Дорога стального цвета

— Тут еще раствор есть, Николай Петрович, — отозвался длинный парень, чуть постарше Зуба.

— Не пропадет твой раствор — перебросим. Иди, тебе говорят!

Рабочий казался суетливым. Говорил быстро, в голосе слышались недовольные интонации. Наверное, он и был бригадиром.

— Половинок много, мужики! Много, говорю, половинок оставляете! — частил он, будто горох сыпал. — На забутовку их. Федотыч, ты что на забутовку пускаешь?

— Что ж мне пускать, если половина боя, — подал голос пожилой Федотыч. — Эт же обнаглеть надо — какой кирпич привезли.

— Какой, какой… Местный, говорю, привезли, самодельный, можно сказать. А вы в другой раз, если меня не будет, назад заворачивайте. Особый, мол, объект, и точка.

Зубу этот бригадир не понравился. Может, оттого, что он не имел ничего общего с Ермиловым. Тот большой, движения степенные, уверенные, языком не торопится, все больше руками да глазами. Подойдет, взглядом укажет на последний ряд кладки, спросит: «А шнур на что?» Проверишь — отклонение от шнура. Значит, переделать надо. А Ермилов уже пошел от тебя. В другой раз возьмет из твоих рук мастерок, молча уложит с десяток кирпичей и обронит: «Сопли не забывай». И покажет, как надо убирать выдавленный из-под кирпича раствор. Любил красивую работу. А это разве Ермилов?

Зуб твердо решил, что на работу он тут проситься не станет. И вообще зря сюда приперся. Ехать надо, а не распускать нюни! Как-никак полдороги еще осталось.

Он уж собрался уходить, как вдруг бригадир присел на корточки и стал пристально, с прищуром смотреть в его сторону.

— Это что за светлячок? — с возмущением спросил он. — Что, говорю, за светлячок?

Зуб захлопал глазами. Какая в том беда, что он на минуту на леса поднялся? И с какой стати его обзывают?

— Кто тут стоял? — продолжал бригадир, и Зуб понял, что он не на него смотрит, а на перегородку. — Волков, ты тут стоял?

— Ну я.

— Поди сюда!

Пока с недовольным видом подходил длинный, как жердина, и горбоносый Волков, бригадир кивнул Зубу, как бы приглашая его в свидетели непорядка:

— Понял, какие у нас зодчие? — И повернулся к Волкову, строго глядя на него с высоты своего небольшого роста. — Ты что строишь? Что, говорю, строишь?

— Как что…

— А так. Вот это, что будет? — притопнул ногой бригадир.

— Больница.

— Какая, я тебя спрашиваю, больница?

— Ну детская, — потупился Волков.

— А что ж ты мне тут светлячков понаделал? Я ж сквозь эту перегородку твоего больного ребенка вижу!

— Откуда он взялся? — буркнул Волков. Бригадир постоял молча, посопел, усмиряя свой гнев, и бросил:

— До обеда чтоб исправил. Ишь, зодчий! «Зодчий» — это у него было, видимо, что-то вроде ругательства.

Волков ушел собирать инструмент, а бригадир обратился к Зубу как к знакомому:

— Я ему говорю: где ты стоишь, тут детская кроватка будет. Не стыдно тебе, спрашиваю. А у меня, отвечает, детей нету. Ты понял, зодчий какой!.. Сам-то откуда? — спросил он вдруг.

— Я? Да так, проездом.

— А-а, проездом, значит.

Бригадир сразу потерял интерес к проезжему и повернулся уходить.

— На работу хотел, — дернуло Зуба за язык.

— На работу? — остановился бригадир. — Как это — проездом и на работу?

Зуб молчал. Зачем, спрашивается, брякнул, если решил дальше ехать?

— Проездом, парень, не работают, проездом только тещу проведывают.

Не поднимая головы, Зуб буркнул: «До свидания». И пошел по трапу, ведущему вниз.

— Ну-ну, бывай здоров, — ответил бригадир, провожая взглядом загадочного проезжего.

Уже выходя с территории стройки на улицу, Зуб услышал сверху:

— Эй, парень, погоди! — Бригадир быстро спускался по трапу. — Давай сюда!

Как не злился на себя Зуб, все же повернул назад. Впрочем, он понимал, что для обид нет причин. Кто он такой, чтобы его встречали тут с распростертыми объятиями? Так бы каждый… проездом.

— Расскажи-ка, что у тебя за нужда — ко мне-то просишься, — подошел бригадир. — А то, знаешь, хочу — этого мало. Все мы чего-то хочем.

— Долго рассказывать, — вяло сказал Зуб.

— Ладно, ладно, не выгибайся. Раз пришел, так будь добр. Сколько уж ты и на свете прожил, что долго рассказывать? — Бригадир взглянул на часы. — Обед у нас скоро. Пойдем в будку, поговорим.

Они сидели в будке за длинным, грубо сколоченным столом, на край которого были сдвинуты черные костяшки домино. В углу — железная печка, бачок с водой, рукомойник. По стенам на гвоздях висят фуфайки, меж которыми ютятся авоськи и сумки с обедом. Возле маленького окошка пришпилены к дощатой стене какие-то графики, инструкции.

Пока Зуб рассказывал, бригадир неотрывно смотрел в одну точку на крышке стола, и непонятно было, слушает он или думает о чем-то своем. Подвижный, шебутной на лесах, тут он сделался молчаливым, словно бы отдыхал от хлопот.

— С кладкой у тебя как? — спросил он, не поднимая головы.

— Вроде, получалось.

— Да, без документов трудно будет, — помолчав, сказал бригадир. — Прораб тут нам не помощник, надо в управление идти. Одного мы бы еще взяли… Ты вот что скажи. Зайцем еще можно ехать, хоть сам я и не пробовал. А как без денег жил?

— Так, — неопределенно сказал Зуб. — Жил да и все.

— Представляю… Мужики идут, — кивнул он на окошко. — Значит, таким макаром сделаем. В четыре мне надо в управление. Пойдем вместе. Думаю, что уломаю. А до четырех ты поработай со всеми. На кладку поставлю. Если, конечно, хочешь.

— Хочу.

— Ну вот и покажешь, какой ты есть зодчий. Стали заходить строители — мужчины, женщины.

Каждый входящий внимательно смотрел на Зуба. С расспросами, однако, к нему не приставали. Народ, видать, вежливый — надо, мол, так и сам расскажет. Заходили, мыли руки, снимали с гвоздей авоськи и усаживались за стол. По правую сторону — мужчины, по левую — женщины. Зуб хотел освободить место, но бригадир удержал его за плечо: уместимся, дескать.

— Федотыч, как там Волков?

— Светляков ловит.

— Вот и пусть ловит, срамник.

— Старается вроде.

— А то кто ж за него будет стараться?

Федотыч, которому до пенсии, может, всего год или два осталось, был человеком вполне бодрым, но на вид сердитым. Брови имел он кустистые, как усы, и они у него то сдвигались, то разбегались в стороны, смотря по тому, что он говорил.

— Доминошники уже наперегонки, сейчас сваи забивать начнут, — сказал он, и брови его сердито сдвинулись — не одобряет, значит.

Одна женщина — кругленькая, румяная, сразу видно, веселушка — не вытерпела все же:

— К нам, да? — спросила она бригадира, имея в виду сидящего рядом фэзэушника.

— К нам, Рая, к нам, — Бригадир откашлялся, придал голосу солидность и, обращаясь ко всем, начал, как на собрании: — Товарищи, тут надо один вопрос утрясти. Изложу. Вот этот товарищ, Зубарев Юрий… Как по отцу?.. Иванович. Так он желает к нам в бригаду. Но у него на данный момент нету документов. Скажу почему. — Он повернулся к Зубу. — Извини, Юрий Иванович, но у меня от бригады секретов нет. И у тебя не должно быть…

Он скупыми словами рассказал, что приключилось с этим парнем, в какую он попал «хитрую заковыку», и что если их бригада не поможет, да вторая, да третья отвернется, то ему и деваться некуда, и одно только остается — бродяжничать, потому как он есть воспитанник детдома, то есть круглый сирота.

— Какое ваше будет мнение? Кладку он знает и может приступить сразу после обеда.

— Мы-то что. В управлении как посмотрят?

— Управление беру на себя.

— Ну, тогда и разговоров нету.

— Другие мнения будут?

Бригада, считая вопрос «утрясенным», на последний вопрос не среагировала. Она опростала на стол сумки и авоськи и принялась обедать, не особо разбирая, кто что выложил. Так, по всему видать, было давно заведено.

— Чего не обедаешь, Юрий Иванович? — спросил Федотыч.

— Ты давай, управляйся, — подтолкнул бригадир Зуба. — А то гляди, аппетиты у нас — я те дам! Не успеешь обернуться, как все подберут.

— Да я… не очень… — замялся Зуб.

— Что значит — не очень? — сдвинул лохматые брови Федотыч. — А как же ты работать будешь — тоже не очень?

— Не выгибайся, у нас этого не любят, — вполголоса сказал бригадир. — Обед есть обед. Бери, что на тебя смотрит.

Не есть было невозможно. Нечестно даже. И Зуб с легким сердцем принялся за еду. Одно было неприятно: он оказался в центре внимания. С обоих концов стола ему все что-нибудь передавали.

— Юрию Ивановичу, а то у вас там ничего и нету.

Перед Зубом ложилась ватрушка.

— Бригадир, передай-ка новенькому, а то он, гляжу, еле рот растворяет.

Клали чищеное яичко.

— На, запей, Юрий Иваныч. Полбутылки молока…

— Давай, давай, чтоб без выгибаний, — подталкивал бригадир.

Подбадривая этак, он приставлял к своему животу кулак и стучал по нем вторым, дескать, трамбуй как следует.

Хорошо было Зубу и даже радостно среди этих простецких людей. Радость была большая, с трудом умещалась в нем и норовила подкатить к горлу горячей волной. Он теперь не удивлялся, почему ноги вели его именно на красный флажок.

А на правом конце стола, спешно закончив обед, уже разгребали костяшки домино.

— Заряжаю! — азартно, во все горло крикнул один из каменщиков, и женщины поспешно подхватили со стола бутылки с кефиром и молоком. — Пли!

Здоровенный доминошник так ахнул костяшкой по столу, что и впрямь получился выстрел.

— Василь, ты, никак, совсем обалдел, — незлобиво заметил бригадир. И Зубу: — Это они первую так садят и еще когда рыбу делают или в козлах кого оставляют. Уговор есть.

И в самом деле, после удара бутылки безбоязненно возвратились на стол, и обед продолжался. Женщины отнеслись к выстрелу как к делу привычному и даже необходимому, уговор же…

Пригнувшись в дверях, вошел Волков. Бригадир строго взглянул на него:

— Проверять надо?

— Проверяйте, Николай Петрович. Я спокоен.

— А то ишь, детей у него нету. Нету, так будут.

— Может, и не будут, может, я вообще не женюсь, — пробурчал парень, направляясь к умывальнику.

— Ой, Волков, не трепался бы! — моментально среагировала на это женская половина стола. — Все вы сначала треплетесь, а потом пороги обиваете.

— Кто обивает?! — презрительно скривился Волков. — Дураки одни обивают, а за умными вы сами бегаете.

— Умник нашелся! — засмеялась краснощекая Рая. — Был бы умным, так два разу одну работу не делал.

Переругиваясь с женщинами, Волков снял с гвоздя авоську и уселся на свободное место. Безнадежное это дело — отговориться сразу от пяти женщин. Но Волков был молодой и много еще не понимал.

— Поди, снова мать не то положила? — не оставляли его в покое каменщицы. — А то чуть что, мать не угодила: это ему не вкусно да то не сладко, да еще не так завернуто.

— Избаловала она тебя, Волчонок, вот что.

— Женится, пусть попробует покочевряжиться. Она его враз выставит.

— Да не женюсь я, не женюсь! — взвыл Волков. — И вообще, что вы ко мне пристали? Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте!

— Ой, недотрога!

— Как к тебе не приставать, если ты опять в фуражке за стол сел.

— Хорошо, хоть руки приучили мыть.

— Нет, лучше на лесах обедать, — беспомощно огляделся Волков.

