Два шага до рассвета

1

Сверкающий лакированными боками автомобиль вылетел на главную магистраль города и понесся к центру по свободной реверсионной полосе. С обеих сторон от него, в противоположных направлениях, текли серые потоки машин, но сверкающий автомобиль не примкнул ни к правому, ни к левому потоку. Он двигался по «зеленой улице», в особом режиме, вне зависимости от остального транспорта.

На заднем сиденье автомобиля мягко покачивался единственный пассажир, невысокий, плотного телосложения мужчина с зачесанными назад рыжеватыми волосами. Поза благополучия, которую он принял, вытянув ноги вперед и сложив руки на животе, давала основание допустить, что пассажир находится в состоянии полного покоя и вряд ли занят мыслями о чем-либо существенном. Однако, рассуждай он вслух, стало бы ясно, что голова его полна государственных забот.

Василий Алексеевич, так звали пассажира, размышлял над отчетом о выполнении плана за прошедший год. Область с трудом справилась с заданием. Это на бумаге. Как сложилось положение на самом деле, не ответит никто. Промышленность овладела приемами цифровой эквилибристики и пользовалась ими на удивление искусно. Заводы стонут по любому поводу, грозя сорвать план. Подводят смежники, оборудование, текучесть кадров… Десятки причин для нытья у любого из директоров. Тем не менее к концу года выводятся нужные показатели. Другого выхода нет. Даже дураку ясно, что на старых станках невозможно давать тот объем продукции, который требует центр. Никакие кадровые перестановки не помогут, если увеличение производительности труда будет вечно планироваться от достигнутого. Для этого лет тридцать назад оборудование следовало эксплуатировать вполсилы, в предвидении, так сказать, мучений потомков. Пусть не все предприятия оснащены устаревшим барахлом — все равно в промышленности забот хватает. Хотя где их нет? В строительстве? Или в сельском хозяйстве? Во многих колхозах дела идут из рук вон плохо, а у председателей всегда находятся «объективные» причины для оправданий: то засуха, то ливни, то из соседней области мор перекинулся.

Василий Алексеевич, наклонившись, помассировал себе колени, которые в последнее время отчего-то стали побаливать, и избрал для раздумий другую тему.

К Новому году младший сын прислал поздравление, где, между прочим, сообщил о намерении жениться. Василий Алексеевич сразу почувствовал неладное. Сын явно знал, что родители не одобрят его выбора, и побоялся подробно рассказать о невесте. Вряд ли она кривая или хромая. Дело в чем-то другом. В письме сказано, что летом она закончит учебу. Здесь, возможно, и прячется закавыка. Где учится его девчонка? В техникуме, ПТУ, на курсах? «Не мог подыскать какую-нибудь кралю в своем институте, — гневался Василий Алексеевич. — У них там случайных людей нет. Там уровень! А тут что?» Василий Алексеевич позвонил в деканат и добился разговора с сыном, но через минуту сам бросил трубку. На естественный вопрос о родителях невесты мальчишка заявил: я тебе ее анкету на утверждение пришлю. Наглый сопляк. Пусть живет как хочет. Ведь прибежит, прибежит прощение просить. Куда он сам-то пробьется?

Василий Алексеевич, вскипев, быстро успокоился. Не зря говорили о нем в области: строг, но отходчив.

Скоро начнутся зимние каникулы, размышлял он дальше. Сын обещал приехать. Надо сосватать ему дочку Серегина. Тот уже давно подсовывает свою Ирину. Уж лучше породниться с пройдохой зампредом, чем вообще бог весть с кем — без роду, без племени.

Автомобиль остановился возле красивого здания, построенного в стиле классицизма. Василий Алексеевич сам открыл дверцу и вышел наружу. К нему подбежал мужчина с громадной плешью. Слегка поклонившись, он произнес взволнованным голосом:

— Вас в приемной дожидается Вера Николаевна.

— Какая Вера Николаевна? — спросил Василий Алексеевич, но мозг выдал ответ раньше, чем успел уточнить плешивый человек.

Астахова!

Василий Алексеевич посмотрел на часы и вошел в здание.

Обстановка в приемной была нездоровой. На одном из стульев, развалясь, сидела женщина в расстегнутой шубе. Перед ней, выстроившись в ряд, стояли два начальника управлений, директор кондитерской фабрики и помощник Василия Алексеевича. Сзади суетился секретарь.

«На черта приперлись сюда эти дуралеи?» — подумал Василий Алексеевич, одновременно всем своим видом выражая полный восторг при виде гостьи.

— Доброе утро, Вера Николаевна. Рад видеть вас в нашем городе.

Василий Алексеевич нежно взял протянутую ему руку, соображая, уместно ли ее поцеловать в присутствии подчиненных. Он ограничился легким пожатием и указал на дверь своего кабинета.

— Проходите, Вера Николаевна. Что же вы тут-то сидите?

Астахова встала.

— Почему я? Вот товарищи к вам на прием пришли. Мы вас давно ждем. Успели познакомиться. Сейчас их очередь. Я подожду, когда вы освободитесь.

Оба начупра и директор фабрики разом загалдели, уступая свою очередь уважаемой гостье. Василий Алексеевич посмотрел на часы.

— Да нет. Мы с ними договаривались на половину десятого. Раз пришли раньше, пусть подождут.

Начупры закивали головами. Директор фабрики хотел что-то сказать, но передумал.

— Что же вам никто не предложил раздеться? — удивился Василий Алексеевич. — Давайте, я вам помогу снять шубку.

Вера Николаевна усмехнулась:

— Не знаю. Такие уж у вас кавалеры.

— Я предлагал, — поспешил заметить директор фабрики, но тут же сконфузился и густо покраснел.

Астахова прошла в кабинет, а Василий Алексеевич повернулся к своему секретарю.

— Позвони в буфет. Пусть принесут чего-нибудь пожевать.

Астахова опустилась в кресло возле небольшого инкрустированного столика. Василий Алексеевич убрал с него журналы и устроился напротив.

— Сейчас кофе принесут. Вы ведь не завтракали?

Астахова сняла с пуловера темный волос и бросила его на пол.

— Не завтракала.

— Доехали благополучно?

— Куда уж лучше?! Всю ночь не спала. Трясет, стучит без конца. По коридору какие-то все ходят. Утром умыться пошла — там уже бабки стоят. Не люблю поезда. Лучше бы на самолете полетела.

— Выглядите вы хорошо.

— Спасибо за комплимент. Сказали бы еще, что я выгляжу прекрасно. Вы, кстати, знаете? Один деятель сказал, что лучшее мое украшение — моя фамилия.

— Ну? — изумился Василий Алексеевич. — Кто же это?

Гостья махнула рукой:

— Он не думал, что я услышу.

Василий Алексеевич чуть было не рассмеялся:

— Где теперь этот деятель?

— Где? Живет, работает. Он прав: у меня действительно красивая фамилия.

Василий Алексеевич не смог сдержать улыбку.

— Вы где-нибудь разместились?

— Нет.

— Вот и хорошо. — Василий Алексеевич сделал вид, что обрадовался. — Я вас поселю в сказочном домике. Долго вы собираетесь гостить у нас?

— День или два.

— Ну что так мало? Оставайтесь на недельку.

Астахова не ответила.

— Вера Николаевна, как чувствует себя ваш папа?

— Нормально. На пенсию не собирается.

Открылась дверь. Румяный повар в белом колпаке вкатил столик, уставленный вазочками с деликатесами. Он поставил их перед Василием Алексеевичем и Астаховой и в крошечные чашечки налил кофе.

— Приятного аппетита, — радушно улыбнулся он.

— Спасибо, — сказала Астахова.

Повар поклонился и выкатил столик из кабинета.

Гостья выбрала бутерброд с черной икрой.

— А мне говорили, что у вас проблемы с продовольствием. Во как врут люди.

Василий Алексеевич промолчал, решив, что Вера Николаевна шутит.

Появление Астаховой не было для него неожиданностью. Он догадывался, зачем заехала сюда Вера Николаевна. Он ждал, что она сама заговорит о цели своего визита, но гостья не спешила, и Василий Алексеевич предположил, что по какой-то причине она предоставляет ему первое слово.

— Недавно в Москву ездил наш работник. Я через него передал вам привет. Ему удалось найти вас?

— Да, я с ним встречалась. Я же после этого вам звонила.

Василий Алексеевич кивнул. Астахова действительно звонила, но он увильнул от откровенного разговора по телефону.

— Ваш человек сказал, что кто-то арестовал Бориса, — продолжала Вера Николаевна. — Я не поняла, откуда вы это взяли?

— Об этом мне стало известно несколько дней назад.

— Этого не может быть.

— Я так же подумал вначале. Тем не менее он арестован.

