Дурак. Книга 2

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую (часть 3)

— Эт откель занесло в нашу глухомань? — Хозяин заведения, сутулый кривой мужик, обладатель глубокого шрама через всю щеку и шею, говорившего о весьма не мирном прошлом, уныло протирал один из столов. Делал он это скорей всего от безделья, так как все вокруг и так выглядело чистым. Да и откуда взяться грязи, когда пусто здесь было, словно в девичьих покоях на костровые гуляния.

Совсем никого. Даже мышей и тех не видать.

Отер взлохматил волосы, задумался, что бы половчее соврать, но ограничился лишь невнятным:

— Странствуем. С севера.

Корчмарь как-то странно покосился через плечо на юношу, однако ответ его вполне устроил, и в дальнейшие расспросы он вдаваться не стал. Бросил лишь:

— Эт вам бы дальше топать.

Молодец решил, что негоже мяться в проходе, и прошел к ближайшему столу, расположился на лавке и крикнул:

— С дороги мы долгой, уважь уж, хозяин, тащи чего из погребка да в прикуску разного. Чтобы просто так горло на заливать.

Обладатель шрама лишь хмыкнул, пробормотал что-то про наглых юнцов, которым жизнь не дорога, но все же бросил свое бесполезное занятие и ушел через низенький проем у дальней стены. Туда, где был тот самый погребок, небось с ледника сейчас принесет вкусности.

От этих мыслей у Отера рот мигом наполнился кислой слюной, и он шумно сглотнул. Дядька же, что все это время так и стоял у дверей, только нахмурился.

— Хватит тебе притолоку сторожить, — хохотнул повеселевший от близкой трапезы парень. — Садись, ворчун старый!

Но бирюк лишь отмахнулся. Судя по его виду, он ни капли не разделял ни легкомыслия Отера, ни его радости.

Корчмарь пропадал довольно долго, и юноша уже стал тревожиться, не привалило ли мужика в погребе какой тушей. Но вот хозяин вновь вынырнул из проема и раскидал перед молодцем несколько тарелей с прикусками и весьма потасканного вида кувшинчик. Именно, что раскидал, с грохотом и дребезгом. Не очень-то любезно. Ну да Отеру уже не было никакого дела до скверного характера корчмаря, потому как он с вожделением взирал на нарезанные ломти холодной оленины, щучьи потроха в студне, разносолы под брусникой и прочую снедь. Не мешкая ни мгновения, парень приложился прямо к горлышку кувшинчика, даже не удосужившись затребовать какой посуды для себя и дядьки, и долго, с наслаждением и чавканьем пил густую хмельную жижу. Лишь когда он утолил первую жажду, оставив в крынке чуток на донышке, то кинулся без разбору набивать рот едой. На дядьку он не обращал никакого внимания. Коль не хочет бирюк пировать, то его дело. Чай не маленький, чтобы ему сопли утирать да с ложечкой бегать — захочет, подсядет.

— А что ж это, хозяин, никого нет у тебя? — с ртом, полным сочной, холодной еще с погреба, олениной прочавкал Отер. — Ведь, коль мне память не изменяет, сейчас канун Подвязания, празднества да пиры в честь обряда в самом разгаре. А потому и у тебя здесь народу должно быть столько, что копью втиснуться негде…

— Копье, эт, оно завсегда найдет, куда втиснуться. — Хмуро, со знанием дела, бросил неприветливый корчмарь. Дядька от прохода согласно кивнул, как показалось Отеру, с уважением. — Ты ешь, да и проваливай лучше, мальчик. Целее будешь.

Юноша перестал жевать, свел брови к переносице и потянулся к мечу:

— Грозить удумал, дядя?

Бирюк же сделал совсем незаметный, но весьма ощутимый шаг вперед. Аккурат на выброс руки.

Корчмарь не двинулся с места, но и страха не выказал. Цыкнул сквозь зубы, потянул шеей, разминая поврежденные старой раной жилы, и сказал сухо:

— Ты к железяке ручки не тяни. Не грожу, а предупреждаю. Бедово у нас, да только то наше горе. Ни к чему мне на новую душу заботу взваливать.

