Досье внеземных цивилизаций

КАК МАЛО ЗНАЮТ О ФАНТАСТИКЕ

Многие серьезные люди считают научную фантастику низшим жанром литературы. Можно даже сказать, что во Франции ею совершенно неоправданно пренебрегают.

Причин тому множество. Прежде всего, по нашему мнению, французы просто совсем не знают фантастики. Для большинства наших соотечественников она сводится к приключениям капитана Немо, Тентена[44] да еще нескольких героев, изготовленных в Америке при помощи долларов и рекламы. Поскольку научную фантастику не знают — немудрено, что у писателей-фантастов мало читателей. В этом отношении можно было бы согласиться с Жаком Гуамаром, который в январе 1970 года писал, что подлинная причина болезней фантастики — в экономике: «Французская читающая публика невелика, и издателям проще недорого купить хорошее произведение в США, чем стараться открыть достойного автора, которому они не смогут обеспечить достаточного вознаграждения за труд».

Но на самом деле — все это следствие, а не причина. Причину же следует искать в свойственном французам образе мысли. Они не желают читать научно-фантастическую литературу, если она честно признает себя литературой, но с аппетитом набрасываются на публикации, которые, жульнически объявляя себя «научными», выбрасывают ворох ложных сведений…

Мы же думаем, что фантастика — не только настоящая литература. Если книга написана талантливым человеком, ее можно назвать литературой будущего. Франция еще не знает этого. Она гордится своим Жюлем Верном, считает его первым и величайшим (что не совсем так) писателем-фантастом и знать не желает остальных. В этой стране мелочного картезианства любят упаковывать понятия в строгие определения и раскладывать по полочкам в коробочках с аккуратными наклейками. Но как можно упаковывать мысли! Что может быть отвратительней и неправдоподобней окончательного определения?

К несчастью, многие умники, даже не раскрыв ни одной научно-фантастической книги, упорствуют во мнении, будто эта литература состоит из сказочек для детей до двенадцати лет и умственно недоразвитых. Всю фантастику они сводят к одному шаблону: какие-то девушки в неизменных металлических купальниках сражаются с зелеными человечками или восставшими роботами. Надо признать, что несчастная публика, читая сии творения, имеет все основания плохо относиться к научной фантастике.

Между тем, при покупке во Франции фантастического романа, есть девять шансов из десяти получить именно такой текст. Это серийная продукция, поставленная на поток несколькими авторами — фирмами, выдающими по два раза в месяц скверный детектив, перемешанный с немыслимой псевдонаукой и дурным вымыслом и написанный плохим языком.

Кроме того, пагубную роль в этом отношении: играют критики «обычной» литературы. Очень часто они выносят решительные приговоры научно-фантастическим произведениям, будучи совершенно чужды этому литературному жанру. Вообще говоря, лишь немногие избранные — фанатические подписчики специальных журналов способны составить правильное представление о деле и сами дать компетентную оценку такого рода произведениям.

Возможно, недооценка научной фантастики имеет и более глубокие причины социологического плана. Возможно, ее молодость и представленные в ней новые идеи отторгаются поклонниками классического психологического романа. Фантастика — литература идей, связывающая науку и искусство, новый жанр, порывающий с литературой чувств. Чисто земные драмы теряют значение перед лицом трагедий, которые готовит нам космос. Новые страсти потребуют новых способов выражения и нового словаря.

ИЗ ИСТОРИИ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

К какому, собственно, времени относятся первые опыты научной фантастики? На этот вопрос ответить нелегко. Когда смотришь на прошлое фантастической литературы, кажется, что она всегда была спутницей человечества. Первый рассказ о путешествии на луну написал, как представляется, Лукиан Самосатский — его «Правдивая история» относится ко II веку нашей эры. Но вдумаемся: разве библейские огненные колесницы, описания ужасающих взрывов в индийских преданиях «Махабхараты», скульптуры майя, представляющие нечто похожее намежпланентные корабли, не были внушены человеческой потребностью в познании чуда, породившей научную фантастику? Наконец, Атлантида Платона, что бы о ней ни писали, тоже произошла из гармоничного сочетания воображения поэта и логических рассуждений ученого![45]

В необычайных рассказах древности часто усматривали отражение действительных событий. Но, думается, в большинстве этих случаев было бы естественней и логичней видеть, по всей вероятности, первые ростки научной фантастики.

Вольтер, желая высмеять философов и дать им представление об их суетности, вообразил, как два гиганта — житель Сириуса и житель Сатурна — странствуют по Вселенной и попадают на Землю. Вольтер описывает, как они покидают Сатурн:

«Они прыгнули сначала на кольцо и нашли его совершенно плоским, о чем справедливо догадался один из выдающихся обитателей нашей планеты, затем поскакали с луны на луну. Мимо последней луны пролетела комета; они прыгнули на нее, прихватив слуг и багаж. Пролетев около ста пятидесяти миллионов лье[46], они повстречали спутники Юпитера». Тут Вольтер не упускает случая куснуть Церковь: «Они отправились и на самый Юпитер, прожили там год и узнали много замечательных секретов, которые теперь были бы и напечатаны, если бы господа инквизиторы не нашли некоторые утверждения резковатыми. Но я читал эту рукопись в библиотеке знаменитого архиепископа, который с неоценимой любезностью и великодушием позволил мне знакомиться с его книгами». Далее продолжается описание путешествия: . «Покинув Юпитер, они покрыли расстояние приблизительно в сто миллионов лье и оказались рядом с планетой Марс, которая, как известно, в пять раз меньше земного шара. Видели они и две луны, сопутствующие этой планете, которые ускользнули от взоров наших астрономов».

Тут нужно прямо сказать, что Вольтер лишь подхватил предположение Джонатана Свифта, задолго до открытия спутников Марса выдумавшего их и описавшего их орбиты.

Среди предшественников научной фантастики надо упомянуть еще Шекспира с его «Бурей» и особенно Бэкона, который в «Новой Атлантиде» пишет о технологических изысканиях в области медицины, метеорологии, авиации и даже подводной техники. Сам Жюль Берн признавался, что его вдохновлял Эдгар По, а его книга «Ледяной Сфинкс» — своего рода продолжение неоконченного приключенческого романа Артура Гордона Пима.