— А я вам говорю: вы ошибаетесь.

— Не ошибаюсь.

Василий Алексеевич отставил чашечку.

— Вера Николаевна, я знаю, что судьба Бориса вам не безразлична. Вы считаете его своим другом. Я ни коим образом не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, хотя все-таки осмелюсь дать один совет.

Василий Алексеевич говорил медленно, тщательно подбирая слова. Он смотрел на бутерброд, который Астахова держала в руке, но достаточно ясно видел изумление, проявляющееся на лице собеседницы.

— С Борисом я знаком не был. Не знаю, что он за человек. Мне кажется, он должен быть честным, достойным уже потому, что является вашим другом. Мне известны случаи из судебной практики, когда обвинительные приговоры выносились невиновным людям. К сожалению, даже судебная система не застрахована от ошибок. В истории с Борисом до суда еще далеко, и вообще, будем надеяться, суд не понадобится — все разъяснится, и ему принесут извинения, — но пока что, увы, он находится под следствием. Извините мне мою дерзость, Вера Николаевна, я считаю себя другом вашей семьи и вот именно на правах товарища хочу посоветовать достаточно серьезно отнестись к случившемуся. Я еще раз повторяю: надеюсь, все закончится благополучно, но если он виноват, вам придется с ним расстаться. Выходит, он вас не достоин.

Астахова положила бутерброд на тарелку.

— Откуда вы знаете, что он арестован?

Василий Алексеевич сделал неопределенное движение рукой.

— Знаю.

— Откуда? Борис звонил мне и сказал, что задерживается в командировке.

— Вера Николаевна, без стопроцентной уверенности я бы не стал вас беспокоить.

— Я узнавала: в тюрьме его нет.

— Я был бы рад ошибиться.

Гостья, задумавшись, начала покусывать ноготь большого пальца.

— В чем его обвиняют?

— Не могу сказать. Надеюсь, что любое обвинение в конце концов окажется ложным.

— Откуда вы все-таки узнали о его аресте?

— Вера Николаевна, у меня надежные источники информации, — загадочно ответил Василий Алексеевич.

Астахова вскочила.

— Собаки! Как они посмели?!

Она сжала ладони в кулаки и с силой ударила их друг о друга.

— Ну, если это правда!..

— Успокойтесь, Вера Николаевна. Сядьте, перекусите. Ведь ничего не съели.

— Мне надо сегодня улететь обратно, — твердо заявила гостья.

— Что ж это вы так мало…

Астахова перебила гостеприимного хозяина:

— Надо, надо. Время терять нельзя… Хотите что-нибудь передать отцу? — неожиданно спросила она.

— Что? — не понял Василий Алексеевич.

— Подарок к Новому году.

— Так Новый год наступил.

— Ну, к старому Новому году, — раздраженно пояснила женщина.

— А что передать?

— Сервиз какой-нибудь. У вас в городском музее их полно.

Василий Алексеевич растерялся. О каком сервизе сейчас может идти речь?

— Хотя ладно, не надо. Скажите, чтобы меня отвезли в аэропорт. Когда рейс?

Воздушный лайнер приземлился на московском аэродроме, когда бесцветный январский небосклон уже успел заметно потускнеть и взлетное поле освещалось специальными лампами. Самолет протрясся по бетонным плитам и, быстро погасив скорость, подкатил к зданию аэропорта.

Астахова одной из первых сошла с трапа и уселась в ожидавший ее серебристый «мерседес». Сопровождающий, высокий кудрявый парень, которого навязал ей в спутники Василий Алексеевич, закинул в багажник чемодан.

— Счастливо, Валера. — Она помахала парню рукой.

— Куда поедем? — спросил Эмиль, водитель «мерседеса».

— Ко мне домой.

Через сорок минут машина остановилась возле дома Веры Николаевны.

— Подожди здесь, — велела Астахова.

— Я помогу донести чемодан, — предложил Эмиль.

— Не надо. Потом.

Пока лифт поднимал Веру Николаевну на шестой этаж, она успела отыскать в записной книжке телефонный номер и, войдя в квартиру, сразу набрала его на кнопочном аппарате.

— Приемная, — отозвался мужской голос.

— Мне нужен Бродов.

— Павел Егорович уехал в другую организацию.

— Какую?

— Извините, кто его спрашивает?

— Астахова.

— Вера Николаевна, его не будет до конца дня.

Женщина рассердилась.

— Я не спрашиваю, когда он будет, меня интересует, где он сейчас.

— Ничем не могу помочь, Вера Николаевна, — сокрушенно ответил секретарь. — Поговорите с помощником Павла Егоровича. Он на месте. Вам сказать его номер?

— Знаю я номер, — буркнула Астахова.

Она позвонила помощнику генерала.

— Толя? Здравствуйте. Это Астахова. Мне срочно нужен Павел Егорович.

— Вера Николаевна, он уехал из министерства. Его сегодня не будет.

— Это мне известно. Куда он уехал? Домой?

— Нет.

— А куда?

Помощник замялся, не решаясь выдать местонахождение шефа.

— Послушайте, Толя. Я ему не жена, чтобы вы мне тут про совещания голову морочили. Раз я звоню — значит, надо.

— Вера Николаевна, вы находитесь дома?

— Да.

— Я вам перезвоню через десять минут.

Кляня несговорчивых подчиненных Павла Егоровича, Астахова скинула шубу и прошла на кухню, из холодильника достала немецкое пиво. Открыв банку, поднесла ее ко рту, но едва губы почувствовали приятную прохладу, как раздался звонок. Астахова все же сделала два глотка и сняла трубку с телефона, висевшего на стене в кухне.

— Верочка, искала меня?

Астахова узнала голос Бродова.

— Павел Егорович, где Борис?

— Какой Борис?

— Какой-какой. Горский! — раздраженно крикнула она.

— Не понял. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне сказали, что его арестовали и он попал в тюрьму.

— Кто сказал?

Астахова хотела назвать фамилию Василия Алексеевича, но Бродов перебил ее:

— Подожди. Это не телефонный разговор. Давай встретимся завтра утром.

— Я не могу ждать до утра. Где вы находитесь? Я приеду.

Возникла небольшая пауза. Затем послышался недовольный голос Павла Егоровича:

— Хорошо, приезжай. Знаешь домик на Горьковском шоссе? Ты была здесь.

— Да, помню.

— Ну, давай. Жду.

Фары освещали дорогу, покрытую грязным снегом.

Мелкие снежинки бились в лобовое стекло, но не липли к нему, а вновь уносились куда-то в темноту. По обеим сторонам шоссе возвышались могучие сосны. Их верхушки пропадали в вышине, сливаясь с мрачным небом. Астахова, не отрываясь, следила за красными огнями «Москвича», который ехал перед «мерседесом». Слева проносились белые огни встречных машин. Дорога жила обычной, размеренной жизнью.

Краешком глаза Вера Николаевна взглянула на водителя. Крупный подбородок, прямой, чуть с горбинкой нос, сжатые губы — что называется, волевой профиль. Раньше Эмиль нравился ей, но теперь, когда Борис попал в беду, об этом даже не хотелось вспоминать.

— Тут где-то должен быть поворот направо, — сказала женщина, вглядываясь в дорогу.

Эмиль, снизив скорость, перестроился в правый ряд.

— Вот здесь. — Астахова указала на сверкающую в свете фар табличку с обозначением населенного пункта.

«Мерседес» сошел с главной трассы и поехал по узкой, наезженной дороге.

— Теперь сюда, — скомандовала Вера Николаевна.

Машина повернула налево. Промелькнул и остался позади дорожный знак «Проезд запрещен». Из темноты вырос забор. «Мерседес» остановился перед ним, осветив плотно пригнанные друг к другу доски.

— Не сигналь, — попросила Астахова. Ей почему-то не хотелось нарушать тишину.

Она подошла к воротам и попыталась отыскать кнопку звонка.

Никогда ранее Астахова не обращала внимания на ограды дач, которые ей доводилось посещать вместе с друзьями. Ворота послушно раздвигались перед ними и моментально захлопывались сзади, гарантируя покой и секретность. Никому, кроме особо доверенных лиц, не положено знать, что происходит по ту сторону высоких стен. Впервые дощатый забор оказался преградой на ее пути.

Звонок не отыскался. Астахова постучала в ворота кулаком.

— Откройте!

Ветер со зловещим свистом просачивался сквозь верхушки сосен. С вершины сугроба слетел и закружился снег. Где-то залаяла собака. Астахова почувствовала себя зайцем, мечущимся в снопе света автомобиля. Когда-то она палила по длинноухим беглецам под пьяный гогот своих приятелей. Сейчас, ей казалось, она сама попала под прицел лесных охотников.

Она подбежала к машине и залезла в салон.