Бригадир подмигнул Зубу и тихо сказал:

— Воспитывают. Пришел в бригаду — оторви да выбрось. Сейчас маленько обтесался.

Женщины, видимо, решили доконать своего воспитанника:

— Ишь, губы надул! Ты что, с женой тоже губы дуть будешь?

— Фуражку-то сними, кому говорят.

— Ты слушай, Волчонок, слушай. Бабы тебя дурному не научат.

— Отстань, Райка, я тебя прошу!

Волков отпихнул от себя еду и собрался встать из-за стола.

— Сиди, сиди, отстанем, — сразу уступили женщины.

— Не серчай, Волчонок, на вот яичко съешь. — Рая положила перед парнем яичко, сняла с него фуражку и погладила по голове. — Хватит, девки, заклевали совсем ребенка. А то он уж и обедать боится приходить.

— Чего это я боюсь?

Волков застеснялся Раиной ласки, ершистость с него слетела. Он принялся за еду. Женщины положили перед ним помидор, конфету, еще чего-то, хотя у парня и без того авоська была увесистой. И было видно, что вообще-то они Волкова жалеют и никому зря в обиду не дадут.

Зуб незаметно для себя наелся так, что стал опасаться, сможет ли как следует работать. Ему было стыдно: дорвался до чужого. А бригадир все допытывался, сыт ли он.

— Рыба! — радостно гаркнул здоровенный доминошник и с такой силой грохнул по столу, что бутылки закачались, словно пьяные.

— Василь, ну ты уж совсем, — снова укоризненно заметил бригадир.

— Так рыба ж, Петрович!

— Вот тебя этой рыбой да по лбу! — возмутились женщины. — Осатанел!

— Рыба ему что, ему и оглобля — соломинка…

Между тем бригадир не без гордости рассказал Зубу, что его бригада не то что по управлению, а и по всему тресту ходит в передовиках. «Даром, Юрий Иваныч, такие флажки у нас не дают», — кивнул бригадир в сторону башенного крана. Однако он честно признался, что в августе месяце бригада Суржкова маленько их обскакала. По выработке. Правда, флаг все равно остался на кране, потому как у Суржкова был допущен прогул, а с этим делом в управлении «наведена полная строгость».

Федотыч, который тоже слушал бригадира, сказал:

— Видел на прошлой неделе Суржкова. Хорохорится. Говорит, прощайтесь с флажком.

— Слепой сказал: увидим, как безногий побежит.

Зубу дали поношенную спецовку, рукавицы, даже фуфайку нашли. Все это принадлежало парню, которого месяц назад взяли в армию. Звали его Сергеем. Федотыч принес из кладовки мастерок, молоток и отвес.

— Слышь, Юрий Иваныч, из пилы делал, аж поет.

Мастерок оказался легким и очень удобным в руке. Сталь и впрямь пела, если щелкнуть по ней ногтем. А отвес был выточен на токарном станке с выдумкой — фигурный, с красивыми поясками.

— Хотел было Волкову подарить, — как бы по секрету сообщил Федотыч, — да больно он у нас светляков любит. А ты, Юрий Иваныч, гляди, не позорь инструмент.

— Не опозорит, — убежденно сказал бригадир. — Этот не опозорит, я вижу.

В большом нетерпении шел Зуб на леса. Он бы взбежал на них в три прыжка, но это несолидно. Юрке Зубареву еще можно простить такое нетерпение, но Юрий Иванович, как его все теперь величали, не мог себе этого позволить. Конечно, он понимал, что Юрием Ивановичем его зовут в шутку. Однако в шутке этой чувствовался серьезный умысел. И в случае, если он не оправдает надежды бригады, тот же Федотыч безо всякой уже иронии и без величания скажет: «Обидел ты, парень, мой инструмент, не ожидал, признаться».

Нет, ему этого не скажут. Он так будет вкалывать, что про него другое станут говорить. Может быть, тот же Суржков будет оправдываться: конечно, попробуй забрать у вас флаг — вон каких каменщиков себе понахватали…

И еще Зуб вспоминал, поднимаясь на леса, бригадира Ермилова. Как он клал стену! Научиться бы работать хоть в половину такой скорости — для начала, конечно, — и тогда разряд не станет вопросом.

— Вот тебе, Юрий Иваныч, простенок, — сказал бригадир. — Одолеешь?

— Одолею.

Простенок был метра четыре длиной — есть где разогнаться.

Бригадир помахал рукой крановщице и закричал:

— Катерина! Кирпич сюда и раствор!

Сейчас же на кране щелкнуло, взвыл электромотор, и крюк стал опускаться к штабелям кирпича.

Получив все, что надо, Зуб приступил к делу. Сначала надо выложить маячки в семь-восемь кирпичей. Выше пока не надо. Потом натянуть шнур на первый ряд…

Изредка Зуб незаметно посматривал по сторонам. Никто за ним не следил, каждый занимался своим. Это успокаивало. Но скоро он так втянулся в работу, что и оглядываться позабыл.

Маячки легли строго по отвесу. Не экономя времени, Зуб несколько раз проверил их со всех сторон. Потому что от маячков зависело, как пойдут ряды — вкривь или прямо. А потом началась такая работа, что вскоре он, несмотря на холодный ветер, стащил через голову гимнастерку, которая стесняла движения.

Зуб метался как угорелый. Кидал на стену несколько лопат раствора, затем ставил на ребро длинную очередь кирпичей и хватался за мастерок. Кирпичи быстро и ладно ложились на подушку из раствора, а над ухом словно бы звучал спокойный голос Ермилова: «Сопли не забывай». И он подбирал лишний раствор, следил, чтобы шов был строго одинаковой толщины, и Федотычев мастерок пел в его руке веселую песню.

Дорога с ее поездами, проводницами, голодухой и прочими неприятностями казалась теперь такой ненужной, такой далекой и бестолковой, что Зуб ухмыльнулся про себя: хватит, проветрился, теперь работать надо.

Выложив пять рядов, Зуб вдруг похолодел: про расшивку забыл! Ведь кладка идет не под штукатурку. Эх, голова!..

— Николай Петрович, — подошел он к бригадиру, который выкладывал угол, — я про расшивку забыл.

— Сколько рядов выложил? — обернулся тот.

— Пять.

— Ну и чего испугался? В самый раз. Вот тебе моя расшивка.

Вскоре швы были расшиты по всем правилам. Между кирпичами словно протянулись ровные шнуры из раствора.

Когда Зуб кончил седьмой ряд, бригадир крикнул:

— Перекур!

И все стали стягиваться к простенку, который выкладывал новичок. Федотыч первый осмотрел работу. Опустил отвес с одного и с другого концов, свесил голову и проверил с внешней стороны расшивку. Другие тоже молча пристреливали глазом, не завалился ли простенок. Кто-то даже притащил нивелир и рейку — глянуть горизонталь.

Зуб стоял в стороне и не дышал.

— Ну, что? — обернулся Федотыч к бригадиру.

— Вижу, вижу, — улыбчиво прищурился тот. — Я и сам говорил, что не завалящий это человек. Только ты того, Юрий Иваныч, не гони как на пожар. А то надолго тебя не хватит, весь в пар выйдешь.

— Это он для разгона, — улыбнулся Федотыч. Василь, который лупил по столу в будке, тоже осмотрел простенок.

— Ну, а в домино ты играешь? — спросил он Зуба.

Спросил, должно, потому, что новичок ему пришелся по душе. Пригласить забить «козла» — это у него вроде признания. Но Федотыч сразу отрезал:

— Пустая игра. Что карты, что домино — одна бестолковщина. У нас, Юрий Иваныч, шахматы есть — Сергей оставил. И напарники найдутся.

— Волков-то, Волков! — хохотнула Рая. — Тоже проверяет. Ты у себя иди проверь, Волчонок!

— Пусть поучится, — заметил бригадир.

— Чему тут учиться? — скривился Волков, кладя на место отвес. — Он же специально старался.

— А ты, если не специально, так не стараешься? — шевельнул кустами бровей Федотыч. — Если за тобой не смотрят, так светляков можно пускать?

— Ну вот, началось, — буркнул парень. — Сказать ничего нельзя.

— А ты не только говори, ты еще и умом раскидывай.

— Гляди, Волков, — добавил бригадир, — быть тебе учеником у Юрия Иваныча.

Это оскорбление Волков не мог вынести. Он со злостью пнул валявшийся под ногами обрезок доски и ушел с глаз долой.

— Разобиделся, — заметил Федотыч.

— Характер еще не обкатался, — пояснил кто-то.

— Больно долго обкатывается, пять месяцев уже.

— Ну, это какой характер.

— Так-то он парень ласковый, с понятием, — вступилась Рая. — Толк из него будет.

— Будет. Куда денется…

Бригада перебрасывалась словами, курящие дымили папиросами, а Зуб не мог удержаться, когда кончится перекур. Как только первый из курильщиков бросил под свой каблук окурок, бригадир тут же спросил:

— Перекурили?

И пошел на свое место.

Выложив еще пяток рядов, Зуб притащил невысокие козлы и сделал помост.

— Юрий Иваныч уже на высоте! — крикнул кто-то.

— Давай, давай, Юрий Иваныч!

Работалось весело. Два раза у него кончался раствор, и дважды бригадир кричал наверх:

— Катерина! Сыпани щедрой клешней!

Сам Зуб еще не решался кричать крановщице. На следующем перекуре бригадир сказал ему:

— Без паспорта тебе в общежитие и соваться нечего — не поселят. Так что у меня поживешь, пока документы не вышлют.

— А чего это у тебя? — встрял Федотыч. — У меня вон хоть на велосипеде катайся.

— От тебя на работу дальше, а я рядом, считай.

— Тоже скажешь — на работу дальше. Я-то сам хожу, ничего.

— Ну это пусть он решает. Слышь, Юрий Иваныч, у меня сын Славка. Хороший парень, студент…

— А у меня кот Васька, — не сдавался Федотыч. — Тоже ученый кот, по цепи ходит.

— Федотыч, ну чего ты в самом деле!

— Да я что… пусть со Славкой, если ему хочется.

Ложились ряд за рядом, и вскоре не стало хватать подмостей. Надо было переходить на другой простенок. Но тут подошел бригадир и сказал, что пора идти в управление. Зуб с сожалением очистил инструмент и понес его Федотычу.

— Инструментик-то твой, — улыбнулся тот. — Прям по тебе пришелся. Так что тащи его в теплушку и не теряй.

Пока Зуб натягивал на себя гимнастерку, Федотыч говорил бригадиру:

— Ты там не очень, Николай, не шуми. А то ты все напролом любишь.

— А чего мне шуметь? Парень, считай, уже работает у нас. Не имеют права. Пошли, Юрий Иваныч.

— Счастливый путь. Так гляди ж, Николай.

Они занесли инструмент в будку и двинулись в управление. Бригадир велел надеть телогрейку, сказав, что про лето пора забыть. По дороге он рассказывал о себе и о бригаде. Оказывается, начинал он в ней учеником.

— Вместе с Любой начинали, считай, в один день пришли. Это жена моя — Люба. Потом она по бухгалтерскому делу пошла, а я до сих пор в одной бригаде. Придем, познакомлю. Ты ведь у меня поживешь, да? К Федотычу не надо. Он душевный мужик, но у него, знаешь, дом старый, а у меня квартира со всеми удобствами. Договорились?

— А может, примут?

— Куда, в общежитие? И не надейся. Общежитиями у нас Худяшов занимается. Такая зануда! Сейчас сам узнаешь. Он в кадрах сидит.

Свернули во двор пятиэтажного жилого дома. Стройуправление занимало почти весь первый этаж. Бригадир повел Зуба в самый конец длинного коридора, заглянул в одну из дверей и поманил кого-то пальцем. На двери была табличка: «Бухгалтерия».

Вышла светловолосая женщина, чем-то неуловимо похожая на бригадира.

— Коля, ну сколько тебе говорить? — недовольно сказала она. — Что ты меня пальцем выманиваешь? Девчата смеются.

— Забыл, Любаша, больше не буду, — зачастил бригадир. — Мы вот Юрия Иваныча к себе взяли, только ему жить пока негде. Пусть у нас дней десять поживет. А там документы ему вышлют, и мы его в общежитие устроим. Ты не против?