Он повернулся и неспеша пошел обратно к недопротертому столу. Лишь бросил на ходу:

— Так что как закончишь харчеваться, мой тебе совет, бери меч и прямиком через лесочек своей дорогой топай. Платы не возьму. Может, хоть это добро зачтется…

Юноша покосился на дядьку, но по виду того было сразу ясно, что понятно ему ровно столько же, если не меньше. Парень в задумчивости кинул в рот головку чеснока, смачно хрустнул и надолго закашлялся, давясь горьким соком. Ядреный аромат ударил в нос так, что аж брызнули слезы.

Когда все же молодцу удалось продышаться, то он спросил сипло:

— И все же, хозяин, поведай нам, что у вас тут стряслось? Может и пособим чем.

Корчмарь вновь недобро глянул на парня и с сомнением протянул:

— Эт… вы… стало быть богатыри? Подвигами славные?

В словах его читалась явная издевка, но Отер то ли не желал замечать этого, то ли был слишком занят доеданием щуки.

— А то! — улыбнулся он, красуясь застрявшими меж зубов стручками петрушки. — Делам славным счету нет.

— Я смотрю, ты хвастун, каких… — начал было хозяин едальни, но тут от порога послышался голос. Звучал он певуче, сладко, даже приторно. Таким обычно изображали гусляры да скоморохи Кота Баюна, однако же вошедший уж на кого угодно мог походить, но только не на древнюю нечисть, сторожа дороги кощеевой.

— Что ж ты, Перстря, гостей дорогих стращаешь? Что они о нашем славном месте подумать могут, а?

В дверном проеме, занимая его почти полностью, объявился мужик. Был одет он опрятно и даже с некой вычурностью. На мясистом теле поверх широкой рубахи висело увесистое ожерелье из серебряных круглых пластин дивной работы. На каждом диске можно было разглядеть вытравленные узоры и рисунки. На кривых плотных ногах его были дорогие сапоги, непривычные и несуразные для деревенских жителей. Притом, что заправлены в них были самые простецкие порты. На голове посетителя покоился деревянный плоский венец старосты. Был он самой грубой работы, однако же, по виду толстяка, носил он его с достоинством таким, будто тот был никак не меньше, чем княжий. А под ним расплывалось в сальной улыбочке неприятное лицо. Бывают такие вот хари, которые изо всех сил стараются изобразить на себе благожелательность и даже любезность, а все равно отталкивают. Дело то ли в жидких усиках под влажными губами, то ли в ледяных рыбьих глазках, утопающих между щеками и бровями, то ли еще в чем. Вот глянешь, и становится понятно — гнусный тип.

Староста прошествовал мимо неподвижного дядьки, даже не удостоив того взглядом, и направился прямиком к столу Отера. Мимоходом мазнул пухлой рукой в воздухе корчмарю. Мол, сообрази нам еще по кувшинчику. И тут юноша узрел чудо из чудес — неприветливый до того хозяин едальни вдруг залебезил, засуетился, словно мальчонка на посылках, впопыхах перевернул одну из скамей и унесся шустрым лисом к леднику. И молодец чуть по другому взглянул теперь на устроившегося напротив толстяка, разом поняв, что не просто гнусная личность пряталась под личиной благожелательности на пухлой роже. Таился там жестокий и властный тиран. Не оттого ли никто не спешит праздновать Подвязание, не оттого ли прячутся по углам ворами в собственной деревне?

Староста меж тем закончил располагаться на куцей скамье и еще шире улыбнулся, глядя прямо в глаза Отера. Проворковал сладко:

— Нечасто такие достойные мужи наведываются в наши края. Сами понимаете, деревенька у нас глухая, отдаленная. Не всякий богатырь забредет! А вы, я погляжу, оружный, сразу ясно, витязь опытный, бывалый.

От старосты, исходящего патокой, хотелось отстраниться, но молодец понимал, что надо чтить законы гостеприимства. Даже если оказывают тебе их донельзя скользкие и неприятные люди. Что уж, поблагодарим, уважим, не переломимся.

— Гой еси, голова местный, — стараясь изо всех сил придать голосу приветливые нотки, ответил молодец. — Поклон низкий за хлеб-соль, за трапезу щедрую. Прав ты, путь наш неблизкий за спиной, да впереди еще длиннее дорога. Звать меня Отромунд, сын купца из Опашь-острога, а то мой…

Толстяк всплеснул руками так ловко и быстро, что юноша невольно дернулся. Экий шустрый для своего склада.

