Дурак. Книга 2

6. Сказ про девку-варяжку и мир потаенный

Долго ли, коротко, но все же удалось двум другам выплутать из загадочного леса, из заговоренного места, и сами они не заметили, как диковинные чащи вокруг сменились зарослями елей да берез, уже накапливающих сизые вечерние тени меж ветвей и лап. И вроде бы ничего толком не изменилось, ведь не была до того тропка какой чаровной аль местность вокруг волшебной да сказочной, но в какой-то момент оба путника ощутили каким-то внутренним чутьем — все стало… обычным.

А потому пожали они плечами да и двинулись своей дорогой.

Пока уходили от знахарки, то не до разговоров было, ведь строго старался блюсти Отер наказ ворожеи, всерьез опасаясь чудных сих мест, а как выбрались, так…

Не раз и не два хотел юноша кинуться расспрашивать дядьку про все. Про знакомицу его загадочную, про чаровство непонятное, какое редко даже в быличках встречалось, про знания заветные, тайны страшные, про зло великое, что по пятам следует. Открывал рот молодец, да каждый раз лишь набирал воздуха и захлопывал обратно. Понимал — пустое. Не ответит хмурый бирюк толком, а где ответит, так слукавит, а не слукавит, так утаит толику. И уж больно не хотелось сейчас Отеру клещами калеными тащить нити правды из молчаливого спутника. Ну его!

К тому же старые раны, хоть и залеченные чудесными припарками знахарки, а все же давали о себе знать — парень быстро терял силы и пока не мог, как прежде, лихим козликом носиться днями и ночами по полям да долам. Чудо вообще, что спустя такой невеликий срок встал на ноги, ведь отходил его ератник-злодей крепко, смертным боем бил. А коль еще и в себе тревоги будить расспросами да думами, то так вообще никуда не дойдем. На том юноша и порешил, пообещав себе выпытать все у дядьки как-нибудь потом.

Но все же мысли о недавних злоключениях никак не шли прочь из буйной головы, и Отер нет-нет да и щупал украдкой диковинный гостинчик знахарки, что был припрятан за пазухой. Гладкий кругляш уютно устроился под рубахой и манил еще одной загадкой — для чего, зачем, как поможет дурацкое яйцо и вообще когда оно может пригодиться… Вопросы кружились в голове роем жирных назойливых мух.

Вечер постепенно окутывал леса вокруг сумеречным пологом. Вот уже и солнышко устало пробиваться сквозь густые заросли, махнуло на прощание оцарапанными в кровь лучами и начало заваливаться прочь. Разобиделось. Приветливые до того кусты и чащобники мгновенно приобрели мрачные густые тона, и стало чудиться, будто из-за каждой коряги, из каждого овражка следят невидимые враги, ждут только часа, чтобы подло напасть. Следуя за дядькой, юноша все чаще косился по сторонам, то и дело щупал рукоять меча и, чтобы хоть как-то отвлечься, размышлял: как так получается, что еще каких-то полчаса назад все эти кустики да елочки выглядели мило да приветливо, но стоило светилу чуть спрятаться, так сразу жути напустило. Вот уж правы были старики, ворча, что чужды человеку тьма и ночь, непонятны и опасны. Дядька же топал вперед как ни в чем не бывало и, мнилось, был бодрее больше обычного. Даже, как показалось парню, веселее. Что с бирюком на памяти юноши не случалось примерно никогда. Вот уж чудо-девка даже вечного ворчуна приободрила, нашептала чего-то.

Когда последние тени растворились в серой пелене, а сумерки пожрали лес целиком, Отер не выдержал и предложил сыскать привал на ночевье. Тело, ослабленное долгой лежкой, ныло с непривычки, а в голове уже булькала каша из обрывков дум, сомнений и вопросов.

Дядьке хватило короткого взгляда на измученного спутника, чтобы все понять. Не хватало еще загнать мальца, только выплутав из заветных чащ. Он лишь буркнул что-то согласное да побрел дальше, выискивая удобную лощину или крупную ель. Рубить в такой час навес даже на скорую руку обоим было страшно лень, а потому схорониться решили где придется, надеясь, что в этих местах не водится в обилии лютого зверья, да нечисть лесная не станет почем зря озоровать.

Хотя только теперь юноше вдруг пришла в голову мысль, что он понятия не имеет, где они вообще находятся, в каком краю, а потому некое «здесь» показалось ему очень размытым. Но сил тревожиться уже попросту не осталось, и он продолжал послушно плестись за дядькой.

Без малого полчаса блуждали они среди зарослей. Бирюк споро топал, бормотал себе под нос наговоры-задобрянки лешему и всей чащобной нечисти, да вдруг резко поворачивал куда-то вбок. Порой им попадались какие-то полянки, по мнению Отера очень даже подходящие для привала (хотя он уже так обессилел, что мог бы рухнуть под первым же пеньком, рискуя вызвать гнев боровичка), но дядьке что-то каждый раз не нравилось, и они вновь плелись дальше.