— А чего против, если человеку жить негде? — улыбнулась бригадирова жена. — Найдем место для твоего Юрия Иваныча.

— Ну вот, я же говорил — мировая женщина! Попробуй найди такую.

— Коля, ну как тебе не стыдно! — покраснела та.

— Все, все, Любаша, больше не буду.

От избытка чувств бригадир хотел обнять жену за талию, но та ударила его по руке.

— Николай!

— Все, все Любаша… Мы — к Худяшову. Юрия Иваныча ещё устроить надо, хоть он уже и работал в бригаде.

— Ты смотри, опять с ним не полайся.

— С Юрием Иванычем-то? — засмеялся бригадир.

— С Худяшовым, говорю, не скандаль.

— А чего с ним скандалить?

— Не знаю — чего. Вы ж как с ним сойдетесь, так и пошло-поехало.

— Нет, Любаша, кина сегодня не будет. Ну, мы пошли.

На двери висела табличка: «Нач. отдела кадров». Бригадир постучал в дверь и тут же ее открыл, пропуская вперед Зуба.

— Товарищу Худяшову — бригадный привет! — преувеличенно бодро сказал он.

— А, товарищ Гарнов, — недовольно покосился на вошедших хозяин кабинета. — Заходи, заходи. Чем, как говорится, обязан?

— Вот, человек на работу просится.

— Хорошее дело — на работу.

Сухощавый, гладко причесанный человек мельком взглянул на Зуба и раза три листнул лежащую перед ним амбарную книгу.

— Зубарев Юрий Иваныч. Вот, перед вами.

— Вижу, вижу. Кем просится?

Худяшов еще перелистнул журнал, явно от нечего делать.

— Каменщиком, кем же. Он у нас уже работал полдня. Выработку дал — все бы так.

— Нарушаешь, товарищ Гарнов, нарушаешь.

— Что нарушаю?

— А то, — снова зашуршали страницы. — На работу еще не оформили, а уж он работал. Нарушение это, товарищ Гарнов. Зачем, спрашивается, я тут сижу?

— Так мне же надо было узнать, чего он стоит!

— Мало ли что тебе надо. Порядок есть. Его, предположим, не приняли, а он уже работал. Кто ему платить будет? Тут, как говорится, судебными инстанциями пахнет.

— Ну уж, сразу судебными. Крючкотвор он, что ли?

— Он не крючкотвор, а я, выходит, крючкотвор? Я тут сижу, понимаешь, выдумываю всякое, да?

Бригадир, по всему видно, терял терпение, но смолчал, чтобы не испортить дело.

— Давай документы, — не глядя, протянул руку Худяшов.

Пауза была короткой, но томительной. Начальник отдела кадров с удивлением взглянул, почему в его протянутую руку не вкладывают документы.

— Тут, Сергей Семеныч, особый случай, — начал бригадир.

— Какой такой особый? Документы есть?

— Документы по почте придут.

— Ну вот! — с каким-то даже удовольствием сказал Худяшов, опуская руку. — Что ж ты мне, товарищ Гарнов, голову морочишь?

— Да кто морочит? Парню надо на работу устраиваться и документы запрашивать. Они у него в училище. Не документы же за него работать будут.

— Вот придут документы, тогда, как говорится, милости просим. А сейчас и разговора нет.

И начальник отдела кадров стал машинально листать журнал. Бригадир тяжело задышал, но заговорил спокойно, даже ласково:

— Сергей Семеныч, посуди сам. Документы будут идти дней десять. А жить-то ему надо? Не может он ждать.

— Я тоже не могу нарушать.

— Да какое ж тут нарушение, если человек работать хочет!

— Не положено, товарищ Гарнов. Понимаешь ты это — не положено!

— Ну, не знал, что ты такой…

— Какой — такой? Ну-ну, какой? — оживился Худяшов.

— Крючкотвор!

— Так. Хорошо. — Журнал с треском захлопнулся. — Ответишь. А сейчас прошу очистить кабинет. Как говорится, финита вашей комедии.

— Пойдем. Бесполезно с ним говорить.

— Вот именно — бесполезно.

— Уперся как баран.

— За барана тоже ответишь.

Зуб потянул бригадира за рукав, и они вышли в коридор.

— Николай Петрович, не надо, — сказал расстроенный Зуб. — Не стоит из-за меня.

— Понасажали тут крыс конторских! — не обращая на него внимания, сказал бригадир. Сказал нарочито громко, чтобы слышал Худяшов.

— Передовик нашелся! — неслось в ответ из-за двери. — Рабочий класс называется! Флаг ему еще повесили!

— Ты мой флаг не трожь! — окрысился на дверь бригадир. — Я его не задом высидел! А вот ты, кроме геморроя, ничего не высидишь!

— Коля! — выскочила из бухгалтерии бригадирова жена. — Прекрати сейчас же! Ты что позволяешь?

— Все, все, Любаша, я уже кончил, — сменил тон бригадир, стараясь успокоить расходившиеся нервы.

— Ну зачем ты меня позоришь? — чуть не плакала Любаша. — Не язык у тебя, а прям колотушка какая-то.

Из кабинетов выглядывали любопытные головы и тут же исчезали. Им, видимо, все было понятно.

— Любаша, ну все. С резьбы, понимаешь, слетел.

— С резьбы слетел… Если б она у тебя была — резьба. Идите домой сейчас же!

— Нет, мы к начальнику.

— На объекте начальник.

— Подождем. С ним можно говорить, он поймет. А эти… — Бригадир повернулся в сторону кабинета Худяшова и заорал: — А эти бараны разве могут человека понять?

— Колька! — топнула вконец расстроенная Любаша.

— …У них же в душе сплошные параграфы!

— Колька, заткнись сейчас же!

Показалась прилизанная голова Худяшова и ласково спросила:

— Это тоже в мой адрес?

— А то в чей же!

— Хорошо. Все слышали.

— Сергей Семеныч, не обращайте на него внимания, — просительно начала Любаша, но дверь с треском захлопнулась. — Ну вот, опять тебя на собрании будут разбирать.

Зубу давно хотелось провалиться сквозь землю. Какую он, дурак, кашу заварил со своим устройством на работу!

— Не надо из-за меня, — снова сказал он, глядя в пол, — Я не хочу устраиваться.

— Ты что? Чего ты испугался? Ты этого крючкотвора испугался?

— Я поеду.

— Да погоди ты! Он же ничего не значит. Шишка на ровном месте. Начальник в два счета все сделает.

— Нет, я пойду.

Зуб повернулся и быстро пошел по коридору.

— Юрий Иваныч! Юрка! Стой, тебе говорят! Бригадир догнал Зуба уже во дворе дома.

— Меня пожалел, да? Балда ты! Извини, конечно. Если такие, как этот, станут нами распоряжаться, знаешь, что будет на свете? Не знаешь? Бардак будет, вот что!

— Я уже вижу, что ничего не получится. Вам и так попадет.

— Ну и пусть! Умные люди есть, разберутся. А мы все равно не уступим.

— Нет, я не могу, — твердо сказал Зуб. — Так я не могу.

Бригадир внимательно на него посмотрел и тихо сказал:

— Это плохо, Юрий Иваныч, что ты так не можешь. — Он помолчал и вздохнул: — Ладно, Юрка. Наломал я тут дров, все дело испортил. Не обижайся. Может, поживешь у меня, пока документы пришлют?

— Я к дядьке поеду. Оттуда запрос сделаю.

— Федотыч ругаться будет, — усмехнулся бригадир. — Скажет, опять тебя занесло — Ну ладно, коли так. Давай лапу. Надумаешь — приезжай, возьмем в любое время. Надумаешь?

— Может быть. До свидания.

Зуб уже свернул за угол, как вдруг услышал крик:

— Стой!

К нему бежал бригадир.

— Ну надо ж — отшибло совсем! Возьми заработанное.

Он с размаху влепил в Зубову ладонь десятирублевую бумажку.

— Вы что!

— Что, что!.. Бери и не выгибайся. Заработал… Погоди, тебе ж десятки и на билет не хватит. Стой тут, а я сейчас. К Любаше смотаюсь. Подождешь?

— Ладно, подожду.

— Смотри у меня!.

Бригадир погрозил пальцем — мол, не обмани — и быстро пошел в контору. Как только он скрылся в дверях, Зуб кинулся в другую сторону и вскоре затерялся в потоке людей, спешащих по тротуару со своими неотложными делами.

Он шел в сторону вокзала и старался представить, как бригадир выскочит из конторы, как будет искать его, может, даже обежит вокруг дома. Хоть и было ему грустно, но он шел, виновато улыбаясь, и не сразу заметил, что все еще держит в кулаке десятирублевую бумажку. А вспомнив про деньги, вспомнил и про телогрейку. Остановился в растерянности. Выходит, он ее украл. Потоптавшись на месте, решил, что бригадир все равно оставил бы ему эту телогрейку. На дворе уже холодно, а ехать далеко. Он же понимает.

Успокаивая себя таким образом, он зашагал дальше и стал думать о другом: покупать билет или все деньги оставить на пропитание? По сравнению с тринадцатью копейками, которые все еще болатались в кармане штанов, десятка была целым состоянием. С ней можно смело ехать куда угодно, хоть на край света. Зубу на край света пока не надо, а к дядьке он теперь точно доедет. Он уже научен и не станет больше шиковать на рыбниках и прочих удовольствиях, а будет тратить десятку как положено. Кто знает, хорошо это или плохо, что его не взяли на работу? С одной стороны — жалко расставаться с бригадой. Больно уж люди хорошие — и бригадир, и Федотыч, и даже доминошник Василь. А с другой стороны — он же к дядьке решил. Раз решено, так и нечего вилять.

До самого вокзала его мучил вопрос: покупать билет или нет. Все же выбрал первое. Чтоб по чести-совести. Купить на пятерку. Хоть одну ночь не надо будет от проводниц да ревизоров прятаться.

Пяти рублей хватило до какого-то Татарска. Дальше надо будет переселяться на крышу. От Татарска до Новосибирска, как сказали Зубу, совсем недалеко. А там, в Новосибирске, ему надо будет сворачивать в сторону — на Абакан. Так описывал дорогу дядька. Это подтвердили Зубу и в справочном.

Сдачу дали рублями. Если ему ехать еще дня три, то на каждый день выходит по рублю семидесяти одной копейке. Куда уж лучше. Конечно, дорога хитра на выдумки, всякое может приключиться, поэтому транжирить как попало эти рубли нельзя. Во всяком случае, надо будет обходиться без рыбных пирогов. Пусть их лопает тот, у кого денег куры не клюют.

Поезд попался скорый. Шел он аж до Владивостока. Так разогнался, что зеленые придорожные заросли сливались за окнами в сплошную полосу. Тепловозные гудки встречных составов искажались от бешеной скорости. Они начинали с высокой ноты, а у самого вагона дико рявкали, словно хотели до смерти напугать пассажиров. И снова переходили на дискант.

Зуб и подумать не мог, как это, оказывается, приятно — чувствовать себя равноправным пассажиром. Делай что вздумается! Хочешь, смотри себе в окно, пока в глазах не зарябит, хочешь, шатайся по вагону или дрыхни на полке до пролежней. Можешь даже набраться такого нахальства, чтобы спросить проводницу, почему трубы холодные или когда она думает разносить чай. И проводница, как миленькая, станет оправдываться перед ним, Зубом. Так, мол, и так, топить еще рано, а чай в общем вагоне не положен, вы уж не обижайтесь, товарищ пассажир.

Товарищ пассажир — это, конечно, он, Юрий Зубарев. Эх, надо было на шесть рублей билет купить. А то и на все семь.

Зуба клонило в сон, но он не ложился. Хотелось вдосталь насладиться ездой с билетом в кармане. И еще хотелось, чтобы ходили ревизоры и проверяли билеты. Пусть хоть по пять ревизоров сразу является.

Сидящая напротив тетка тяжело вздохнула:

— Господи, боже мой, надоело — моченьки нет. Скорей бы приехать.

Как это может надоесть ехать с билетом? Без билета — на крыше или в топке — дело другое. Притворяется тетка, не иначе.