Чаще всего думают, что научная фантастика имеет дело с будущим. Это не совсем так. Например, «Борьба за огонь» Рони-старшего обращается к глубокой древности. Но это настоящая научная литература, потому что роман основан на новейших открытиях об ископаемых людях и в то же время не лишен художественной фантазии. Впрочем, изображение первобытных людей в виде людей-обезьян поразительно напоминает начало романа Кларка «Космическая Одиссея 2001 года».

Жюль Верн — бесспорный «мастер краткосрочного технического предвидения», по выражению Жака Гуамара. Именно он впервые позволил себе роскошество деталей, описывая с учетом известных ему научных данных аппараты, которые позволят героям отправиться то в неизведанные области космоса, то в морские глубины, то под землю. Его гений в том, что он умел опережать свою эпоху как раз настолько, чтобы выглядеть не поэтом, а предтечей. Как мы видим, именно это привлекает в научной фантастике тех, кто интересуется наукой.

Жюль Берн умер в 1905 году. Первый роман Герберта Уэллса «Машина времени» опубликован в 1895. Эти даты показывают, что общепризнанный отец современной научной фантастики успел как раз вовремя передать эстафету. В начале нашего века многие писатели вводили в свои произведения что-нибудь научнофантастическое. Но первая мировая война резко развернула романистов к более прозаическим сюжетам. Во Франции лишь в 50-е годы издатели вновь обратились к научной фантастике, стали публиковать такого рода произведения в журналах и книжных сериях.

Мы убеждены, что будущее воздаст должное писателям-провидцам. Уэллс и Конан Доил, Рэй Брэдбери, Хаксли, Рони, а с ними современник Верна художник Робида и Эрже…

Эрже так замечательно «увидел» первую ракету, полетевшую к Луне с космонавтами на борту,. что, когда американцы на самом деле отправились в лунную экспедицию, у всякого человека моложе 77 лет возникло ощущение «дежа вю»…

ЧТО ТАКОЕ НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА?

Научная фантастика начинается с идеи. Идея имеет выходы во все области: футорологию, философию, поэзию. Вот почему это настоящий, фундаментальный род литературы.

Часто научную фантастику путают с просто фантастикой. Но это совершенно разные жанры, стоящие, как замечает Роже Кайуа, «на разных культурных уровнях… Гномы, эльфы, домовые и людоеды принадлежат к некоему могенному миру, который противостоит реальному, но не смешивается с ним». В старой фантастической литературе люди играют с необычным и невозможным, нередко даже боятся его. Научная же фантастика всегда старается исходить из данных науки. Это попытка человека уничтожить время как таковое, переселиться в далекое настоящее или прошлое, притом никогда не утрачивать логики.

Мотивировка научной фантастики — в вековечном стремлении человека подчинить себе непокорные силы природы и завоевать неизведанные пространства, в неустанном поиске места, которое он занимает во Вселенной, и желании знать свое будущее. В этом она приближается к философии, и, может быть, поэтому одна из школ американских фантастов заменила термин «научная фанатастика» термином «спекулятивная литература» (speculative fiction).

Ведь наука для писателя — это способ расширить рамки своей мысли. Не удовлетворяясь чистым вымыслом, который делает персонажей совершенно нереальными и непохожими на людей, литератор может очертить свой круг тем, пойти дальше в психологическом анализе. В «Машине времени» Уэллс отправляет своего героя в 80 000 год. Это очень далекое расстояние, и трудно знать, какими средствами сообщения будет располагать человек. Но каково же должно быть усилие нашего воображения, чтобы, отправившись так далеко во времени, изучить возможное поведение людей! Некоторые, конечно, скажут, что невероятные и удивительные планеты, которые мы открываем, менее невероятны и удивительны, чем простая орхидея или девичье сердце. Но, быть может, дальние путешествия как раз и нужны для того, чтобы заново открыть эти близкие вещи?..

Научная фантастика по определению не может расходиться с данными науки. Ее главный интерес в том, что она заставляет нас задуматься о близких и отдаленных последствиях научного прогресса. Ведь прогресс науки и техники — а некоторые доходят до того, что отрицают за ним всякие достоинства, — порождает страх, во многом характеризующий нашу эпоху. Один мир умирает, другой рождается. Устройство и возможности нового мира нам еще не ясны. Наш век — это переходный период, век неуверенности в себе, эпоха глубоких потрясений, тревожащих и беспокоящих нас. Он стоит перед Неизвестностью, и хорошо, что все больше людей этим озабочены.

Биологические и хирургические открытия совершаются настолько быстро, что человек уже может претерпевать глубокие физические изменения, влияние которых на психику пока неизвестно. Питание наглядным образом меняет морфолгию человека; осуществляется пересадка важнейших органов, даже сердца, замораживание уже теперь может замедлить течение жизни. Все это вызывает беспокойство. Что произойдет с человеком — таким, как мы его себе представляем, — если ему пересадят чужой мозг? Останется ли он прежним, просуществовав некоторое время в законсервированном состоянии? Как будет себя вести, когда усовершенствуют методы «промывки мозгов» — внушение и зомбирование? Тут встает проблема личности, вплотную зависящая от физической и моральной структуры человека. Современные методы воспитания и образования ведут к нивелировке интеллектуального уровня. Кто в таком случае может утверждать, что знает нашу цель или хотя бы то, каким путем мы идем?

Страх перед помрачением рассудка, вызванный развитием науки, — первые симптомы его: — анонимность, обезличивание человека и образа его жизни, — может уступить место надежде. И это немаловажная цель, на которой сосредоточивается научная фантастика, — она предлагает нам средства исцеления и «защиты от дураков». Очевидно, что угрожающих нам опасностей мы сможем избежать, не отказываясь от прогресса (это, впрочем, всегда оказывалось невозможным) и не цепляясь за безнадежно устаревшие взгляды. Огромной заслугой научной фантастики всегда было то, что она побуждала к размышлению, а иногда предлагала и решения. Предвидеть, что случится завтра, — одна из благороднейших способностей человека. Поэтому, что бы ни говорили те, кто видит в научной фантастике лишь побочный продукт литературы, она заслуживает уважения и признательности.

Наконец, разве не важно для нас — людей земной цивилизации попытаться определить, кто же мы собственно такие по отношению к другим цивилизациям, населяющим, как мы убеждены, Вселенную? Ведь несмотря ни на что людям всегда хочется оставаться антропоцентристами. Мы даже упрекнем современную научную фантастику в том, что она остается слишком очеловеченной, то есть человеческими глазами глядит на Вселенную. Разве в космосе существуют только цивилизации нашего типа? Или только галактические цивилизации, происходящие от земных людей, как это изобразил Азимов в «Основании»?

