Дурак. Книга 2

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 2) + 4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 1)

В багряной пелене, что плыла под веками, среди непрекращающихся ударов яростного умруна, затухал тот самый последний увиденный образ. И вдруг, готовый уже раствориться окончательно, облик заговорил. Глумливым, насмешливым тоном.

Не со снисходительной издевкой, как не так давно ератник, а… так бает матушка, уже уличившая нашкодивших чад во лжи, но все еще притворяющаяся, что ничего не знает.

— Не переусердствуешь? Так и зашибить можно!

Мертвый колдун, впавший в раж, не сразу осознал, что неоткуда взяться поблизости кому-то дабы вести праздные разговоры, бросил в ответ:

— Так на то и расчет!

И замер.

Отер, не открывая глаз, купался в алых всплесках и находился уже на самой границе, готовый вот-вот отправиться… раньше можно было б сказать «в Лес», но теперь… Поблуждать и вернуться? Тоже так себе звучит. Обрывки подобных путаных мыслей еще кое-как держали юношу по эту сторону Пограничья, но в остальном дела ему не было до разговоров ератника с незваными гостями. Да и вполне справедливо молодец полагал это мороками умирающего сознания. Пусть его болтают…

Плывут голоса приглушенно, словно вдали, растворяются во тьме.

— Т-ты кто? — дрогнуло самодовольство, треснуло сомнением.

— Я? — насмешка в ответ, и кажется, что вот-вот заискрится голос смехом. Но нет. — Мимо проходила. Люблю я, знаешь ли, мертвячок, бродить везде, смотреть.

Тишина. Не кинулся разгневанный колдун на наглую бабу, не разорвал. То ли чувствовал что, то ли устал.

«Забавно, — в голове Отера продолжали плыть осколки мыслей. Так бывает за миг до того, как проваливаешься в сон, думаешь разное, да все на половине обрывается. — А может ли притомиться умрун?»

Вспыхивают яркие пятна под веками. Гаснут.

— Вот и шла бы куда подальше, — в голосе ератника звучит плохо скрываемая тревога. — А то…

— А то что, мертвячок? — перебивает насмешка. В вопросе звучит живой интерес, да такой, что даже Отер ненадолго выныривает из полузабытья и прислушивается.

— А то беда приключиться может, — отвечает нехотя умрун, но совсем ему теперь не верится. Так брешет напуганный пес, больше голося от страху, чем от угрозы.

Невидимая пришлая баба это прекрасно чувствует. И все же не сдерживается, смеется:

— А я как раз по бедам, мертвячок. Прямо вот ближе меня у них никого нет. — И вдруг разом голос ее меняется, словно покрывается инеем: — Ты оставь маленка. Я вижу, порезвился ты уже вдосталь и с обозом, и с парнем. Зла для своей Пагубы насобирал полную котомку. Так что, как говорится, посидел на дорожку — топай понемножку.

А Отер все лежал и слушал нереальный, небывалый разговор и все ждал, когда безумный морок закончится, и он наконец-то провалится в пустоту.

Ератник все же не выдержал. Явно не привычный к такому обращению, зарычал зло:

— Ты кто такая, баба глупая, чтобы мне, умруну-колдуну, советы раздавать? Да я крови пролил столько, что…

— Не того ты полета птичка, чтобы мне перед тобой ответ держать, — вздохнули в ответ. — Но скажу. Сам же говорил, любишь ты давать выговориться. Вот и послушай… напоследок.

Кажется, женский насмешливый голос стал приближаться. Он нарастал, силился, заполнял собой все пространство и звучал теперь в голове Отера, заглушая даже уханье крови в ушах.

— Я, мертвячок, та, кого никто не хочет видеть у себя на пороге, кем боятся пугать детей, о ком не упоминают и на пороге смерти, — звучит злая насмешка, кружит вокруг, громыхает на самом дне страшной грозой. — Я мор, я беда, я беда. Кто походя, ломая под свои забавы целый мир, заодно открыл дорогу к силе и вам с вашей Пагубой. И не было бы мне никакого дела ни до тебя, злодейчик, ни до всего этого побоища, но не повезло тебе. Потому как мальчишечка этот больно мне нужен оказался. Такая вот недоля выпала одному очень властолюбивому ератничку.