И вот когда уже лес погрузился почти в непроглядную тьму, а молодец готов был просто упасть, бирюк радостно присвистнул и ткнул пальцем куда-то вперед. Отромунд проследил за указующим перстом спутника и долго всматривался в сизые заросли, пока не разобрал чернеющий силуэт. Только теперь он с облегчением выдохнул и заспешил туда. И откуда силы взялись.

В сотне шагов от них возвышалась на кривых высоких пнях мертвецкая домовина.

Добрый знак для каждого путника.

По-разному люди хоронят усопших после того, как упокоят мертвецов. Велика Русь Сказочная, всякие обычаи да обряды заведены. Где-то сносят почивших родичей на погосты, предают земле. Кто-то отдает тела огню, следуя давним традициям. Бывает, что сплавляют покойников по реке, будто венок поминальный отправляя их в последний путь. Говорят даже, что на севере знатных людей хоронят в ладье роскошной, вместе со всем нажитым зарывая ее целиком в курган громадный аль сжигая лодку посреди озер, но всегда и везде нет-нет да и выстраивает кто-то для родных домовины. Обычно в глухих местах. Говорил тятя как-то маленькому Отеру, что пошло сие еще с тех далеких времен, когда не все покойники норовили вернуться, а потому срубали те избушки в чащах, чтобы и живые лишний раз не тревожили мертвеца, и тот почем зря не спешил в деревню возвертаться. Да так повелось, что стали домовинки пристанищем временным путникам заплутавшим аль охотникам притомившимся. Усопшему-то не в тягость, а в его «хоромах» и от непогоды схорониться можно, и от зверя дикого. Тут же главное только с почтением зайти, как в гости к хозяину, уважить добрым словом, может какие вести сказать, что в мире делается-творится, да гостинчик оставить. И мертвецу, и тому, кто после тебя сюда заберется. А что места мало в домовинке, так в тесноте, да не в обиде, как говорится. До утра прикорнуть сгодится.

Вот именно об этом и толковал без умолку взбудораженный скорым отдыхом Отер. Припомнил он и обычаи старые, и времена былые, и даже то, что когда-то были Яги-проводницы, что ведогони людские в Лес провожали. И баяли люди, что жили эти самые душеводительницы в Пограничье, полосе меж миром живых и мертвых, в домовинах. Громадных, что твоя изба! И что не было в них ни окон, ни дверей… хотя и в обычных-то домовинах не было ничего такого, окромя лючка в полу аль дверцы. Оно и понятно, зачем мертвяку подобное, разве что…

Дядька лишь сокрушенно вздыхал под трескотню парня и явно мечтал, чтобы спутник его уже угомонился и забылся сном.

Мертвецкая изба оказалась не маленькой. Не пристанище Яги, конечно, но войти в нее согнувшись вполне можно было. Возвышалась она на четырех сосновых пнях. Высоких, в рост человека, а потому путникам пришлось изрядно попотеть, чтобы добраться до боковой дверки, но вскоре оба все же вскарабкались на порожек. Отер с силой дернул рассохшуюся заслонку, поклонился, прижал руку к груди, прошептал добрую напуточку-гостевичку и, согнувшись чуть ли не в пояс, пробрался внутрь. Дядька последовал его примеру, и оба они оказались в затхлом мраке, оставив за спиной ночь.

Бирюк собрался было уже чиркнуть огнивом дабы осмотреться (не хватало еще непочтительно усесться на мертвеца), как из черноты вдруг раздался усталый женский голос:

— Дверь прикрой, комарья напустишь!

Отер не удержался, охнул, но быстро взял себя в руки. Все же покойники, что хотят напасть, беседу не заводят. Да и вообще не говорят. Хотя, если взять Марью-богатыршу…

Пока юноша пребывал в раздумьях, дядька осторожно прикрыл за собой дверь. Теперь вокруг воцарилась совершенно непроглядная тьма. В спертом стоячем воздухе, впитавшем в себя тленный запах мертвеца, слышно было, как сопит дядька и хрипло дышит молодец. И еще кто-то.

Дышит.

Значит, живой.

Юноша обругал себя за излишнюю мнительность. Вот уже надумал себе всякого. Хотя и не мудрено, ведь сколько случилось с ними невиданного, впору за каждой кочкой поджидать если не Змея Горыныча, то хотя бы Соловья Разбойника. А тут… небось какая охотница тоже решила скоротать ночку в безопасности да тепле. Вот и встретились под одной крышей, случается.

Неловкая тишина затянулась. Отер продолжал стоять где-то посреди домовины, согнувшись, упираясь затылком в свод крыши, и чувствовал себя совершенным дурнем. Видимо, дядька разделял его мысли, потому как старый охотник попытался было сунуться вперед, но в потемках что-то задел, громыхнул и замер.