Научной фантастике нужно пойти дальше и проникнуть в тайны цивилизаций, достигших более высокого уровня, чтобы землянин осознал свое место по отношению к ним и стал смиреннее…

То, что будущее человечества волнует нас больше, чем гипотезы о цивилизациях, не имеющих к нам никакого отношения, вполне нормально. Этим оправдывается тот факт, что фантастика обычно ограничивается антропоцентристским аспектом проблемы. Мы лишь позволим себе подчеркнуть, что в этом отношении она не строго научна.

ФОРМЫ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

Самая легковесная ветвь фантастики — приключенческие романы, действие которых происходит в космосе: современная версия вестернов или захватывающих романов об Африке и Гвиане, которыми зачитывались наши отцы. Эти сочинения обычно предназначены для детей и основаны на малонаучных предпосылках. Но некоторые из них по живости своей настоящие шедевры. Таковы десять романов серии «Марс» Эдгара Раиса Берроуза, больше известного как создателя Тарзана, или «Звездные короли» Эдмунда Гамильтона. В этих произведениях нет глубоких идей, но есть чудные образы.

Наиболее классическая форма научной фантастики — романы научного или, точнее, технического предвидения. В них описаны потрясающие изобретения. И хотя в ближайшее время их создать невозможно, тем не менее зачастую технические описания имеют практическое следствие.

— Я Земля, я Земля! До разворота осталось три минуты.

— Понял, вас понял.

(Комментарий Профессора: «Ах да, я еще не объяснил вам, что это за маневр. Ну-с, итак: как не разбиться при посадке на Луну? Надо просто развернуть ракету хвостом вниз. А для этого достаточно остановить главный двигатель и включить боковой. Когда ракета развернется, струя из главного атомного двигателя будет направлена к Луне и затормозит посадку. Тогда, если все пойдет хорошо, мы сможем мягко прилуниться. Вы меня поняли?»).

— Я Земля, я Земля! Внимание! Приготовиться к включению бокового двигателя. Десять… девять… восемь… семь… шесть… четыре… три… два… один… ноль!

— Внимание! Приготовиться к отключению бокового двигателя! Десять… девять…

— Приготовится к включению главного двигателя! Десять… девять…

Это не Центр управления полетами в Хьюстоне отдает команды американским астронавтам и не Армстронг с Олдрином готовятся к посадке на Луну, наблюдая за приборами корабля. Это не Альбер Дюкрок комментирует посадку для слушателей радиостанции «Европа-1». Действие происходит не в 1969, а в 1954 году в романе Эрже «Мы едем на Луну». Корабль ведет симпатичный герой Тентен, профессор Турнесоль объясняет капитану Хэддоку, как производится разворот корабля, а командуют маневром из Сбродского центра атомных исследований в Сильдавии.

Годом раньше в романе «Цель — Луна» тот же Эрже нарисовал схему ракеты, на которой должны были отправиться его герои. Она состояла из четырех «этажей»: собственно ракеты, шлюзовой камеры, кабины пилота и жилого помещения. Автор предусмотрел двадцать девять отсеков, в том числе топливные баки для вспомогательного двигателя, противорадиационную броню, амортизаторы для прилунения, отсек контроля за шлюзовой камерой, кондиционеры воздуха. Эрже поселил своих космонавтов в спальнях с регулируемыми температурой и давлением. Когда в 1969 году миллионы телезрителей увидели, как американец Олдрин мягко и медленно, словно в замедленной киносъемке, совершает «гигантские шаги» по Луне, перед их глазами словно предстали рисунки, изображающие так же скакавших по ней капитана Хэддока и двоих Дюпонов. Все было, как на этих картинках: скафандры, антенны, движения космонавтов — даже тени от них.

Сюжет «Космических островов» Артура С. Кларка лишь предлог для настоящего документального предсказания. Автор пытается представить себе будущую реальность, исходя из решения насущных научных проблем. Такая попытка требует глубоких познаний.

Ценность этих историй состоит в описании практических и гуманитарных следствий некоторых физических свойств космоса. Например, Роберт Хейнлейн в «Перелетной птице» изображает любимое развлечение лунных поселенцев: они летают по большой зале, служащей городским резервуаром воздуха. И в самом деле, слабое лунное притяжение позволит, наконец, людям осуществить древнюю мечту Икара: летать без моторов, с помощью только собственных мышц — «на собственных крыльях».

Другие писатели-фантасты занимаются исследованиями иного рода, устремляясь дальше в будущее и давая полную волю своему воображению. Они описывают путешествия со скоростями, которые значительно больше скорости света, пишут о галактических империях, о телепатической связи, «телепортации». Они упраздняют обычное представление о времени, не задумываясь над тем, осуществимы ли обозначенные ими условия. Это и неважно: ведь глупо и самонадеянно было бы утверждать, что они всегда будут невозможны.

Хорошие писатели-фантасты не стесняются весьма подробных технических описаний, отдавая себе отчет в том, что это лишь выдумка. Но они изучают, как в таких условиях поведет себя человек или группа людей. Основную идею научной фантастики этого рода можно сформулировать так: «Как исходная, допустима любая гипотеза, даже самая фантастическая и неправдоподобная. Далее следствия из нее выводятся при помощи строгой логики».

Хороший образец применения этого принципа дает нам Артур С. Кларк в «Детях Икара». Описывая первое появление инопланетянина, которого он называет «сюзереном», писатель лишь указывает на необычные детали, не вдаваясь в подробности. Космический корабль сел «бесшумно, как снежинка. Из отверстия появился длинный блестящий трап и моментально опустился до земли. Это был большой лист металла с перилами по бокам, без ступенек. Он был совершенно гладкий, как детская горка. Казалось, что по нему нельзя ни подниматься, ни нормально спускаться».

Голос из корабля попросил двух детей из толпы зайти к нему. Мальчик и девочка подошли к трапу. «Радуясь предстоящему приключению, ребята вспрыгнули на наклонную плоскость трапа. И случилось первое чудо…

Дети радостно махали руками толпе и перепуганным родителям, быстро поднимаясь вверх, по трапу. Но их ноги были неподвижны, а держались они под прямым углом к удивительному трапу. Он словно бы обладал собственным притяжением, уравновешивавшим земную тяжесть. Дети наслаждались новым ощущением и не могли понять, что это так тянет их к небу. Наконец, они исчезли в корабле».