Отер неожиданно для себя хихикнул, таким забавным показался ему предсмертный его бред. Даже глаза открывать не решился. Пусть его продолжается. Он лишь расслышал слабый шепот ератника, и было в нем столько ужаса, что на миг юноша подумал, а не ожил, случаем, вновь умрун, чтобы вспомнить, что такое страх.

— Одногла…

Вновь тишина.

Долгая, очень долгая.

Ни шелеста трав, ни завываний ветра в поле.

Такая тишина, что давит, заставляет тревогу нарастать внутри. И только гулкие удары замедляющего бег сердца в висках.

Отер все же не удержался, с трудом разлепил веки и мутным взглядом долго и непонимающе смотрел на застывшее перед ним лицо.

Баба.

Обычная, каких у каждого плетня в каждой деревне судачит по дюжине на двенадцать. В летах уже, но не старуха. Или это сумерки и предсмертная пелена красят ее? Было в ней что-то неуловимо чудное, и все казалось, будто вот-вот широкий рот начнет растягиваться в хищной улыбке, покажутся острые зубки, а вместо алой высокой кики на голове обнаружатся длинные витые рога, но нет, зыбкое марево дрожало, и на него продолжала смотреть обычная баба.

— Эко тебя, касатик, отходили! — Узкие губы ее разлепились, а в глазах появилось даже нечто отдаленно похожее на тревогу. — Припоздала я, замешкалась. Дела, сам понимаешь.

Парень непонимающе продолжал смотреть в лицо бреду и все не мог взять в толк, почему предсмертные мороки так тянут и все не отпустят его туда, в темноту, искать дорогу к предкам. Он стал поводить глазами и вскоре различил чуть поодаль, за спиной бабы… дядьку.

Бирюк, каким-то чудом освободившийся от волшбы подлого ератника, замер в паре шагов от друга, но смотрел он не на Отера. Взгляд его, страшный и суровый, буквально пронзал спину обладательницы высокой кики.

Она почувствовала. Слегка улыбнулась:

— Ты, старый, на мне так дыру протрешь! Аль тоже хочешь потягаться со мной, как мертвячок давешний? — Баба мотнула куда-то головой, зазвенев серебром височных украшений. — Ты не ерепенься лучше, а пособи пареньку. Я по помощи, сам знаешь, не очень.

Дядька крепко, до хруста в кулаке, сжал древко копья, скрипнул зубами и выдавил:

— Не тронь его. Сам снесу. Есть к кому!

Баба довольно закивала и быстро поднялась. Метнула хороводом платьев. Только теперь продолжавший лежать и глазеть на мир Отер увидел, что росту в ней было… на добрый локоть выше бирюка. Экая чудная баба.

Странная гостья еще раз бросила взгляд на парня и, словно удостоверившись в чем-то, обернулась к дядьке:

— Как знаешь, лег.

И вдруг исчезла.

Как не было.

Отромунд убедился, что все это бред, с усилием выдохнул и устало прикрыл глаза. Его вновь стала обволакивать багряная тьма, и лишь где-то на самом краю сознания слышал он встревоженное бормотание дядьки, который что-то говорил про близкую подмогу, про знакомую знахарку, до которой он, дядька, одного наглого юнца дотащит любой ценой, про чужую беду, но было это уже словно не с Отером. Молодец парил в забытье и, кажется, улыбался.

Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.

Та самая.

Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.

Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.

Через серый безмолвный лес.

Телега тряслась на ухабах так, что Отера, лежавшего на деревянном настиле, нещадно мотыляло из стороны в сторону. Все те дни, что минули после ужасного побоища в полях, юноша почти не приходил в себя. Сказался неравный бой с гнусным ератником, нежитью поганой, после которого дух в молодце держался чур знает на чем. Пару раз Отромунд вдруг вскидывался и в полузабытьи все пытался дознаться у дядьки, где умудрился он раздобыть повозку, да еще и с конем. Неужто в ближайшей деревне выкрал? Так негоже у добрых людей воровать, лучше бы сообщил о беде, да о том, что надобно покойников на дороге упокоить — ведь разбредутся мертвяками по округе, всякого натворить могут. Бормотал все это, пока опять не забывался обмороком.