— Эмиль, погуди им!

Вечернюю тишину прорезал автомобильный сигнал.

— Гуди еще!

Створки ворот раскрылись. Серебристый «мерседес» въехал на территорию дачи.

Подбежал привратник в кожаном пальто.

— Проходите в дом. Павел Егорович ждет вас.

По дорожке, освещенной фонарями, Астахова подошла к дому. Его очертания расплывались в темноте, но Вера Николаевна помнила, что строение имеет большую покатую крышу, похожую на колпак, и нелепую пристройку вроде колоколенки.

Бродов встретил ее в гостиной.

— Вера, заходи сюда. — Он указал на дверь, возле которой висела кабанья голова.

В этот момент откуда-то из глубины дома донесся женский смех. К нему примешались звон разбитой рюмки и чей-то сердитый бас.

В малюсенькой комнате, служившей для отдыха прислуги, Бродов усадил Веру Николаевну на кровать, а сам встал у стены напротив, скрестив руки на груди.

— Так что, ты говоришь, случилось с Борисом?

2

Казарян изучал свежую сводку о количестве и качестве продукции, заложенной на хранение в его хозяйстве. Сводку составил главный товаровед на основании отчетов начальников хранилищ, и теперь Аршак Акопович сверял их данные с информацией, полученной от своих агентов.

Доверенные люди директора — ДЛД, «долдоны» — были внедрены в штаты всех хранилищ и осуществляли негласный контроль за деятельностью начальников цехов. Опытные работники базы старались определить «долдонов» в своих вотчинах, но в то же время ничем не выдать «провал» казаряновского агента. Если Аршаку Акоповичу становилось известно, что рассекречен его очередной «шпион», он вербовал другого работника, заставляя каждого из начальников цехов чувствовать у себя за спиной недремлющее директорское око.

После провала персико-арбузной истории Казарян предпочел избегать крупных авантюр и на время оборвал нелегальные связи со всеми иногородними партнерами. Чтобы не терять времени даром, он решил провести небольшую чистку в собственной конторе, и сейчас каждый руководящий работник проходил проверку на благонадежность.

Казарян сравнивал цифры в сводке и отчетах «долдонов», делал пометки в записной книжке.

— Аршак Акопович, — обратилась к нему через переговорное устройство секретарша Рита. — К вам Роза Дешекова.

Казарян посмотрел на часы.

— Пусть подождет в приемной. Я через пятнадцать минут освобожусь.

Позавчера позвонил Бродов и на сегодняшний вечер заказал встречу с «султаншей». Казарян уже привык к подобным поручениям. Бродов почему-то не хотел выходить на прямой контакт с Розой и каждый раз пользовался его посредничеством. Аршак Акопович не мог найти объяснений поведению товарища. Скорее всего генерал просто опасался заскучать во время длительного общения с девицей, а в лице Казаряна он находил внимательного собеседника и достойного соперника в шахматах.

Дочитав очередной отчет своего агента, Аршак Акопович подчеркнул несколько цифр красным карандашом, раскрыл толстую тетрадь и внес отмеченные цифры в таблицу. Затем он заглянул в сводку главного товароведа, и на его лице появилась улыбка. Четыре дня назад начальник хранилища № 3 Мохов списал 450 килограммов яблок, которые якобы сгнили в его цехе. Это событие отмечено и в сводке, и в отчете агента. Однако факт отгрузки в тот же день 450 килограммов яблок в магазин «Овощи — фрукты» зарегистрирован только в отчете «долдона».

«Все правильно, — подумал Казарян. — На другой базе эти яблоки в самом деле сгноили бы. А Мохов норму порчи не превысит. И народ доволен, и нам «премия».

Роза и Рита мирно беседовали, не обращая внимания на экспедиторов, которые ожидали приема у заместителя директора плодоовощной конторы.

— Роза, — позвал Казарян, появляясь в приемной.

Девушка обернулась.

— Добрый день, Аршак Акопович.

— Добрый, — ответил Казарян и перевел взгляд на Риту. — Мы поехали в управление.

Он вышел в коридор.

Роза затушила в пепельнице тонкую коричневую сигарету, подмигнула на прощание подружке и пошла следом за директором. Спускаясь по лестнице на первый этаж, она увидела на рукаве дубленки темное пятнышко неизвестного происхождения. Роза принялась счищать его варежкой и поэтому не заметила, как удивленно посмотрел на нее худощавый брюнет с черными усиками, стоявший на лестничной площадке. Девушка вышла из здания конторы и направилась к воротам. Она миновала проходную, открыла дверцу черной «Волги» и села на заднее сиденье возле Казаряна.

Худощавый брюнет, проследовавший за ней, изумленно наблюдал, как «Волга» тронулась с места и пропала в потоке машин. Он вернулся на проходную.

— Слушай, кто это сейчас тут прошел?

Вахтерша недоверчиво осмотрела брюнета, нехотя ответила:

— Ну, директор наш.

— А женщина кто?

— Какая женщина?

— Вот, в дубленке. На «Волге» поехала.

— Тебе-то что?

Брюнет замялся.

— Да я, понимаешь, шофер трейлера. Завтра в Архаз уезжаю, а мне с ней встретиться надо.

— Зачем?

— Посылку передать.

— Что ж ты, не знаешь, с кем должен встретиться?

— Да знаю я, с кем! — разгорячился брюнет. — Я не знаю, она это или нет. Скажи мне ее имя. Я тебя прошу.

Вахтерша усмехнулась.

— Ее зовут Дешекова Роза. Экономистом у нас работает. Только сегодня ты ее вряд ли дождешься.

— Какая Роза?! — возмутился брюнет. — Это же…

Он не договорил, вышел из проходной.

Аршак Акопович, Роза и Всеволод с интересом наблюдали, как расправляется с врагами прославленный Джеймс Бонд. Аршак Акопович и Роза расположились в мягких креслах перед экраном телевизора. Сева сидел на стуле рядом с камином, куда время от времени подбрасывал сухие поленья. Каждый раз, когда деревянный брусок попадал в зев камина, огонь зловеще фыркал и тут же набрасывался на новую жертву.

В холле было тепло, тем не менее девушка закуталась в длинную кофту. Она уже приготовилась к встрече с Павлом Егоровичем, облачившись в белую блузку и светлую кожаную мини-юбку, но до приезда гостя надела еще и кофту. То ли она действительно замерзла, то ли не хотела впустую демонстрировать перед мужчинами свои коленки.

Аршак Акопович нарядился в смокинг, специально сшитый для приема высокопоставленных гостей. Отправляясь в театр или на юбилеи, он надевал обычные костюмы, стараясь не выделяться. Но во время визитов Бродова или кого-либо еще из элиты Казарян появлялся в смокинге. Он знал, что поначалу производит негативное впечатление на новых гостей, так как выглядит чересчур импозантно. Он чувствовал неприязнь в их взглядах и порой жалел, что переборщил с маскарадом. Однако вскоре настроение гостей менялось. На правах хозяина Казарян лично разливал по бокалам напитки, приносил угощения и убирал грязную посуду. Гостям импонировало, что за ними ухаживает не какой-то служка, а «нааристокраченный» хозяин. Чувство превосходства и удовлетворения постепенно проявлялось во всем их облике. На прощание они обычно хлопали Аршака Акоповича по плечу, что означало их полное расположение.

Сева попал на дачу Казаряна в ноябре, вскоре после того, как ввалился в квартиру Розы со страшным сообщением о смерти Романа. Девушка была уверена, что Казарян заинтересуется великаном. Севе не оставалось другого выхода, как верой и правдой служить человеку, способному защитить его от органов правосудия. Казарян понял это не хуже Розы. Кроме того, ему показалось очень удачным сочетание в одном человеке огромной физической силы и деревенского простодушия. Он поселил великана на даче, доверив ему охрану участка. Со временем Казарян собирался устроить Севу на базу и держать рядом с собой в качестве телохранителя. Из рассказов Розы следовало, что Всеволод предан своим друзьям. Аршак Акопович хотел убедиться в этом лично.

Всеволод, засучив рукава свитера, кочергой ковырял обгоревшие поленья. Искры взметались вверх и исчезали в трубе дымохода.

— Севочка, — окликнул его Казарян. — Ты бы смог побить Джеймса Бонда?

Всеволод засмеялся.

— Где? В фильме?

— Нет. В жизни.

Казарян выглянул из-за спинки кресла. Сева положил кочергу.

— Как так? Я не знаю.

— Если верить твоим рассказам, ты бы и двух Бондов одолел.

Роза удивленно поглядела на Казаряна. Вначале она решила, что Аршак Акопович шутит, но его голос звучал достаточно серьезно. Девушка не могла понять, зачем он затеял такой странный разговор.