С ревизором Зубу повезло. Было их, правда, не лять, а всего один. Проводница велела приготовить билеты, а следом пришел человек в форменной одежде железнодорожника. Тетка стала суетливо рыться в сумке, разыскивая билет и повторяя: «Господи, боже мой, да куда ж он…» А трое молодых мужиков, которые резались в карты за столиком, и ухом не повели. Зубов билет ревизор взял первым.

— Куда едешь? — скучным голосом спросил ревизор.

— Там написано, — с нарочитой небрежностью ответил Зуб.

Ревизор хмыкнул — тоже как-то скучно — и вставил билет в свои блестящие щипцы. Щелк — дыра. Щелк — в теткином билете тоже дыра. Зуб потерял всякий интерес к скучному ревизору. Вместо того, чтобы порадоваться, что человек с билетом едет, он задает глупые вопросы. Разве это важно, куда едет? Важно — как едет!

— Ваши билеты, молодые люди.

А для тех, кроме карт, ничего не существовало.

— Отец, есть билеты, честное слово… Не в масть! Ишь, жук!

— Не задерживайте, — строго повторил ревизор. Картежники неохотно полезли за билетами.

— Никакого доверия честным труженикам, — сказал парень, одетый в толстый домашней вязки свитер.

Он потянулся к пиджаку, который висел на крючке у окна, достал из бокового кармана бумажник и развернул его. Из бумажника выпала фотография, которую поднял с пола другой игрок.

Ревизор пощелкал компостером и удалился.

— Это что, твои? — спросил игрок, подавая парню фотографию.

— Ага.

— Все трое?

— А то как же! — не без гордости подтвердил парень.

— Сам, вроде, молодой, а уже трое. Когда ж ты успел?

— Уметь надо! — засмеялся парень, пряча в бумажник фотографию. Он был снят на ней всей семьей. — Я уже походил?

— Ишь ты! У тебя же не в масть! Забирай свою даму.

— Думал, не заметите, — посмеивался парень, снова засовывая бумажник в боковой карман пиджака.

Там были еще деньги. И не так уж мало. Зуб не мог это не заметить, потому что парень разворачивал свой портмоне перед самым его носом. Зуб еще подумал, что нельзя быть таким беспечным — бросать бумажник в пиджаке. Мало ли всяких ходит.

Поезд катил и катил без остановок, покачиваясь и бодро подрагивая, словно ему неведома была усталость. Время от времени вздыхала тетка, делая вид, что ей невтерпеж больше ехать. А картежники все резались в «дурака». Тетка не выдержала — полезла на вторую полку.

За окном уже была темень, когда Зуб решил, что ему тоже пора на покой. Уже по привычке он залез на верхнюю полку, расстелил там телогрейку и лег. Вот было бы хорошо доехать спокойно до самого Новосибирска, чтоб его никто не трогал. — Хватит, башка трещит от этих карт, — сказал один из игроков. — Пойдемте перекурим.

Все трое ушли в тамбур. Зуб посмотрел вниз. Пиджак покачивался на крючке у окна. А что, если…

Тетка спала на своей полке, отвернувшись к стене.

Зуб резко поднялся на локте. Сердце заколотилось как после бега. А что, если… Он отсчитает двадцать рублей — ровно столько, сколько у него украл Салкин.

Сейчас он спустится вниз… В вагоне почти все спят… В конце концов он мог бы взять восемьдесят — за ребят тоже. Но он возьмет только двадцать, чужие деньги ему не нужны… А там ищи-свищи.

Он представил, как парень хватится денег, как сообразит, кто их взял, и будет клясть Зуба на чем свет стоит. А ведь у него трое детей. Разве они виноваты, что какой-то подонок Салкин у какого-то ротозея…

Зуб понял, что не сможет этого сделать. Он лег, и сердце помаленьку стало успокаиваться. Подумалось, что если бы бригадир с Федотычем, тезка из Бугуруслана узнали, какой он есть на самом деле, они, наверно, плюнули бы ему в физиономию. А девчушка-мотылек шарахнулась бы от него как от чумы.

Глядя над собой в потолок, Зуб уговаривал самого себя, что это была случайная, глупая мысль, можно сказать, шутка, что на самом деле он ничего такого и не собирался сделать, потому что в душе у него нет салкинской грязи. Наоборот, если бы кто вздумал спереть бумажник, он сам бы не дал этого сделать. А ну, сказал бы, положь на место, мразь такая-сякая! Работать надо!

Подумав так, Зуб стал поглядывать вниз. Вдруг и в самом деле. Но в их купе никто не заходил, пиджак сиротливо покачивался на крючке у окна. Совсем успокоившись, Зуб стал злиться на парня. Куда ж это годится — иметь троих детей и быть такой тетерей! Минут десять уже торчит в тамбуре. Тут не то что бумажник, все можно вынести из вагона. Ничего, сейчас он вернется, а Зуб скажет ему сверху: слушай, мол, картежник, ты там прохлаждаешься в свое удовольствие, а я твой пиджак карауль, да? Вот пусть вернется, разиня.

Минут через пять «разиня» вернулся, даже не взглянув на свой пиджак. Если бы он исчез, парень и тогда не вдруг хватился бы его. Зуб, конечно, ничего ему не сказал. Проучит кто-нибудь, тогда сам поймет.

Уже засыпая. Зуб слышал, как хозяин бумажника уговаривал остальных еще перекинуться в картишки.

— Втроем неинтересно, — отвечали ему. — Был бы четвертый.

— А ну, спроси у него.

— Парень, в карты будешь?

Зуб с полусна дрыгнул ногой, когда его тронула чья-то рука.

— Брыкается чего-то.

— Ладно, пусть спит…

Спал он невозможно долго. Затекал один бок — он поворачивался на другой. Давно наступило утро, а он все спал. Сквозь сон слышал названия станций и знал, что билет его кончился. Однако он и не думал покидать свою полку, мечтая только о том, чтобы его подольше не стаскивали вниз.

Окончательно проснулся он только к полудню. Долго лежал на спине, глядя в потолок. Ступни ног болели сильнее прежнего. Они словно разбухли, и ботинки стали тесными. Как же он забыл разуться? Надо было обязательно скинуть ботинки.

Зуб вспомнил, что за все эти дни разувался только трижды — возле меловых гор, где ремонтировали пути, когда купался в реке и еще когда спал на трех матрацах. Надо бы посмотреть, что сделалось с ногами. Но Зуб все лежал, не решаясь расстаться с полкой. Казалось, что, расставшись с полкой, он расстанется и с относительно спокойной жизнью.

Кто-то спросил, который час, и ему ответили, что половина третьего. По голосам он понял, что и тетка, и картежники давно сошли на своих станциях. Внизу были новые пассажиры.

— …Ну вот скажи, если ты такой ученый, — вопрошал какой-то сипловатый голос. — Зачем Гагарин летал туда, в этот самый космос?

— Как зачем? — удивлялся голос помоложе. — Изучал, зачем же еще.

— А чего там изучать, если там даже воздуха нет? У нас что, на земле нечего изучать?

— Так он и изучал землю. Только сверху.

— Какого ляда он сверху увидит? — напирал хозяин сипловатого голоса. — Под носом ничего не видим, а он — сверху. Давеча на стройку нам половую доску привезли. Сухонькая, звоненькая, такую попробуй достать. А они, паразиты, прям на дорогу выгрузили. Да следом МАЗ проехал. Колесом — хряп! Половины досок как и не бывало. Вот что изучать надо! А сверху такого не увидишь.

— Отец, знаете, как это называется? Демагогия.

— Что за зверь такой — гогия?

— Это когда языком попусту мелют.

— Ишь ты, ученый какой! Молод ты еще слова мне такие говорить! Я сызмальства в работе, а он мне — попусту…

— Не обижайтесь, отец, скажите лучше, вы видели, как доски ломали?

— Знаю, знаю, куда гнешь! Народное, скажешь, добро, каждый, мол, должон присматривать.

— Конечно, скажу.

— А я, неученый, другое тебе скажу: каждый сверчок знай свой шесток. Я стекольщик, я и стеклю. А он — контроль, пускай он и смотрит, чтоб не ломали. Каждый делай свое. Вот и порядок будет.

— Ну, отец, это уж совсем неинтересно.

— Ага, ты хочешь, чтобы я всякого обормота самолично за руку хватал, да чтоб они мне потом рыло начистили? Тогда б тебе было очень интересно…

Каких только разговоров не наслушаешься за дорогу! Но сейчас Зуба больше интересовали собственные ноги, чем чужие споры. И еще интересовало, не проскочит ли он невзначай Новосибирск. Уж больно долго едет.

Полежав еще с полчаса, он свесил голову и спросил осевшим от долгого молчания голосом, был ли Новосибирск. Взъерошенный после спора стекольщик сердито стрельнул в него глазом и ничего не сказал, А читавший газету человек в очках посмотрел на часы и ответил: — Часа через два будет.

Подумав, что перед таким большим городом, как Новосибирск, обязательно станут гонять «зайцев». Зуб решил, что пора и честь знать — проехаться на крыше.

На пол он ступил как на ножи и испугался. Хотел тут же разуться, посмотреть на ступни, но раздумал. Надел фуфайку и двинулся в конец вагона. Шел как инвалид и радовался, что никто за ним не гонится.

Пока искал открытую дверь, ноги помаленьку растоптались. Стало терпимо.

На крыше уже не было так вольготно, как раньше — теперь над ней тянулся толстый провод. Напряжение в нем, должно быть, такое, что прикоснись, и сгоришь. Где-то на полдороге от Челябинска поезд стал тащить электровоз.

Опасливо поглядывая на провод, Зуб уселся на краю крыши, подставив спину холодному ветру. Первым делом он скинул с ноги ботинок и присвистнул. Распухшая ступня, особенно пятка, была усеяна крошечными, но глубокими дырочками, словно в нее пальнули мельчайшей дробью. Такого Зуб еще не видывал, и что делать с этим, не знал. «Ноги надо мыть перед сном, — с ухмылкой подумал он. — Теплой водой с детским мылом».

Надо бы проветрить ноги, подсушить, но бил такой лютый ветер, что сразу пришлось обуться. Ничего, не отвалятся за двое или трое суток. Уж за это время он постарается добраться до места.

Пока поезд подъезжал к Новосибирску, Зуб продрог до костей. Сибирь, она и есть Сибирь. Страшно подумать, что было бы, не обзаведись он телогрейкой. Везет ему, честное слово! Постоянно везет. И деньги, считай, не переводятся, и фуфайку раздобыл, и проехал вон сколько. От Новосибирска до Абакана — рукой подать, и двух суток езды, наверно, нет.

Перед вокзалом поезд пошел совсем тихо. Зуб оставил его с сожалением — хорошо все же вез. Когда спрыгнул на полотно, показалось, что под ногами горячие угли.

Новосибирский вокзал оказался настолько огромным, что Зуб засомневался, нужно ли было такой строить. Это какую же прорву кирпича в него ухнули? Разглядывая красиво расписанные стены и высокие своды, он чуть не заблудился в залах. В одном месте так шибануло в нос запахом борща, что Зуб остановился как вкопанный. В самом углу зала он увидел высокие столики. За ними стояли люди и хлебали борщ из блестящих железных мисок. Такие он видел в вагонах.

В животе зарычала какая-то неукротимая зверина. Подумалось, что человек к одному только не в состоянии притерпеться — к голоду. В вагоне он лежал и настойчиво уговаривал себя, что не хочет есть. Ну нисколечки! И, как ни странно, уговорил. Но стоило учуять борщ, как желудок стал мстить за такой подлый обман. Ведь последний раз Зуб ел в бригаде, с того времени прошло больше суток.

Смолотив полную миску борща, четыре или пять кусков хлеба, запив все это стаканом жидкого чая. Зуб начал понимать, что дальние дороги, трудные дороги имеют свой затаенный смысл: они учат ценить даже самые маленькие радости.

Поезда пришлось ждать до пяти утра. Последний абаканский ушел перед самым носом. Зуб уже подумывал, не оседлать ли ему товарняк. Но сделать это на крупной станции не так-то просто, он это знал. А если и сядешь, то он, глядишь, завезет к черту на кулички.

Сидя на диване в зале ожидания, Зуб заметил, что кое-кто из пассажиров косится в его сторону. Одна тетка даже переставила подальше от него чемодан, а сумку взяла на колени. Зуб хмыкнул и отвернулся от осторожной публики. Косые взгляды ему были не в новинку, но все равно обижали его и раздражали.