Бирюк с тревогой прислушивался к слабому хриплому дыханию юноши, после чего вновь с кряхтением подхватывал оглобли, будто впрягался, и медленно тащил телегу.

Ее он взял с погубленного обоза. Им уж без надобности.

И новые ухабы бросали тело беспамятного юноши меж бортов.

Порой Отеру мерещилось, что все вокруг вновь становится серым, выцветшим, будто в самый сухой и поздний студень, когда первые снега задерживались, а мир вокруг уже пожух. Тогда метался он в горячке, с тревогой силился подняться и все звал кого-то. И в такие часы дядька, верный старый молчун, забирался на доски, клал голову юнца себе на колени и долго сидел так. Нет, он не шептал баюкающих слов утешения, не бормотал наговоры, не взывал к предкам и не клял недолю. Просто держал шершавую мозолистую ладонь на лбу Отера и, не моргая, глядел куда-то вдаль, в поле. И в такой миг можно было дать руку на отсечение, что появись вдруг перед телегой Яга-проводница, дабы увести парня в Лес, то не отдал бы старый бирюк друга.

Отбил бы.

Да и вообще, откуда ж теперь взяться тут Ягам. Да и остались ли они еще после раскола? Небось, все к хозяйке, к Маре под крыло спрятались. Оставили ведогни людские скитаться по земле несчастной.

Но лихорадка отступала, и телега вновь продолжала свой неспешный путь.

Никогда Отер не узнает, какой была та бесконечно длинная ночь среди разоренного кощеевичами обоза. Ни разу не расскажет дядька, как пытался успеть он, выпрячь в навалившихся сумерках павшую скотину из ближайшей телеги, как тащил беспамятного, умирающего юношу по пыли и запекшейся крови, как понял, что не успевает…

И как до самого рассвета в одиночку отбивался он от всех тех несчастных, кто теперь поднялся в ночи мертвецами. Как вчерашние бабы, старики и дети бросались теперь на заслонявшего собой тело друга бирюка, скалились страшными пастями, тянули синюшные кривые руки к живому еще телу. И колол дядька в темноте, колол без устали, так, как, наверное, не сражался никогда и нигде за свою долгую, полную разных бед жизнь.

А на рассвете скрипучие колеса телеги с трудом тронулись, увозя в розовую зарю раненого молодца и верного лега. Да, скоро мертвяки снова встанут, нипочем им рубка, потому как в первую ночь силен еще ведогонь в тело вернувшийся, но… что будет потом бирюк не думал. Ему надо было добраться до глухих лесов.

Надо было спасти парня.

О том, кто встретился им в сумерках, кто одолел ератника и отвел от друзей верную гибель, а главное — зачем, дядька не размышлял. Не к месту. Вот выходим сопляка, нальем кваску терпкого да и покумекаем крепко, а пока что переставляй ноги, старый охотник, тяни ношу.

— Д-дядька! — Слабый голос из короба повозки заставил бирюка уронить оглобли и в один миг оказаться рядом. Было еще такое раннее утро, что даже летнее солнце не успело выглянуть из-за кромки полей, а лишь игриво плескалось вдали бледно-розовыми переливами. В чистом, еще темном, небе носились первые пичуги, щебетали, радуясь новому дню.

— Дядь! — снова позвал Отер и с трудом разлепил глаза. Был он так слаб, что едва двигал пересохшими губами. Однако взгляд впервые за все это время приобрел осмысленность.

Бирюк поспешил приподнять голову юноши и подставил бурдюк. Вода была теплая и затхлая, но какой выбор посреди бескрайних южных полей. Ырки не сожрали и то радость. Парень пригубил влагу, слабо закашлялся и глянул на хмурого друга:

— Где мы?

Молчун неопределенно махнул рукой, как бы разом показывая — да здесь. А и вправду, как было объяснить молодцу такое? Где-то в полях? На дороге? На Руси? Но все же бирюк вдруг нашелся и сказал севшим голосом:

— Да есть тут одна баба. Знахарка.

