смею заметить, просто фантастически непохоже — а значит, “процесс-таки поимел место”: хотя б и немного ):

— Относительно их. На двенадцать часов приблизительно.

: Выдыхаю, отменяю прощание — но всё ж не могу понять: как мы тогда будем делать всё, что задумали — если когда мы будем спать, они будут бодрствовать, то есть безумствовать,— и наоборот?..

— “Мы не в силах ждать трудностей от породы”,— цитирую я очень близко к оригиналу, только не помню: трудности там были — или всё-таки сложности. В идее Пищера всего хватает, так что выбрать что-либо конкретное необычайно сложно и трудно одновременно.

— Нет,— усмехается Пищер,— если делать — то делать. Чтоб исключить случайные совпадения. Уж если они проснутся — среди ночи своей — и примут нашу — назовём её так: “трансляцию” — через всё это,— он широким жестом указывает мне на известняковый свод над моей головой и на всё, что нас тут окружает — включая кучу своей снаряги и аппаратуры, а также нары и стол, сложенные из толстых старых крепей,— то это будет уже что-то. И если мы сможем — после этого — как-то понять: что же это такое — на самом деле — и научимся как-то общаться с ним — на равных, через наведённый канал...

: “Вымени Москвы” — хочется сказать мне. Но я терплю,—

..: с трудом продираясь через навалы тире и междометий. ( Междометия по привычке при цитировании выкинул: их у Пищера всего три, зато присутствуют после каждого слова — а по особым, праздничным, так сказать случаям, и внутри. Так что вставить не трудно — да больно смысла нет: очень больно нет .)

: Ишь, куда его занесло — со спирта...

Хотя мечтать — не вредно.

— И как ты себе представляешь,— говорю я,— что же это такое тут вокруг нас — на самом деле?..

— Что ж,— довольно отвечает Пищер,— давай, поработаем. А чтоб не начать отрубаться раньше времени — вот китайский чай с лимонником, зверобоем и железницей. И кофе, если хочешь. И ‘кок’.

: “Давай поработаем” — то есть “до хрипоты, до одурения, до рвоты” ( Дм. Пев ) языками почешем,— желательно ночью где-нибудь на кухне до семи утра,— это у него излюбленное. И с чайком — с перечисленными ингредиентами. Но я не против. Я тоже так люблю —

: там же вырос.

— И мы начинаем “работать”.

Местами это действительно получается до хрипоты, местами до спора, до обиды:

: Поиск общих понятий, слов, представлений...

: Поиск не Истины — лишь первого приближения к ней.

: Поиск направления, в котором надлежит сделать шаг. Один, первый — из скольких?..

: Сколько их ещё предстоит нам — после, потом — потом, пахотой, работой?..

..: Облако табачного дыма — самый настоящий волок, но почему-то к такому роду волоков мы все относимся без своеобычной нетерпимости — висит в гроте. Но табак пока есть, и есть крепкий чай, и кофе с ‘коком’, что поддерживают силы, и есть время, чтобы попробовать во всём разобраться.

“ПОКА ЕСТЬ” — хочется написать мне.

— Написал.

Время от времени мы греемся примусом — ноги укрываются штормовкой или ветровкой, и примус “на медленном огне” ставится на пол меж ног под эту шторму,— есть такой способ. Он очень помогает нам, потому что в гроте не то, чтоб очень уж жарко — всего +11,5^о С по-Пищеру — но на такие мелочи, как температура, совсем не хочется отвлекаться: ‘по ряду причин на самом деле’,—