Автор ничего не пытается объяснять. Но «сюзерены» приносят на Землю золотой век, и тут Кларк становится обстоятелен:

«Человеческий род продолжал с наслаждением греться на теплом солнце безоблачного лета мира и процветания. Эра Разума, которую за два с половиной века до того преждевременно возвестили вожди Французской революции, наступила.

Пропали кризисы, а с ними и кричащие газетные заголовки. Не стало загадочных убийств, ставивших в тупик полицию и возбуждавших в миллионах сердец нравственное возмущение, которое часто было на деле скрытой завистью. Изредка убийства еще случались, но загадок в них не было: достаточно было нажать кнопку, и картина преступления вставала перед глазами.

Рабочая неделя сократилась до двадцати часов, да и то рабочим было нечего делать. Работали заводы, на которые годами не заглядывал ни один человек. Дело людей состояло лишь в том, чтобы устранять случайные неполадки, принимать решения и основывать новые предприятия. Всем остальным занимались роботы».

Продолжается описание этой цивилизации — вероятно, достигшей наивысшего уровня развития. Появилось множество свободного времени, но это не ставит сложных проблем — воспитание их в основном решило. Большинство людей имеет много жилищ и соответственно времени года выбирает наиболее благоприятный климат. Не стало войск, что сразу вдвое увеличило полезное богатство земного шара. Исчезли профессиональные спортсмены: вместо них появилось множество любителей высочайшего класса. Как видим, этот жанр фантастики дает много новых идей и позволяет рассмотреть благие и дурные последствия человеческого прогресса.

Наконец, еще один вид научной фантастики, который тесно смыкается с научно-популярной литературой. Самое знаменитое произведение в этом роде «Мистер Томпкинс в стране чудес» Георгия Гамова, напоминающее волшебную или философскую сказку. Автор изображает, как скромный банковский служащий по фамилии Томпкинс побывал на лекциях по физике. Они произвели на него глубочайшее впечатление, хотя он ни словечка не понял. Но под этим впечатлением он после каждой лекции (всего шесть раз) видит сон. В первом сновидении мистер Томпкинс попадает в мир, где скорость света в десять миллионов раз меньше, чем в действительности, а ускорение свободного падения в миллион миллионов раз больше. В другой раз он оказывается в «палате квантов», и автор пользуется случаем, чтобы на простых примерах объяснить квантовую теорию. Каждое новое невероятное приключение банковского клерка позволяет нам понять загадки относительности пространства и времени, искривления пространства и гравитации.

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ПРОГРЕСС

Термин «научная фантастика» для обозначения произведений, связывающих науку и литературу, возможно, не вполне соответствует своему предмету: он несколько извращает суть этого рода литературы, превращая ее в специальную. В нем не хватает понятия «разум». Ведь речь идет о состоянии разума, которое всегда существовало и будет существовать. В самом деле, наша эпоха характеризуется не столько верой в прогресс или в человечество (пессимистов в этом отношении очень много!), сколько верой в перемены.

Утописты существовали всегда, но до недавнего времени большинство людей жили в убеждении, что они окончат свои дни примерно в том же мире, в каком родились. И опыт подтверждал это убеждение. Теперь все сходятся во мнении, что пятьдесят лет спустя мир станет совершенно иным, во многих областях мало похожим на тот, который мы знаем. Вот почему научная фантастика — наиболее приспособленный к современности литературный жанр.

Между прочим, ее уровень в разных странах тесно связан с заинтересованностью того или иного народа в прогрессе и степенью его развития. Поразителен факт, что наиболее блестящих успехов она достигла в той стране, где куется наше будущее, где люди наиболее предприимчивы, и стоят в авангарде технологической цивилизации, — в Соединенных Штатах Америки. И во Франции она знала время расцвета — в прошлом столетии и перед мировыми войнами. Ее упадок соответствует общей анемии и упадку народа, укрывшегося в собственном прошлом…

Русское воображение, не скованное картезианским панцирем, могло бы породить хорошую фантастику. Но, к сожалению, политический режим в России неблагоприятен для «эскейпистской» литературы: он хорошо совместим с наукой, но очень плохо с фантастикой. В результате немногие фантастические произведения — Казанцева или Ефремова удручающе реалистичны.

Вообще признанные мастера научно-фантастического жанра — англосаксы. Вклад всех остальных народов по сравнению с ними невелик. Боязнь идей, внушаемая ученым — особенно французским, в которых воспитывают культ чистых цифр, — порождает и пренебрежение фантастикой. Если попросить ученого объяснить какое-нибудь физическое явление, в девяти случаях из десяти он схватит мел и начнет писать формулы. Никаких идей у него нет. Один наш товарищ по Политехнической школе как-то сказал: «Я все понял — я это посчитал». Мы совсем не думаем, что расчеты не нужны. Но их надо ставить на службу идее. Если придавать им самостоятельную ценность, это приведет к интеллектуальному истощению. А такая тенденция, к сожалению, существует. Что же удивительного, что научная фантастика кажется ученым какими-то бессмысленными мечтаниями?

Астрономы, увы, уже не смотрят на небо: многие вообще не отрываются от Земли ни взором, ни помыслами. Один коллега очень удивился, узнав, что Марс можно видеть невооруженным глазом, — а ведь это одна из ярчайших звезд на небе! Как может такое нелюбопытство не сказаться на французской фантастике? Она вся чересчур литературна, обычно пессимистична и больше обращена в прошлое, чем в будущее. За редкими исключениями (например, Франсуа Карсак), французским фантастам не хватает «двойной культуры», которой могут похвастаться великие англосаксы.

— Азимов, Хейнлейн, Кларк — ученые, думающие люди и умеющие писать. Французы в который раз уступили англосаксам инициативу. Очень жаль…

ЗАЧЕМ НАМ ЛЕТАТЬ В КОСМОС

Воскресенье, 20 июля 1969 года, 21 час. Американский лунный спускаемый аппарат «Игл» летит, как ядро, к своей цели — Луне. На его борту два человека: командир экспедиции Нейл А. Армстронг и пилот корабля Эдвин Э. Олдрин. Их сердца бьются учащенно. В Техасе, в Хьюстонском космическом центре, сотни ученых, инженеров и, техников следят за приборами. Космонавтов соединяют с Землей лишь невидимые радионити. 21.15. Хьюстон ведет разговор:

«Продолжайте спуск. Все нормально. Нам кажется, все хорошо. Две минуты двадцать секунд, все нормально. „Игл“. Мы немного опаздываем. Хьюстон. Продолжайте спуск, продолжайте спуск. Все нормально.