И кивнул куда-то вдаль.

Из этого всего можно было сделать вывод, что где-то «там», на белом свете, есть кто-то, кто поможет. Но ослабленному парню и того было с достатком. И впрямь, не вступать же в дознания, когда внутри огонь еле теплится. Потому Отер лишь слабо покачал головой, добро, мол, и опустил тяжелые веки.

Дядька долго смотрел на бледное лицо юнца, кусал правый ус и бормотал:

— Я сказал — я вывезу!

Золотое светило все же решило, что пора бы и прокатиться лихой дугой по синему небу, выглянуло краешком обода, глянуло на сухие поля и долго разглядывало медленно катящую вдаль кривую повозку. На миг даже солнышку показалось, что впряжен в нее был крепко сбитый человек в старой ржавой кольчуге, но почти сразу оно махнуло лучом на такую несуразицу и весело покатило наверх.

Новый день занимался над миром.

— Как же так? Не уберег!

Молчание, и лишь тяжкий вздох в ответ.

Глухой звон утвари, бряцание горшков, шелест одежд и шорохи. Домашние звуки, уютные. Когда еще мальцом лежишь на лавке, не спишь уже, но накрылся шкурой, боясь отпустить последние крохи дремы, а где-то хлопочет мать. И тянет чадящими полешками из печи, слегка потрескивает раскаленная глина горшков и вот-вот разнесется по дому аромат каши.

Здесь пахло не едой. Травами пахло. Ягодами.

Лесом.

Но не тем звонким зеленым дубравником, когда каждый сочный листик, каждая травинка дышит жизнью. Нет, тут стоял тяжелый прелый дух. Сухостью несло и… гибелью, что ли.

— Ну погоди, выхожу его, за тебя крепко возьмусь!

И вновь тяжкий вздох в ответ. И столько в нем раскаяния и печали, что невольно становится жаль того, кого сейчас чихвостит звонкий женский голос.

— Расскажешь! Все мне выложишь, как на тарелочке. Да-да, той самой! Думаешь, я тут зря сижу? За вами же угляд нужен, а тут… Эх! Да подсоби ты, душегубец!

Отер ощутил, как чьи-то цепкие пальцы ухватили его за одно плечо, перевернули на бок, стали сновать туда-сюда по спине шустрыми мышами, словно выискивали что-то. Нажали тут, там. Замерли. Юноша ожидал вспышки боли, однако, впервые рассуждая более-менее здраво и прислушавшись к себе, он с удивлением заключил, что в теле его ничего не ноет. Хоть сейчас подпрыгивай и пляши.

Вскочить не получилось. То, что он поначалу принял за легкость, оказалось совершенным бессилием, таким, что не мог он теперь пошевелить и пальцем. Так и лежал на боку колодой, пока невидимые руки сновали по телу.

— Крепче держи! — вздохнул женский голос совсем рядом, и только теперь Отер ощутил от нее едва уловимый запах. Веяло от говорившей теплым хлебом, мешаниной трав и чем-то родным.

«Дома? — с сомнением подумал молодец. — Так вроде не мамка бает!»

Он решил, что все же пора собраться с силами и открыть глаза, но тут оказалось, что были они давно распахнуты и даже преспокойно себе моргали. Вот только поверх была накручена такая плотная повязка, что казалось, будто юноша в кромешной ночи.

«Ослеп?» — страшная мысль мелькнула в голове. Разом вспомнилась остро и страшно расправа посреди поля, сумерки, тела несчастных и подлый колдун, раз за разом швырявший тело парня во все стороны, а после… Но нет, плыли перед глазами алые пятна, а снизу, из-под ткани, все же еле-еле пробивался теплый свет.

— Да держи ты, фетюк! — Нотки гнева зазвенели теперь чуть позади. Невидимая баба перемещалась вокруг тела Отера неслышно, будто парила. — Вот так!

Пальцы вновь пробежались по спине, нырнули в бока, и от этого стало вдруг так щекотно, что парень не удержался и глупо захихикал.