: Мы трендим — долго, очень долго — обо всех необычных подземных явлениях по очереди, вначале разговора составив их список,— “автопиротика”, “музыка под землёй” — когда вдруг начинаешь слышать то, что слушают в данный момент в гроте, отстоящем от тебя на пол-Системы — или то, что слушали в этом гроте за много времени до твоего прихода,— и, конечно же, ‘Ж-М-Ж’: кумир и светоч нашего подземного психодела,— и “флуктуации течения времени”: как ускорение, так и необъяснимое замедление течения его — или его восприятия, что равнозначно, как догадываемся мы с Пищером, тому же самому процессу, “только со знаком минус” — когда за “официально истекшие” пять минут, оказывается, умудряешься прослушать часовую кассету на магнитофоне и приготовить жрач на десять персон,— и, конечно же, Свечение: столь классно “объясняемое” официальной спелеологией, как результат повышенной подземной концентрации радона… Одна беда: непонятно, с чего это он обязан светиться,– “беда № 2” — при точных измерениях выяснилось, что радона пресловутого под землёй – кот метафизики наплакал. Так что ближе Пита с его загадочным “состоянием несостояния кауманек” пока никто не подошёл,– ну да я уже писал, что думаю по этому поводу. А потому перехожу к следующим пунктам нашего спелеоаномального перечня: “исчезновения” — дико-загадочно-необъяснимые — почему-то только правых перчаток (!!!) и всякие конфликты с техникой и аппаратурой под землёй: тут мне, пожалуйста, не нужно вешать лапши,— я не Сталкер, готовый любой “технически-загадочный” артефакт списать на пижонско-гуманитарное “бывает” — что от вопиющего незнания механики и электроники, да элементарных законов физики в объёме шестого класса средней советской школы — со мной этот номер не пройдёт, как не пройдут и пищеровские стенания, что “ильинская фонарная болезнь” — когда фонари после часа пребывания под землёй, конкретно в Ильях, перестают нормально работать — от Евы, видите-ли,— знаю я прекрасно, от чего эта болезнь < если кому интересно — процитирую самого себя из своего шестичасового спора-перебранки с Пищером,— естественно, фрагмент меньше чем на минуту — а не весь спор; так вот: Причина Первая — подземная влажность и насыщенность воздуха весьма “специальными” аэроионами, о заряде которых догадайтесь сами; Причина Вторая — дополнительный окислительный электрический потенциал, что существует на любом электрически важном фонарном контактике; Причина Третья — гавёный, не предназначенный к этому материал, из которого изготавляют контакты всех бытовых электрических фонариков — и оттого любая, с пониманием сделанная самоделка под землёй будет работать в сто раз надёжнее, чем заводское штампованное дерьмо,— то же, кстати замечу, относится и к усилителям, и вообще к любой электронно-звуковой аппаратуре, выпускаемой в нашей ублюдочной стране,— ну и Причина Четвёртая, Апокрифическая — сколько существует фонариков, столько и имеется причин их выхода из строя. Поштучно,— а потому я закрываю эти комментирующие полупрофессиональные уголки и возвращаюсь к прерванной мысли — после несколько наглого напоминания: именно оттого, что я профессионально разбираюсь в подземном “железе”, мне невозможно навешать спелеомифологической лапши на уши —— но тем загадочнее для меня целый кадастр случаев, для обывателя почти неинтересный — но у специалиста артефактно-срывающий крышу; за невозможностью приведения полного конспекта моей времясдвигающей беседы с Пищером уклонюсь от их поимённого перечисления/обсуждения – ходящий под землю подобные случаи знает и без моих жалоб, метать же литературно-подземный бисер спелеоаномальщины перед прочими — себя не уважать, и в принципе не уважать Читателя: Того, Кому Важно, Что Происходит; в достаточной степени интересно — как; внутренне небезразлично Что За Этим Стоит — и уж совсем накласть на мыльно-обывательские бытовые кондовые перечисления в стиле “Евгения О!..” >,—

— а ещё — самое дикое, загадочное и необъяснимое совсем уж никак ( ни душкой Питом, ни даже в первом приближении к дурдому Продвинутым в означенном направлении Пищером ) проявление САЯ — СПЕЛЕОТРАНСГРЕССИЯ: когда ты идёшь, идёшь себе по штреку,— на секунду задумываешься о чём-то своём, далёком от конкретных движений руками и ногами–— и вдруг оказываешься в том самом месте, куда стремился. Мгновенно. Пройденного пути при этом не помнишь — будто его не было — и, что вообще непонятно, часы твои показывают, что ты как бы и не шёл. То есть на верняком часовой путь у тебя от силы уходит секунд ( а не минут!!! ) пятнадцать.

— И, конечно же, наша Свеча.

: Мы трендим обо всём этом, пытаясь каждому из явлений дать хоть какое-то разумное объяснение — и прикидываем, какие эксперименты можно поставить под землёй для опровержения этих “разумных”, на первый взгляд, “объяснений”. Потому что в соответствии с мудрым принципом средневекового болтуна-трендилы Окама вначале следует утопить в грязи и нечистотах все простые, естественные с виду предположения — а уж потом стартовать в “эмпиреи”. Иначе только руками намашешься — ко всеобщему посмешищу. И ничего не добьёшься.

: Кроме дальнейшего развития чувства юмора у таких типов, как Майн... — и так далее по всем пунктам, не минуя, между прочим, и пятого: ибо имя у нашего Дорогого-Единственного...

: Хрестомотивное, в общем Имя. Но не то, которое вы банально подумали — а другое, в анекдотах практически не встречающееся: за очевидной скудностью кондовых юдофобных фантазий.

— Классное, между прочим, на мой взгляд, имя,— и чего его бедняга Сталкер стесняется?.. Даже из пращи ‘из прЫнцыпа’ камни метать так и не научился — хотя я предлагал ему. Сложного-то, в сущности, нет: тёзка его малолетний вон, какого великана с первого броска уложил... Ну да ладно.

— Наконец наступает момент, когда Пищер начинает полагать, что мы уже достаточно “сдвинулись” ( по крайней мере, во времени ) от наших невидимых из Липоты партнёров — то есть, соответственно, клюёт носом, первым же ударом опрокидывая на себя кружку с недопитым возбудителем — и поскольку иные пути для дальнейшего приближения к Светлому Завтра исчерпаны, мы заползаем в спальники и гасим свет.

: Всех, что есть в гроте. < Фраза написана для чтения вслух. Кто чтит мои печальные строки про себя — а не про нас — может её и не читать. А если уж прочёл — по глупости и не от хорошей Ж. — то пусть теперь прочитает задом наперёд, то есть справа налево: чтоб они рекурперировали в Информационном Поле Вселенной — при этом не выпуская, а втягивая в себя воздух,— подсказка Мудрого Пищера, уже совсем в бреду из спальника. >

«Всё,— полагаю я,— на сегодня действительно ‘хвахыт’».