Неужели он так похож на жулика? Вот это его теперь больше беспокоило.

В туалетной комнате он подошел к зеркалу. Исподлобья, довольно недружелюбно на него смотрел чумазый тип в фуфайке явно с чужого плеча. Вихры грязные, всклокоченные, обветренные губы почернели и потрескались, словно он грыз землю, В самом деле, такой в два счета может увести чужой чемодан. Зуб поднял голову выше, чтобы взгляд не казался таким уж угрюмым. Но теперь тип в зеркале приобрел нагловатый, задиристый вид. С таким только свяжись…

Зуб вздохнул и решил, что пусть голова держится так, как ей удобнее и пусть его считают кем угодно. Только бы доехать побыстрее. Все же он решил умыться. Однако холодная вода не смывала грязь и копоть дальней дороги. Рядом стоял мужчина и со старанием водил электробритвой по своим щекам. Понаблюдав за пареньком, он взял с полочки над раковиной свою мыльницу и молча протянул ему.

Лицо и руки посветлели, губы уже не черные. Зато на шее под гимнастеркой четко обозначилась граница грязи. Но делать нечего, не станешь ведь раздеваться тут до трусов.

Буфет с высокими столиками работал всю ночь. Он не давал Зубу покоя. Дело в том, что желудок поразительно быстро управился с борщом и снова требовал работы.

Устоять было трудно. Зуб решил, денег у него много, и незачем понапрасну мучить себя голодом. Хватит и на еду, и еще на автобус до Абакана останется. С такими мыслями он устроил себе настоящий пир: съел винегрет, запеченную котлету и выпил стакан молока. Все это удобно улеглось в животе вместе с тремя кусками хлеба. В кармане после такого пиршества оставалось четыре рубля двадцать копеек.

Что ни говори, началась для Юрия Зубарева развеселая, сытая жизнь. Хватит смотреть на мир голодными глазами и видеть только мрачные краски. Все-таки есть, есть у жизни розовые оттенки!

С таким настроением он разыскал свободное место, улегся на диван и малость подремал. И ему, может быть, успела присниться железная дорога стального цвета, плавно изгибающаяся по широкому полю розовых цветов. Любо мчаться по такой дороге, вдыхая розовый аромат цветов.

Посадку объявили, когда над домами, заслонившими горизонт, были лишь слабые намеки на рассвет. У Зуба посадка привычная — с противоположной стороны поезда. Выжидая поодаль, он с удовольствием отметил, что в начале поезда стоит тепловоз. Значит, не будет над головой страшного электропровода.

«Теперь все! — с радостью думал он, когда колеса сбивчиво заговорили на стыках. — Теперь я почти у дядьки».

Зуб сидел на крыше вагона. Ветер упруго бил в спину. Глядя на ночные огни, можно было представить себе контуры просторно раскинувшегося Новосибирска… Они весело подмигивали «зайцу». Ни сырой холод, ни даже опухшие ноги не могли испортить ему настроение.

В вагон пробраться не удалось. Сколько ни пробовал дверей, все заперты. Но он знал, что стоит отъехать подальше от большого города, и проводницам надоест возиться с ключами на каждой станции.

Так оно и было. Когда, спустя примерно час, продрогший Зуб спустился по торцевой лестнице на подножку, дверь подалась. Никто не остановил его в тамбуре. Вагон оказался не переполненным, как обычно, — почти все верхние полки свободны, выбирай любую. Прям полоса везения началась… Зуб решил ехать культурно. Вернее сказать, он решил дать отдых ногам. Снял ботинки, поставил их под нижнюю полку, чтобы никому не мешали, и залез наверх. Вскоре он заснул спокойно, беззаботно, как человек, у которого в жизни все ладится.

Спал он настолько крепко, что ревизору — высокому, хорошо сбитому человеку средних лет — стоило трудов растормошить его. Зуб встрепенулся, распахнул глаза и на вопрос, есть ли у него билет, ответил спросонья:

— Есть.

— Давай, — протянул руку контролер.

Зуб повернулся на спину, порылся в кармане брюк и подал. На билете, однажды уже продырявленном, значились два предательски четких слова: «Челябинск — Татарск». Ревизор прочел это без всякого удивления и спокойно сказал:

— Слазь.

— Мне и тут хорошо.

Должно быть, во сне он обзавелся такой наглостью. А может, у него не прошло давешнее настроение. Только ревизор и тут не удивился.

— У нас будет лучше, — сказал он с усмешкой. — Слазь.

Зашнуровав на скорую руку ботинки, Зуб взял под мышку телогрейку и пошел, куда ему велели. Давать тягу тут бесполезно — не успеет и двух дверей открыть, как его сцапают. Тем более, что он шел и от боли в ступнях чуть не кривился.

Ревизор привел Зуба в служебное помещение. Сел за столик, записал в какую-то книжку его фамилию, имя и отчество.

— Штраф полагается, — спокойно объявил он. — Билет я тебе сам выпишу. Есть деньги?

— Нет.

Ревизор и бровью не повел. Он повернулся к проводнице, которая стояла в дверях:

— Кладовка у вас запирается?

— Запирается.

— Пусть до Новокузнецка посидит. Я его в линейную милицию сдам.

— Четыре рубля есть, — хмуро сказал Зуб, которому меньше всего хотелось угодить в милицию.

— Честный парень, — усмехнулся ревизор, принимая деньги. — Сам признался. Куда едешь?

— В Абакан.

— А чего не ближе? Тебе разве не все равно? Зуб смолчал.

Ревизор достал бланки квитанций и начал писать. Потом ловко оторвал корешок, подал «зайцу».

— Это штраф, — бросил коротко. Написал и протянул вторую квитанцию:

— А вот тебе билет до Новокузнецка. Как говорится, извини за беспокойство.

Он встал, кивнул на прощанье проводнице и вышел — высокий, крепкий и невозмутимый, унося в своей ревизорской сумке последние Зубовы рубли.

Теперь он снова законный пассажир. Но от этого не было ему никакой радости. Сидя у окна, Зуб угрюмо смотрел на пологие поросшие тайгой сопки и ругал себя на чем свет стоит. В его положении и топливный отсек — роскошь, так нет же, развалился на полке как барин.

Тайга то вплотную подступала к поезду, то уходила в сторону, уступая пространство полям. Из тайги вдруг выбегала каменистая речка, шла некоторое время вдоль железнодорожного полотна, потом, словно бы наглядевшись на поезд, снова сворачивала, в дремучие дебри.

Здесь все было готово к зиме. Лиственные перелески и кусты оголились, трава пожухла. Небо затянули отяжелевшие тучи, готовые рассыпаться над тайгой первым снегом.

Поезд останавливался часто. На станциях пассажиры метались как оглашенные в поисках чего-нибудь вкусного. Но на этой дороге ресторанов им не порасставили. Поэтому пассажиры покупали огромные кульки кедровых орехов и грызли их без устали.

Проплывали деревянные полустанки, мелькали извозившиеся в осенней грязи деревеньки. Рубленые из толстенных бревен избы были крыты обомшелым, почерневшим от времени и дождей тесом. Зуб никогда не видел таких крыш. Ему подумалось, что это и есть самая важная примета сибирской земли. Каменный дом тут редкость, все из дерева. Рядом с избами стояли интересной постройки сараи — двухэтажные, с крутой односкатной крышей, тоже деревянной. Внизу, видимо, скотину держат, а наверху, под крышей — сеновал либо ненужный скарб хранят.

Все это могло быть куда интереснее, не лишись Зуб последних денег. В кармане осталось двадцать копеек медяками. Теперь их никак нельзя тратить. Ведь от Абакана надо еще ехать автобусом. «Зайцем» там не проскочишь, на крышу не заберешься. К тому же, неизвестно, сколько за проезд стребуют — может, полтинник, а то и весь рубль. Дядька такую деталь не описывал.

Тайга вдруг раздалась, а потом вовсе отстала от поезда. Начинался город — закопченный, угольный. Он и в самом деле был шахтерский и назывался Ленинск-Кузнецкий. Не успел поезд отойти от него, как объявили, что сейчас будет другой город — Белово. Потом Гурьевск, потом Киселевск. Такое впечатление, что это один город — громадный, разбросанный в полном беспорядке. Земля в иных местах казалась сплошь усеянной угольной пылью. Зуб уже не единожды слышал от пассажиров слово «Кузбасс». Вот он, выходит, какой — Кузнецкий угольный бассейн, о котором Зуб знал лишь по учебнику географии.

Начинало вечереть, когда объявили, что скоро Новокузнецк.

— Твоя, готовься, — строго сказала проходившая по вагону проводница.

В вечернем небе клубились дымы. Много дымов. Они застилали дальние оголенные сопки. Можно подумать, что главная забота этого большого города — коптить небо. А может, Зубу это только казалось, поскольку он смотрел на приближающийся город чересчур хмуро.

Не дожидаясь остановки, он вышел в тамбур. Там стояло человек пять, безбожно смоля папиросы. Подозрительно оглядев их, Зуб потянул дверь топки. Гармошка сложилась. Он зашел туда и закрыл за собой дверь. Никто не сказал ему ни слова.

Не успел еще примоститься, как дверь отворилась. Проводница.

— Ты здесь! А ну, марш!

В тамбуре над ним посмеивались:

— Во тетка какая! И не спрячешься от нее.

Посмеивались вроде добродушно, но Зубу хотелось так ответить, чтобы у этих курильщиков папиросы изо рта повываливались.

Проводница взяла веник и, уходя в вагон, сказала:

— Его уже раз оштрафовали, а он — пожалуйста! — И Зубу: — Чтоб больше тебя не видела, а то бригадира вызову. Не хватало мне еще…

Она ушла в вагон. Один из курильщиков посоветовал:

— Дуй в вагон-ресторан и сиди, пока не закроется. Там не проверяют билеты.

Зуб пошел по вагонам. Но до ресторана добраться не успел — поезд остановился. В одном из тамбуров, забитом выходящими пассажирами, его остановила пожилая проводница:

— Ты чего гуляешь? Где билет? Ну-ка, выходи! Давай, давай, приехали.

Чего это он такой приметный стал, что не к кому-нибудь, а именно к нему цепляются?

Он очутился на перроне. Тут его разобрала злость: было так хорошо, и вдруг все испортилось. Нет, так не пойдет. Все равно уедет на этом поезде, никто не остановит! Будет брыкаться, кусаться, но оседлает поезд. Ждать ему больше нельзя ни часу, потому что желудок снова начинает бастовать, потому что все сильнее болят ноги, а бесконечные приключения настолько измучили, истрепали нервы, что он готов теперь оседлать не то что поезд, а кого угодно, хоть самого ревизора, лишь бы поскорее кончилась эта проклятая дорога, лишь бы скорее добраться туда, где можно отдохнуть, где ему разрешат не бояться каждого встречного, разрешат работать и спокойно спать по ночам, лишь бы скорее туда, где живет недосягаемый дядька Василий Павлович, который, наверняка, поймет его и пожалеет…

Зуб хмуро огляделся. Поблизости тянулся через все пути высокий виадук. От него к платформам спускались лестницы. Мелькнула даже такая мысль: забраться на этот мост, а когда поезд тронется, спрыгнуть на крышу. Мысль была сумасшедшая, психическая. Она только сильнее разозлила Зуба.

Собственно, что выдумывать? Надо делать так, как он делал всегда.

Согнувшись, Зуб пролез под брюхом вагона на противоположную сторону состава. Минут через пять поезд тронулся, Подождав, пока он разгонится, Зуб выскочил из-за опоры виадука и побежал рядом с поручнями. Ступни жгло каленым железом. Он стал опасаться, что не сможет сесть на ходу, поэтому поспешил вцепиться в проплывавшие поручни тамбура. Ноги потащились по гравийному полотну, и он ничего не мог сделать. Из рук словно вся сила ушла.

— Затянет! — услышал он сзади испуганный крик. — Прыгай в сторону, балда! Ноги отрежет!

Этот крик подстегнул его. Поймав момент, он оттолкнулся ногой от полотна и повис на поручнях так, чтобы не чертить ботинками по гравию. Осталось подтянуться, как на турнике… Куда ж силенки подевались?.. Наконец колено уперлось в подножку. Взобравшись на нее, Зуб перевел дух. Оглянулся. На полотне стоял удаляющийся железнодорожник и грозил ему кулаком.

