Донецк через прицел видеокамеры

1 февраля 2017 г.

5.30. Открываю глаза рано утром. Едва ли не впервые за всю жизнь больше не получается заснуть. Вот, значит, что такое бессонница. Моменты обстрела дома по адресу Чапаева, 4 мелькают в голове. Накануне мы едва не погибли… Накануне мы выжили. Это, видимо, как стакан, который то наполовину полон, то наполовину пуст. Времени отойти от того страшного вечера нет. Наступает новый съёмочный день. Пока я этого ещё не знаю, но сегодня нам предстоит шесть раз выйти в прямой эфир и сделать три сюжета.

7.30. Война войной, а обед… ну хотя бы завтрак по расписанию. Когда мы поедим в следующий раз (и удастся ли нам вообще хоть раз за день присесть – неизвестно). Поэтому сейчас кушаем как можно плотнее. Сделать это в Донецке, как вы можете предположить, очень легко. Итак, пока политики разбираются, какой же всё таки должен быть статус у региона, юридически Донбасс относится к Украине. А, значит, продуктовое эмбарго на иностранную продукцию, введённое в нашей стране, здесь не действует. Чем мы, что уж там греха таить, с удовольствием и пользуемся.

8.00. На нашем столе немецкий сыр с вкраплениями грецкого ореха, какой-то ещё вкусный сорт польского производства и моцарела – тоже из Германии. А вот всё остальное на завтрак, наоборот, исключительно домашнее: деревенские яйца, молоко, овощи; фрукты, из которых Стас каждое утро делает свежевыжатый сок, а я за это мою соковыжималку (разделение обязанностей). Конечно, на десерт местная выпечка. Выбор тортов, пирожных и кексов – исключительно моя прерогатива на правах сластены.

8.30. После завтрака умываемся, одеваемся как можно теплее и собираем оборудование: штатив, камера, микрофон, свет, средство перегона под названием «Дежеро», с помощью которого можно отправлять видеозаписи в Москву и выходить в прямой эфир. Теперь пора ехать в центр города. Благо, до него от нашего дома недалеко.

9.00. Прямое включение рано утром. Показываем зрителям очень характерную картину того, как протекает жизнь в Донецке. За моей спиной безмятежно едут трамваи, горожане идут на работу, открыты магазины, аптеки, кафе. Максимально точно стараюсь рассказать об этом, чтобы зрители смогли прочувствовать атмосферу места. А потом сухая статистика, которая резко контрастирует со всем вышеописанным: только за минувшие сутки несколько тысяч снарядов разорвались на территории ДНР, разрушены жилые дома, объекты инфраструктуры, есть жертвы.

Перед прямым включением

10.00. Десятичасовое включение практически не отличается от предыдущего, только статистику привожу уже более точную и конкретные данные о том, куда попали снаряды.

10.05. После двух прямых эфиров надо ехать по местам обстрелов. Учитывая, как много пришлось побегать и поползать накануне во время происшествия у Чапаева, 4, Стаса мы предусмотрительно завозим домой. Дальше едем с нашим подменным оператором. Отправляемся в Макеевку. Я вижу информацию в Интернете о том, что снаряды разорвались на территории одной из школ. Данные постоянно меняются, с каждой минутой от коллег, из Сети узнаём всё новые адреса. Обстрел школы пока не подтверждается. Зато нам сообщают улицу и номер дома, где погиб мирный житель.

10.30. Минут десять, наверное, приходится искать этот небольшой двор, окружённый двухэтажными домами. Рядом гаражи. Здесь местные складывают уголь. Снаряд попал в хранилище в тот момент, когда в помещение вошла местная жительница. Тело присыпано чёрной золой – сразу даже не заметить. Вокруг толпятся шокированные соседи. Как бы грубо это ни звучало, но нам, к сожалению (а может, к счастью) не до сантиментов. Осознание ужаса и горечь придут потом. Сейчас – только работа. Это, кстати, и помогает абстрагироваться. Прошу оператора снять максимум десять планов. Затем подходим к стоящему рядом мужчине, спрашиваем про обстрел. Понимаю, что из его ответа синхрон не получится. Моментально поворачиваюсь к другому человеку, тяну за собой оператора – мужчина в красках описывает случившееся. Всё, можно ехать дальше.