— Закуриваю, ибо просто не представляю, как без этого ритуала можно благопристойно отойти ко сну. Вечерняя сигарета для меня тоже самое, что утренняя для Сталкера. Любер вообще считает, что если утром не покурить — тогда и просыпаться не стоит. Ну, а я полагаю наоборот: утром ещё туда-сюда, встаёшь всё равно без сознания, то есть о жизни совсем ничего не понимаешь — потому как если бы понимал ( хоть немного ) — не рисковал просыпаться; ну а вот ко сну, как правило, отходишь в полном сознании — и тут без сигареты, чтоб успокоиться и забыться в тревожном сне, просто не обойтись. И потому я закуриваю её, лёжа в тёплом своём синтепоновом спальнике — и на всякий случай провожу светящимся угольком перед лицом в воздухе, описывая “знак вечности”: есть такой тест на предмет так называемой “второй гармоники”,— мы выявили его почти случайно, когда только начинали копаться во всех этих аномальных подземных явлениях.

: Послесвечение — на некотором расстоянии от огонька сигареты, которой ты описываешь в воздухе горизонтальную восьмёрку, следует второй точно такой же огонёк. Если ты его видишь — значит, вошёл в резонанс с этим местом, и вот-вот начнётся нечто необычное.

— И тут я вижу его. Ничем не отличимый от материальной матрицы, он следует за ней, как привязанный, на обычном своём расстоянии. Некоторое время я наблюдаю за ним, затем для проверки убыстряю и усложняю движение сигареты.

: Не отстаёт. Значит, он. Тогда я провожу самый последний тест — пишу сигаретой в воздухе одно слово. Три раза и быстро. И ставлю вопросительный знак. Огонёк, будто чуть задумываясь там, где кончается одна буква и начинается другая, тем не менее в точности повторяет моё движение: то чуть ускоряясь, то притормаживая. Но с одним небольшим отличием: вместо вопросительного знака он проводит вертикальную черту — и словно вспыхивает внизу точкой.

: Значит, Она.

— А что? — одновременно говорит Пищер, будто и не храпел у меня под ухом пять минут назад,— давай сразу: прямо сейчас?..

: У дураков всегда мысли сходятся... Но хватит стёба. Прокомментируем его фразу иначе —

: Как чувствовал. Хотел успеть,—

— Потому что потом мы долго будем судить/рядить со Сталкером, кто же из нас успел урвать-захватить ‘больший кусок’ спелеоаномального ильинского счастья, то есть прикола: они с Питом, что хоть выспались напоследок перед тем, что произошло дальше — или мы с Пищером, проведшие последние часы этого нашего пребывания в трале о подземных Чудесах,—

..: когда отойдём. Некоторое время спустя и после.

— Без ‘кока’,— говорю,— без “травы”?

— Ну их к чёрту,— отвечает Великий ПЖ,— давай, как есть. Главное — попасть в такт.

: “В такт” — это мне снова непонятно, ну да ладно. Моё дело — “нажать на кнопку”: аппарат возле меня лежит. На соответствующе застеленном полиэтиленом плоском камушке.

И гармоника — значит, можно. Можно сейчас:

: П о п р о б о в а т ь —

— Вот только свет включать неохота: уйдёт всё...

Что ж — попробуем в темноте. На ощупь. Главное, взять именно ту кассету. И поставить её той стороной. ( А то — не дай Бог, перепутаю — и что тогда Сталкер в Сумасшедшем услышит? Розенбаума или какого-нибудь иного вегетарианского дерьма у нас, понятное дело, нет — но какие же нервы нужно иметь, чтоб не “съехать” вместе с крышей своей — ‘окончательно-и-беспаворотти’ — услыхав, скажем, вместо долгожданного ‘Ж-М-Ж’ в шуме и стуке капель что-нибудь вроде Кинг Флойда или Пинк Кримсона? Охотно, конечно, я бы поставил обожаемых Сталкером “Таллов” — но “нет у меня с собой цветного телевизора!”: не перевариваю я подобных ‘группешек’, вянут у меня уши от манерной акустической бессмыслицы — вот и не брал, естественно, сюда,— а Сталкер, по обыкновению, своих дома забыл. И слава Богу — потому что искус у меня разыграть его просто, конечно, бешенный — пусть думает, что у него крыша с квартиры съехала,— но ведь с другой стороны, если б он их дома не позабыл — точно б за этот месяц изнасиловал всех в гроте ‘примудительным’ слушаньем... Да и не “пробьёт” подобный ‘муз-икальный’ сюр нашу Двуликую. Потому как, чтоб с Ней посредством Музыки сообщаться, нужно для начала быть хоть немного гениальным — а не таким, с позволения сказать, “чуть-чуть беременным ‘thick as a brick’ом”, как Ян Андерсон из аналогичной команды. )

— Впрочем, всё от Неё:

: Что выберет — то и поставит моей рукой. И переадресует Питу и Сталкеру — если прав Пищер.