Снова был темный топливный отсек. Снова он мучительно спал, расшибая голову о вентиля, трубы, углы, обдирая колени. Что за сонная болезнь напала на него за последние два дня? Дошел, видимо, до какого-то предела.

Измучившись вконец, он сел на пол, чувствуя, как в тело вселяется стынь железа. Успокаивало лишь то, что ночью проводницы не ходят сюда за вениками, и его не погонят.

Утро, казалось, не наступит никогда. Но и это перестало беспокоить Зуба. Такое на него напало безразличие, что когда по голосам в тамбуре он понял, что поезд подходит к Абакану, то не выявил у себя никакой радости. Как-то равнодушно отметил, что вот, мол, добрался, куда хотел, что пора выходить на свет божий. Добрался, ну и делу конец. Когда-то ведь должен был добраться.

За дверью стали толпиться пассажиры, бухая в стены углами чемоданов. Зуб безо всякой осторожности раздвинул створки и вышел, не обращая внимания на удивленные взгляды.

Появилась сонная проводница, открыла дверь. Лязгнул люк, прикрывавший ступеньки. Зуб с усмешкой подумал, что сейчас он сойдет на перрон, как порядочный пассажир, и никто даже знать не будет, какую он оставил позади себя дорогу. Да и никому это не интересно. Еще он подумал, что если бы ему надо было испытать все это во второй раз, то он почел бы за счастье умереть на месте. Такая дорога может быть у человека только раз в жизни. Такие дороги не повторяются.

Поезд тихо и как-то грустно подполз к невысокому вокзалу, напоследок дернулся железным своим телом и замер. Проводница сошла на перрон. Путаясь в узлах и чемоданах, за ней хлынула толпа.

— Ты откуда взялся такой? — неодобрительно взглянула на Зуба проводница, когда он вышел из вагона.

— Из Луково, — едва взглянув на нее, ответил тот.

— Где это такое?

— В Европе.

— Хорош европеец, — сказала проводница вслед. — Тунеядец, небось, а не европеец.

Из динамика, установленного где-то за вокзалом, доносился гимн, «Шесть часов, — вяло отметил про себя Зуб, поеживаясь от холода. — Пора начинать новую жизнь».

Однако прежде надо было попасть в Каримские Копи. Новая жизнь должна начаться там, возле дядьки. Он спросил, откуда идут автобусы в том направлении, и ему указали на улицу:

— По ней прямо-прямо, а там язык до Киева доведет.

И он отправился прямо на своих издырявленных ногах. Должно, потом их так… Снова спрашивал дорогу и снова шел, стараясь становиться внешними краями ступней, чтобы было не так больно. Со стороны он, наверно, казался криволыдым. Наконец добрался до одноэтажного деревянного дома, который ютился возле городского рынка.

Что-то надорвалось у него внутри. Зуб ругал за эту надрывность ревизора, который лишил его последних рублей. Он виноват, он его вконец доконал. Но, ругая, Зуб чувствовал, что это не так. Видимо, и у железа, и у человека, и у всего на свете есть свой предел, своя последняя черта. Раньше казалось, что он будет чуть ли не прыгать от радости, когда сюда доберется. А прыгать не хотелось. Ни радости, ни удивления. Один туман в голове. Не это пройдет, это должно пройти. Все проходит. Он еще порадуется.

Подошел небольшой автобус, с широкой красной полосой вдоль всего корпуса. Из него полезли торговки. Переваливаясь с боку на бок, охая под тяжестью огромных кошелок и громко разговаривая между собой, они направились к воротам рынка. Зуб видел только плывшие по воздуху кошелки. Из них то высовывался морковный хвост, то дразнил глянцевым боком помидор, а из одной корзины, проплывшей под самым носом, невообразимо пахло чем-то жареным, наверное курицей.

Глотая слюну, Зуб провожал воспаленными глазами караван кошелок до тех пор, пока они, переговариваясь, не скрылись из вида.

По динамику объявили посадку на Каримское направление.

Автобус был маленький, и Зубу пришлось в нем стоять. Сначала ехали по улицам, но вскоре небольшой город остался позади. Начались поля. Тайги не было и в помине. Это казалось ненормальным. Как же в Сибири без тайги?

Куда ни глянь, кругом голые холмы, только слева блестела широкая лента реки. На другой ее стороне было обширное пространство пойменных лугов и зарослей кустарника.

По автобусу двигалась кондукторша, звякая мелочью и отрывая билеты. Зуб давно поглядывал на нее, зажав в кулаке свои медяки. Наконец он высыпал их на ладонь кондукторши и сказал, как говорили все:

— До Копей.

Кондукторша оторвала ему ленту билетов, собралась было кинуть мелочь в свою сумку, как вдруг с возмущением переспросила:

— Куда, ты сказал?

— До Копей.

— А что ж ты мне суешь? Еще десятик надо. Зуб отвел глаза:

— У меня больше нет.

— Ну и врать тогда нечего! Да Копей ему — видали? Дай сюда билеты.

Она оторвала часть ленты и вернула Зубу.

— В Малом Яре выйдешь.

И она пошла дальше, рассказывая не слушавшим ее пассажирам, как все норовят ее надуть, а у нее зарплата с гулькин нос, и как невозможно уследить за каждым жульем, у которого ни стыда, ни совести не имеется. По всему видно, сам того не желая, Зуб завел ее на весь предстоящий день. Надо было спросить сначала, сколько билет стоит, а уж потом совать медяки.

Минут через двадцать езды кондукторша объявила:

— Следующая — Малый Яр.

И выразительно посмотрела на Зуба: готовься, мол, вышвыриваться. Но тот сделал вид, что это его не касается, и когда автобус остановился в центре длиннющего села, выходить не стал. Не надеялся он на свои ноги.

— Эй, парень, заснул? Твоя остановка! — прикрикнула кондукторша. — Пешочком пробежишься, не будешь в другой раз врать.

— Я не могу пешком, — хмуро сказал он.

— Чего это ты не можешь?

— Ноги болят.

— Ведь опять дураков ищет! — обратилась кондукторша к пассажирам, призывая их быть свидетелями бессовестного вранья. — А ну, кому говорю?.. Коля! Помоги тут одному!

Из-за перегородки выглянул шофер — мордастый мужик с папироской в зубах.

— Кому тут помочь?

Пассажиры с интересом наблюдали, чем все это кончится. Но Зуб не дал им досмотреть — вышел. Автобус презрительно фыркнул и покатил. Ничего не оставалось, как двинуть за ним. Зуба давно уже качало. Он был уверен, что не сможет одолеть и километра.

Идти было все труднее. За свинарником, которым заканчивалось это безразмерное село, Зуб отдохнул. Но после остановки ноги словно сильнее отекли. Чтобы срезать путь, он пошел по тропинке, упирающейся в речной обрыв. В одном месте подобрал палку и стал на нее опираться.

Река текла светлая, быстрая, с частыми перекатными разгонами. Сверху хорошо было видно каменистое дно. Зуб спустился к берегу, разулся. В воду вошел, как в огонь — такая она была студеная. Притерпевшись маленько, он как будто почувствовал облегчение ногам.

Долго потом сидел на крутолобом валуне и полоскал, полоскал издырявленные ступни на упругом течении. Видимо, вода вымыла из ранок соль дальней дороги и лечила кожу. Наклонившись, Зуб черпнул пригоршней тугую струю.

Вода была горькой. Или ему показалось?

Он еще зачерпнул. Да, горьковатая, словно слезы. Это ж надо — целая река слез! Кто ж их наплакал? В горах река течет по каким-то горьким минералам, не иначе.

Начался нудный осенний дождь. Зуб обулся и двинулся дальше берегом горькой реки. Идти стало легче. В стороне тянулась дорога, по которой изредка гудели машины. Но Зуб не обращал на них внимания. Дорога безденежных не любит. Уж как-нибудь сам доползет с передыхом. Вон сколько от Луково проехал, а это разве расстояние?

Часа через два показался поселок. Вернее, сначала показались шахтные постройки, а уж потом дома. Как писал дядька, его дом стоит с краю, сразу за кирпичным заводом. Горняцкая, дом 2 — он помнит.

Чем ближе подходил к поселку, тем больше начинал волноваться. Как войдет в дом, что скажет? А как дядька встретит? Обрадуется ли? Видок у его племянничка, конечно, не очень привлекательный, добрые люди таких стороной обходят…

«Что будет, то и будет!» — решил Зуб. Но волнение его все равно не оставляло. Он все задавал себе вопросы, которые только путали, сбивали с толку. Как называть дядьку — просто дядькой или Василием Павловичем? А как он отнесется к тому, что его вытурили из училища? А что он скажет… А как он…

Миновал забор кирпичного завода. За ним — овраг. За оврагом начинается улица.

На большом длинном доме была прибита табличка: «Горняцкая, 2». И с той, и с другой стороны — калитки. Значит, два хозяина. Куда же заходить?

Зуб стоял столбом и не мог решиться. Когда нужно было прыгать на поезд, он не раздумывал так долго… Сердце колотилось. Как назло, кругом — ни одной живой души, у кого можно было бы спросить. Заметив у одной калитки щель почтового ящика, он подошел ближе. Может, фамилия где нацарапана.

— Здрасьте вам! — услышал он со двора. — Кого надо?

В глубине двора, у сарая стоял с вилами в руках старик. Был он высокий и сухощавый, но на вид крепкий. Одет в овчинную безрукавку, голова с глубокими залысинами непокрыта.

— Мне Зубарева Василия Павловича. — Сказал и замер.

— Зубарева?! Во как! — Старик как будто удивился. Неторопливо приставил вилы к стене сарая и направился к калитке, с любопытством разглядывая паренька в фуфайке. — Василь Палыча, говоришь? Что ж ты, милый, поздно стрянулся? Нету его, Василь Палыча.

— А где он?

— Где, где… Помер Василь Палыч. Второй уж месяц как помер, земля ему облачком.

Зубу показалось, что он стал стремительно уменьшаться в размерах. Или опять что-то сделалось с ногами? Они не хотят его больше держать. Зачем он, дурак, палку-то выкинул…

Но как же это? Он же ехал! Долго ехал! Почти как всю жизнь. Нет, такого не бывает, чтоб к человеку ехали, а его уже…

Он хотел крикнуть старику, что этого не может быть, что совестно на старости лет шутки этакие шутить! Но почувствовал, что голос пропал.

А старик, не дойдя до калитки, повернул в дом, поскольку все, что надо, сказал. Зуб постоял с минуту, собираясь с силами, и пошел на деревянных ногах, не зная даже, куда они его ведут.

Горька водица в реке. Видно, впрямь — слезы. С какого ж горя великого их столько наплакали?.. И дорога шла не по розовому. Розовое — это для сказок, в жизни же…

— А ты чей будешь?

Одна сказка кончилась. Должно, вторая теперь начнется…

— Слышь, сынок! Ты чего его спрашивал?

Зуб остановился. У калитки стоял тот, в безрукавке.

— Ну чего молчишь? — начал серчать старик, — Как, говорю, фамилия?

— Зубарев.

— Твоя, я спрашиваю, как фамилия?

— Зубарев.

— Дак… Божья мать! Эт как же?.. Не племяш ты ему?

Зуб кивнул.

— Эт который… Ну не дурень ли старый! Я ж подумал еще! — открыв калитку, он быстро направился к пареньку. — Детдомовец ты, так? Ну не дурень ли! Вот и ушел бы, и поминай…

Зуб смотрел на старика и ничего не мог понять. Не сам ли это дядька его? Может, правда, шутку с ним такую пошутил?

— Пойдем, милый, заходи в избу. Не серчай, как звать тебя позабыл.

— Юрий.

— Вот-вот — Юрий! Ждал тебя Василий, мне про тебя рассказывал. Говорит, через годок, как кончит училище, должен приехать. А ты вон раньше. Маленько, видишь, дядька тебя не дождался.

«Нет, это не дядька, — снова сжалось сердце. — Сосед просто».