— Вы покойничку-то тут не покрушите все, люди! — вновь раздался звонкий голосок из мрака. — Вломились, так хоть ведите себя чинно!

— Гой еси! Величать меня Отромундом, что из… — начал Отер, смирив в себе раздражение. Ишь, хозяйка нашлась. — Ты бы того, лучинку что ли зажгла, красна девица. А то так и копьецом можно ненароком глазик выколоть.

— Можно и глазик, — легко согласился голос, но все же добавил мягче, — ладно уж. Все забываю, что вам свет нужен.

Юноша не успел толком поразмыслить над услышанным, когда в темноте брызнули рыжие искры. Раз, другой и занялась в углу воткнутая в верстачок лучинка, явно припасенная какими-то прошлыми забродами. Трепещущий желтый свет залил домовину, дал разглядеть нехитрое убранство покойницкой.

Внутри последнее пристанище казалось сильно меньше, чем снаружи. В длину не более двух саженей да локтей пять в поперечнике. Все убранство представляло из себя лишь грубо отесанные бревна и пару таких же неструганных скамей, на одной из которых возлежал сам хозяин домовины, старик. Поселился он здесь явно давно, может даже еще до раскола. Темная, почти черная сухая кожа обтянула угловатый скелет, и видно было даже под грубой поминальной холстиной, исчерканной яжьими наговорами, что внутри покойника все давно уж истлело. Только клочковатая борода как-то по-живому, задорно, торчала вверх, топорщилась над запрокинутой головой. На второй же лавке, как раз подле лучины, сидела девица. Отер прищурился от огонька и стал разглядывать ее. Была она не статной, даже какой-то мужиковатой, но не в телесах, и можно было б назвать ее хрупкой, если бы не широкие крепкие плечи, ладно сбитое по-ратному тело и хмурый тяжелый взгляд васильковых глаз. Смотрелся он дважды чудно на милом курносом да конопатом личике в обрамлении светлых, как у северян, волос, заплетенных в тугую, по пояс, косу. Казалось, будто достались девчушке взаймы чужие очи кого-то грубого, сурового. На вид было незнакомке не более шестнадцати годков, однако вместо привычного девичьего сарафана облачена она была в походную рубаху, плотные портки и крепкие на вид сапожки. Поверх же имелась весьма добротная кольчужка до колен, подпоясанная наборным поясом, в лямках которого покоились весьма грозные топорики. На охотницу девка совсем не походила, и больше ей бы подошла роль ратницы, однако ж, где такое видано, чтобы князья на военную службу баб брали, разве что…

Взгляд молодца упал на небольшую железную бляху, притороченную на плече девицы, на которой искусно был вытравлен черненый кулак. И сомнения юноши окончательно развеялись.

— Варяжка! — только и выдохнул Отер.

Про племена неистовых дев-воительниц, считавших себя прямыми наследницами богатырей, ходило немало слухов да домыслов, порой совсем уж диковинных, однако ж за последние годы никто толком и не встречал их. Кто-то даже считал, что все они пропали неведомо куда сразу после раскола, но любой малец отчего-то знал, что приметным знаком варяжек был воздетый черненый кулак.

Отер припомнил, как в детстве соседские девчушки играли в воительниц, углем рисуя на сорочках и рубахах кривые кулаки, за что щедро вознаграждались от мамок да нянек хворостинами, и невольно улыбнулся. Он неуклюже поклонился (тяжело это было сделать, и так стоя скрученным в три погибели) и уселся на другом конце лавки. Девица все это время пристально следила за юношей без тени благожелательности. Словно это к ней в жилье вломился он на ночь глядя.

Помолчали чуть.

Отер, понимая, что тоскливо будет коротать до заревья время в тягучей тишине, как бы невзначай бросил:

— А что это воительница в наших краях делает?

И разом умолк, запоздало сообразив, что не знает, в каких именно он краях и с чего порешил, что они ему родные. Девица не ответила, лишь смерила парня откровенно презрительным взглядом и едва слышно фыркнула.

Слегка растерянный молодец недоуменно-вопросительно покосился на дядьку, но тот тут же сделал вид, что его здесь и нет вовсе. Мол, меня, малец, в это не втягивай даже, сам разбирайся с постоялицей домовины. Парень тяжело вздохнул и решил вновь попытать удачу:

— Я, между прочим, знаю одну богатыршу. Марьей кличут.

Девица вновь фыркнула, но все же не удержалась и бросила:

— Матери давно уж в курганы все ушли.

— Ушли, да вернулись, — с ленцой махнул рукой парень и не без гордости добавил: — Не далече, чем по весне с ней у волотов гостевали.

— Брешешь! — Подалась вперед девица, явно полагая, что наглый парень попросту над ней издевается.

— Да чтоб мне кузутики в крынку напрудили! — Сотворил Отер клятвенный знак. — Довелось мне, девка-варяжка, воочию наблюдать, как гнусные умруны-колдуны богатырш-воительниц из курганов выманивают да себе в услужение взять норовят!