И я своей не дрогнувшей ни на секунду рукой достаю из кассетницы кассету — почти наугад — и вставляю её в магнитофон:

Не в медицинско-фискальное чудо японской звукотехники — а в более приличествующий случаю двухдинамошный стереопанасоник — по форме скорее напоминающий пенал, чем привычную бандуру совдеповского звуковоспроизводства,— но этой своей плоско-вытянутой формой как нельзя лучше соответствующий нашей подземной эксплуатации, а потому и взятый мной в “комке” на Измайловской специально для этого Пребывания ( тоже эксперимент был — благополучно, кстати, себя оправдавший,— вот только начальство пищеровское чек, предоставленный мной, оплатить отказалось, и покрыло меня при этом такими словами, которые и не таких, как я, с детства знакомых с Мамонтом, в холодную дрожь бросали — ну да ладно ),—

: Вставляю наощупь. В абсолютной окружающей нас бархатной пещерной тьме, с едва воображаемыми в ней фантастически ломаными сводами,—

— И нажимаю на клавишу, которая по своему пространственному расположению на верхней панели мафона соответствует моему представлению о расположении клавиши “ВКЛ”, она же “PLAY”. То есть “ПУСК”.

— и вижу в темноте, что идёт со стороны Хаоса, свет.

— “И РАЗДАЁТСЯ ПРЕКРАСНАЯ МУЗЫКА”...

: То есть дальше всё происходит под “РАНДЕВУ” — не захотела Она на такую ‘встречу’ “ZOOLOOK” тратить.

Короче — картина уже совершенно-аллергическая — и последняя:

“ВРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ...” На Саврасова это похоже меньше всего < вариации названия оставляю за Мамонтом > — грязный х. известного художника; совок, сплошь гОвно, “3 Х 8, 8 Х 7”,— рама в виде решётки, неэстетично оплетённой колючей проволокой под током. Приписывается 1917 году. И так далее —

: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ,—— Л и п о т а !..

ГОЛОС ВТОРОЙ — О СОВКЕ:

— И описывать то, что было дальше, нет смысла.

Потому что всё кончилось: всё, что могло быть.

: Ничего не надо этой стране, ничего никому не надо в этой стране, и ничего никогда не взойдёт на поле чудес в стране торжествующих дураков:

: СОВКОВ.

А только и будут здесь ВЕЧНО — эти.

: СОВКИ.

Вместо настоящих спасателей — цепные псы ГБ и МВД:

: Авантюристы, карьеристы,— неудавшиеся как спелеологи и не вписавшиеся в добропорядочный совок, как простые ‘инженегры’, РАБочие, прислужащие...

: Ущербные совки-хамелеоны со зверским комплексом неполноценности — и оттого опаснее натуральных совков вдвое.

И потому вместо клубов туристов — настоящих к л у б о в, как во всём цивилизованном мире, у нас — те же филиалы спец-служб для удержания в узде и идеологических шорах всего, до чего только можно дотянуться: статьёй, топором, кулаком,— машиной на улице иль “специально накаченным Гришей” в подворотне,—

— что ещё дышит.

— что способно всё-таки мыслить.

— и хоть как-то пытается жить,—

— ИБО ЖИТЬ В ЭТОЙ СТРАНЕ НЕВОЗМОЖНО:

: СОВОК. В нём можно только выжить —

— Окончательно выжить из ума.

Ибо всё отдано на откуп этим — недоспелеологам, недостукачам, недослужащим,— клубы, возможность выездов, возможность доставать снаряжение,— возможность, в конце концов, получить элементарную спелеологическую подготовку...

/ “ЭлеМЕНТарная спелеологическая подготовка = спасотряд”: из Егорова со Сталкером. /

: Нашли, где смеяться —

В совке.

Пустота наверху жаждет, чтоб и внизу ничего не было.

Подлость наверху никогда не потерпит ничего человеческого под ногами.

И всегда найдёт повод и способ, как растоптать то, что ей не понятно.

: Что не доступно для её обладания.

— Потому что это СОВОК.

И потому описывать всё это нет никакого смысла:

Это не из области литературы. Это ближе к помоям.

: К дерьму. Пачкаться — чтоб после какой-нибудь преуспевающий розовощёкий даун брезгливо процедил, пыхнув ментоловой сигареткой:

— Ах, оставьте... Кому нужны эти стенания обиженных, сведение счётов?..

: Никому не нужны. Согласен. В особенности — тем, кто из совковой грязи пробился в нынешние экономические князи. Волоча за со бой хвост предательств, подлости и вранья,—

И словно мантру твердит: “кто прошлое помянет — тому глаз вон!..”

..: Хочется только верить, что у братьев наших по камню — альпинистов, и у друзей по воде дела обстоят несколько лучше.

: Хоть чуть-чуть повеселее.

— Потому что трудно посадить стукача вместо буя на глухую карельскую реку. Иль утвердить перекатом в Саянах. Или приковать, как Прометея, к пику Коммунизма...

И что неизбежно появятся те, кому не будет безразлично, как всё было на самом деле. И по каким причинам.

... И ТОЛЬКО ПОТОМУ я всё-таки пытаюсь говорить о том, что было с нами дальше.

..: Много мыслей сразу — пока не дошёл до осознания весь ужас того, что случилось,—

: Например, мысль остаться в спальнике и грубо игнорировать их.

: ЧТО, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНИ МОГУТ СДЕЛАТЬ?..

Один из этих берёт сашкино кайло и бьёт, не глядя, по моим приборам. И всё летит вдребезги.