„Игл“. Земля в правом иллюминаторе спереди. Хьюстон. Хорошо, приступайте к посадке. Высота три тысячи футов… Две тысячи… О'кей, все нормально. У нас отличные данные. Молодцы, за 8 минут… „Игл“, вы молодцы, так держать.

„Игл“. Высота 540 футов… 400 футов… Хорошо садимся! 200… 100… 75… Все идет хорошо. Немного отклонились вправо, О'кей. Двигатели остановлены. Хьюстон. Мы следим за вами, „Игл“.

„Игл“. Хьюстон, я база „Море Спокойствия“. Посадка завершена.

Время — 21 час 17 минут. Пульс Армстронга — 156 ударов в минуту. Нет, наблюдатели слышат сердце не Армстронга, а миллионов жителей Земли, следящих за этим невероятным событием по телевизору[47].»

Самый скромный и нерешительный человек на нашей планете носит в себе скрытую пружину, толкающую его за пределы повседневного бытия. Нет человека, которым не владела бы страсть к приключениям. Даже ученые, хотя в их жизни не происходит ничего необычайного, охвачены жаждой дальних странствий, подобно путешественникам и альпинистам. Они всегда стремились преодолеть установленные пределы. Долго поле их исследования на Земле ограничивалось тем, что нас непосредственно окружает, а на небе — светилами, видимыми невооруженным глазом. Но благодаря усовершенствованию инструментов и научных методов оно постоянно расширяется.

История человечества доказывает, что с врожденной жаждой странствий у человека сосуществует происходящая из того же источника страсть к завоеваниям. Завоевания могут быть как материальными, так и духовными, причем одно не исключает другого. Когда фон Брауна, создателя американской ракеты «Сатурн», спросили о целях космических исследований, он объявил, что ему «чужда всякая мысль о территориальных завоеваниях или господстве», полеты должны лишь «обогатить наши. научные познания и расширить технический опыт». Но можно задуматься: а разве такая цель сама по себе — не завоевание?

День, когда Нейл Армстронг впервые ступил на Луну, бесспорно, стал рубежным в истории человечества. Нужно не знать или игнорировать самые основы человеческой природы — как отдельного человека, так и целого общества, — чтобы верить, будто экспедиции на другие планеты могут быть полностью лишены жажды территориальных завоеваний. А предлогом для таких завоеваний может стать желание спастись от перенаселения, «гибель Солнца» или иной космической катастрофы.

Такова соблазнительная теория, изложенная итальянской журналисткой Орианой Фаллачи в книге «Если Солнце погибнет». Автор, целый год прожив в обществе американских астронавтов и техников НАСА, вынесла убеждение, что именно в этом заключается бессознательный импульс, подвигший астронавтов и фон Брауна на фантастическое предприятие: покорение космоса.

На самом деле, Солнце проживет еще долго — гораздо больше, чем человеческий род. Конечно, для выживания цивилизации крайне важно освоить другие планеты. Но гипотеза о возможной массовой эмиграции с целью избежать катастрофы кажется не заслуживающей внимания.

Технический прогресс, который многие считают одной из главных целей космических и астрономических исследований, представляется не целью, а неизбежным следствием наших успехов.

Желание человека заниматься космическими исследованиями может иметь разные корни: и дух приключений, и жажда завоеваний, и озабоченность проблемой голода, которая с каждым днем становится все острее, и технический прогресс.

Мы думаем, что в основе человеческого стремления к дальним мирам лежит более простой, но в то же время более важный мотив: инстинкт познавателя, исследователя, «страсть к новизнам»…

Надеемся, что немногие разделяют средневековые мнения г-на Франсуа Мориака:

«Нет, мое безразличное и даже враждебное отношение к тому, что Луну лишили девственности, — не христианское. Оно идет из глубины веков. Уже миф о Прометее содержит мысль о том, что не надо идти наперекор судьбе, — а у меня есть чувство, что мы пошли ей наперекор. Это ощущение я не могу подкрепить никакими доказательствами.

Признаюсь, меня все это мало волнует. Я не хвастаюсь этим, а просто констатирую факт. Я всегда полагал, что истинный прогресс человечества находится в другой плоскости, на другом уровне, а тот прогресс, который открывает перед нами мир планет, едва ли ведет к жизни, а ведет, скорей всего, к смерти».

Подобный пессимизм всегда был неконструктивен. У Мэллори, который погиб вместе с Ирвином в 1924 году при попытке покорить Эверест, спросили: «Почему вы хотите забраться на эту гору?» — «Потому что она существует», — был ответ.

Теперь, после высадки на Луне, первый этап межпланетных странствий завершен. Людей ожидают новые приключения, и несомненно когданибудь они встретятся с существами, одаренными разумом.

Всегда ли в нас будет жить завоевательский дух? Пока что юристы ограничились определением, что пространство за пределами стратосферы не принадлежит никакому государству и никто не имеет на него преимущественных прав. Всемирный комитет космических исследований (КОСПАР) пошел дальше, заявив о космическом праве не только людей, но и «морально применимом для существ, более или менее одушевленных». По-видимому, члены Комитета весьма серьезно рассматривают возможность присутствия инопланетян и контактов в космосе между представителями разных цивилизаций, а кроме того, уже сейчас заботятся о нейтрализации пагубных последствий свойственного землянам ского духа.

Но если мы способны отправиться на завоевание иных миров, то и другие цивилизации тоже. Возможно, мы когда-нибудь увидим, как эти существа высаживаются у нас на Земле.

ПЕРВАЯ РЕАКЦИЯ: ИСПУГ И ДАЖЕ ПАНИКА

Неподготовленный, внезапный контакт с разумными внеземными существами полностью перевернет сознание человека — он неожиданно увидит, как разрушилась большая часть традиционных ценностей.

Люди давно предчувствовали, что жители иных планет существуют, но, как только предчувствие станет реальностью, научные соображения отойдут на второй план, уступив место проблемам преимущественно психологического порядка.