Парень, конечно, слукавил, потому как из всех его «видел» было лишь то, как он рухнул с обрыва прямиком на головы тех самых умрунов, а после был унесен, словно куренок, Марьей. Но о том Отромунд решил не делиться. И поведал он девице про свое знакомство с мертвой богатыршей, где-то порядком приукрасив, а где-то и вовсе насочиняв так, что выходило чуть ли не так, будто он самолично ворвался в стан черных колдунов и вызволил бедную-несчастную поляницу. Однако варяжка, судя по всему, мало странствовала по миру и редко сталкивалась с вралями, а потому слушала, раскрыв от удивления рот и, кажется, верила каждому слову. Когда Отер все же иссяк и умолк, стараясь избегать осуждающего взгляда дядьки, девица только выдохнула:

— Выходит, вернулись матери! Хоть какая польза от раскола этого треклятого!

Юноша, который почуял, что настороженность меж ними пропала, слегка откинулся и спросил:

— Так, а ты откуда здесь, красна девица?

Молодая воительница тут же нахмурилась, но парень добавил:

— Тайн не выведываю, однако ж все одно ночь коротать. Так хоть погутарим. А то наш хозяин не из разговорчивых.

С этими словами он кивнул на лежащего напротив мертвеца и приложил ладонь к груди, выказывая почтение. Не хватало еще навлечь на себя недолю за неуважение. Девка проследила за взглядом парня и не удержалась, хихикнула.

Дядька только сокрушенно вздохнул из дальнего угла, по привычке примостясь у входа. Не подремать, мол, болтуны. Парень же, с которого будто по чаровству слетела вся усталость, подвинулся чуть поближе и воззрился на девицу. Та все же слегка расслабилась и, явно поверив россказням парня, заговорила более дружелюбно:

— Что ж, молодец. Прав ты, вместе доведется нам под одной крышей побыть, а потому в ответ на твое сказание своим отвечу. — Девица огладила косу быстрым привычным движением, и оттого на краткий миг превратилась в простую девчушку. — Звать меня Ярой, или Яркой, тут уж кому как милее, и я, как ты уже верно приметил, родом из славных варяжек-воительниц. Сколько себя помню, среди сестриц в наших чертогах и жила, делу ратному училась да заветы богатырские постигала, что нам великие предки оставили.

— Как с головушкой раньше срока не повздорить, небось, — буркнул дядька, но ни Отер, ни девица не обратили на него никакого внимания.

— В уединении живем мы, — продолжила варяжка, — чужих не привечаем, своих секретов не разбрасываем. Многому учили меня сестрицы. Про былое рассказывали, про недоброе. Про глупость людскую, про вероломство ведунское, про раскол. Нас ведь, Отер, та же беда терзает, и мы после упокоения в Лес попасть не можем. Послушно постигала я учения родичей, а все одно как стукнуло мне двенадцать годков, так и не шла у меня из головы мысль, неужто ничего и поделать нельзя, никак не исправить сотворенное чужими руками?

— Такое многим на ум приходило, — не удержался, вставил Отер. Варяжка лишь кивнула и вздохнула так, что пламя лучина испуганно затрепетало. На миг показалось даже, что покойник в рыжей пляске отблесков будто пошевелился, отчего все трое напряженно замерли. Но нет. Не с чего старику подниматься, не той поры.

Успокоилась лучинка, вновь вздернула желтое копьецо огонька к потолку. Девица повела плечами и продолжила:

— И так и этак думала я, гадала, в рукописях заветных, что в большом доме знающих хранятся, копалась, а все без толку. Я к сестрицам, а те лишь на смех поднимают, мол, куда тебе, малявка, судьбу мира вершить, тренируйся пока что топором в колоду попадать, — девица явно распалялась, начинала говорить быстро. Глаза ее заблестели гневными всполохами. — Я уж к матушке-наставнице сунулась, но та только глянула снисходительно да промолчала. Ух, молодец, до сих пор этот взгляд пред очами стоит… Но я не унималась, не верила я, что нельзя сыскать выход. Хотя…

Она с силой стукнула себя кулачком по бедру, отчего кольчужка тихо звякнула. Прорычала:

— Хотя, коль сидеть сиднем за высокими стенами, от света белого отгородившись, да навыки свои оттачивать, никому не нужные, то и не сыщется ничего. Верно? А они, они только смеялись да подзуживали! Но я не сдавалась, Отромунд, я верила. Усердно искала я в древних сказаниях хоть какую-то ниточку, какой-то крючок. И… нашла!

Отер и дядька, невольно завороженные жаркой речью девицы, подались вперед, слушали, стараясь не пропустить ни словечка. Варяжка же вдруг понизила голос до звонкого шепотка:

— Сбежала я. Как получила родовое оружие из рук матушки после обряда взросления, в ту же ночь прочь. У нас-то никто и помыслить не мог, что решится какая сестрица по доброй воле в чуждый мир пойти, так что я веревочкой с крутой стены спустилась и в леса. — Она нервно хихикнула, глаза ее теперь горели отблесками близкой лучины. — Сбежала, потому как знала, что искать надобно! Ведь под носом же ответ был.