— Ой да как не уважить доброго человека. Из таких дальних краев к нам на север. И без сопровождения ратного добраться. Вот уж точно богатырь! Да что ж это я, экий грубиян. Величать меня Кривоней, великим головой сих мест, урочища славного, что Нижними Бздунами именуются, и богатых округ да лесов… А вы кушайте, кушайте! Нам-то никаких хлопот!

«Ага, никаких, — подумал юноша, не спеша отправляя в рот оставшийся ломоть оленины. — Вся ж щедрость из припасов корчмаря. А какой себе чин насочинял, а? Эвона как завернул. Не у каждого князя именование такое длинное. А все ж, как ни крути, Кривоня и есть!»

Толстяк, которому неведомы были пасмурные мысли молодца, взирал на того с самым нежным видом, подперев складки подбородка пухлыми руками. Словно сына родного после многих лет разлуки повстречал.

Отер кинул беглый взгляд на дядьку, и тот нахмурился, давая понять, что лелейный староста неспроста притащился в корчму следом за ними. Жирный пройдоха явно что-то хочет. Парень незаметно кивнул, откинулся к стене и с ленцой бросил:

— А что, голова, беда какая у вас здесь? Я у корчмаря вот хотел вызнать, да он все отнекивается.

— Ой, да из него разве чего вытянешь, — Кривоня уже растянул улыбку так, что, казалось, морда его треснет поперек. Аж складки перед ушами образовались. — Молчун известный. Старый вояка.

И тут же, в мгновение ока переменив личину на скорбно-серьезную, вздохнул:

— А у нас да, у нас беда… — Он опустил глазки на стол, сообразив самый сокрушенный вид, и добавил негромко. — Чудище нам докучает… Вий.

От юноши не укрылось, как на краткий миг в него был пущен едва заметный колючий холодный взгляд головы. Что, богатырь, не струхнул?

За спиной Кривони длинно и витиевато выбранился дядька.

— Так с чего ты, голова, решил, что-то Вий вам докучает?

Они вот уже без малого часа два сидели в корчме, гутаря про беду, что на деревеньку обрушилась. Вся закуска давно была подъедена (прижимистый хозяин не спешил нестись с добавкой, а Отер и не настаивал), и на столе перед старостой и молодцем сменялись лишь кувшинчики с брагой. Других посетителей, коль не считать облюбовавшего скамью у входа дядьки да присевшего на край дальней бочки Пертстри в едальне так не объявилось. То ли и впрямь чудище невиданное застращало, то ли понимали, что не след лезть, когда Кривоня важный разговор ведет с пришлым.

— Мы поначалу, как эта махина ворота проломила, подумали, что может какой упырь разожравшийся аль утопляк с голодухи берега попутал да ломанулся в деревню посреди бела дня. — Староста глотнул крепкого и утер рукавом холеной рубахи губы. Неприятно причмокнул. — Молодчики-то наши все ребята бывалые, крепкие, не один раз набеги всякой дряни отражали. Ну, они и в копья… Видал, небось, что от запоров наших осталось. А значит и пыль видел черную, что по земле стелется…

Юноша только кивнул. Хоть и мельком, а заметил черную сажу на пустыре, но значения не придал. Мало ли, может костры жгли вдоль дорог, праздник грядет все же. Может сено под урожай огню «молили».

Кривоня дернул углами рта, поморщился, словно от досады. Помолчал и добавил сквозь зубы:

— Так это все, что от тех молодчиков и осталось, — староста тяжко вздохнул, и Отромунду вдруг почудилось, что впервые в голосе и в лице неприятного этого толстяка проскользнуло что-то настоящее, искреннее. Печаль?