В мире лишь очень немногие ученые считают гипотезу об инопланетянах заслуживающей внимания. Но эти немногие любознательные так верят в существование братьев по разуму, что не очень бы и удивились, встретившись с ними. Иное дело — обычный, неподготовленный человек. Появление инопланетян шокирует его, и тем сильнее, чем больше он поверит в его реальность.

К счастью, мы лучше подготовлены к такому событию, чем кажется. Об этом можно судить по результатам опроса, проведенного Французским институтом общественного мнения, опубликованным 6 сентября 1969 года в еженедельнике «Пари-Матч».

На вопрос: «Думаете ли вы, что жители Земли посетят когда-нибудь планету, населенную разумными существами?» — очень многие — 42 процента опрошенных — ответили «да». Ровно столько же думает, что разумные существа с других планет могут когда-либо посетить Землю.

Итак, можно утверждать: большинство землян не слишком удивятся встрече или иному контакту с инопланетянами.

Но мы можем испугаться того, что не знаем «их» — их силы, образа действий, интеллектуальных и материальных средств, которыми они располагают. Друзья они или враги? Не покажется ли им странным наш образ жизни, не будет ли он их раздражать? Не перейдет ли это раздражение в гнев и не пойдут ли они на нас войной? Нет ли у них таких мощных средств, которые, если они того захотят, могут нас полностью уничтожить? Предположение вполне вероятное, потому что у нас такие средства уже есть…

Может возникнуть боязнь инфекции. Уже сейчас те, кто отвечает за межпланетные полеты. сознают важность этой проблемы и принимают меры чрезвычайной предосторожности. Весь мир узнал об этом, когда вернулись на Землю космонавты, побывавшие на Луне. В Хьюстоне и они сами, и все, кто приближался к ним по возвращении, сорок дней принудительно оставались в «Лунном приемнике».

Страх или, по крайней мере, беспокойство кажется тем более оправданным при встрече с живыми инопланетными существами: ведь их биологических свойств мы не знаем.

НОВЫЕ БОЖЕСТВА

Это случилось в 1509 году. В Мексике в то время правил могущественный царь Монтесума. Это был разумный государь, заботившийся о благе народа. Как подобает хранителю мексиканских преданий и обрядов, рассказывает Сальвадор де Мадриага, Монтесума знал, что больше всего на свете надо бояться возвращения в мир одного из могущественных богов, управлявших Мексикой, — Пернатого Змея Кетцалькоатля, бога ветра. Мексиканцы представляли себе Кетцалькоатля как человека «красивого облика, важного поведения, с белой кожей и бородой». Он безуспешно проповедовал добродетель, после чего отбыл на Запад, но пообещал впоследствии вернуться. Император страшился за свой народ.

Однажды к нему явился вестник и объявил: «Прости мне дерзость мою, о царь и господин наш! Я пришел из Миктланкуатлы. Я стоял там на берегу и вдруг увидел, как посреди моря, вдали от берегов, плывет некая гора или большой холм. Никогда мы такого не видали, и с тех пор мы в постоянной тревоге, ибо служба наша — охранять берег».

«Оставь это, — сказал Монтесума, — и ступай прочь».

Император велел отрубить вестнику уши и пальцы ног, а затем бросить в темницу. Но он не на шутку встревожился и повелел тайно проверить сообщение. К несчастью, оно подтвердилось.

«Царь и господин наш, — доложили посланцы. — Правда, что на берегу великого моря появились неизвестные нам люди, удили рыбу удочками, а иные бросили в море сеть и ловили так рыбу до позднего вечера, и, наловив, сели в лодки, поплыли к большой башне в море, и вскарабкались на нее. На них надето нечто вроде мешков — на иных красные, на других же синие, зеленые и коричневые, на иных же грязного цвета, безобразного, как наш ихтилматль, на иных же малиновые; на голове одни носили красные ки, иные же большие уборы, подобные кастрюлям, чтобы, думаем, защититься от солнца; и плоть их весьма бела, белее нашей, но многие из них носят длинные бороды и волосы длиннее, чем до ушей».

При этих словах отчаяние охватило императора Монтесуму. Великая беда посетила страну: вернулся бог Кетцалькоатль! Монтесума не знал, что это был не бог, а такой же человек, как он сам, — испанец Эрнан Кортес. Конкистадоры быстро поняли, что страх, который они внушают мексиканцам, сверхъестественного порядка. А уж хитрый Кортес не преминул этим воспользоваться…

Вспомним, что пережили африканские племена, встретившись с первыми благодеяниями белых «колдунов». Не станем забывать, какое вообще впечатление на нас производят непонятные нам явления.

Один фильм, снятый на Новой Гвинее, ярко показывает, как велика еще и сегодня пропасть между разными земными цивилизациями. Действие происходит в первобытном племени, которое из религиозных соображений строит в джунглях аэродромы и ухаживает за ними. Разумеется, никакие самолеты на этих аэродромах не приземляются. Но у племени новый культ — «самолетизм». Они ждут, что вернутся приходившие с неба боги на больших серебряных птицах и принесут еды, которой у племени всегда не хватает. Они ждут уже двадцать лет — с тех пор как на вершине холма совершил вынужденную посадку один американский самолет. Из него вышли большие белые существа в странных одеждах, раздали людям племени шоколад и сгущенку… Странная «религия», странная для XX века история! Мы несколько смущаемся, наблюдая ее, как и всегда при виде людей, надеющихся на чудо, однако нам порой представляется, что между дикарями, ждущими больших белых птиц, и многими культурными людьми, думающими, что их жизнь целиком подчинена влиянию светил (известно, сколь много среди нас верящих в гороскопы), разница меньше, чем обычно думают.

Уже существуют «религии», утверждающие, что над Землей властвует инопланетный разум, дающий откровения лишь немногим избранным. Центр самой крупной из таких конфессий находится в США. Она весьма активна и всеми способами старается распространить свои идеи. Эта секта разработала очень сложную теологическую космогонию, изложенную в трех толстых томах. Ее французский перевод издан под названием «Космогония Урантии». Урантией там называется наша планета. Ее посещают божественные советники, живущие в космосе. Бегло пролистав это сочинение, убеждаешься, что иные люди готовы обожествить инопланетян, даже не убедившись в их существовании…

Есть в мире и другие секты, члены которых по ночам или на рассвете собираются в особо избранных местах — главным образом пустынях — и слушают телепатические сигналы из иных населенных миров.