11.00. Время поджимает. Ровно через час мы уже снова должны быть в прямом эфире. Проверяем сигнал «Дежеро» на месте обстрела. Устройство, в котором установлено шесть обычных мобильных сим-карт, аккумулирует все сигналы в один для передачи данных. Глядя на монитор, мы понимаем, что связь в Макеевке слишком плохая. Нужно искать другое место. Раздаётся телефонный звонок. Слышу голос руководителя пресс-службы министерства чрезвычайных ситуациях ДНР. Юлиана рассказывает о том, что прямо сейчас спасатели будут эвакуировать мирных жителей из того самого района, где мы вчера вместе с ними прятались в бомбоубежищах от обстрелов. Оказывается, люди всю ночь так и провели в подвалах.

11.30. Мчим по адресу. Мимо нас в другую сторону на огромной скорости несётся колонна машин скорой помощи. «Стопроцентно это в школу. Значит, был обстрел», – мелькает мысль у всех нас. Нет, рисковать нельзя. Куда бы они ни спешили – там, скорее всего, не ловит сигнал. Вот уже здание МЧС в Киевском районе Донецка. Из ворот выезжают несколько бронированных машин, на которых сотрудники экстренных служб будут вывозить горожан в безопасное место. У здания встречаем руководителя управления Петровича и того самого прапорщика, с которыми мы прятались в подвале дома по адресу Чапаева, 4. Оператор, схватив свою маленькую камеру, моментально запрыгивает на броню и отправляется со спасателями. «Братаныч, а кто же меня будет включать сейчас?» – с недоумением кричу я ему вслед. «Разберётесь с Юрой!», – раздаётся уже издалека.

11.50. Разберёмся, понятное дело. Тут вариантов никаких нет – надо же в эфир выходить. Я прикидываю, что лучше всего, наверное, встать на фоне ворот (может, как раз во время выпуска будет выезжать техника). Юра раскладывает штатив – за столько лет сотрудничества со многими съёмочными группами водитель это делает не хуже любого звукооператора. Камера установлена, «Дежеро» тоже Юра включает, связь вроде есть. «Покажи мне план, пожалуйста», – прошу я водителя. Он переворачивает монитор в мою сторону. «Так, воздуха6 чуть меньше сверху». Юра послушно опускает камеру вниз – меняет план.

11.55. Подключаю наушники к мобильному телефону. На него мне звонит продюсер из аппаратной для того, чтобы я слышал эфир и ведущего. Последние приготовления. «Ребят, добрый день», – приветствую я коллег, – «у нас тут немножко война, поэтому меня водитель включает. Как вам план?» Без лишних вопросов, но с заметным удивлением в голосе мне отвечают: «Да вроде всё в порядке». Ну тогда работаем!

12.05. Сразу после выпуска новостей заходим на территорию управления МЧС. Там стоят мирные жители, которых уже вывезли из-под обстрелов. «Три дня в подвале без еды и воды», – звучит в ответ на вопрос «как вы?» Только в окружении спасателей и тяжёлой техники эти люди впервые за долгое время чувствуют себя в безопасности. Относительной. Вдруг резкий свист, похожий на звук подлетающей мины. Я инстинктивно пригибаю голову, уже сажусь на колени. Оглядываюсь – все стоят как ни в чём не бывало и недоумевающе смотрят на меня… У ограды замечаю водителя злосчастного «Ланоса», который секунду назад открыл дверь в салон. Это её скрипа я так испугался. Ну всё, думаю, «тихо шифером шурша, крыша едет не спеша». Конечно, два дня подряд попадать под обстрелы – сначала в Макеевке, а потом на Чапаева, 4 – подобное просто так не проходит.

12.10. Стоило нам с Юрой отпрямиться7, как на броне возвращается довольный оператор. «Ну ты вовремя», – машу я ему рукой. «Даня, там такое, мы сейчас ездили к дому, где вчера были под обстрелом. Это просто Сталинград!» Ну что же, надо посмотреть, оттуда же хорошо бы включиться. Место недалеко – связь должна быть.