И на какой-то миг вокруг воцарилась тишина.

— Ладно, — наконец вздохнула женщина, как показалось молодцу, с облегчением и даже добротой. — Самого дурного не вижу. Да и припарки мои хорошо легли. Вон, уже ржет, что твой коняка! У-у-у, двужильный! Твое счастье, иначе я б тебя…

И снова тяжкий вздох, в котором на этот раз Отер узнал старого доброго дядьку. Да неужто кто-то мог так поносить хмурого охотника, и чтобы он в ответ лишь стыдливо помалкивал, как провинившийся отрок? Это где ж такое видано?

От удивления парень и сам не заметил, как сел.

— Куда рванул? — раздался полный тревоги крик женщины. — Держи ты его! Видишь же, что в здоровом теле здоровый дух, а мозгов как у воробья. Чуть что сразу прыг да прыг!

Стальные тиски ладоней, знакомых с детства, вцепились в парня, а кто-то другой стал постепенно, круг за кругом, разматывать длинное полотно тряпицы с его головы. Полоса, другая, и вот в глаза, привыкшие ко мраку, ударил свет лучин. Показался он таким слепящим, что Отер зажмурился. Лишь чуть погодя смог он разлепить веки и оглядеться.

Оказался Отер в небольшой избе. Ничем не примечательной, каких было на просторах Руси Сказочной в каждом закутке по десятку, да по одной на заимку. Деревянные темные доски пола, укрытые такими старыми шкурами и паласами, что напоминали они больше выкопанную падаль. Бревна стен, придавленные низким закопченным потолком, все сплошь в поставцах да полавочниках (виды настенных полок), уходили в темные дальние углы за большую старую печь. Скамьи в круг жилища почти все были завалены каким-то невиданным хламом, да таким диковинным, что за назначение многих вещей Отер бы не поручился. Под потолком были развешаны на веревках и прутах пучки сухих трав, какие-то перевязи ягод, сборки листвы и темные корявые коренья, больше похожие на страшные лапы чудищ. Утвари было не слишком много, лишь несколько горшков да пара котлов. Да еще у жерла печи стояли ружейным рядом кочерги и ухваты. Все это слабо освещалось несколькими лучинами, рассованными на подставки-расщепки. Наверняка в клубившемся за печью мраке был или чулан-схоронец, или малая комнатушка, в которой обычно хранят теремки да сундуки с добром. В общем, обычная хибара какой-нибудь лесной знахарки или ворожеи.

Впрочем, недолго юноше довелось оглядываться, потому как почти тут же перед глазами все поплыло, а в голове заухали кузнечные молоты. Внутри все замутило, и только теперь явилась боль. Тупая и нудная. Видать тело все же решило взбунтоваться супротив такого небрежного отношения к себе и припомнило хозяину каждую ссадину, каждый синяк. Парень с тихим стоном стал заваливаться набок, и быть бы беде, коль не подоспел бы дядька. Ухватил, придержал, уложил бережно обратно на стол, с которого миг назад вскочил молодой увалень.

Отер устало прикрыл глаза и часто задышал. От каждого движения теперь ломило все, и в затылок будто били тараном. Таким, каким самые отчаянные ушкуйники не раз ломали стены далеких богатых градов.

Удар. Еще удар. У-ух!

— Лежи, недотепа! — раздался откуда-то сверху голос, и юноша все же нашел в себе силы приподнять веки. Уж больно хотел он хоть глазком посмотреть на хозяйку избы.