Отер и дядька переглянулись. Неужто и впрямь в тайных записях варяжек воительниц сыскаться могло то, о чем грезят многие по всем землям русским: как старый уклад вернуть да жуть мертвячую на убыль пустить.

— Сказывается, — стала тараторить девица, — что раньше каждую душу уводила в Лес Яга, служка верная Мары. Много их было по свету, и обитались они в Пограничье…

— Так то каждый знает… — начал было Отер, но воительница только цыкнула. Не перебивай, мол.

— В Пограничье, — продолжила она, слегка охолонувшись. — И тут я призадумалась. После раскола треклятого куда Яги те делись, где обитаются, что сталося с ними? И порешила я найти кого из проводниц в Лес, уж кто-кто, а они должны разуметь, как заветный путь сыскать для ведогоней… Или хотя бы подсказать, что поделать можно!

Дядька удивленно хмыкнул из дальнего темного угла:

— А девка не дура!

Варяжка же опять разбушевалась, облизнула пересохшие от волнения губы и добавила:

— Вот и смекнула я — Яга по преданию живет в домовине, а потому и искать ее надо там. Вот и стерегу я их, костяных, по схронам покойницким. Думаю, в предрассветный час должна явиться. Вот и сторожу. Уж десятка три домовин обошла в засады, но пока не встретила. Но я найду, точно найду! Верно мыслю, что нужный путь!

— Вертаю свое слово взад, — сокрушенно выдохнул бирюк и хотел было сплюнуть, но покосился на покойника и передумал. Отер, если честно, тоже был порядком раздосадован. Может и верно мыслила варяжка, да только дорожку не ту выбрала. И впрямь неведомо никому было, куда делись Яги, чем промышляют теперь, оставшись не у дел, но коль так легко было б выискать их по домовинам простым, то уж кто-то да приметил бы за столько лет. Немало охотников да путников по покойным домам ночует, где-то да высмотрели бы старух.

Стараясь говорить как можно мягче, молодец начал:

— Задумка верная, красна девица, только про проводниц уж давно ничего не слышно. Может и вовсе заперты они в Пограничье, аль Белая Невеста их всех прогнала…

Несмотря на успокаивающий тон юноши, варяжка тут же вскинулась, заметалась бешеной рысью по домовине.

— И ты такой же, такой, как сестрицы! — кричала она, сверкая глазищами и брызжа слюной. Была она в таком буйстве, что Отер невольно подумал, уж и впрямь не являются ли воительницы потомками богатырей, унаследовав их безумие яростное. Девица же распалялась все сильнее. — Вам лишь бы языком трепать, что помелом! Дела вершить надо! Что ты, что матушка… Я думала, ты поймешь. Ты же говорил, что спас богатыршу Марью. Врал, выходит! Врал!

С этими словами девка пронеслась мимо парня, ловко обпрыгнула ноги дядьки, которые он протянул через всю домовину и, одним махом выбив трухлявую дверцу, выскочила в ночь.

Опешившие други несколько мгновений только и могли, что сидеть с открытыми ртами и во все глаза пялиться то на дверной проем, то друг на друга. Внезапное буйство варяжки, которое можно было списать то ли на неистовый нрав, то ли на спесивость молодых лет, немало озадачило постояльцев покойницкой. Безучастным оставался лишь старик-мертвец, которому давно уже нипочем были всякие там расколы, воительницы и темные лета над Русью, потому что он успел дождаться много лет назад свою Ягу и уйти следом за ней. Свезло.

— Это, — буркнул, немного придя в себя Отер, — сыскать бы ее надобно. Все же совсем близко лес чаровной, в котором ворожея твоя обретается. Чего доброго дуреха забредет на тропки тайные, да сгинет почем зря.

Дядька многозначительно промолчал, как бы давая понять — может оно и к лучшему. Ну ее, бабу бешеную. Но Отер лишь нахмурился и стал выбираться прочь из домовины. Как водится, спиной вперед.

Походя оставили и гостинчик — кое-что из припасов, которые собрала в дорогу чудная знахарка. Дело важное.

Уклад такой.

Ночь встретила мужчин уханьем сыча и легкой прохладой. Да еще где-то вдали, по левую руку от домовины, кто-то яростно ломился через заросли сушняка.

Отер и дядька переглянулись и поспешили следом.

Черные стволы возникали прямо на пути, выныривали из темноты. Хвойные лапы елей, похожие на мохнатые руки жутких чудищ, так и норовили хлестнуть по лицу, уцепить, задержать, и Отер в очередной раз подумал, как свезло им, что летняя ночь была лунная, и серебряные лучи нет-нет да и пробивались сквозь частокол леса. Иначе плутать бы им в кромешной тьме. Но даже теперь приходилось пробираться осторожно — плетеные корни, прячущиеся в густой траве, так и норовили подцепить мысок сапога или в самый последний миг броситься под ноги. Даже дядька, матерый следопыт, шел сквозь чащобу споро, но без суеты. Оступишься, искалечишься и не то, что варяжку догнать, самому бы выбраться.