12.15. Мы уже едем в пустом кузове бронемашины. Трясёт, держаться особо не за что. Я полулёжа занимаю место на каких-то бушлатах. В голову закрадывается сомнение: может, выхватить Стаса из дома, чтобы всё таки он, а не водитель включал меня на 13-часовой выпуск. Звоню – от рёва двигателя тяжёлой техники ничего не слышно. Пишу две смс: «Юра, выезжай за Стасом, и возвращайтесь к Чапаева, 4»; «Стас, собирайся! Ты мне нужен. Сейчас за тобой приедет Юра». Расчёт, в принципе, неплохой. По времени ребята должны приехать как раз минут за десять до включения, чтобы Стас выставил кадр, а Паша продолжил бы снимать эвакуацию населения.

12.30. Дом по адресу Чапаева, 4. Рядом недавно построенная кирпичная девятиэтажка и несколько невысоких зданий. Все они очень сильно повреждены: ни одного целого окна, в стенах большие дыры. На асфальте битое стекло, поломанные ветки деревьев, в земле отчётливо видны воронки – достаточно крупные, зияют близко друг к другу. Из подъездов выбираются на солнце шокированные местные жители. Они до сих пор не могут прийти в себя и представить, что теперь так выглядит их родной двор. Несколько дней они просидели в подвалах без еды и воды. Мужчины раздражённо курят. Женщины, прижимая детей к себе, плачут. Некоторые очень сильно, навзрыд. Замечаю одну из них – местная жительница в лёгкой одежде с накинутым на плечи розовым халатом. Её лицо искажено болью – иначе про жуткую гримасу скорби и не скажешь. Обращаю на неё внимание оператора: «братаныч, это план дня». Очень циничная, конечно, фраза, но такая у нас работа – только тогда зритель увидит весь неприглядный ужас войны. Вот ещё один кадр: на руках спасатели выносят из дома женщину в инвалидной коляске. Невозможно представить, как она провела последние несколько дней, настолько сложно ей было.

12.45. По-хорошему видео эвакуации уже давно надо было отправить в редакцию и самим выставляться на точку для прямого включения. «Дань, когда перегонитесь8?» – явно нервничая, спрашивает у меня продюсер. «Прости, не успеем», – виновато отвечаю я. Ребята ещё только едут к нам. Звоню водителю: «Юра, поезжай по спецпротоколу». Тот коротко отвечает: «есть». Что такое езда по спецпротоколу? Такой термин мы придумали и ввели в оборот нашей съёмочной группы, кто-то это ещё называется «режим ополченочка». Ох, подобное возможно только в Донецке. В самом начале боевых действий ополченцы ездили на передовую на машинах с включённой «аварийкой». Кто-то решил, а остальные поддержали то, что мигающие оранжевые лампочки дают право игнорировать все возможные правила дорожного движения: проезд на красный свет, через двойную сплошную и т. п. Так бойцы ездили не для собственного развлечения – торопились на передовую. С нормализацией обстановки в городе, когда на улице в обычном режиме снова стали трудиться сотрудники ГАИ, всех нарушителей начали задерживать. И желающих так быстро ехать поубавилось. Но мы в надежде, что в случае встречи с автоинспекторами те войдут в положение журналистов, в крайних случаях позволяем себе такое: Юра смотрит только вперёд и налево, на перекрёстках за обзор с правой стороны отвечает Стас, который сидит на месте штурмана. Он же включает «аварийку» – и дончане по старой памяти стараются избегать встречи с несущейся на бешеной скорости машиной.

12.55. Ребята успевают в последний момент. Заведенная тяжёлая техника гремит, практически все люди, которых надо эвакуировать, уже в кабине. Я подхожу к механикам: «братцы, поезжайте чуть попозже, у нас через пять минут эфир». «Мы бы рады», – отвечают спасатели, «но как команда будет – сразу газу». «Дань, когда мы вас увидим в аппаратной?» – уже сильно переживая, спрашивает меня продюсер. «Вот уже запустили „Дежеро“, выходим на мощность», – отвечаю. Думаю, если сейчас прям перед выпуском техника уедет, и мы останемся в пустом дворе – это будет полный провал. Главное, чтобы ещё наша техника не подвела! К счастью, перегоняющее устройство отрабатывает на сто процентов. Казалось бы, в Донецке и так зачастую непросто отправить видео – всё таки зона боевых действий. Так ещё и мы достаточно далеко от центра.