Над ним склонились двое. Один, дядька, знакомая хмурая ряха которого была насуплена больше обычного, а сам он выглядел каким-то постаревшим, осунувшимся. По другую же сторону замерла женская фигура. Была она вся закутана в драное, потемневшее от времени рванье, которое покрывало даже ее голову и лицо так, что под тенью свисающей грязной бахромы невозможно было различить ничего. Отер переводил мутный взгляд туда-сюда и думал, что уж больно знахарка эта похожа на волшебных старух из страшных сказок. Тех самых, что живут в одинокой избе посреди мрачного леса и любят заманивать путников к себе на огонек. Или детишек малых сжирать. Вот примерно так их мамки-нянки и описывали — скрюченные, в лохмотьях и лица-то толком не разобрать, пока не скинет бабка подол и не вонзит в тебя свои вострые зубья! От детских воспоминаний юноше вдруг стало не по себе, и он невольно попытался отодвинуться подальше от старухи, однако та, шустро выудив из вороха одежд руку, придержала излишне прыткого молодца. И юноша не удержался, выдохнул, потому как успел приметить, что была кисть бабки молодой. Не было узловатых сухожилий, не змеились полозы вен, не походили пальцы на сухие ветки, а кожа на сморщенную жабью шкуру. Милая девичья рука, слегка бледная, с розоватыми костяшками.

— Тю… девка, — начал было Отер, но к его удивлению вместо бодрого насмешливого голоса из горла вырвался лишь слабый свист. Незнакомка тут же кинулась куда-то, и почти сразу в дальней части избы вновь загрохотали, зазвенели горшки, и хижина наполнилась едкими запахами перетертых трав.

— Слаб он, — раздался едва различимый за шумом голос девицы. — Выхаживать будем. Много хлопот. На, отпои пока отваром, да смотри, чтобы не пролил ни капли! Уяснил? Сам знаешь, в моем деле исполнять все точно надобно!

Юноша вновь прикрыл начавшие гореть глаза и лежал, терпя накатывающие волны боли да слушая казавшуюся далекой возню в избе.

— Я по воду схожу пока, — вновь заговорила знахарка. — Тебе, охотник, наружу лучше не соваться. Темнеет уже. Да не пролей отвар-то, дурень!

И почти сразу где-то скрипнула и тяжело хлопнула дверь. А юноша лежал и размышлял, что зря он все же вскочил, потому как, видать, последние силы скопленные растратил, и теперь вот опять дурман да видения одолевают. Где ж это видано, чтобы баба по воду сама ходила, мужику возбраняя, мол, слишком опасно там. Да ладно б мужику, разные тетехи бывают, но дядьке! Который в бою лихом один десятка добрых воинов стоит. А она ему, словно малышу трехлетке — темнеет уж, не ходи на двор…

Это отчего-то так развеселило молодца, что он слабо хихикнул. Тут он ощутил, как голову ему осторожно, но настойчиво приподняли, а в губы больно и неуклюже ткнулся глиняный борт плошки. Не думая даже противиться, он разлепил губы и почти тут же в нутро ему хлынула обжигающая, неимоверно дурно пахнущая жижа.

Отер морщился, кряхтел, но глотал. Понимал — надо.

Да и тянущая боль словно по волшебству стала отпускать, а по телу стало разливаться приятное тепло. Потянуло в сон.

Уже почти проваливаясь в дрему и еле ворочая языком, молодец все же промямлил:

— Д-дядь! А ч-чего это б-баба сама за пор-рог, а теб-бе наказ н-нос не сов-вать? Ты б…

Бирюк только хмыкнул и промолчал. Мог бы сказать он парню, что вокруг милой уютной хижины в серой хмари таится такое, что ни живое, ни мертвое не пропустит без указа хозяйки избы. Что, лишь крича страшным криком, дозвался он девицу, что живет отшельницей в месте без названия, в лесу без зверья и птиц, чтобы приоткрыла она тропинку. Да и не могла не приоткрыть, потому как… Мог бы добавить, что оттого и замотал глаза он юнцу содранной наспех тряпицей, дабы если очнется тот невзначай, не глянул бы вокруг. Ведь пока шли они по узкой полоске утоптанной земли, что проторила обитательница хижины, то со всех сторон смотрел на них серый лес, сотнями и сотнями алчных глаз. И коль встретился бы с ними взглядом молодец, то тут же и лишился бы ведогня своего. Разом. Не ответил бы хмурый дядька на расспросы парня, отчего ж себе не повязал глаза бирюк, хмыкнул бы многозначительно да и умолк. Многое бы мог сказать старый охотник, но промолчал. Да и Отер не спрашивал.

Спал.

Через четверть часа вновь заскрипела старая дверь.