А вот девке, судя по удаляющимся треску и шуму, ночь явно была нипочем. Видать, вот, что имела в виду она там, в домовине, обронив «все забываю, что вам свет нужен». Неужто выучились воительницы в потемках видеть, словно кошки? Аль и впрямь кровь богатырская от Небыли чутка сохранилась? Да не, чушь! Сама вон Яра сказывала, что и они в Лес уйти не могут, значит раньше, как и все люди, теми же тропами в смерть отправлялись. А нечисти, даже полукровкам, сей путь заказан. Та же Марья сколько веков мертвым сном пролежала, а как возвернулась, так словно и не уходила. Ведь не трупарем оборотилась, не упырем безмозглым — собой. Значит варяжки такие же люди, такие же бабы, что и в любом урочище. Только со своей придурью.

Тем временем Отер и дядька пробирались все дальше в лес, и вскоре даже домовина, едва различимая в лунном свете, пропала из виду. Порой оба они останавливались, прислушивались, и молодец кричал куда-то во тьму:

— Ярка! Яра! — Но ответом ему был лишь далекий треск сучьев и едва различимая брань. Парень вздыхал: — Вот баба неугомонная, куда ж ломанулась среди ночи.

После чего путники двигались дальше.

Погоня длилась уж без малого полчаса. Двужильная варяжка двигалась споро, легко, но не отрывалась, и стало казаться, будто она просто в буйстве своем носится по ночным буреломам без цели. То ли выпустить пар побежала, то ли ищет таким лядом тех самых Яг-проводниц.

Отер, вновь порядком выдохшийся и почувствовавший долгое отсутствие отдыха, готов был махнуть рукой и в сердцах молвить, что не надо было ломиться следом, а оставаться в домовине. И чуры б с ней, с этой бешеной воительницей. Но тут впереди мелькнул знакомый силуэт.

Блеснула тусклым серебром кольчужка.

— Яра! — вновь отчего-то негромко позвал Отромунд. Словно насторожился. Внутри у юноши стало вдруг копиться какое-то смутное ощущение беды. Так бывает, когда еще не знаешь, что стряслось, а сердце уже бьется тревожно и душа не на месте.

Темный девичий силуэт мелькнул в прорехах деревьев. Молодец глянул на бирюка и понял, что он не один терзался теперь дурными предчувствиями — дядька был суров и сосредоточен. Он то и дело слегка потряхивал копьецом и все вытягивал бородатую голову, поводил ей, словно вынюхивал что.

Пройдя еще пару десятков шагов, оба мужчины выбрались на небольшую кривую просеку из поваленных деревьев. Видать, разметало каким ураганом, да так и не поросло с той поры. Прогалину заливал холодный лунный свет, разукрашивая все бледной серебрянкой, искрился во мху, зарывался в еловые ветви, нырял меж трухлявой паденки. Вышли и замерли.

Переглянулись.

Прямо посреди просеки, взобравшись на косо поваленную сосну стояла варяжка. Девица хищно озиралась, поводя всем телом, и тоже мотала головой, как дядька совсем недавно. Отер хотел было окрикнуть ее, но бирюк лишь шикнул. Спугнешь, мол. И потому юноша осторожно двинулся вперед, стараясь не хрустнуть лишний раз веткой.

Будто к зверю дикому подбирался.

Но не ступил он и пары шагов, как Яра, которая явно давно учуяла приближающуюся погоню, бросила тихо через плечо:

— Тише, человек. Чу, тянет здесь чем-то…

Она вновь стала озираться.

Парень благоразумно посчитал, что не время и не место разбираться, что варяжка была по сути таким же человеком, как и он сам, а потому лишь двинулся дальше и тоже стал зыркать по сторонам, вглядываться во мрак.

Поначалу ничего чудного он не примечал, не говоря уже о каком-нибудь чутье. Разве что тяжелый ком ожидания дурного все разрастался внутри, пудовой гирей тянул вниз. Но вот на одном из шагов показалось ему, словно дрогнуло что-то по правую руку. Как будто дернулась тьма лесная, задрожала подобно киселю.

Юноша тряхнул головой, гоня наваждение, но не успел он ступить дальше, как вновь край глаза уловил какое-то движение.

Только теперь уже по правую руку и чуть впереди.

Прямиком подле ствола, на котором замерла варяжка.