— Покажи свое мастерство, — попросил Казарян.

Сева развел руками.

— Как?

— Позови Азрика.

Сева встал, собираясь пойти на кухню. Роза громко спросила:

— Что вы затеяли? Скоро приедет Павел Егорович.

Казарян сердито посмотрел на девушку и снова повернулся к экрану телевизора.

— Ладно, садись, Сева. Давай фильм досмотрим.

Спустя четверть часа с улицы донесся автомобильный сигнал. Казарян выключил телевизор.

— Придвиньте кресла к столу, — приказал он, выбегая в прихожую.

Павел Егорович смотрел на камин через хрустальный бокал с вином и рассуждал, делая паузы между фразами:

— Я недавно перечитывал кое-что из Лермонтова. Наткнулся на рассказ «Фаталист». — Бродов отпил вино и поставил бокал на стол. — Рассказик меня не заинтересовал, а вот его название заставило задуматься. Фатализм. До чего странное, мне кажется, учение. По мнению некоторых философов, вся наша жизнь распланирована кем-то свыше. Представляете? Человек еще не родился, а некто уже предопределил, кем он станет через двадцать, через сорок, шестьдесят лет. Даже смерть ребенка при родах по вине акушерки, получается, предписана каким-то божеством. Что же выходит? В тридцатые годы я зря сражался с кулаками, во время войны напрасно мерз в землянках, да и потом мог бездельничать. Так ведь? Раз добрая судьба все равно должна была вынести меня наверх. Зачем же я старался? Аршак, ты можешь объяснить?

Казарян в задумчивости потер кончик носа.

— Фаталисты бы, наверное, ответили, что предопределен не только конечный результат, но и весь жизненный путь человека.

— Возможно, — сказал Бродов. — Тем не менее я скорее соглашусь с волюнтаристами, с тем же Ницше, который умудрился быть фаталистом и волюнтаристом одновременно, что первоосновой существования является воля и именно борьба за власть играет определяющую роль в развитии индивидуума. Теперь возьмем окказионализм. Извините, если моя точка зрения не совпадет с вашей, но я не могу согласиться с этим странным учением. Вот ты, Аршак, умный человек. Как ты относишься к философии Мальбранша?

Казарян ожидал услышать каверзный вопрос и поэтому быстро выдал достаточно универсальный ответ:

— Я стою на позициях нашего учения.

— Что ж, похвально, — согласился Бродов. — А вы, молодой человек, какого мнения об окказионализме?

Сева по-прежнему находился возле камина. С удивлением обнаружив, что гость обратился к нему, он развел руками и переспросил:

— Я?

— Достаточно, молодой человек. Я удовлетворен вашим ответом. — Бродов повернулся к Розе. — Ну а ты, голубушка, что притихла? Твоя очередь высказываться.

Роза сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Кофта более не скрывала ее округлое колено, белевшее на расстоянии вытянутой руки от Павла Егоровича. Она сузила веки и, глядя на расплывшийся в улыбке рот генерала, проговорила:

— Я материалист. Вы же знаете, Павел Егорович.

Бродов выпятил нижнюю губу, выражая таким образом свое удивление.

— Я знаю, что из всех видов материи тебе больше всего нравится шелк. Ты это имела в виду?

Он засмеялся и обратился к Севе:

— Молодой человек, поищите моего водителя.

Сева вышел из комнаты. Бродов проводил его изучающим взглядом.

— Откуда у тебя этот монстр?

— Старый приятель Розы, — ответил Казарян.

— Вот как? — Павел Егорович повернулся к девушке. — Сколько времени вы знакомы?

— Три года.

— Ого! Он не ревнивый?

— Нет, наоборот.

— Что — наоборот? — удивился Бродов. — Хотя, впрочем, понимаю. Зачем он здесь?

— Павел Егорович, у него были большие неприятности, — Роза заговорила по возможности нежным голосом. — Он попал в очень сложную ситуацию. Я даже не знаю, как лучше объяснить…

В холл вошел генеральский шофер, одетый в «дутую» куртку.

— Женя, у нас что-то двигатель барахлит. Покопайся там. Этот товарищ тебе поможет. — Бродов кивнул на Севу. — Я вас позову.

Женя повернулся к Всеволоду.

— Пошли, друг. Там не сложно.

Бродов подождал, когда за ними закроется дверь.

— Так что ты там рассказывала?

— Понимаете, Павел Егорович, он подрался… ну, так, немного, но его хотели арестовать, и ему пришлось убежать.

— С кем подрался?

— Да какой-то сумасшедший налетел на него с палкой.

Бродов ехидно заметил:

— Странно. Я в десять раз слабее, но на меня никто не нападает.

— Но он же тоже не виноват.

— Ты запиши мне, где и когда это было, — я проверю. Создается впечатление, что вы организовали благотворительное общество. Берете шефство над уголовниками всех мастей. Что у вас тут — клуб гуманистов? — Он встал, потянулся. — Кстати, Аршак, твой приятель, как его? Каипбергенов? — мог бы и заехать, поблагодарить за поддержку. Сколько бы ему набежало за два вагона? М-м?

Бродов проснулся рано. Не давал покоя рассказ Астаховой. Вначале Павел Егорович не придал значения ее словам, но затем в душе появилась и стала расти тревога. Неужели Горский действительно угодил в следственный изолятор? Но каким образом? Кто смог отважиться на арест официального друга Веры Николаевны? Накануне он распорядился проверить достоверность сведений Василия Алексеевича. «Хрен знает, что происходит, — ругался генерал. — На периферии знают больше, чем в Москве…» Вечером еще удалось поразмышлять на философские темы, зато утром голова оказалась во власти предчувствий неприятных известий.

Пока Павел Егорович одевался, Роза притворялась спящей. Она не любила участвовать в сценах прощания, а Бродов не требовал ее присутствия. Девушка открыла глаза и перевернулась на спину лишь после того, как заскрипели лестничные ступеньки. Послышались голоса — Казарян и Женя уже ждали Павла Егоровича в холле. Раньше они завтракали втроем. Присоединится ли к ним Сева? Казарян, конечно же, обратил внимание, с каким подозрением Бродов отнесся к великану. Как бы не заставил удалить его с дачи.

Роза взяла с ночного столика часы, поднесла их к глазам. Без пяти семь. Еще рано.

Она проснулась через час, прислушалась. Ни единый звук не нарушал тишину. Девушка выбралась из-под одеяла, мечтая поскорее завернуться в теплый халат, но тот, как назло, куда-то пропал. В комнате было темно. Лишь тусклый свет, просачивающийся через неплотно закрытую дверь, вырисовывал отдельные предметы. Роза включила ночник.

Халат валялся под стулом. Девушка быстро надела его и прижала руки к груди, стараясь согреться. Ногой дотронулась до батареи — чуть теплая. Чертыхаясь, она подошла к зеркалу и неприязненно поморщилась. Вместо смазливого, всегда ухоженного личика на нее смотрела заспанная физиономия. По щекам и носу размазана тушь. На лбу бог весть откуда царапина. Помада стерта начисто. Не зря она все-таки притворяется спящей каждый раз, когда Бродов уезжает на работу или домой. В таком виде нельзя никому показываться. Роза подхватила косметичку и направилась в ванную комнату.

Аршак Акопович, устроившись в кресле под настенным светильником, читал «Правду». Это был вчерашний номер, который он не успел просмотреть накануне. Чтение газеты он начинал обычно с крошечных сообщений о прибытии или «возвращении на родину» очередного гостя страны. Кто прилетел и зачем, для Казаряна не имело значения. Аршака Акоповича интересовали фамилии и должности официальных лиц, встречавших или провожавших зарубежных визитеров. Несмотря на кадровую стабильность в высших эшелонах власти, он иногда отыскивал новое имя и тогда начинал наводить об этом человеке всевозможные справки. Внимательно прочитав тассовские сообщения, Казарян бегло просмотрел международную информацию и перешел к изучению событий, связанных с внутренней жизнью страны.

Заскрипели ступени деревянной лестницы. На первый этаж спустилась Роза.

— Доброе утро, — приветствовала она хозяина дачи.

— Привет, — отозвался Казарян. — Долго спишь. Рабочий день уже начался.

Роза ничего не ответила. Она подсела к журнальному столику, на котором, как обычно, ее ждал холодный завтрак.

— Ешь побыстрее. Пора ехать, — сказал Казарян.

— А кофе нет?

— Нет. Азрик уже уехал. У него жена болеет.

— Я сварю сама.

— Нет. Нам пора ехать.

Казарян никогда не оставлял девушку на даче. Каждый раз он терпеливо дожидался ее пробуждения, каждый раз ворчал на нее и каждый раз отвозил домой на своей машине. Роза привыкла к такой странности Аршака Акоповича и по утрам не обращала внимания на его дурное настроение.