Чапаева, 4. Соседний дом

13.00. Весь абсурд моей просьбы привезти к Чапаева, 4 Стаса заключается в том, что выводит в прямой эфир меня Паша. На месте становится понятно, что во время включения нужно ходить, показывать разрушения. А Стас со своими костылями в это время стоит у машины и наблюдает со стороны. Впрочем, зрелище должно было ему понравиться. Отличный прямой эфир: всё происходит в кадре, говорю практически без запинок. Единственное, продюсер не уточнила заранее, а я сам не напомнил о том, что включаемся мы из Донецка. Поэтому когда ведущий произносит «на месте обстрела в Макеевке находится наш специальный корреспондент Даниил Левин», я поправлябю его и говорю, что мы в Донецке. Выглядело совершенно некрасиво, даже, может, со стороны немного грубовато. Зрители, наверное, подумали: что они там, между собой договориться не могут? Ну это ещё ладно, спустя пару дней во время очередного включения было слышно разрывы снарядов где-то на окраине как раз в тот момент, когда ведущая в эфире передавала мне слово. Но я экспромтом сформулировал мысль настолько коряво – получилось что-то вроде: «пока вы там в студии сидите, у нас тут реальные обстрелы». Жуть, но, как говорится, война всё спишет!

13.10. «Парни, простите меня, пожалуйста! Я реально тупанул со всеми этими перемещениями», – начинаю я разговор после того, как все садятся в машину, – «следующее включение через час. Здесь выходить в эфир небезопасно, вдруг ещё раз накроют район, поэтому поехали в центр, заодно хоть перекусим». В этот момент звонит телефон. «Дань, все задаются вопросом: это правда сейчас был прямой эфир? Или псевдо9?» – интересуется оператор «Первого канала». Удивление коллег вполне объяснимо. В принципе, выходом в прямой эфир даже из донецкого аэропорта уже давно никого не удивишь. Но чтобы на месте сильных обстрелов, когда оттуда идёт эвакуация населения – это правда очень сильно.

13.30. В кафе «Легенда», где собираются все журналисты, столики традиционно заняты репортёрами. Всевозможные провода, будто минные растяжки, натянуты между столами. Через них приходится аккуратно перешагивать. Разгар рабочего дня – журналисты отправляют материалы в редакцию. Сквозь дым сигарет столики с края у стен видно с трудом. Гам, шум, обсуждение последних новостей, поиск новых адресов обстрелов. Мы садимся, заказываем по порции салата, потому что быстро готовится, и супа, чтобы согреться.

14.15. А я и не предполагал, что на канале столько программ, в которых зрителям периодически рассказывают о происходящем в Донбассе. Слишком уж напряжённая в регионе обстановка – аудитория следит за развитием событий. С минуты на минуту начнётся прямое включения для дневного ток-шоу. «Дежеро» включен, сигнал отличный, связь с аппаратной налажена. Стою слушаю препирательства оппонентов в студии. Через некоторое время понимаю, что в наушнике подозрительная тишина. Я с тревогой интересуюсь у коллег в аппаратной: «ребят, почему-то у меня пропал звук». Раз спрашиваю, два. Потом начинаю руками махать, показывать пальцем на ухо. Никакой реакции. Смотрю на часы и прикидываю, что, наверное, я уже в эфире. Думаю, лучше уж буду стоять ровно, чтобы не опозориться при всех. В итоге так и оказалось. Вывели меня на плазму в студии, а я стою и молчу – спасибо, анекдоты похабные Стасу с Юрой не рассказываю. В итоге соединяют нас ещё раз, и со второй попытки нам удаётся успешно включиться.

14.30. «Дань, хотим тебя на 15 тоже включить. Сможешь?», – спрашивает продюсер. «Мы-то, конечно, сможем», – отвечаю я, – «но это тогда опять из центра города. Предлагаю другой вариант: мы сейчас соскакиваем с пятнадцатичасового, но зато в 16 включаемся с места какого-нибудь нового обстрела. Заодно что-нибудь хоть для сюжета на вечер подснимем, иначе показывать вообще нечего». Так и решаем сделать. Отправляемся в один из наиболее отдалённых от передовой районов, который считается наиболее безопасным. Видимо,.. считался – до сегодняшнего дня.

15.15. Снаряд попал в склад, расположенный рядом с дорогой. В этот момент по улице проезжала машина скорой помощи. Несмотря на обстрелы, на протяжении всей войны врачи храбро отправляются на выезды. Вот и сейчас медики везли пациента в больницу. Осколки попали в служебную машину, в результате несколько человек ранены.