— Яра! — зашипел Отер, но девка, кажется, уже и сама приметила. Дернулась хищной рысью, скакнула быстро вбок. Юноша невольно отметил ловкую повадку воительницы — хоть и молодая еще, а двигается выверенно, умело. Однако ж тут же стало совсем не до размышлений. Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями. Ночной лес больше не казался страшным и чужим, потому как что-то незнакомое, невиданное проступало сквозь него. Мигом опустилась давящая тишина. Не шелестел ветер в кронах, не жило зверье полуночной своей жизнью, не шуршала под ногами палая хвоя и трава. Отер, что замер на полшага, только теперь опустил ногу и недоуменно поглядел вниз, на переломленный сучок, который не издал ни звука. В уши будто набили пакли, и оттого в голове тут же заныло, в висках заухала кровь.

А раны меж тем все ползли в стороны, и теперь можно было заглянуть в их нутро, где виднелось…

Череда прямых, похожих друг на друга деревьев уходила вдаль. Бесконечный полог унылой земли меж них был устлан ковром из костей. Тусклым белесым покрывалом простирался он, скрывался в блеклом тумане. Даже среди ночи, скудной красками, то, что открывалось в прорехах, казалось бесцветным, словно выжали там все до донца, ничего не оставив. Пасмурное однообразие без времени, без движения. Серые деревья, серо-белый полог костей, серый туман и низкое серое небо, рвущее брюхо облаков о голые верхушки. Без конца и края.

Веяло от этого места, проступившего сквозь ночь, такой тоской и безвозвратностью, что Отер невольно отшатнулся, попятился прочь. Он даже и не думал хвататься за меч, не с кем было тут рубиться, да и переполнял все нутро его такой гнет, что хотелось только завыть, сжаться клубком и трястись, ожидая неизбежного. Рядом шипел зло дядька, вглядываясь то в одну, то в другую прореху.

Будто ждал чего.

Одна варяжка, казалось, нисколько не растерялась, а наоборот в возбуждении радостно подпрыгивала, лишь чудом не сваливаясь с покатого ствола.

— Я знала! — закричала она, и в гробовой тишина звонкий голосок ее резанул по ушам так, что Отер скривился от боли. — Знала! Недаром по домовинам лазала, ночки коротала! Вот оно!

Она обернулась на парня, победно подбоченилась, и в глазах ее полыхнуло торжество.

— Ты не верил! — кричала она, окрыленная какими-то своими затеями. — Никто не верил! Ни сестрицы, ни матушка. А я нашла!

— Что нашла, дуреха? — крикнул в ответ молодец и сам испугался, как неожиданно громко и противно это вышло. — Почем знать, что за диковинные места нам открылись, какие опасности таят?

— Опять не веришь! — зло оскалилась девица. — Потому что думаешь много! Пустое это! А я нашла!

— Да что? Сама-то подумай хоть чуток! — срывая горло, прохрипел юноша. Оба они голосили так, словно находились посреди бушующего шторма, когда приходится перекрикивать даже собственные мысли, однако ж лес вокруг оставался безмолвным. — Оберегись, мало ли, что по ту сторону…

Но варяжка уже не слушала. Горящим взором она глядела в прорехи и завороженно улыбалась. Понимая, что удумала дикая девка, и осознавая, что нипочем не поспеет перехватить ее, юноша все же рванул с криком, но варяжка уже выхватила из поясных петель топорики. На миг она обернулась и бросила победно:

— Найду Ягу, и все образумится! Дела вершить надо, а не думы думать!

И одним махом нырнула в ближайший провал, в один миг растворившись в сером мареве. Прорехи будто только того и ждали, вновь задрожали, пошли зыбью и схлопнулись разом. Как не бывало.

Отромунд запоздало подскочил к стволу, на котором еще мгновение назад стояла варяжка, и теперь лишь растерянно озирался. Вокруг была только ночная прогалина, залитая лунным серебром. Где-то вдали настороженно ухал сыч.

За спиной тяжело вздохнул дядька.

— Что ж за дуреха! — Юноша метался по просеке, словно загнанный волк. Всплескивал руками, бил кулаком о ладонь и негодовал. — Это ж надо, а! Сломя голову нырять, сама не знает куда!

Дядька, который до того рассеянно слушал гневные вопли спутника и все больше вглядывался в те места, где не так давно еще были прорехи, только хмыкнул:

— Как в воду поглядел, да?

Парень замер, непонимающе уставился на бирюка, часто хлопая глазами, после сразу насупился и пробубнил негромко:

— И вовсе не такой я! — И тут же вновь припустил яростно: — Нет, ну ты видел? Видел? Нырнула очертя голову неведомо куда…

— В Пограничье, — бесцветно бросил дядька, все никак не решаясь отвести взгляда от леса, словно ждал, что вновь разверзнутся раны.

— Куда? — опешил Отер. От удивления он раскрыл рот так, что бородка его коснулась рубахи. — Это какое? Это про которое Ярка эта дурная сказывала, которое…

Дядька промолчал многозначительно. Кивнул. Мол, да. Оно самое. Которое меж миром живых и Лесом сенями простирается.

Юноша с каким-то недоверием поглядел на дядьку, прищурился и спросил с сомнением:

— А ты-то почем знаешь?