Не будем впадать в такие крайности. Но совершенно нормально, что контакт с другой цивилизацией должен преподать нам урок смирения. Известно, что ученые сейчас проводят удивительные опыты с дельфинами, которых теперь считают умнейшими среди млекопитающих. А знаете ли вы, что некоторые исследователи уже выдвигают фантастические гипотезы, пытаясь доказать, что дельфины «разговаривают» — иначе говоря, пользуются неким словарем, далеко выходящим за рамки так называемого «языка животных». По мнению этих ученых, дельфины могут не только разговаривать между собой на большом расстоянии при помощи своеобразных «телефонов» (что было, не раз показано), но, самое главное, использовать накопленный опыт и даже рассуждать.

Можно представить себе реакцию людей, когда они узнают, что дельфин одарен почти таким же разумом, как они сами. Конец представлениям об исключительности человека на Земле! Нечто подобное может произойти и при встрече с инопланетянами. Это будет новый удар по безмерной гордыне человека. Столкнувшись с существованием разумных форм жизни на других планетах, землянин неизбежно перенесет психологический шок. Окажется ли он кратким, преходящим? Этого мы сказать не можем, но последствия его, несомненно, будут серьезны. «Каждый увидит, — пишет А. С. Кларк, — что его жизнь, философия, система ценностей неприметно преобразились».

Даже если человеку хватит здравого смысла не относиться к инопланетянам как к новым богам, с его неизлечимым антропоцентризмом будет покончено.

РЕЛИГИЯ, ПОЛИТИКА И ПРОБЛЕМА ИНОПЛАНЕТЯН

Отношения человека, религии и науки всегда были очень тесными и вместе с тем очень сложными. На заре цивилизации люди неизбежно смешивали науку и религию. Первая не могла существовать без второй, а та пыталась истолковать все, что человеку не удавалось понять.

По мере того как человек находил разумные объяснения изучаемым явлениям, его отношение к Богу менялось: он склонялся то к отрицанию Его существования, то к непомерной экзальтации. Советский космонавт с торжеством объявляет, что не видел в косомосе Бога, а американский приносит молитву перед лицом бесконечности…

Конечно, в эпоху Тейяра де Шардена рационализм и сциентизм (абсолютизация роли науки) вышли из моды. Но позволительно все же удивиться, как в наше время, когда человечество уже осваивает околоземное пространство и мечтает о встрече с иными цивилизациями, многие еще пытаются рассматривать эти проблемы через призму традиционных религий! Однако следует остерегаться чрезмерного оптимизма. Ведь в случае контакта с инопланетянами верующим будет небезразлично отношение к этому событию тех, кто взял на себя миссию объяснять смысл нашей бренной земной жизни на основании религиозных догм.

Очевидно, что не для всех религий удар будет одинаково силен. Некоторые даже не поколеблются в своем философском индифферентизме. Так, например, будет с конфуцианством. Это совсем не значит, что оно вообще не отреагирует на новый факт. Просто оно примет его как новую истину, как очевидность, против которой древняя мудрость велит напрасно не бунтовать.

Буддисты, видимо, поведут себя так же, как конфуцианты. Ведь их не интересуют проблемы окружающего мира, а тем более то, что происходит за пределами Земли.

Брахманисты и индуисты давно населили небесные тела множеством божеств. Они олицетворили звезды. Они вообще все предвидели, мифологизировав, а иногда и обожествив основные астрономические явления. Едва ли для них реальность может оказаться богаче вымысла.

Зато для мусульманина потрясение может стать весьма сильным. Ведь в Коране — книге, на которую опирается его вера, где все предусмотрено и даны все правила жизни, — ничего не говорится об инопланетянах. Поэтому исламский мир, надо предполагать, с трудом перенесет это событие. Разве что укоренившийся в арабских народах фатализм послужит им надежным щитом. Тогда они отгородятся от новых планетарных и космических перспектив гордым равнодушием..

Мы лишь в последнюю очередь говорим о том, как бы могли повести себя в этой ситуации последователи христианской религии, поскольку положение Церкви было бы весьма дискомфортно. Христианство покоится на догмате Воплощения Бога, и антропоцентричнее этого ничего быть не может. Когда рухнул геоцентризм и Земля стала одной из многих планет, христианский догмат был поколеблен: стало труднее понять, почему именно Земля удостоилась посещения Самого Бога в человеческом облике.

Если же мы убедимся в существовании других разумных рас, проблема Воплощения станет еще намного острее. «Как могло случиться, — наивно спрашивает А. Жире, — что Создатель миллионов миров оказал нам чрезвычайную честь, послав Свое Слово, Единородного Сына на нашу Землю, не имеющую ничего чрезвычайного, напротив того — один из мельчайших комочков вещества в космосе?»

Но уже Камилл Фламмарион заметил, что «если мы будем вводить в понятие о Всемогут щем различие между большим и меньшим, это будет ложным и неполным представлением о Нем… Приписывая Богу наши ощущения, мы неизбежно тем самым приписываем Ему несовершенства нашей природы».

Даже не имея еще доказательств существования других разумных существ, некоторые мыслители заранее стремятся примирить догмат с тем, что рано или поздно неизбежно станет истиной. «Разве не могла эта сила, осенившая среднюю планету системы (вероятно, потому, что планета в том нуждалась), осенить расу какой-либо иной планеты в прошлом, когда пробил час ее ния, или в будущем, когда исполнится мера времен?» — пишет сэр Дэвид Брюстер, А вот что говорит отец Тейяр де Шарден: «Чтобы быть Альфой и Омегой, Христос должен, не теряя Своей человеческой природы, стать со-сущим физической безмерности Длительности и Пространства. Чтобы царствовать на Земле, Он должен сверходухотворить мир».

Мы воздержимся от комментариев[48]. Религии — все религии — уже пережили глубокий кризис. Несомненно, личная вера многих пострадает, но можно предположить, что Церкви от этого не поколеблются. Ведь идейная революция, нараставшая в течение последних четырехпяти столетий, более протяженная во времени, но и более коренная, чем посещение инопланетян, — должна была потрясти их еще сильнее.

Внезапное явление разумных существ, забота, если угодно, о мнении, которое могут составить о нас эти беспристрастные наблюдатели, должны были бы помочь становлению нового сознания в масштабах нашей планеты. Если наша средневековая политика предстанет без прикрас, инопланетяне испытают отвращение, описанное в ряде философских повестей «Персидских письмах» или «Микромегасе».