«Вылезайте —— пока по-хорошему».

: Глуманнейшее предложение.

— СОВОК...

: Мысль схватить свет и дать дёру — в ближайший шкурник, и “ищи потом ветра в поле”, конечно, тоже приходит мне в голову. Потому что все они — элементарно профнепригодные люди, пещер они боятся, Ильей наших не знают абсолютно — что они могут под землёй?..

: Они же в метре от головы Шкварина проскочили — когда он уже месяц трупом лежал, и пахло так...

... и оставить всё это им —

: Совкам. На уничтожение. На погром. На окончательное торжество победы,—

: ИХ ПОБЕДЫ,—

: Нет, бегство — не выход. Пока не выход, тут же поправляю я себя — и в этот момент вижу среди них Чёрта.

— И думать о чём-либо мне становится просто противно.

: Знал бы Сталкер, кому подарил открытое Ветом ЖБК... Что ж — зато понятно, как они оказались здесь. Сами бы они не дальше Журнала..:

“И ты — Брут”...

— Совок.

— Не дури,— осторожно говорит Чёрт почти в мою сторону,— я тебе потом объясню...

: Потом. А будет — потом?

— И тут я начинаю, наконец, понимать, что “потом” никогда больше не будет.

Отныне, с этой самой минуты, для всех нас будет только “вчера”.

— И мне всё становится по фигу:

: совок.

Нас выводят наверх. И, можно сказать, мы почти идём сами:

Совки. В совок.

— Но когда мы лезем длинным извилистым шкуродёром, что пробил Сашка к Липоте через завал — в том далёком 78-м году, когда я проходил в местах, не столь отдалённых эзотерически, курс определённых наук — я всё-таки делаю то, чему там обучился. В совершенстве. Почти машинально — ибо все их сентенции по поводу нарушения горкомовских и прочих постановлений гроша ломаного не стоят — а стоят хорошего срока, который я не догулял против их воли в своё время — и даже умудрился не расстаться при этом, точнее, после того со своей законной московской пропиской, к их жуткой ненависти ко мне и маниакальной жаждой добить, отомстить ( и — мстили: ни на одной работе я не мог удержаться больше, чем полгода,— да и то, если брали... Два-три месяца нормальной работы —— приходит письмо-телега оттуда,— и начинается... Когда удавалось — уходил сам, хлопая дверью. В иных случаях приходилось заводить новую “трудовую” — благо, там курс наук прошёл полный, и связи соответствующие появились, и умение ),— так вот: хорошего срока — и не только мне — может стоить лишь одна вещь: у меня ведь при себе — здесь, в гроте — набор таких стимуляторов... От банального ‘кока’ и “травы” до ЛСД — точнее, содержащих ЛСД препаратов. А это — с моим первым сроком — посильнее, чем “фаллос Гёте” будет. И трудно мне даже вообразить, что будет потом в институте со всеми моими покровителями — от проректора по науке до заведующего ‘Меж кафе деральной, по выражению Сталкера, Лабрадорией’...

: Что — в сравнении с этим — места, куда я явно отправлюсь?

— Я там уже был, и мне там сильно плохо не будет — хотя бы потому, что повторно там плохо не бывает, а хуже, чем сейчас, не было и никогда больше не станет.

: Я очень хорошо представляю себе это.

— И потому по дороге от Липоты к Хаосу я совершаю кое-какие малозаметные со стороны действия: я прошёл лютую школу лагерных и пересыльных шмонов, а вокруг меня в данный момент — по сравнению с теми, кто у меня там принимал экзамены — даже не салаги. И если “спасотряд”, как я уже дал понять, просто профнепригодные люди — то эти козлы против моих учителей и наставников — даже не слепоглухонемые олигофрены.

: Много дефективней. Мне бы ещё пару минут на сборы — и я бы мимо них всю свою аппаратуру вынес... Вместе с другом Егоровым.

: Никто бы ничего не заметил. < Вы когда-нибудь пробовали пронести в барак из рабочей зоны литр водки?.. Так вот: я знаю пять способов. “Химия” же моя занимает много меньше места. >

Потому что, в сущности, это почти неуловимые движения. И заметить их может только тот, кто на своей шкуре постиг, что такое зарешёченная лампочка, бьющая тебе в глаза своим мерзким режущим светом 24 часа в сутки, лёд на полу ШИЗО за голодовку в январе месяце под Пермью...

— и достаточно об этом. Я это делаю, а как — моё дело. В моём деле об этом, может, и сказано. Почитайте на досуге — по крайней мере, полковник Антонов-II ( удивительно — но факт: целых три полковника Антонова в процессе моих вынужденных отношений с советской властью передавали меня с рук на руки друг другу ),— так вот: данный замполит под №2 со мной немало часов потерял в весьма не светских беседах на упомянутую — и прочие, не дающие ему спокойно спать — темы. Почитайте,— ведь рано или поздно — но издадут... < А куда эти суки денутся?.. Издают же дневники узников нацистких лагерей; понемногу, вроде бы, идёт дело и к раскрытию народу глаз на колючие проволоки и вышки сталинизма,— ну, а тут уж рукой подать до “основы основ” любого тоталитарного режима — “марксистко-ленинской”, ибо “близнецы-братья”... >

— Замечу только ещё, что кроме основ лагерного шмона, чтоб уследить за моими рукотворными действиями под землёй, нужно и очень хорошим спелестологом быть. А где они в официальном спасотряде??? «А-У!!!» — нет ответа. По ряду причин,—

: В общем, когда мы почти сами и добровольно ( но без песен — всё-ж-таки не субботник ) выползаем в Хаос, весь теоретический “компромат” надёжно заныкан в подходящие щели, коих по пути от Липоты до Хаоса — великое множество.