Из фарфорового кувшинчика девушка налила в кружку кефир.

— А где Сева? — спросила она.

— Здесь, здесь, — раздраженно ответил Казарян.

— Вы не заметили? Павел Егорович очень подозрительно к нему отнесся.

Казарян свернул газету.

— Не даешь мне почитать, — сердито пробубнил он. — Порядок с твоим Севой. Павел Егорович в следующий раз какого-то спортсмена привезет. Будем турнир устраивать.

— Какой турнир?

— Не знаю какой. По боксу, по борьбе.

— Зачем?

— Что — зачем? Лучше турнир устроим, чем вообще его потеряем. Непонятно?

— А Сева согласен?

— Еще бы он не согласился.

— Тогда хорошо. Пусть поборются.

Роза отпила кефир.

— Аршак Акопович, как вы думаете, Павел Егорович перед приездом сюда специально прочитал какие-то статьи о фатализме или он вообще хорошо в этом разбирается?

Казарян заворчал:

— Ты давай ешь поскорее. Развела говорильню. Нас машина ждет.

Он развернул газету и снова углубился в чтение.

3

В верхней части листа Афанасий Захарович нарисовал небольшой эллипс и затем несколько раз быстро обвел его карандашом, как бы заставляя вращаться, если не на бумаге, то, по крайней мере, в своем воображении. Еще пара штришков — и эллипс превратился в широкую шину спортивного автомобиля. Не отрывая грифеля от бумаги, одной плавной линией Афанасий Захарович начал выводить контуры машины. Это было его обычное занятие в минуты размышлений. Первым на бумаге всегда появлялось правое переднее колесо автомобиля, к которому пририсовывался кузов.

Сегодня, в воскресенье, Афанасий Захарович был вынужден приехать на работу по просьбе Астаховой. Пришлось пожертвовать встречей с фронтовым товарищем, проездом оказавшимся в Москве. Уж слишком выразительны были стенания Веры Николаевны, умолявшей помочь своему жениху. Вообще-то появление Вишняка в комитете «во внеурочное» время не казалось чем-то необычным. Он частенько работал по выходным, спрятавшись от друзей и домочадцев. Как ни странно, только здесь он имел возможность расслабиться, побыть наедине с самим собой по окончании трудовой недели, когда, отключив телефоны, превращал свой служебный кабинет в скит отшельника. В собственном доме редко удавалось добиться покоя.

Уже давно отделились генеральские дети и даже отпочковался кое-кто из внуков, но местом встречи всех родственников оставались квартира и дача Афанасия Захаровича. За весь прошлый год не было, наверное, выходного дня, когда бы его с супругой не навестил кто-нибудь из молодого поколения. Вишняк всегда был рад гостям, хотя нет-нет да и убегал от них в свою «келью». Так уж, видно, повлияли на Афанасия Захаровича слова отца, обращенные к нему сорок лет назад со смертного одра: живи дружно, одной семьей с детьми своими, делись с ними всем, что сам имеешь, не оставляй их в беде, и тогда бог пошлет тебе к старости радость и покой. Конечно, времена сейчас другие. Нельзя сказать, что дословно выполнен завет украинского крестьянина Захара Вишняка, но Афанасий Захарович действительно помогал родне всем, чем мог.

Вера Астахова «поймала» его по телефону вчера перед сном. Хлюпая носом, она рассказала об аресте Бориса Горского, который якобы недавно сделал ей «предложение руки и сердца». Вслед за ней позвонил Бродов. Он, оказывается, перетряс все следственные изоляторы МВД и в конце концов установил, что Горский содержится в Лефортово…

Ох, как не хотелось Афанасию Захаровичу влезать в эту прегнуснейшую историю! Черт бы побрал афериста-жениха, сумевшего влюбить в себя дочку старика Астахова.

Вишняк с досады выругался.

Не нравился ему Горский, еще раньше чувствовал — нечист на руку. Да и сама Верка хороша…

Он вспомнил статную девушку с припухшими губами, темно-русой косой и горящими под густыми ресницами большими карими глазами. Она с любопытством смотрит на нового товарища отца из дальнего угла комнаты, не решаясь подойти ближе. Афанасий Захарович еще пошутил насчет женитьбы: вот, мол, какая скромная невеста достанется какому-нибудь счастливцу… Во времена их знакомства Вера Николаевна действительно производила впечатление благовоспитанной барышни… Давно это было. Многое изменилось…

Зазвонил телефон. Вишняк не успел поднести трубку к уху, как услышал страстные возгласы:

— Афанасий Захарович! Афанасий Захарович! Вы что-нибудь узнали?

— Нет, Вера. Я же обещал позвонить тебе сам. Потерпи.

— Да сколько же терпеть? Я уже не могу… Может, надо кому-то еще позвонить?.. Сделайте так, чтобы я увидела Борю. Прикажите им… Ведь отец рассердится…

Вишняк знал, что переговорить Астахову не удастся. Ее словоизлияния в минуты расстройства могли продолжаться бесконечно долго. Пошел на хитрость:

— Успокойся, Вера! Мне должны позвонить как раз по этому телефону. Ты же сама и мешаешь.

Астахова тут же прервала разговор.

Афанасий Захарович аккуратно вывел на капоте гоночного автомобиля цифру 5, отложил листок в сторону и придвинул папку с почтой, приготовленной на понедельник. Часа два Вера Николаевна будет сидеть тихо. За это время появится помощник. Именно он должен разузнать все, что касается Бориса Горского.

Вишняк просматривал бумаги и про себя удивлялся напору, с которым Астахова взялась выручать жениха. Неужели действительно влюбилась? Жаль, что избранник такой бессовестный. Ей бы сохранить чувства для хорошего человека — большой бы вышел толк. А так что? И сам, дурак этот Горский, вляпался в какую-то историю, и невесту за собой потащит. У нее своих «чудачеств» предостаточно. Испортила ее вседозволенность. Кто-то однажды подсюсюкнул, другой промолчал, третий прикрылся ее именем… Доигрались. Теперь она пойдет свидетелем по уголовному делу своего возлюбленного. Позорище!

Отворилась дверь, и вошел Игорь, помощник генерала Вишняка. Он был, как всегда, подтянут, гладко выбрит, причесан. Только лицо немного бледнее, чем обычно.

Афанасий Захарович указал ему на стул:

— Садись и рассказывай.

Игорю удалось встретиться со следователем, который вел дело Горского. Известия оказались самыми неутешительными. Против жениха Астаховой было собрано столько компрометирующего материала, что ни о какой помощи «запутавшемуся Бореньке», как вчера выразилась Вера Николаевна, не могло быть и речи. Игорь подробно и монотонно излагал полученную информацию. Вишняк не перебивал. Он только качал головой и мысленно ругал себя за то, что не сумел вовремя прервать никчемный роман двух «влюбленных».

Когда Игорь замолчал, Вишняк вздохнул и медленно выговорил:

— Соедини меня с начальником следственного отдела.

Помощник вышел в приемную. Генерал продолжал неподвижно сидеть в кресле, положив руки на подлокотники. От неприятных новостей разболелась голова.

Через пару минут Игорь вернулся в кабинет. Вишняк внимательно наблюдал, как он прикрыл дверь и начал что-то говорить. Афанасий Захарович следил за двигающимися губами помощника, но смысл произнесенной фразы пролетел мимо. Он не смог отключиться от своих раздумий.

— Что ты сказал?

— Вы просили соединить вас с начальником следственного отдела. Он на проводе.

Вишняк устало махнул рукой:

— Не надо, не буду я с ним разговаривать. Спасибо, Игорь. Посиди минутку в приемной.

Афанасий Захарович положил ладонь на телефонный аппарат. Позвонить Астаховой? И что сказать? Надо же, такое чувство, будто в чем-то перед ней виноват.

Он набрал номер генерала Бродова.

— Павел Егорович? Это Вишняк. Звоню тебе насчет Горского. Знаешь, пока что вести неутешительные. Уж очень много он набедокурил…

Бродов вскипел, однако сумел быстро успокоиться.

— Да что он там натворил, Афанасий Захарович? Надеюсь, никого не убивал? Ну, надо же помочь. Вера наконец замуж собралась. Что ж ей — век одной куковать?

— Попробую… попробую я во всем разобраться… Но вообще… Верке надо таких всыпать, чтобы за версту чуяла, с кем связываться. Ты ей сам скажи, что Горскому придется посидеть в СИЗО. У меня язык не поворачивается.

— Я скажу, но Вера все равно не отлипнет… Подбросила она задачку, дуреха!

Закончив разговор с Бродовым, Вишняк твердо решил до конца дня не поднимать телефонную трубку. Ни здесь, ни дома. Он понимал, что Астахова от него не отстанет. А помогать жуликам в его правила не входило.