15.50. Здание, где был взрыв, сильно разрушено: крыша пробита, в стене большая дыра, внутри разгребают завалы рабочие. На этом фоне мы выбираем точку для лайф-позиции10. Рядом стоят сотрудники пресс-службы министерства обороны ДНР.

– Смотри, видишь осколок какой, вот это подтверждает, что снаряд был 152-го калибра. А такое вооружение давно должно быть отведено от передовой. Держи, покажешь в эфире зрителям.

– Спасибо большое, но я за все командировки ни разу не трогал ни оружие, ни осколки. Стараюсь этого не делать – мы же всё таки журналисты.

Потом задумываюсь на несколько секунд. Ну если это оправданно, то, наверное, правда ничего страшного не будет – действительно любопытный эпизод. «Наверное, именно сейчас отличный момент, чтобы сделать это впервые», – кричу работнику пресс-службы.

16.00. Аккуратно кладу осколок на ладонь и прямое включение начинаю с его показа зрителям. Уже потом продюсер попросит меня заранее предупреждать о таких задумках, чтобы режиссёр показывал меня во весь кадр. В «окне», когда корреспондент стоит сбоку, было не очень хорошо видно. «Война всё спишет», – с иронией отвечаю я уставшим голосом. «Спасибо большое за работу сегодняшнюю… ждём сюжет на вечер!» Благодарить человека за то, что он просто выполняет свою работу, наверное, не обязательно. Есть даже один итальянский футболист, который принципиально не празднует забитые голы. «Почтальон же не прыгает от счастья, когда доставляет посылку», – говорит нападающий Марио Балотелли. Но без сомнений, любому из нас крайне приятно услышать простое и приятное слово спасибо.

Прифронтовой район. Рассказываю об обострении обстановки

17.30. К счастью, сюжет для вечернего выпуска новостей можно писать дома. После шести прямых включений, честно говоря, очень приятно растянуться на диване и набивать текст лёжа. Редактор его читает, мы записываем наговор, отправляем… Кажется, что теперь-то можно хоть чуть-чуть расслабиться и готовиться к ужину.

19.30. Звонит телефон. Коллеги предупреждают, что через час пресс-конференция представителей миссии ОБСЕ. Сразу же ещё один звонок. Слышу голос продюсера программы, которая выходит поздно вечером. Просят сделать сюжет. Но чтобы видео было новое, которое днём не показывали. Предлагают снять то место, где теперь временно живут вынужденные переселенцы из тех районов, откуда сегодня эвакуировали людей спасатели. «А как же пресуха?» – спрашиваю я. «Может, коллег попросите снять?» – в редакции знают о «донецком братстве» (что это такое – расскажу в следующей главе)

20.30. После звонка Юлиане из пресс-службы МЧС нам удаётся узнать, что жителям разбитых домов предоставили здание общежития для студентов медицинского университета. Проходим в одну из комнат. Её заняла семья Мациевских. Маленькое помещение с розовыми стенами. В углу большой плазменный телевизор – явно его в общежитии не было. «Только телек и вынесли из ценного, когда сказали эвакуироваться», – говорит глава семьи. Он переехал сюда с женой и двумя детьми. Старший сын – ровесник моего брата, даже причёска такая же. Интересно, как бы мой тринадцатилетний Максим перенёс такое испытание, которое выпало на долю его сверстника? Страшно представить, даже не хочу думать об этом. С собой Мациевские взяли кошку. Дома пришлось оставить морскую свинку. Младшая дочь Маша со слезами на глазах рассказывает нам об этом. Семья оказывается настолько общительной, что мы решаем с каждым героем снять какой-нибудь эпизод, который мог бы потом стать началом сюжета:

1) Маша играет с кошкой. Под такую картинку прекрасно бы лёг, например, такой текст: «маленькая Маша со своей кошкой осваиваются на новом месте. Теперь они могут играть и не бояться разрывающихся за окнами снарядов. В общежитие девочка со своей семьёй переехали… и дальше уже рассказывается вся история»;

2) Старший сын Женя собирает учебники в рюкзак. «Шестиклассник Женя готовится к первому учебному дню в новой школе. Учебники собраны, форма поглажена. Переехать его семье пришлось после того, как их квартира оказалась разрушенной после очередного обстрела…»