Но Кривоня почти сразу взял себя в руки и продолжил, по-деловому сложив перед собой ладони. Сплел пухлые пальцы лесенкой:

— Дело-то как было. Чудище только ворвалось, так сразу и замерло. Прямо посреди площади, что к идолам ведет. Люд-то с перепугу даже попрятаться не успел, все больше носились да визжали, а тут глядят — неподвижна тварь. Пошел шепоток, что пращуры зло остановили, заставили остолбенеть. Да и впрямь похоже было. Чего уж греха таить, и во мне надежда такая разгорелась. Стражники наши, все ребята местные, давай гадину окружать. Пращуры не пращуры, а для верности добрым железом истыкать лишним не будет. Да только тут…

Староста не выдержал, хватанул кулаком по столу да так, что задребезжали пустые тарелки, а один из кувшинчиков подпрыгнул и опрокинулся, заливая темные доски пенной жижей. Хорошо так приложил, крепко, не делано.

— Я аккурат саженях в двадцати был от площади… Только и успел приметить, как по уродливому телу чудовища синюшная рябь прошла, а дальше… Что-то случилось, я толком и не разобрал, а все парни наши уже пеплом жарким в пыль оседают. Без грохота, без шума, — голова вдруг перешел на шепот. — В один миг сгубил дюжину храбрецов. Махом!

Отер недоверчиво поглядел сначала на Кривоню, а после покосился на корчмаря. Перстря лишь понуро кивнул, все так, мол, не привирает голова. Не зная, что и думать, парень лишь молчал и ждал дальнейшего рассказа. И толстяк, вновь отпив браги, продолжил:

— Тут-то народ разом и смекнул, что тикать надо. Народ он же такой, как опасность, то сразу нутром чует. Тут все и в рассыпную, через дальние ограды да в леса. Кто куда, в общем. Неделю, не меньше, по чащам да оврагам прятались, боялись нос показать. Все думали, как теперь дальше жить, куда податься…

Отер все же решился, повторил нетвердо свой вопрос, уж больно чудной казался ему рассказ головы:

— И тем не менее, с чего взяли, что Вий? Сам понимаешь, про такую пакость лишь в сказаниях древних осталось, да и от тех уголь на бересте подстерся. Да и чтобы такое великое зло и позарилось на жалкую деревеньку, уж извини…

От взгляда парня не укрылось, как задели Кривоню последние его слова. Поджались пухлые губы, побледнели. Уязвился староста, но сдержался.

— Ворожей наш и сказал. Пока мы в лесах мыкались. Мол, есть то не кто иной, как древняя сущность, что Вием кличут. Только он способен вот так вот войско целое в прах обратить. — Отер невольно хмыкнул от «войска», но и тут голова проглотил обиду. Продолжил холодно: — И еще баял мне наш волшбарь, что повезло мне несказанно, что не стоял я в поле зрения у чудища, иначе тоже лететь бы мне по ветру, с пылью смешиваться, потому как любой, кто под очи открытые Вия попадет, тому гибель лютая, верная.

Дядька кашлянул от прохода, желая намекнуть юноше, но этого и не потребовалось. Отер прищурился и спросил напрямую:

— Так от нас-то тебе что надо, голова? Сам сказал, что невидаль эта дюжину твоих лучших ратников в один миг извел. Думаешь, мы крепче? Коль надо было б мертвяков изрубить аль вурдалака, погосты разоряющего, тут я только в охотку, а здесь… Сам понимать должен, дело чаровское. Между прочим, вот ваш ворожей бы и попробовал, а?

По лица Кривони было понятно, что первым делом он бы и отправил волшбаря. Или уже отправил? Не стало ли в деревне больше на одну кучку пепла?

— Была такая мысля, — негромко проговорил толстяк и слегка откинулся, показывая все свои подбородки. Подергал недовольно усиками. — Только ворожей наш, не прошло и пары дней в лесах, как деру дал. Смекнул, хитрый лис, чем дело запахнет. Только его и видели.

— Чтоб его волки подрали! — не удержался, выругался от бочки корчмарь.

И вдруг до Отера дошло остро и внезапно, словно удар обухом по затылку — деревня! Они ж теперь как ни в чем не бывало сидят в корчме, брагу вот глушат, не первый уже кувшин. Да, люд все больше таится, но все же по домам. Может старосту и опасаются с его затеями? Значит, сгинуло чудище?