Бирюк все же отвел взгляд от леса и тускло поглядел на парня. Пожевал губами, закусил ус и буркнул нехотя:

— Довелось как-то на пороге постоять…

И Отер отчего-то поверил сразу и безоговорочно. Было в тоне дядьки что-то такое, что заставляло отринуть любые сомнения. Довелось, значит. И все тут!

Долго потом еще говорили друг с другом юноша и бирюк, расположившись прямо на поваленной сосне. Всякое думали, прикидывали. Отчего вдруг Пограничье, что до того считалось запертым, вдруг дозволило в щелочку подглядеть. Почему открылось прорехами. Отчего здесь и сейчас. И не было ответов на все эти вопросы, да только выходило одно, что все же можно найти тропинки заветные на ту сторону, выискать. И впору б радоваться, ведь и впрямь можно так и к Лесу дорожку проторить, права, получается, варяжка была, а только все одно тошно на душе. Да и непонятно совсем, отчего Пограничье приоткрылось, а можно ли вновь такое сладить?

Крепко, ох крепко надо было думать про такое. А, может, последовать примеру буйной Яры — нечего голову мыслями морочить, а надо было вот так же хе-хей и в неизвестность?

Отер прислушался к себе. Отчего-то вот так не хотелось.

Поумнел, что ли, малец?

— Что с ней по ту сторону будет? — после долго молчания обронил молодец, склонив голову.

Дядька пожал плечами. Кто ж знает, промолчал. И раньше то неведомо было, только богатыри да ведуны туда-сюда шастать могли, а остальным только в один конец путь заказан был. А сейчас и подавно.

«Коль есть лаз, — молчал юноша, — значит, и дорогу прорубить можно. Надо лишь способ верный сыскать!»

«Меч сначала давай сыщем, да с Избавой твоей разберемся, а уж потом кинемся Русь спасать. Богатырь!» — хмыкнул дядька и вновь закусил ус, задумался.

И оба они стали глядеть вдаль. Туда, где в редких прорехах леса виден уже был проступающий робкий рассвет.

В чаще загомонили птахи.

Лист Ведающих: Боровичок

Облик.

Эта лесная нечисть зачастую предстает в виде махонького пухлого существа, которое имеет свиные копытца и пятачок. Любит боровичок обряжаться в листву да ветки, однако ж не прочь он и пощеголять модными портками, в чем подражает людям.

Обиталище.

Эта мелкая нечисть, как и любой «местовой» представитель Небыли, хоронится под личиной мира окружающего. Обычно прячется он в пеньках или кустах терновника.

Норов.

Боровичок незлоблив и, как и многие подданные лесного хозяина, часто помогает заплутавшим путникам, ожидая за то угощение.

Вняти.

Почти все в лесу подчиняется Лешему, не исключение и сия нечисть, однако ж в своем небольшом наделе он полноправный хозяин и за свою полянку стоит крепко. Потому каждый знает, что перед тем, как собирать ягоды да грибы, следует поклониться этому небыльнику.

Борение.

Боровичок является небыльником места, а потому избавиться от него можно лишь изничтожив обиталище. Да только кому ж такое злодейство в голову-то взбредет.

Лист Ведающих: Варяжка

Облик.

Много выдумок да слухов ходит с давних пор про сих воительниц. Молва, у которой, как известно, сто языков, приписывает варяжкам где крылья, где топоры огненные, а где и силушку не меньшую, чем у волотов, да мало кто знает правду о тех затворницах. На деле же девицы эти на вид ничем не примечательны и не отличимы от прочих, разве что одеты по-ратному да знак при себе отличительный имеют. Он им и стяг, и символ, и напоминание о долге пред матерями-богатыршами.

Обиталище.

Доподлинно неведомо, где обиталища сестер-воительниц. Говорят, что стоят их чертоги крепкие где-то на севере, чуть не у границ Хладного Океяна, да только никто толком сказать ничего не может. Все больше из сказок старых, а уж там приукрасят: и стены в пять человечьих ростов придумают, и черепа конские да человечьи на кольях, и скалы, в небе парящие.

Норов.

Когда-то, говорят, варяжки стояли крепкой защитой рода людского, потому как чтили уклад старый, почитали себя наследницами самих богатырей-волотовичей. Да только после раскола все больше заперлись они, закрылись от мира и больше не помогают против бед многочисленных роду человечьему.

Вняти.

Крепко разумеют варяжки дело ратное. Много веков из рук в руки передают секреты да уменья боевые, крепко хранят свои тайны от чужаков. Слава гремела о них раньше по всей земле русской, да только кто знает, может давно уже просыпался песок умений сквозь прорехи времени.

Борение.

Незачем доброму человеку супротив варяжки выходить, нечего делить ему с воительницей. Но коль решит кто со злым умыслом потягаться с девицей ратной, то пусть на себя пеняет — крепким боем будет биться варяжка.