— А мы с дядькой твоим, Палычем-то, вроде как побрательники были. Во как! — не умолкал старик. — Писал он про меня, нет? Кружанков я, Семен Мироныч. Заходи, заходи! Хозяйка моя к дочке пошла внуков попроведать. Сейчас явится. А я тут с коровой управлялся.

Старик Семен Мироныч был человеком, видать, словоохотливым и по натуре добрым. Так и кружил вокруг Зуба. Заведя в дом, он сам снял с него фуфайку, бросил пол ноги стоптанные шлепанцы. Потом провел в горницу и усадил там на старый плюшевый диван с кругляшками по бокам. И все рассказывал, как трудно помирал дядька, у которого «проклятый рак в желудке завелся», как в последний день никого не узнавал, даже его, побрательника, только с Прасковьей — хозяйкой своей покойной — разговоры вел.

Комната была удивительно уютной. На полу — домотканые дорожки, на окнах — белоснежные занавески с вышивкой, шторы на дверях. Широкая деревянная кровать убрана без единой морщинки.

— Сыновья иногда приезжают, — кивнул на нее старик. Кровать старинная, с резными спинками. На комоде опять же вышитая крестом накидка. Круглый стол посередине с точеными ножками. Из горницы двери вели еще в две комнаты. Просторно живут хозяева.

— Сурового кроя был дядька твой, с пустым человеком знаться не желал, — рассказывал Семен Мироныч. — А душу имел прямо ребячью, все ему куда-то надо, минутки не посидит. Во как! И руки у него — чистое золото. Он те самую дохлую машину сейчас раскидает, туда, сюда, глядишь, через день-другой поехала как миленькая. К нему, знаешь, со всей области увечные машины тащили. Уж хворый, гнуться не может, а не отказывается. Я ему: Вася! А он: не могу, говорит, такого вытерпеть, чтоб машинам больничные давали. Добрые люди, говорит, для езды их делали. Во как! Прасковья-покойница тоже такая была беспокойная. Чужой человек в нужде, а она, бывало, места себе не находит.

Старик помолчал, горестно вздохнул:

— Божья мать! По таким разве людям смерти ходить? Он-то без нее всего годок вынес. Семен, говорит, хорошо ли, плохо ли, а мне теперь эта самая жизнь…

Последние слова Семен Мироныч произнес сдавленно и осекся, не договорил. Моргнул с усилием, на потолок уставился, словно ему там разглядеть чего надобно. Потом сердито сказал:

— Ладно, рассупонился… Я, знаешь, не люблю этого.

Успокоившись, он снова стал рассказывать о дядьке, о том, как они с ним воевали — «до самого ихнего Берлина дотопали, и все рядышком». Они и дом вместе рубили. Вдруг Семен Мироныч перебил себя:

— Ну, голова! Что ж я тебя баснями кормлю? Вишь, дорога как тебя приморила. Не спал, поди, а? То-то и вижу: лица на тебе нет. Мы, Юрик, вот что. Я сейчас баньку протоплю, да мы с тобой как напаримся! Заново народишься. Во как! А уж опосля сядем да пообедаем как надо. Потерпишь?

— Я помогу вам топить.

— Посиди, отдохни, Юрик. Дело пустяшное, все под рукой.

Зуб слышал, как за стариком затворилась дверь, и больше ничего не помнил. Прям сонная болезнь… А когда Семен Мироныч потряс его за плечо, Зуб встрепенулся, уверенный, что снова проверяют билеты.

— Вишь, сморило как, — сочувственно сказал старик. — Ну, видно, дала тебе жару дорога! Пойдем, Юрик, дошла наша банька. Вместе похлещемся. Ох, люблю ж я это дело!..

Он покопался в старинном комоде, бормоча о том, что хозяйка некстати загостилась, и вынул стопку белья. От сынов осталось — объяснил. Вышли в сени. Там Семен Мироныч снял с гвоздя березовый веник, тряхнул им.

— Ну, Юрик, — сказал с азартом, — дам я тебе жару! Всю из тебя усталь выпарю!

Банька была бревенчатая, древняя. На белый свет она смотрела единственным подслеповатым окошком. Парила она, видать, не одно поколение людей. За долгие годы вросла в землю, один угол подгнил и осел. Она словно старая усталая бабка приступила на одну ногу, давая отдых другой.

Пригнувшись, зашли в жаркое нутро. Разделись. Зубу стыдно было своей черной шеи. Да и весь он оказался таким, будто кочегарил телешом. Но делать нечего.

Семен Мироныч черпнул ковшиком из железной бочки и плеснул на каменку. Будто взорвалась она. Пар ударил, как из паровоза. Зуб испуганно отступил в угол. Дышать ему было все труднее.

— Погрейся, Юрик, пусть дых попривыкает, а то долго не выдержишь.

Семен Мироныч уселся на лавку и стал рассказывать про шахту, поселок и про то, как тоскливо быть на пенсии. Хорошо хоть его частенько зовут в мастерские на подмогу. Никогда не отказывается, потому как «слесарное дело — это же сласть для души».

— Копи наши знаешь почему Каримскими прозывают? В старые времена охотник тут был — Карим. Развел он в этом месте костерок, камни под котелок подставил, а они возьми да и загорись. Уголь, значит. Вот люди и уважили охотника — копи эти Каримскими стали звать… Попривык, Юрик? Ну, теперь с богом. Здоровее баньки, скажу тебе, ничего на свете нету. Кто в баньке парится, в тот день не старится. Во как! Деды наши знали, что говорили.

Семен Мироныч, видимо, решил управиться с племяшом своего побрательника по-свойски. Он загнал его на выбеленную жаром полку и начал охаживать распаренным веником. И похлещет, и потрусит им над спиной, и так, и этак пришлепнет. В его руках веник словно бы танцует. Семен Мироныч, видать, большой мастер пар в кожу вгонять.

Зуб впервые попал в деревенскую баню. И в детдоме, и в училище обходился городскими, с бетонным полом и такими же лавками. В этих городских банях простыть было не мудрено, а попариться — дело сложное. А тут Зуб попал в настоящий ад. Сознание его мутилось, но он мужественно выносил пытку зноем. Были минуты, когда он переставал понимать, где пол, а где потолок. Казалось, что его тело, сделавшись невесомым, клубится вместе с паром и липнет к седому от зноя потолку.

А Семен Мироныч чувствовал себя как рыба в воде. Он сыпал шутками-прибаутками, по-детски звонко смеялся над тем, как разобрало Юрика, и все выпаривал, выпаривал из него «усталь», накопившуюся за дорогу. И дорога казалась теперь Зубу кошмарным сном, но никак не явью, испытанной на собственной шкуре. И все — и пар, и веник, вытанцовывающий на его спине, и сам старик — все казалось нереальным. Словно и взаправду шло новое нарождение на свет Юрия Зубарева, который с этого второго захода должен получиться гораздо лучше, правильнее.

Между делом Семен Мироныч рассказывал про своих сынов. Трое их у него.

Голос старика долетал как сквозь сон:

— Ладные ребяты вышли, ей-ей не хвалюсь… Ну-ка я еще наддам.

На раскаленных камнях рявкнуло, и Зуба снова закружило где-то под потолком.

— Разбрелись мои ребяты, каждый себе дело высмотрел. Николай по Тюмени ходит, нефть ищет. Я говорю, какую ж вам еще прорву нефти надо? А он мне: все сгодится, папа. Мы пока, говорит, стучимся в недры, погоди, еще двери откроем, зальем. Во как! В самую, значит, утробу норовят. А Борис — и чего ему далось! — на Дальнем Востоке сайру ловит. Как остался там после армии, так и завяз в этой самой камсе. Трудно, спрашиваю? А что б, говорит, понятно было, так труднее не бывает ни на суше, ни на воде. Да какая ж сатана тебя держит, на воде-то? А та, говорит, сатана, которую мы в банки закручиваем да вам на стол подаем. Вот и потолкуй с ним… Юрик, что это с пятками у тебя?

— Не знаю, — ворохнул Зуб непослушным языком. — От пота, наверное.

— А и верно — от пота. Не разувался, поди. На фронте в летнюю пору у нас бывало такое. Как, понимаешь, известкой.

Зуб вспомнил меловые горы. Там тоже известку делали.

— Ничего, это быстро проходит. Хозяйке надо сказать, травку чтоб заварила… А меньшой — Ленька-то — отслужил и при мне остался. С Палычем по механике работал. Дядька твой, можно сказать, все, что сам знал, в него переложил. Уж так он хотел Леньку механиком сделать — на шаг от себя не отпускал. Им с Прасковьей бог детей не дал, так он… Я иной раз сам себе думаю, чей же есть Ленька — мой или его сын? Во как! Ну, парень стал мастер хоть куда. А весной задурил. Услышал про ГЭС, и не удержишь. Шахта, говорит, ваша, неперспективная, нечего мне тут с вами толочься… Ты, поди, тоже слыхал про Саяно-Шушенскую? Тут она, под боком, считай. Как мы с Палычем не воевали, все ж утек Ленька. Да и не очень воевали, чтоб не соврать. Больно стройка интересная, мы ж разве не понимали. Сами бы… хе-хе… стреканули туда, годы вот только… А мать, та прям под замок грозилась посадить. Третьего, говорит, никуда не пущу. Во как!

Семен Мироныч еще наддал жару, от которого и так уши заложило. Первый раз, говорит, тяжко, а во второй раз сам побежишь.

— Вот приезжает Ленька на выходные, я спрашиваю: куда ж тебя, беглеца, приняли? В гарем, говорит, приняли. Лекарем. Как так — в гарем?! Ты мне, отцу, не морочь, а прямо отвечай: к какому делу пристал? А он, так его и вот этак, закатывается: не боись, говорит, по женской части я не механик, я механик по машинам. Работаю, говорит, в авторемонтных мастерских, если сокращенно, то получается «Аремм». А там все гаремом мастерские эти называют. Так что все в порядке, как у нас в танковых войсках. В танковых он служил… Юрик! Да тебе не дурно ли?

— Нет, мне ничего.

— Как ничего — разморило, гляжу, вконец. Ну-к, я тебя окачу.

Семен Мироныч хлестнул по его раскаленному телу несколькими ковшичками холодной воды, от которых Зуб и не дрогнул. Казалось, обложи его льдом, только приятно будет.

— Сядь пониже, отдышись, — сказал старик. — Я скоренько.

Минут через двадцать они вышли из бани. Зуб диву давался, как легко он нес свое тело, которое два часа назад казалось чугунным, и подламывало ноги. В голове, как только он вдохнул свежего воздуха, сделалось на удивление ясно. Мысли стройные, упругие.

— Хозяйка моя уж хлопочет — гостя учуяла, — кивнул Семен Мироныч на трубу, из которой вился дымок. — Ну-ка, чем она нас употчивать будет? Поднялся Зуб на крылечко вслед за стариком и сробел. Как хозяйка посмотрит на его появление, да еще в одежде ее сыновей? Очень неловко он чувствовал себя в ней. Неловко еще и потому, что сыновья, видать, ребята крупные — штаны были настолько просторные, что норовили свалиться. Приходилось придерживать их одной рукой. А в рубаху три таких, как Зуб, вошли бы. Сибирские люди.

Пока он топтался на крыльце, Семен Мироныч уже входил в дом.

— А где гостя оставил? — послышался хозяйкин голос.

— Юрик! — окликнул старик. — Иди познакомься.

Куда ж теперь деваться… Придерживая штаны и от этого еще больше стесняясь, Зуб вошел в дом. Его улыбчиво встретила полная женщина. Лет ей было, должно, меньше, чем старику.

— С легким паром вас! — Она слегка поклонилась и подала руку, быстро вытерев ее о передник. — Мария Осиповна я, знакомы будем.

— Юрий, — неловко принял он хозяйкину руку.

— Ну, мать, в жизни б тебе не догадаться, кто это есть! — нетерпеливо заговорил Семен Мироныч. — Помнишь, Василий про племяша своего рассказывал? Юрик-то! В детдоме который…

— Господи! — всплеснула полными руками хозяйка. — Сыночек ты мой! Как же ты не застал дядю своего! Ведь один ты у него был, одинешенек!

Обняв Зуба, она затряслась в плаче, и все причитала, заливала слезами уже не единожды оплаканное горе. Зуб стоит, не шелохнется и чувствует, как у самого глаза горячими сделались, вот-вот слеза оттает. Хочется ему обнять хозяйку Марию Осиповну, да не смеет.