3) Мама раскладывает вещи по шкафам. «К постоянным переездам эта семья из Донецка уже привыкла. Лариса Мациевская разбирает вещи в комнате общежития…»

4) Вся семья смотрит телевизор, папа стоит к нему ближе всех. «Это первый вечер за долгое время, когда семья Мациевских может в безопасности любимые программы. А не прятаться в подвале от обстрелов…»

Как известно, главное в сюжете – зацепить в самом начале. В этом случае так должно произойти благодаря тому, что сразу вводится герой – и зритель сопереживает ему. После любого из вышеперечисленных «заходов» можно уже спокойно рассказывать, о том, что в начале боевых действий снаряд в квартире Мациевских разорвался в первый раз. Все, кроме главы семьи, переехали в Россию. Николай остался из-за работы, параллельно делал ремонт. Когда казалось, что обстановка в родном городе нормализовалась, близкие вернулись. Где теперь жить, и откуда во второй раз за несколько лет взять денег на мебель и материалы – неизвестно.

21.30 Кажется, что мы общались максимум минут десять. Выяснятся, что почти час. Садимся в машину, я максимально быстро пишу текст, отправляю его редактору. Всё в порядке, продюсер ещё просит записать начальный и заключительный стенд-апы на фоне общежития. Осматриваемся – вход в слегка обшарпанное здание едва освещает тусклый фонарь, очень темно. «Критично?» – спрашиваю я Стаса. «Да, здесь снять нельзя», – отвечает оператор. Решаем поехать ближе к центру и встать на фоне любого дома. Кто их отличит?

22.30 До эфира примерно час. Мы находим подходящую многоэтажку. Встаём с угла. Я повторяю текст стапа. Один в начале сюжета, другой в конце. Начинаем работать. Холод, голод, усталость – всё это накладывает свой отпечаток. Поэтому с первого дубля записать стенд-ап не получается. Приходится делать несколько попыток. Есть! Холодными руками я открываю планшет и теперь наговариваю текст сюжета.

22.40. Теперь конечный стап. Нужно торопиться. Во-первых, скоро эфир. Во-вторых, через двадцать минут начнётся комендантский час, когда на улице запрещено находиться. А Юре ещё нужно нас завезти, вернуться домой и поставить машину в гараж.

22.50. Заходим в подъезд нашего дома. Прямо на стуле рядом с консьержкой я через «Дежеро» начинаю отправлять два стенд-апа и наговор. Ура! И мы успели, и Юра должен вовремя доехать домой. Теперь можно выдохнуть спокойно.

23.30. Раздаётся звонок. В какой раз за день? Уверен, в сумме от редакции, коллег, донецких товарищей точно больше сотни. Мелодия, раздающаяся из динамика телефона, уже откровенно нервирует. Честно говоря, отвечать совсем не хочется. Однако это мои личные проблемы, я не хочу показывать усталость даже после действительно трудного дня.

– Алло, – невозмутимым произношу говорю я.

– Дань, бригада новая заступила, просит редактор тебя сделать сюжет на утро, чтобы с трёх ночи его показывать.

– Да, конечно, сделаем! Про что хоть рассказывать?

– Ну вы же снимали сейчас в общежитии?! Можно про переселенцев тогда. А пресуху Хуга записали коллеги?

– Наверное, сейчас узнаю.

– Ну и про это тогда тоже.

0.00. Спасибо, что в общежитии мы сняли так много эпизодов, с которых можно начать сюжет. Вот уже второй «заход» использую. Стаса отправляю спать – всё равно он мне сейчас ничем не сможет помочь.

1.30. Бужу оператора, когда нужно начитывать сюжет и отправлять наговор. Теперь абсолютно без сил можно и отдыхать ложиться. Засыпая, я уже знаю, что к девятичасовому выпуску нужно быть на лайф-позиции для прямого включение.

P. S. Примерно так выглядел стандартный распорядок обычного рабочего дня… даже скорее рабочих суток в начале февраля 17-го года. В таком напряженном графике мы провели ровно две недели. Да, это было чрезвычайно тяжело. В горячей точке трудно не только физически, но и психологически. Однако это, как бы пафосно ни звучало, наша работа. К тому же, любимое занятие! И мы искренне наслаждались таким количеством съёмок, прямых включений и репортажей.