И эти долбаки ничего не замечают,—

: совки...

— Знаю: потом, дела открытия ради, могут что-нибудь и “подбросить” — ну да и на самую сверххитро устроенную задницу есть определённые, штопорного вида, устройства. Ибо одно дело: привычная ИМ подброска на кухню в какую-нибудь скляночку из-под кофе “белого порошка с определёнными свойствами”, торжественно извлекаемая в присутствии понятых: явное хранение, не отвертеться,—

— а здесь? “Здесь вам не тут”. По дороге нарочито громко ( специально для присутствующего Чёрта и его МГУшно-спасательских юнцов, после того, как избавился от компромата ) сообщаю, что коль желали бы по всем правилам “сделать шмон” — обыскивать надо было на месте. Всё, что они могут найти “потом” — будет явно подброшено нам по дороге. Включая самогонный аппарат, первоиздание “Капитала”, последний том Солженицына и набор химреактивов для домашнего изготовления атомной бомбы. И чтоб, по этому поводу, ребята “следили за пальчиками друг друга”,– ментов в особенности.

Замечание моё вызывает здоровый смех в спасательских молодёжных кругах – и нездоровые ( достаточно кривые ) ухмылки на откровенно гэбэшных харях.

: Чувствуют, что лажанулись. Теперь – подбрасывай, не подбрасывай…

А иначе и быть не могло. “Да”,– как говорит Сталкер.

..: У выхода нет Журнала.

ЗАБРАЛИ.

— Ну, это-то они могут, скоммуниздить ( в смысле — украсть, спиздить ) из-под земли Контрольный Журнал для них дело привычное,— и хрен с теми, кто, может, на следующий день в пещеру пойдёт-полезет,— быть может, с одним фонариком на двоих в свой первый и последний раз в жизни...

: В “дело” подошьют,— как тот, в котором расписывался Шкварин. Кстати, делать свои поганые дела чужими руками — их любимейший стиль. Почти привычка, особенно преуспели в которой два ихних отдела — тот, что занимается провокациями, и тот, в специфике которого — автомобильные наезды и прочие заказные ДТП. Правда, поскольку приличный человек к ним работать никогда не пойдёт — а свойства человеческого дерьма самоочевидны — то и тут случаются досадные, но естественные афронты: Амальрика, например, только со второго раза смогли раздавить,— а ведь даже не Машеров был, и не охраняли тёзку моего, как Беленко — иль Суворова, то бишь, Резуна... Впрочем, грохнуть Виктора Богдановича — даже атомной бомбой — у гэбэшных мудаков руки коротки: ГРУ — это вам не монастырь с выездным уклоном для детишек, зачатых членами из политбюрона...

А поскольку — как дал понять — реально работать ни за бугром, ни на “1/6” эти накаченные привилегиями и безнаказностью полудурки не умеют, то им приходится самим изобретать свои “дела” и “подвиги” — высасывая их из пальца после ковыряния им в одном очевидном месте. И тут, конечно, наша подмосковная спелестология — просто клад. Особенно — контрольный привходовой Журнал: “крупный вещдок” — памяти лажового совдеповского сериала про “знатоков”,— а эти мальчики ещё пишут в нём всё подряд... Сами на себя стуча, куда следует.

— Подошьём.

В совок...

— Перед самым выходом мы с Чёртом буквально на секунду остаёмся одни. Это получается не специально; по крайней мере, с моей стороны. Мне-то теперь — что?..

: Совок. И нужен он мне — теперь...

— Кому позвонить из твоих,— тихо говорит Чёрт,— срочно, чтоб сейчас приехали за вещами?

: Провокация?.. Неужели — так грубо-глупо???

: Усмехаюсь.

“Вещи”... Ха-ха. На что они мне — теперь?

— Но “железо”... К чему подводить тех, кто полтора года выбивал мне всё это в институте?..

— Мамонту позвони,— говорю я — полагая, что этого-то монстра им повязать будет просто-напросто СЛАБО. Особенно если он с Братьями нагрянет...

— И тут меня осеняет. И я чуть не кричу, вцепившись в него:

— Мастеру! Мастеру — первому, обязательно! Или добейся, чтоб его срочно нашли. Он сейчас или в школе,— я смотрю на часы, которые у меня почему-то ещё не изъяли,— или у кого-то из своих “детей”...

И диктую телефоны: только бы дозвонился. Его ученикам это будет — ...

: Да.

— Вас отвезут в УВД,— сообщает далее Чёрт,— будут “шить” какую-то то-ли “липу”, то-ли “незавершёнку”; “мокрую” или нет — не знаю. Не соглашайтесь: если б они могли раскрутить её без вас...

: Это яснее ясного. Не такие уж мы ослы,— хотя...