А Семен Мироныч посуровел. Переминается рядом с ноги на ногу. Моргнул, порассматривал потолок и грубовато заговорил:

— Ну хватит, мать, хватит. Ты ж знаешь, не люблю я этого. Кормить надо парня, с дороги он. А ты слезами угощаешь. Вон одежонка ему вроде как великовата… Слышь, мать. Что сталось, говорю, того не перекроишь.

Мария Осиповна отстранилась от Зуба, оглядела его с укором, сквозь слезы сказала:

— Ты ж Николаево взял! Ленька-то поменьше ростом, нашел бы его одёжу.

— Найди у тебя, попробуй.

— Или не знаешь? В сундуке, в сенях. Откроешь, и по правую руку.

Они, видно, оба рады были отвлечься на одежду, и спорили о ней так, словно это сейчас самое важное.

— Иди, Сень, иди поройся. Прям нехорошо ты его нарядил. А у меня уж все готово.

Семен Мироныч вышел, бормоча о том, что главное для женщины — набить дом всякими тряпками, из-за которых невозможно найти то, что требуется. И бормотал он, опять же, для того, чтобы подальше уйти от темы, которая заставляет так пристально разглядывать потолок.

Только теперь Зуб обратил внимание на то, что из кухни бьют мощные волны вкусных запахов. Его закачало на этих волнах. После бани голод усилился многократно, до дурноты и резей в животе, до постыдного желания рвануться навстречу запахам и схватить что-нибудь прямо с огня.

Причитая и жалея Зуба, расспрашивая его об училище, о дороге, хозяйка накинула на стол в горнице свежую скатерть и расставила тарелки. Семен Мироныч принес одежду из сеней. Зуб пошел в соседнюю комнату переодеваться. Другие брюки были намного меньше, но и они плохо бы держались, не разыщи хозяин запасной ремень.

— Мужчины, рассаживайтесь! — позвала Мария Осиповна.

В тарелке — суп до самых краев. А в нем стоит остров — мясо. Возможно ли такое, чтобы человек каждый день ел сколько угодно супа да еще с мясом? Откуда же взяться такой прорве еды? Зубу казалось, что ему удается сдерживать себя и есть не торопясь, даже степенно. Конечно, это ему только казалось. Но хозяева будто не замечали ничего такого, только Мария Осиповна за разговорами не забывала подливать ему в тарелку, подкладывать жареной картошки и котлет. А когда Зуб наконец выдохнул, что не может больше, она с мягкой строгостью сказала:

— А стесняться прям и ни к чему. Хватит, наголодался, — И, спохватившись, что сказала не то, поспешно добавила — В училище-то, известно как, — что дадут, то и ешь.

Потом они долго, до самого темна, сидели за убранным столом. Уютно сидели, по-домашнему. Зубу казалось, что он тут долго жил, что это его дом, и люди, которые напротив, — родные ему. Вот дядька. Только звать его не Василием Павловичем… Представить было трудно, что еще сегодня утром он даже не подозревал об их существовании.

Мария Осиповна пошла встретить корову, подоила ее и снова подсела к столу.

Зуб рассказывал о себе. Он, кажется, никогда в жизни так много и так подробно не рассказывал о себе. Говорил о детдоме, об училище. Рассказал без утайки, почему выгнали. Он вообще ничего не таил от этих людей. Знал, что поймут, а если что и не так, то простят.

— А Крутько — что это за малый? — спросил Семен Мироныч, и когда Зуб рассказал, возмутился: — Юрик, ну неправильно же ты сделал! Выручить хорошего человека — дело доброе, а то вздумал кого на себе везти!

— Слово дал, не мог я…

— Эх, Юрик! Честное слово честному делу служить должно. Правильно говорю, мать?

— Так, так.

— Потому что нечестный человек о твое честное слово ноги вытрет и войдет, куда его пускать не надо. А ты потом отмывай свое слово. Да еще отмоешь ли?

За окном старый тополь раскачивался под студеным ветром. Заскрипел он, заохал беспомощно, когда сивер подналег на него. Боялся: не выдержат его старые, застуженные суставы последнюю, может, зимушку, подломятся. Зуб ловил в пол-уха эти стоны, и казалось ему, что на дворе уже начинается зима и над домом ходит снежная сибирская круговерть. Как хорошо, что не зазевался он в дороге, вовремя доехал!

Он рассказывал, и перед ним вставали Ноль Нолич со своими колючками вместо глаз, Мишка Ковалев с расквашенным носом. Мишка так понравился Семену Миронычу, что он шлепнул ладонью по столу: «Во, шельмец-удалец!» Когда рассказывал, как удрал от воровской шайки, Мария Осиповна снова запричитала, а узнав, что такое сотворил Салкин и как он потом разделался с Зубом, она вовсе расплакалась, и Семен Мироныч выпроводил ее в спальню.

— Не сердце у нее, а прям мякушка, — сказал он. — Наревется вот так, а потом неделю хворает. Рассказывая, Зуб сам диву давался: неужели он все это вынес, доехал целым и невредимым? Ехал каких-то шесть дней, а будто целую жизнь прожил. Семен Мироныч больше не перебивал его. Слушал молча, хмуро и все водил пальцем по узору на скатерти, словно стереть его хотел. В конце только не выдержал, спросил сердито:

— Это какая билетерша — невысокая, родинка у нее над бровью? Знаю ее, крикуху. Ни стыда у нее, ни совести, так… глотка одна.

— Господи, господи! — вышла из спальни хозяйка. — За что ж ты такой несчастный, за какие такие грехи? Да куда ж люди-то смотрели, господи?..

Она прижала к себе Зубову голову и гладила теплой рукой по вихрам, теряя в них слезы. Одна светлая капля чиркнула по щеке. Он повернул лицо к хозяйкиному фартуку, будто хотел стереть чужую слезу, да и замер так, подрагивая плечами. И где чьи слезы — разбери…

— Ох, не люблю ж я этого — скрипнул стулом Семен Мироныч. Поднялся, сказал неожиданно тонким голосом: — Ставни, думаю, расшибет, так его и вот этак! Сиверок, чую, наладился…

И вышел.

Они пили чай, потому что за длинными разговорами подоспело время ужина. Чай был с черно-смородинным листом, крепкий, какой и должны пить сибиряки. Хозяйка разложила по блюдечкам разного варенья и не успокоилась, пока Зуб не отведал каждого.

— Из костянички вкуснее, правда? — допытывалась она. — Ох, костяники у нас на том берегу бывает — красным красно!

Семен Мироныч пил чай шумно, с томными вздохами, со светлыми капельками на крутом лбу. Выпил три чашки, сказал, что отдых требуется. Внимательно посмотрел на Зуба:

— Вот, Юрик, — Помолчал, собрал мысли. — Это ты потом поймешь, какая у тебя была дорога.

— Я понял, — поднял голову Зуб.

— Понял? Это хорошо. Какая ж она, скажи мне.

Понять-то он, может, и понял, а вот сказать…

Сказать, что трудная, опасная — это еще не значит, что понял. Он улыбнулся и сказал, чтоб отшутиться:

— Стальная.

— Стальная… Во как! — Семен Мироныч поразмыслил и засмеялся. — Слышь мать — стальная! Ведь понял, кажись!

Он снова шумно пил чай, поддевая на кончик ложки костяничное варенье.

— Дороги, Юрик, и должны быть стальными. Дай бог хорошо тебе ходить по ним.

— Ну ты уж, Сень, навыдумываешь. Прям все дороги тебе стальные.

— Все! — убежденно ответил хозяин. — Сопливый, значит не ходи, не то поскользнешься. Юрик-то, он, извиняй, сопли поутер, ему теперь не скользко будет.

— Сень, да ну тебя! — возмутилась Мария Осиповна, — За столом, поди, сидим, не в хлеву.

— Ничего я такого не сказал. Я говорю, злыдни ему уже нипочем.

— Послушать тебя, так на свете одни злыдни.

— Значит, ты меня не тем ухом слушаешь, — улыбнулся Семен Мироныч. — Ты вот Юрика спроси, кого больше — злых или добрых. Он за дорогу всяких повидал. А, Юрик?

Зуб думал, что не обязательно на этот вопрос отвечать, но хозяева смотрели на него и ждали. Зуб слегка смутился, поставил чашку:

— Добрых, конечно.

— Ох, сынок, — вздохнула Мария Осиповна, — что ж тебе-то они мало попадались?

— Дак ведь как бывает, — вступился хозяин. — Весь луг пройдешь, добрая трава не пристанет, а попадись один репей — обязательно вцепится, стервец.

Засиделись они. Мария Осиповна взглянула на ходики и ахнула:

— Всех заговорил, старый! Время пора знать.

— Пора, — согласился Семен Мироныч. И Зубу: — Завтра прям с утра письмо пиши, пусть документы высылают. Я, если не остыну, приписочку сделаю воспитателям твоим расхорошим, так их и вот этак. Отойду, так и бог с ними. А дальше я знаю, что будем делать.

— Сень, это что ты знаешь? — с подозрением спросила хозяйка уже из другой комнаты, где ладила постель гостю.

— Завтра скажу, — подмигнул Семен Мироныч Зубу.

— Уже что-то выдумал. Говори сейчас, — напирала та. — Он выдумал, а у нас, вроде, головы нет.

— На твоей голове волос длинный…

— Ладно, ты мой волос не задевай. Слышишь, что спрашиваю?

— Вот въелась, — усмехнулся старик. — Работать будет, что я еще могу выдумать. И учиться тоже, коли захочет.

— Правильно. Только ты, Сень, с директором шахты сам поговори.

— Вот с директором и не буду говорить.

— А чего б тебе не поговорить? Вы с ним ручкаетесь, поклоны бьете…

— А того не поговорю, что он к Леньке поедет ГЭС строить.

— Ишь, чего надумал, старый! — вылетела из комнаты Мария Осиповна. — Хватит с него, наездился! Ему что, тут плохо будет?

— Ну, пошла… — махнул рукой Семен Мироныч.

— Или у нас места мало? Вон, три комнаты. Выдумал! Если б не выдумки твои, так сыновья бы не летали по белу свету, а сидели б при отце-матери. А ты и его хочешь за ворота выпроводить! Василия бы постыдился! Был бы жив, так он не выдумывал бы, чего не надо…

Слеза перехватила слово, и Мария Осиповна вернулась в комнату. Зубу неловко стало, что из-за него раздор вышел. Кто он такой, если посудить, чтобы из-за него хорошие люди ссорились?

— Сеня! — успокоившись, крикнула хозяйка. — Выкинь из головы, добром прошу!

Но Семена Мироныча слезы эти ничуть не тронули. Он даже как-то повеселел.

— А пока мы с тобой рыбку половим, — снова подмигнул он Зубу. — Рыбы у нас, скажу тебе, — невпробор!

— Бессовестный ты, Сеня, — корила Мария Осиповна, но хозяин и ухом не повел.

— Будут с Ленькой большую ГЭС строить, — мечтательно сказал он. — Саяно-Шушенскую. Всю землю электричеством зальют. А я еще съезжу да посмотрю, чего они там мне нагородят.

— Да что ты за него расписываешь? — возмущалась из другой комнаты хозяйка. — Он и сам с головой. Как захочет, так и будет.

Однако спрашивать, как захочет Зуб, они не стали. Понимали, видимо, что ему надобно пообдумать это дело. Да и время терпит. Когда еще документы придут.

После бесконечного лязга вагонных колес эта ночь была неправдоподобно тихой. Иногда Зубу казалось, что у него уши заложило. Или белый свет онемел. Но редкий, утихающий скрип старого тополя подсказывал, что ничего такого не случилось.

Не мог заснуть он, Юрий Зубарев. Долго лежал с открытыми глазами, и в голове роились разные мысли. Вспомнился Мишка Ковалев. Подумал, что завтра надо будет писать два письма. Второе — ему, Мишке. Пусть кончает училище и приезжает к нему на ГЭС.

Почему на ГЭС? Разве он уже решил?

Решил, решил. Как сказал Семен Мироныч, дороги все должны быть стальные…

Лежал он, не смея шевельнуться.

Чтобы не спугнуть то, что с ним происходит.