Видимо весь хоровод мыслей и чувств пронесся по лицу юноши, потому что Кривоня тут же все понял и противно улыбнулся:

— Смекаешь, отчего ж мы тут сидим, коль сам Вий к нам пожаловал? Отвечу. С первого набега зла минуло уже недели три как. Посидели мы по чащам, пожевали ягоды-коренья да и стали решать, что делать дальше. Места у нас северные, глухие, земли доброй мало. Потому, коль пошли бы мы всем народом в соседнее урочище… надо ли говорить, что лишняя прорва ртов никому не нужна, да и пока отработаем свое, пока обстроимся. Сам знаешь, суров уклад, а потому скорее всего стрелами нас и побили бы на подходах… А что делать тогда? Не коротать же век в лесах. К тому же самых боевитых да крепких тварь пожгла, и почти вся наша сила — бабы да ребятня. Да даже плуг какой или лопата в селении остались. В общем, снарядили мы разведку. Вызвались добром…

От бочки презрительно фыркнул корчмарь, ага, мол, добровольцы, как же, но одного короткого взгляда головы хватило, чтобы тот мигом умолк, вскочил и юркнул в дальний ход к леднику. И Отер еще раз приметил, какую власть имел здесь неприятный толстяк. Железной рукавицей держал люд.

— Добром, значит, — продолжил Кривоня, проводив взглядом корчмаря. — Спровадили их, поплакали заранее, на всякий случай, и стали ждать. И что ты думаешь? Возвернулись. Целехонькие. Идут, смеются. Говорят, нет никакого Вия больше, сгинул. Стали рассказывать. Они, гонцы эти, поначалу само собой трусили изрядно, все крались вдоль частоколов да по низинам. Боязно было в деревню входить. Слушали, глядели. А внутри тихо. И пусто. Ну тот, что помладше да поглупее, Силька рябой, осмелел, да и полез за предел. Прямо вот на карачках. Пол урочища облазил, пуза от земли не отнимая, в хаты заглядывал, в амбары. Ни души! Ушел, значит, Вий. Видать, как ты и говоришь, пошел себе достойнее добычу искать. Мы-то в пляс. Вернулись в родные стены. Ратников погибших отрыдали, пращурам словечко за них замолвили, да и стали быт в обычное русло приводить, ворота чинить надумали. А через три дня…

Вернувшийся корчмарь выставил перед старостой и Отером еще несколько кувшинов и новые тарелки с закуской. Все же расщедрился. Решил задобрить гневного толстяка. Взгляд Кривони чуть смягчился, он коротко кивнул и приглашающим жестом радушного хозяина указал Отеру на свежие блюда. После чего продолжил:

— Через три дня Вий вернулся…

Из дальнейших речей толстяка старосты, путанных и сбивчивых, Отер уразумел, что-то самое чудище, что изничтожило ратников и распугало всю округу, уходило и возвращалось несколько раз за все это время. Селяне дружною толпой сбегали в окрестные леса, но делали это все менее рьяно, прятались уж не так сильно и дрожали от страха не особо неистово. Потому что очень быстро уяснили, что стоило отсидеться по берлогам пару дней, да и можно было возвращаться к родным домам и привычным делам.

До следующего случая.

Что это вообще было, и почему великое зло вело себя словно ватага лесных разбойников оставалось загадкой даже для старосты. В чем он и поспешил признаться.

От всей это былички за версту несло какой-то несусветной глупостью. Несуразицей, как выразился бы старик Гахрен. Многое странно, многое непонятно, но еще больше дурного было. Да, не в новинку было на Руси, что объявлялись и тут и там сущности древние, страшные, кошмары из былых сказаний. Такого со времен раскола Леса немало случалось. Да только все те великие беды первым делом на княжьи города перли аль принимались губить людей массово, а здесь… пугалка деревенская. Да и набеги эти…

Нет, непонятно.

— А самое диковинное, — продолжал толстяк Кривоня, переходя на шепот, — что вещи пропадать стали. Возвернемся мы, значит, в урочище, а кто кочерги не досчитается, кто кафтана, а кто сапог. Вот уж кому-кому, а Вию такое уж совсем без надобности.

— Может, лихие людишки озоровали? — брякнул Отер, уже изрядно захмелев от выпитого. — Глядь, пустое селение, ну и похватали кто что успел. Мало ли, подумали, мол, народ местный отошел предкам поклониться в рощу или же по речке венки пустить в память об усопших. Потому и дернули кто что смог.