— Хотя и не кремни. Это Пит у нас железный,— ушу, айкидо, кетч,— а мне просто нечего терять...

: Ну, а Сашка?

— Сталкер?..

У Сашки — мама, сын и Лена. И Сталкер сдуру может всё взять на себя — только бы Сашку не посадили...

—— НЕТ УЖ: нашли, где геройствовать,—

: В совке...

— Кто всё это сделал, кто навёл на нас? — спрашиваю.

: Потому что пока я говорю не с ментом, а с пол-ментом — спрашивать можно. И вообще: я с ним, может быть, в последний раз в жизни общаюсь. Нужно же хоть что-то спросить?

— Не знаю,— так же тихо отвечает Чёрт,— пока не знаю. Но буду знать — обязательно...

— Спасибо,— вежливо говорю я. Как на приёме в посольстве. И считаю беседу оконченной. Но он ещё чего-то медлит — понятно, раз коснувшись совка, всю жизнь потом на мыло тянуть будет...

: Руки умыть.

— Это не я... ты веришь? — торопливо, сбивчиво говорит он.

— Честно — не я... Я узнал только сегодня утром — спелеосекцию МГУ вызвали сюда якобы на спасработы: первогодков, чайников — ну, они и рады геройствовать... Они ведь ничего не понимают... Ты их — их прости...

: ну да. “Не ведают, что творят”. Знакомо. И — “дорога в Ад...”

— Но почему же тогда Я — ПОНИМАЮ???

— почему меня не вызывают на подобные “акции”?..

: Почему не вызывают Сашку, Сталкера, Пита,— Мамонта с Братьями иль Мастера — хотя спасли мы уже под землёй стольких... Может, потому, что мы хотим — понимать? И как бы ни конфликтовали меж собой, как бы ни расходились по жизни — Главное, что делает нас Людьми, не изменить и не ссучить никаким “органам”, поблажкам и привилегиям?..

Так что же я должен — прощать? Простое нежелание мыслить и быть Человеком?..

: БОГ ПРОСТИТ.

А я на то прав не имею.

— Я с ними должен буду вынимать вашу снарягу — когда вас в УВД увезут... Сейчас я этих дураков погоню обед готовить — а сам мотнусь в Домодедово: звонить. Главное, чтоб ваши быстро приехали. Впрочем, до вечера я всё растяну...

: Чёрт — на свою голову — инструктор в этой самой стукачеспелеосекрекции МГУ. В ‘ляди’ вышел, “значить”. Правильно: не век же по грязным норам рассекать... Вот и влип — то есть, вляпался.

— Мы выходим наверх:

В совок.

... там наблюдается живописная картина: все эти чайники — одинаковые комбезы с чужого плеча, каски, фонари и системы ( последнее у очень немногих — машинально отмечаю я отсутствие нормального подземного света у будущих звёзд официальной совковой спелеологии, тем паче – спортивно-верёвочной ) — полукругом;

— менты: они уже переоделись в форменное, серо-мышиное,— всплывает в памяти: за трупом Шкварина их не уговорить было лезть — а тут...

— и наши старые знакомые: СПЕЛЕОСТУКАЧКИ. Такие равномерно-подтянутые, капроново-анорачно-цветастенькие, брито-стриженные... Против нашего печального вида — полупорвавшихся за месяц пребывания и работы под землёй комбезов, чумазых и бородатых, щурящихся от непривычно яркого света лиц — Герои Родины. СПАСИТЕЛИ ОТЕЧЕСТВА — Вовочка Пальцев, прославившийся грабежом среднеазиатских пещер в тесном тандеме с “Памиркварцсамоцветами” — и немало натёчных диковинок отломавший в личное пользование в наших Ильях,— прославившийся, впрочем, и безуспешными поисками тела Шкварина; друг его лепший по подлой спасательской деятельности и прочим подземным невинным, с точки зрения властей, развлекухам — знаменитый чудовищно-нелепой картографией Ильей Андрюша Вятчин; верный их Санчо Панса со стеклянными глазами шизофреника и первый проводник Гэбэшной Воли и Патриотизма Лёшенька Крицкий — известный, впрочем, и безнаказной спекуляцией краденым авизентом, капроном, лавсаном и прочей туристическо-снаряжной “этсэтерой”,— и иные, не менее знаменательные двуличности —

: ИХ ИМЕНА И ФАМИЛИИ Я ЗАПОМНЮ НА ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ.

..: Тоже обос’собились. Пьют. Менты дали им водку — бутылку или две,— что ж: у них не заржавеет. На то ведь и “сухой загон” — чтоб у ментов водка не переводилась.

— Однако,— констатирую я,— “цены растут, а нравственность падает”: Иуде заплатили серебром.

: Ладно. Пусть пьют. Что мне?

... Хотя меня бы от ментовской водки стошнило.

Что ж — каждому своё.

— Надо полагать, пьют за Победу. Хоть и не май месяц уже. И дождик противный, мелкий моросит сверху:

: Как из совка.

А Сталкер, Сашка и Пит в этом совке как бы сами себе предоставлены: временно. Что ж — правильно: куда мы теперь отсюда денемся?