4

Кириллов отложил в сторону последний лист «дела» и закрыл глаза. Усталость сразу овладела расслабленным телом. Несколько часов она не могла одолеть закаленный организм и лишь теперь, когда отключены силы противодействия, дала о себе знать головной болью и чувством голода.

Полковник снял очки и кончиками пальцев принялся растирать кожу на висках и над переносицей. Много лет назад знакомый врач-китаец познакомил его с приемами точечного массажа. Кириллов запомнил несколько точек на лице, благодаря воздействию на которые повышается работоспособность. Последнее время он старался не злоупотреблять здоровьем и в практиковании древней науки нужда не возникала. Однако коричневая папка, лежащая перед ним на столе, выбила старика из сложившегося ритма жизни. «Дело» состояло из трех частей:

1. Присвоение инспектором Голубевым самородного золота.

2. Драка в ресторане гостиницы «Узбекистан».

3. Злоупотребление служебным положением.

Документы были собраны и разложены таким образом, что не оставляли сомнений относительно вины Владимира Голубева по всем трем пунктам. И все же Кириллова не покидало чувство, что в подборке документов скрыта фальшь. Именно в подборке. В папке не было ни одной лишней писульки. Материал словно бы урезан чьей-то рукой. На основе многолетнего опыта Кириллов знал, что любое мало-мальски серьезное дело обрастает огромным количеством бумаг, не имеющих непосредственного отношения к следствию. В данном случае можно допустить, что некий составитель «дела» просто не придал значения документам, которые прямым образом не относятся к обвинению. Однако в результате терялась объективность, чувствовалась подтасовка и злонамеренность.

Наиболее тяжелое обвинение — присвоение самородного золота — строилось на основании протокола осмотра машины гражданина Маматова, акта о передаче в бухарское УВД вещей и ценностей, найденных в машине, и рапортов двух сотрудников УВД. В них сообщалось, что лейтенант Голубев отказался сдать золотой песок «под предлогом проведения экспертизы в городе Москве». На самые естественные вопросы — кто такой гражданин Маматов и зачем понадобилось обыскивать его машину — ответов не оказалось.

Инцидент в ресторане был освещен несколько ярче — записями бесед с жителями Ташкента Анной Черенковой и Анваром Хайдаровым, составленными самим Голубевым, рапортом рядового милиции, дежурившего в гостинице, и заявлением бухгалтера овощной базы. Показания были противоречивы. Хайдаров признавал, что драку начал он. Черенкова не сказала ничего определенного. Постовой и бухгалтер заявляли: первый удар нанес Голубев. При таком раскладе Владимиру несдобровать. Два свидетеля против него, а Хайдаров при первой же возможности изменит показания и скажет, что оговорил себя под нажимом следователя. В папке отсутствовала запись беседы с администратором гостиницы. О существовании такого документа Виктор Иванович знал от самого Владимира. Во время их встречи в сентябре прошлого года инспектор часто ссылался на показания сотрудницы отеля, видя в них подтверждение своей версии о провокации. Кириллов смутно помнил, о чем рассказывала администратор, но сам факт исчезновения документа снова наводил на размышления о подтасовке.

К третьей группе обвинений относились рапорты двух работников милиции из города Зарафшана. Они рассказывали о «захвате обманным путем» служебной машины и о «попытке лейтенанта Голубева провести незаконный обыск дома» одного из жителей поселка Навруз. Фамилия жителя в рапортах не указывалась.

Кириллов вышел из-за стола, прошелся по кабинету. Он вспомнил, как впервые взял в руки измятое письмо из исправительно-трудовой колонии. Мог ли он в тот момент подумать, что признание бывшего карманника положит начало веренице странных событий, участниками которых станут десятки людей. До сегодняшнего дня Кириллов находился в стороне, но теперь начальство толкало его в самый центр дьявольской круговерти, поручив подготовить заключение для ходатайства о возбуждении уголовного дела в отношении инспектора Голубева. Вспомнился и сам Голубев, пришедший на инструктаж. Как-то по-детски он вел себя в тот раз, всеми способами стараясь открутиться от командировки. Не понравился Кириллову настрой молодого работника, и никак нельзя было предположить, что лейтенант развернет в Узбекистане столь активную деятельность.

Кириллов подошел к столу и начал складывать бумаги в коричневую папку. Головная боль отступила, но есть хотелось по-прежнему. «Не хватало только обострения язвы», — с тревогой подумал полковник. Он посмотрел на часы — без пяти одиннадцать. Пора. Он знал, что, вернувшись домой, еще долго не сможет уснуть и, лежа в постели, будет анализировать полученную информацию.

Ульяна Тихоновна, седая сухонькая старушка в очках с круглыми стеклами, сидела в углу дивана возле старинного, с позолотой, торшера, положив на колени журнал «Нева». Она уже давно не воспринимала смысла прочитанного, хотя продолжала скользить взглядом по строчкам. Еще двадцать минут назад старушка позвонила мужу на работу — никто не снял трубку. Наверное, он в пути, идет домой, но вдруг что-нибудь случилось. Старушка волновалась. Виктор Иванович предупредил, что задержится в министерстве, но чтобы до такого времени… Гулко, торжественно, на всю квартиру начали бить настенные часы. Ульяна Тихоновна вздрогнула, стала считать удары. Один… Два… Три… Да что там! И так понятно: полночь. Старушка отложила журнал и натянула на плечи сползший пуховый платок.

Наконец хлопнула входная дверь. Ульяна Тихоновна вышла в коридор.

— Витенька, что же ты так поздно?

Кириллов вздохнул.

— Накладка получилась. Вначале собрание устроили — часов до восьми, потом работа задержала.

Ульяна Тихоновна покачала головой.

— Нельзя же так. В твои-то годы. Ведь не ужинал?

— Не ужинал, — признался Кириллов, расстегивая шинель.

— Разве так можно? Забыл про свою язву?

Виктор Иванович не спеша надел шинель на плечики, стряхнул с погона снег.

— Молчишь? Прямо как нашаливший мальчишка.

Кириллов устало посмотрел на жену.

— Один раз можно.

— Что? — не поняла Ульяна Тихоновна.

Кириллов, не ответив, повесил шинель на вешалку.

Необычное поведение мужа обеспокоило Ульяну Тихоновну. Однако на основе многолетнего опыта она знала, что бесполезно приставать к Виктору Ивановичу с расспросами.

— Ты китель сними и приходи на кухню. Весь не переодевайся. У меня все готово.

Кириллов пережевывал блинчики, не замечая их вкуса. Смотрел в окно. Выпавший снег изменил привычный облик улицы, и сейчас в стерильной белизне холодного покрывала Виктор Иванович вдруг совершенно ясно увидел госпиталь, сияющие хирургические инструменты, грустные глаза врача, марлевую повязку на его лице. До боли отчетливо ощутилось прикосновение холодной стали, как раз в том месте на груди, где до сих пор виден уродливый шрам…

— Коленька звонил, — сказала Ульяна Тихоновна. — Просил тебя прийти к ним на пионерский слет. Он так гордится тобой. По-моему, вся школа знает, что его дедушка служит в Министерстве внутренних дел.

Виктор Иванович усмехнулся.

— Гордится? Да-да, наши внуки гордятся нами. Только как бы потом не осудили.

Он повернулся к жене и неожиданно громко заговорил:

— Не знаю… Не могу понять, что происходит. Или я действительно выживаю из ума, или вокруг все сбесились. Это же надо! На своих плечах поднимаем на пьедестал мерзавцев, а потом поклоняемся им, как черт знает кто… язычники какие-то… Топчем им на потеху свою честь, гордость, нравственность. Детей тащим за собой на их жертвенник, как раньше тащили бы в языческий костер…

Он умолк, опустил голову.

— У тебя неприятности на службе? — спросила Ульяна Тихоновна после небольшой паузы.

— Пока нет. Но, возможно, будут, — так же тихо ответил Виктор Иванович.

Секретарша генерала Орловского поплевала в коробочку с тушью и косметической кисточкой принялась растирать свои слюнки, готовя благодатную смесь для подкрашивания ресниц. Левый глаз она уже привела в порядок, а правый, по ее мнению, был еще недостаточно красивым. Появление полковника Кириллова помешало ее занятию. Она опустила коробочку под стол и посмотрела на часы. Рабочий день начался одну минуту назад.

— Орловский у себя? — спросил Кириллов.

— Доброе утро, Виктор Иванович. У себя.

— Один?

— Один.

Кириллов открыл дверь кабинета. Среди всех сотрудников инспекции он был единственным человеком, которому без доклада разрешалось входить к генералу. Секретарша проводила его сердитым взглядом — Кириллов забыл поздороваться. Она обиженно фыркнула, передернула плечиками и снова извлекла из-под стола коробочку с тушью.