И политическая обстановка, благодаря открытиям, которые мы совершим в космосе, тоже изменится. Лучшее доказательство тому — первое событие в этом роде, пережитое нашей цивилизацией.

В 3 часа 56 минут в понедельник 21 июля 1969 года житель Земли Нейл Армстронг первым ступил на Луну. «Это маленький шаг для человека, — сказал он, — но огромный шаг для всего человечества».

К астронавтам обратился президент Соединенных Штатов Ричард Никсон:

«Этот день останется одним из самых славных в нашей жизни. Я уверен, что все народы Земли вместе с американским народом отдадут должное огромному подвигу, совершенному вами. Благодаря вам, небеса стали отныне частью нашего мира. Ваши слова, доносящиеся из моря Спокойствия, заставляют нас удвоить усилия, чтобы добиться мира и спокойствия на Земле. В этот миг неоценимой важности для истории человечества все народы мира объединились. Они могут гордиться тем, что вы совершили».

А перед тем как покинуть Луну, два земных эмиссара положили на нее кремневый диск с посланиями от ста пятидесяти трех глав государств и государственных деятелей, пожелавших оставить свое имя на первой странице золотой книги наступающей эры. На диске выгравированы пожелания всеобщего мира, сотрудничества и благополучия. Это первое проявление единой воли людей Земли. Как жаль, что эти прекрасные слова остались лишь словами, что правая рука наших политиков, писавших эти письма, не знала, что делает левая!

В высшей степени желательно, чтобы при контакте с внеземной цивилизацией у землян вновь пробудились те чувства, что впервые проявились, когда человек с нашей планеты ступил на Луну.

Как скоро объединятся земляне, будет зависеть и от того, как пройдет первый контакт. Если мы почувствуем давление инопланетян и тем более опасность с их стороны, можно прямо сказать, что общечеловеческое единение неизбежно.

Одной из первых проблем будет выбор посла или делегации к нашим гостям. Можно поразвлечься, воображая, как это часто делают авторы фантастических романов, историческую встречу; можно составить делегацию по своему вкусу. Проблема очень похожа на ту, что стояла перед Святым Людовиком. Желая вступить в сношения с монголами, он послал к великому хану Каракорума и другим татарским вождям посла Рубрука, Варфоломея Кремонского и еще четыре-пять человек. Кто же станет нашим Рубруком? Глава государства — обязательно националист? Дипломат, привыкший тянуть время? Бравый вояка в военной форме? Религиозный деятель — неизбежно миссионер? Ученый — почти наверняка теоретик? Выбор нелегок. Все сойдутся лишь на кандидатуре поэта. Кто не жалел, что его не было на «Аполлоне-11»…

НЕ КОСМОС ЛИ РЕШИТ ВСЕ НАШИ ПРОБЛЕМЫ?

Все предыдущие рассуждения могли вас позабавить, разбудить фантазию или заставить размышлять. Можно даже вместе со Шкловским пожалеть, что эти проблемы мало интересуют философов, социологов и психологов, так что они оставлены в удел астрономам, не являющимся специалистами в этой области. Все наши рассуждения — серьезные и шуточные, важные и мимолетные, — надо признаться, почти ни на чём не основаны. Точнее говоря, они исходят из двух гипотез, которые, как мы пытались показать в двух предыдущих главах, довольно-таки маловероятны: во-первых, что будет реальная встреча с инопланетянами в результате межпланетного путешествия; во-вторых, что наши потенциальные собеседники окажутся очень близки к нам и по физической природе, и, самое главное, по уровню развития.

Мы предполагаем, что иные разумные существа, скорее всего, окажутся гуманоидами. В этом, следовательно, ничего удивительного нет. Но вот встреча с существами, во всем подобными нам, была бы похожа на чудо. Тем более что и о самих себе нельзя уверенно сказать, как долго продлится теперешнее наше состояние. В одном убеждены: удручающий разрыв между нашими знаниями (довольно обширными) и нравственно-социальным поведением (порой первобытным) не останется таковым. Не пройдет и нескольких столетий, как все изменится. Оптимистичный прогноз, не правда ли? Что такое тысяча лет для биологической и, возможно, постбиологической эволюции человека разумного?

Поэтому наиболее подходящей гипотезой будет следующая: маловероятно, что в ходе исследования космоса мы войдем с кем-нибудь в контакт раньше, чем сами существенно эволюционируем. Если такое все-таки случится и существа, которых мы обнаружим, окажутся менее развитыми, чем мы, их (увы!) ожидает судьба полинезийцев шестнадцатого века или амазонских индейцев двадцатого.

Если же жители далекой планеты ушли от нас на несколько столетий или тысячелетий вперед, возможно, что мы встретимся не на их территории: они сами высадятся на Земле. Не исключено, что страхи землян на сей счет небеспочвенны, но от нас, судя по всему, уже мало что будет зависеть.

Мы можем даже рискнуть пойти дальше и расстаться с последними признаками антропоцентризма. Не исключено, что внеземные разумные существа окажутся настолько непохожими на нас, что общение с ними будет практически невозможно. Ведь мы не так уж далеко ушли от других высших млекопитающих собак или дельфинов, — а наше общение с ними минимально.

Представим себе, что некая высокоразвитая раса путешествует по Галактике, методично исследуя планету за планетой в поисках чрезвычайно удачливых видов животных: таких, которым удалось просуществовать много тысячелетий. Наши инопланетяне, чтобы не вымереть самим, хотят научиться у этих видов преодолевать влияние среды — ищут, так сказать, элексир долголетия, но не для индивидуума, а для всего вида. В этом случае мы бы увидели, что они тщательно изучают муравьев и термитов, жизнь которых насчитывает миллионы лет, и не обращают никакого внимания на нас — приматов-парвеню, бесконечно гордящихся странной гипертрофией своей нервной системы!..

Итак, вслед за фон Хёрнером и другими астрономами мы можем полагать, что во Вселенной есть два типа цивилизаций. Такие, как наша, изолированы на своей родной планете, развитие их проходит с трудом, и самое существование постоянно под угрозой. В столь тяжких условиях земляне долго не выживут, если только не установят контакт с цивилизациями другого типа: с теми, кто уже находится в постоянных сношениях, имена которых значатся в «галактическом адрес-календаре» Фреда Хойла. Тогда все станет быстро и легко, и эти цивилизации смогут помочь своим «бедным родственникам». И перед нами «откроется бесконечность времен», иначе говоря, бессмертие человечества.