— Может и так, — задумичо протянул староста. — Да только ты вот не с наших краев и не знаешь, что все наши лихие людишки на ладьях норовят в богатые места ходить. У нас разбойнику сподручнее в ближайшем остроге в дружину наняться в ушкуйники да идти за златом счастья искать, а не сгинуть в зимних лесах ради возможности старые сапоги украсть. Таких у нас не жалуют, смертным боем бьют. За глупость больше. Так что некому было б такое творить.

Молодец призадумался. Ему уже порядком надоели странные разговоры, которые понятно к чему вели, и самое последнее, что бы ему хотелось, так это влезать в какую-то заваруху. Хватит, наспасались уже девиц и прочий добрый люд. Потому, дабы не тянуть вола за хвост, он язвительно бросил:

— А от меня-то тебе чего надо? Раз нашли вы уклад с Вием вашим, то и живите себе ладно. Как приходит чудище, попрятались. Ветошью какой откупились да и всех делов. Согласись, голова, драные сапоги не самый высокий оброк. Зато всегда Вий под рукой. С этакой молвой к вам никакие князья-завоеватели не пожалуют, себе дороже!

Кривоня слушал юношу и качал головой, соглашался. Однако в крохотных глазках его не было ни проблеска смирения. Что-то не давало покоя толстому старосте, явно хотел он заиметь какую-то свою выгоду. Но то для подвыпившего Отера уже было скрыто. Голова заискивающе улыбнулся, пододвинул к парню кувшинчик и вновь заговорил лилейным противным голоском, с каким он вошел несколько часов назад в корчму:

— Так-то оно так. Да только рушится быт наш. В лес раз в неделю не набегаешься. Чахнет урожай, рушатся устои… — он начал было подвывать, но оборвал сам себя, поднял пухлую руку и сказал с деланной легкостью. — Все, молчу! Ты богатырь, тебе решать самому, каким будет твой путь. Коль решил оставить детей малых, чьи отцы сгинули в бою с чудищем, на растерзание, а вдов да девок на поругание, так тому и быть.

Дядька, что нахмуренно все это время слушал речи старосты, подался было вперед, но Отер едва заметным жестом остановил его. Полно, мол, сам разберусь! И икнул.

— Не дави на сердце, Крив-воня, — невпопад хихикнул Отер и надолго приложился к поданому кувшину. — По всей Руси бед не счесть, где-то да опоздаешь.

— Это да, особливо, если идти не хочется. — мимоходом обронил толстяк и покосился на корчмаря.

— Не дав-ви, говорю! — разомлевший парень тоже ухнул по столу кулаком, как не так давно староста. Вышло грозно и громко.

— Полно, полно, — в притворном испуге отстранился голова. — Не гневись, витязь! Забыли. Уж со своей бедой мы сами сладим. А ты уважь хозяев радушных, погости чуток. Да и день клонится к закату, не на ночь же глядя в путь пускаться. А вечерок скоротаем за доброй похлебкой и крынкой-другой браги. У Перстри отменная бражка в погребах. Он то, скаредник, нечасто ее достает, однако ж для такого случая…

Хозяин едальни согласно закивал, не совсем понимая затею головы, но боясь перечить.

— А завтра в п-путь, — промямлись Отер, которому последний глоток уже порядком вскружил голову. — А то еще Вий ваш нагрянет…

И он громко захохотал, разнося гогот по пустой корчме. Дядька все же шагнул вперед, попробовал выхватить сосуд с хмелем из рук молодца, но тот оказался проворнее. Извернулся и показал язык бирюку.

— Что волком смотришь? — крикнул он бородатому молчуну. — Тоже выпей!

Староста как-то странно покосился на разбушевавшегося уже юношу, бросил косой взгляд через плечо и согласно кивнул:

— Обязательно выпьем, молодой витязь! Непременно! Перстря, а неси-ка нам своих самых крепких припасцев!

И послушный корчмарь вновь унесся в глубины подвала.

Дядька, понимая, что теперь хмельного парня не угомонить, кроме как с боем пытаться вытащить прочь, рискуя порушить пол деревни, только махнул рукой и проворчал:

— Вошли в гузно на полный лапоть…

После чего громко рухнул обратно на скамью у входа и, кажется, задремал.