При появлении Кириллова Орловский встал из кресла.

— Здравия желаю, Виктор Иванович. Что-то вы выглядите плоховато.

Кириллов ничего не ответил, пожал протянутую ему руку и положил перед генералом коричневую папку.

— Что это у вас? — поинтересовался Орловский.

— Голубев, — сухо произнес Кириллов.

— Уже готово? — в голосе Орловского послышалось недоумение.

Кириллов бессознательно потер ладони друг о друга, отодвинул стул, сел. Орловский тоже сел и, раскрыв папку, перебрал листочки.

— Виктор Иванович, я не понимаю, что вы мне принесли.

— Голубев, — по-прежнему сухо ответил Кириллов.

— А где заключение?

— Я его не написал.

— Почему?

Виктор Иванович почувствовал, что у него подергивается веко. Он резко, с напряжением моргнул. Дрожь не проходила. Чуть ли не впервые за годы службы в органах внутренних дел он сознательно отказывался выполнить поручение начальника. Он знал порядки, установленные в министерстве. Он догадывался, что попадает под гнев руководства, еще более высокого, чем генерал Орловский. Однако страшило его не взыскание. Пугало другое. Он разрушал порядок, на укрепление которого потратил свою жизнь. Не всегда поручения начальства были ему по душе. Иногда он возражал, спорил, но, получая более жесткое требование, подчинялся. Строгая дисциплина казалась ему единственно возможной формой общения между сотрудниками органов внутренних дел. Это убеждение годами въедалось в сознание, и поэтому то, что он делал сейчас, не могло вписаться в его собственные представления. Он сам себе казался предателем.

— Я считаю, что представленный мне материал недостаточно полон.

Орловский вобрал в легкие большую порцию воздуха и с шумом выпустил его через почти сомкнутые губы, — Почему вы так считаете?

— Я разговаривал с Голубевым после его возвращения из Узбекистана. И знаете, Петр Сергеевич, у меня еще тогда создалось впечатление, что он действовал достаточно грамотно.

— В чем его грамотность? В недоверии к Ишанкулову? На каком основании Голубев наврал ему про санкцию на обыск? Или, может быть, он грамотно поступил, когда вместе с бухгалтером овощной базы отправился в ресторан и ввязался там в драку? Виктор Иванович, объясните, что вы имеете в виду под грамотностью?

— Действия Голубева в целом. У него были просчеты, но они не настолько серьезны, чтобы против него возбуждали уголовное дело.

Орловский выдвинул один из ящиков письменного стола, достал большой конверт и потряс его за угол. Перед Кирилловым рассыпались черно-белые фотографии.

— Ознакомьтесь, Виктор Иванович. Вы это еще не видели.

Кириллов внимательно изучил фотографии и вернул их Орловскому.

— Не видел, хотя знаю об их существовании. Их непременно следует отдать на экспертизу. Пусть там установят, что здесь правда, а что вымысел.

Генерал засунул фотографии в конверт и спрятал его в стол.

— А представьте, Виктор Иванович, если здесь все окажется правдой. Как будет выглядеть наша инспекция в глазах хотя бы тех же экспертов?

Глаза полковника удивленно расширились.

— Что значит «если окажется правдой»? А если нет? Уж коли мы собираемся возбуждать дело, надо собрать полную информацию. Я знаю, что была составлена запись беседы с администратором отеля. Куда она делась? Почему ничего не сказано об этом майоре, Маматове? Где остальные материалы по командировке Голубева? Где его отчетов конце концов?

Орловский сцепил пальцы рук и придвинулся к Кириллову, навалившись грудью на стол.

— Виктор Иванович, ваши вопросы не лишены здравого смысла, но не надо их задавать мне. Вы не прокурор и не судья. Вы мой заместитель. Инспекции поручено подготовить заключение для возбуждения уголовного дела. Я дал это задание вам и буду спрашивать лично с вас. Извините меня, но в данном случае вы становитесь простым исполнителем.

— Кто поручил подготовить заключение?

— Вам поручил я. Давайте воздержимся от лишних вопросов.

— Да, Петр Сергеевич, правильно. Но я достаточно долго проработал в органах и могу понять, объективно или необъективно ведется дело. Если вы настаиваете, я подготовлю заключение, но при этом выскажу свои соображения руководству министерства.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Я вас понял, Виктор Иванович. Можете идти. Папку оставьте у меня. Я сообщу вам свое решение.

Едва Кириллов вышел, Орловский от злости ударил кулаком по столу. Не ожидал он такой строптивости от всегда исполнительного чинуши. Если Кириллов действительно поднимет шум, Бродов спустит с него, генерала Орловского, семь шкур. «Подставит ведь, Страус проклятый, — подумал Петр Сергеевич. — Черт дернул отдать ему документы. Пень старый…» Он вынул из стола конверт с фотографиями, сунул его в папку. Потом придвинул к себе телефон и полминуты с напряжением смотрел на него, словно ожидая звонка. Наконец снял трубку, набрал номер.

— Александр? Это Орловский. Павел Егорович может меня принять?.. Позвоните мне, пожалуйста, когда он освободится. Мне надо с ним встретиться.

Он решил пойти к Бродову. Лучше самому рассказать о выходке Кириллова, чем ждать, когда это сделают другие.

Бродов был не в духе. Петр Сергеевич почувствовал это сразу, как только переступил порог кабинета. Он передал смысл разговора с Кирилловым и с тревогой ждал решения начальника. Бродов, нахмурившись, смотрел на свои руки. Когда он поднял голову, Орловский, сам того не заметив, вытянулся по стойке «смирно».

— Что же ты своих людей не знаешь, — укоризненно сказал Бродов. — Сам бы написал заключение, раз с подчиненными справиться не можешь.

— Павел Егорович, никак не ожидал от него такого. Исполнительный старик. Я два года с ним работаю — ничего подобного не было. И что на него нашло?

— Переработался, что ли?

Орловский не был уверен, что слово «переработался» относится к его заместителю, но быстро согласился:

— Наверное, вправду переработался. В нашем управлении Кириллов самый старый сотрудник.

— Дебилы, так вашу…

На этот раз Орловский не сомневался, что выражение начальника выпущено в их общий, с Кирилловым, адрес. Однако обиду стерпел.

Бродов лениво выполз из-за стола. Багровая шея толстой складкой нависла над белоснежным воротничком сорочки. Он подошел к замеревшему Орловскому и, поднеся кулак к его подбородку, процедил сквозь зубы:

— Счастье твое, что отменены физические наказания. Отвел бы вас обоих на конюшню и вкатил бы по двадцать горячих.

Он вернулся к столу и нажал на кнопки переговорного устройства.

— Да-да, — на всю комнату прозвучал чей-то голос.

— Бродов говорит.

— Слушаю, Павел Егорович, — произнес тот же голос.

— Ну-ка, ответь мне, почему ты старперов пригреваешь?

— Кого вы имеете в виду?

— Кириллова из инспекции кадров.

— Вы правы. Ему пора в отставку.

— Так действуй, не спи. Работать не могут и молодым расти мешают.

— Понятно, Павел Егорович. Еще указания будут?

— Хватит.

Бродов отключил собеседника и повернулся к Орловскому.

— С Голубевым сам справишься?

— Так точно, Павел Егорович. Сегодня же подготовлю заключение.

— К черту твое заключение. Подготовь приказ об увольнении.

— Уголовное дело возбуждать не будем?

— Тьфу ты, — возмутился Бродов. — Да вы отупели в вашей инспекции. Я же сказал, что не будем. Пусть убирается куда хочет.

— Ясно, Павел Егорович. Разрешите идти?

— Иди.

Орловский направился к двери.

— Постой, Петр Сергеевич, — остановил его Бродов. — Ты бумаги-то эти не потеряй. Отнеси их Воронкову. И пусть он без моего разрешения папку никому не отдает. Она может еще пригодиться.

5

Зеленоглазая красавица в роскошной белой шубе осторожно перешагнула порог коммунальной квартиры, прислушалась. Бесшумно, как воришка, прокравшись по коридору, она вставила длинный ключ в замочную скважину одной из комнат, попыталась повернуть его против часовой стрелки. Замок не поддался. Дверь просто оказалась не заперта.

— Марьюшка, — изумленно выдохнула Людмила Семеновна, седая женщина в застиранном байковом халате и войлочных тапочках. — Доченька. Ой, радость-то какая.

Красавица от досады прикусила губу. Не хотела она встречаться с матерью. Сейчас пойдут бесконечные расспросы, оханья да причитания.