— И Егоров ( вот ужас! ) пытается этим спелеочайникам что-то объяснить, растолковать... То есть пытается выполнить то, что Чёрт просто обязан был, как преподаватель и инструктор сделать ещё в Москве — на первом же, примерно, занятии. Но Чёрт — это Чёрт, а Егоров — Егоров. И потому Сашка понапрасну напрягает свои голосовые связки, пока гестапо пьёт. С тем же Чёртом на брудершафт.

: Трудно силой мысли прошибить то, чего нет. Он же для них будто на другом языке говорит —

: В совке. Пред совками, совочками...

— И получается у него отвратительно: как музыцирование в семье Ульяновых-Крупских. Над ним просто смеются,—

“Ты что мой друг, свистишь...” Тем более, что действительно — не Париж вовсе. А...

«Сифра бы сюда — сейчас»,— мелькает в голове мысль.

— Подлая, последняя, идиотская:

: В совок.

Сталкер пытается начать переодеваться — точнее, стянуть с себя грязный комбез — но тут Пит так глубокомысленно замечает:

— А зачем? Тебе надо это?..

: Ах ты, умница! Вот молодец... Действительно — зачем??? Это ведь им надо. Ну а нам — меньше всего. Мы к ним в гости не напрашивались. Значит, пусть имеют нас таких, какие мы есть.

: Перед кем прихорашиваться-то?!

«Да и бить нас таких — грязненьких — затруднительно»,— успеваю додумать я, пока Сталкер с воплем: «Эх! А нам ваши неувязочки — по сумасшедшему Барабанщику!» сигает в ближайшую лужу.

: “Врачу не сдаётся палата больных...” То есть — отважный моряк, разумеется.

— И Егоров прыгает вслед за Сталкером.

Что ж, от коллектива грех отрываться. Потому что все мы немножко совки,—

— и мы с Питом синхронно следуем за друзьями.

— Уф! — блаженно плескаясь в грязи, орёт Сталкер,— сколько же гАвна в этой стране!!!

: Ощутимо через “А” орёт. Должно быть, в пику.

— Верный помощник, товарищ и брат партии Ленина — наш спасотряд! — тут же добавляет Егоров. И я — из своей лужи — резюмирую:

— Сдаст в ментуру всех подряд брат гестапо — спасотряд!..

И нас — таких! — волокут в машину.

: Свиньи.

— С о в к и .

ГОЛОС ЧЕТВЁРТЫЙ. МАШИНА:

: В машине, оказывается, уже сидит наша славная ГО — Группа Обеспечения. И сейчас они обеспечивают нам то, что в более приличном обществе, похоже, зовётся “тёплой компанией”: у Хомо сбиты в кровь кулаки, у Керосина меж ног разорваны джинсы — попрыгал-таки коллега по спаррингу — а у несчастного Коровина такой спелый карт-бланш под глазом... “Созрел, значить”,— как, очевидно, мог бы заметить Сашка — если бы сам был в порядке.

... Потрепали они нас, конечно, здорово. Надеюсь, у ребят внутри всё почти цело. “Почти” — не цинизм с моей стороны, а банальная констатация факта: после трёпки, что нам устроили по дороге до Хаоса ВСЁ целым быть никак не может. Если бы Сталкер не притворился вдруг испускающим дух — и головы этих ублюдков не осенило мыслью: А КАК ВЫНИМАТЬ ИЗ ЖБК ПАРУ, КАК МИНИМУМ, ТРУПОВ —

: М-да. Эти строки мог бы писать кто-то другой. Впрочем, кто?..

— Коровин, кстати, насвистывает известную песенку В. С. В. про попутчика и так косит, косит глазом вправо.

: Справа от него сидит четвёртый участник нашей ГО — самый молодой из нас, Борька-Сапёр. И повреждений на его челе не видно.

«Хорошо хоть мальчишку не тронули»,— мелькает в голове мысль.

: Я всегда очень долго соображаю.

«Значит, он бы и писал...»

— И ТУТ ВСПОМИНАЮ, ЧЕЙ ЖЕ ГОЛОС Я СЛЫШАЛ В ХАОСЕ.

И МЕНЯ НИЧТО НЕ МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ —

: просто не успевает. Кетч — это вам не карате. И я почти не связан, потому как что мне — наручники?..

: Только грязь летит во все стороны.

— Стой! — слышу я за спиной истошный вопль Егорова,— стой, мудак!!! Они же только повода ждут — посадить нас всех!..

— Спокойно, Пит,— добавляет Сталкер,— не хер пачкаться. Потом мы его...

— И семнадцатилетний пацан на моих глазах превращается в трясущегося старичка.

«Всё, Боря — пожил»,— ласково объявляет ему Сталкер.

— И Боря стареет ещё на десять лет.

— ИХ,— мрачно уточняет Егоров,— их всех... Потом.

..: Я пытаюсь представить себе, как это будет — и вижу, как. И знаю: когда.

И будто лечу — со звоном. И знаю: тогда меня уже ничто не остановит.

: По ряду причин на самом деле —

— Вот только Пищер молчит, и всё смотрит, смотрит в окно... Туда, назад. На удаляющиеся Ильи.

— Всё кончено,— потом говорит он — и отворачивается от окна.

: И лишь сейчас я, кажется, начинаю понимать это.

ДАЛЕЕ –