Людмила Семеновна оставила скатерть, которую расстилала на круглом столе, и засеменила к Марине. Она протянула руки, собираясь обнять дочь, но в последний момент остановилась и неуклюже попятилась назад. Чем-то чужим, неласковым повеяло от холодных изумрудных глаз, от прикушенной губы, от белой шубы, пропитанной январским морозом.

— Одна приехала? — только и смогла выдавить Людмила Семеновна.

— Одна.

Марина поставила чемодан, на стол, поверх скатерти, положила большую сумку, скинула шубу.

Мать, не двигаясь, смотрела на дочь. Десяток вопросов разом родился у нее в голове, но больше других беспокоил один, главный.

— Ты с Сережей поссорилась? — Людмила Семеновна закашлялась.

Марина, не отвечая, копалась в сумке. Предчувствуя ответ, Людмила Семеновна спросила:

— Ты к нему больше не поедешь?

Марина оттолкнула сумку, подперла кулачками бока.

— Нет, мама. Я к нему больше не поеду, и он сюда больше не приедет.

Маме стало не по себе от резкого тона дочери.

Много лет прошло с тех пор, как Людмила Семеновна впервые почувствовала отчуждение «милой Марьюшки». Казалось, совсем недавно крохотные белые ручки тянулись к ней из деревянной кроватки и малюсенький ротик, выговаривавший только одно слово — мама, улыбался при ее приближении. Почему теперь этот ротик стал так беспощаден? Сколько упреков вылетело из него в ее адрес? Людмила Семеновна не винила дочку в черствости. Она считала, что никто, кроме нее самой, не виноват в неудачах Марины. Она, только она в ответе за несложившуюся судьбу несчастного ребенка.

Старая женщина отвела глаза в сторону, закудахтала:

— Ты голодная небось. А я-то стою… Пойду обед разогрею.

Она засуетилась, выбежала из комнаты.

Марина отыскала в сумке список телефонных номеров, помеченных условными значками или инициалами. Сейчас она сама с трудом разбиралась в своих обозначениях, сделанных несколько месяцев назад.

Первым записан телефон Романа. Этот номер Марина помнила наизусть. Она уже безрезультатно набирала его из автомата. Два номера обозначены буквами СГ и Р — Света и Роза, две подруги по «фирме». Их беспокоить пока что не хотелось — Марина избегала услуг со стороны компаньонш. Далее шло шестизначное число со значком «плюс». «Кто такой? — подумала девушка. — Надо же было так запутать. Хотя не важно. Шесть цифр — номер не московский». Она просмотрела все записи и с удивлением пришла к выводу, что реальную помощь может оказать только Роман. Других абонентов вряд ли взволнуют ее проблемы. При значительном количестве знакомых у Марины практически не было друзей.

Семь месяцев назад Марина покинула Москву вместе с новым приятелем, пожелавшим сделать ее хозяйкой своего дома. Весело пролетали дни под крышей двухэтажного особняка, выстроенного на земле благодатной Молдавии. Сергей не знал счета деньгам — и жизнь превратилась в чудесный сон. Одно развлечение сменяло другое, и, наверное, поэтому Марине не хватало времени задуматься, что Сергей не знает счета ее деньгам, что за ее счет сказка становится былью. Внимание жениха иссякло одновременно с аккредитивом Марины. Нет, он не гнал невесту со двора, но даже слепой смог бы понять, что под одной крышей оказались два совершенно разных человека. Расставание было бесслезным. Сергей проводил «невесту» до контрольного пункта аэропорта.

Теперь основная задача Марины заключалась в поисках жилплощади. Мамину коммуналку она рассматривала как временное пристанище. Здесь станет совсем невыносимо, когда притащится хромой Григорий Прохорович.

Марина прошла на кухню.

— Мам, соседи дома?

Людмила Семеновна перестала помешивать щи, повернулась к дочери.

— Нет, одна я тут.

— А почему ты на работу не пошла?

— Болею я, доченька. С утра температуру смерила — тридцать семь и четыре. Уж, считай, с ноябрьских второй раз бюллетеню. На скатерть вот метку пришила. Буду теперь в прачечную отдавать. Нагибаться мне трудно, а через это стирать много не могу. Только жалко ее, скатерть-то. Повредят ее в прачечной. А она еще когда куплена. Нам с отцом твоим сестра его, тетя Клава, к свадьбе подарила. Помнишь тетю Клаву?

— Помню.

Людмила Семеновна была довольна, что дочка пришла к ней поговорить. Она хотела еще о чем-то рассказать, но Марина вышла в коридор и закрыла кухонную дверь.

У Романа опять никто не отозвался. Ох уж эта проклятая конспирация. Возможно, сидит возле телефона и специально не берет трубку — звонят, мол, во внеурочное время.

Марина нехотя набрала номер своего старого знакомого Володи Ерманенка. Единственное, что он в состоянии предложить, — перебраться в его квартиру. Не хотелось Марине связывать себя Володиными ухаживаниями.

— Ктой-та? — услышала она характерный голос дуралея.

— Привет, Вовчик, — промурлыкала девушка.

— Привет.

— Не узнаешь?

Трубка несколько секунд молчала.

— Да, в общем-то, местами узнаю. Но, понимаешь ли, дорогая, есть крупные пробелы, — ответил Ерманенок в своей любимой шутовской манере.

Девушка хихикнула и произнесла первые слоги имени:

— Ма-ри…

— Ша! — подхватил Ерманенок. — Во! Прав я! Так и знал, что ты позвонишь. Не зря мне ночью майский жук приснился.

— А что у меня общего с жуком? — Марина охотно поддержала пустомельство приятеля.

— Сам не знаю. Но как проснулся — просто прям сразу стало ясно, что жук — к твоему звонку.

— А он точно был майский?

— Да, правильно. Пожалуй, это был жук-носорог. Слушай, а может быть, навозный?

Не успела Марина выразить неудовольствие по поводу последнего вопроса, как в трубке снова затрещало:

— Хотя нет. Что я говорю? При чем тут навозный, в самом деле?

— То-то, — произнесла Марина укоризненно. — Ты не слышал, «хату» никто не сдает? У меня подруга спрашивала.

— Не слышал.

— Ясно. Ну а как жизнь? Идет?

— Да разве ж это жисть? Одни мучения.

— Неужели? Послышались всхлипы веселья.

— Не женился? — Марина осторожно прощупывала обстановку.

— Э-э, никто не берет, Кому, говорят, ты нужен? Думал, ты сжалишься. А ты на год куда-то укатила.

— Положим, не на год… Да и думала постоянно о тебе. Хочешь — докажу?

— Как?

— Приеду!

— Вот тут уан про́блем, — крякнул Владимир по-английски. — Понимаешь, вселилась ко мне одна дама. Жить ей негде было. Я ведь не муравей дедушки Крылова — на улицу не погоню. Лучше в следующий раз.

— Договорились. — Марина не дала понять, что огорчена.

Она заглянула в свой листок и набрала номер Розы. Никто не подошел к телефону. Последняя надежда — белобрысая Светлана.

— Алло, — пропищал детский голос.

— Позовите Свету Груздеву.

— Она переехала.

— Куда?

— Я не знаю. Папа сказал, что она переехала из Москвы.

— Скажите, вы снимаете эту квартиру? Где живут хозяева?

— Папа и мама — хозяева. Мы тут раньше тоже жили. Только на один год уезжали в Африку.

— Твой папа дома? Или мама?

— Нет. Они на работе.

Из кухни позвала Людмила Семеновна:

— Марьюшка, иди кушать.

Марина от досады ударила в стену носком сапожка.

Когда она вошла в комнату, Людмила Семеновна вытирала грязные следы на полу. На столе стояла тарелка со щами. Мама положила швабру, суетясь, отодвинула стул.

— Садись. Щи горячие — минута, как кипели. Мяса у меня вот нету. Сегодня пойду куплю. Завтра борщ сварю. Тебе впрок пойдет. Чтой-то ты поосунулась.

«До завтра бы куда-нибудь смотаться», — садясь за стол, подумала дочка.

Марина ела без аппетита, перебирала квартирные варианты. Неожиданно она замерла, не донеся ложку до рта.

— Мам, где вещи, которые я перед отъездом тебе занесла?

— Я их в коробку сложила. Сашка с Любкой телевизор купили, им его в большой коробке привезли. Сашка-то ее уже на двор поволок. А я у него коробку забрала и все, что ты привезла, туда уместила. Все цело.

Марина осмотрела комнату. Из-за громадного зеркального шкафа торчал край картонной коробки.

— Вон там?

— Да-да. Я ее в угол задвинула.

Подавляя желание тут же начать поиски записной книжки, Марина доела щи, придвинула тарелку со вторым. Давно забытый вкус шестикопеечной котлеты заставил ее сморщиться. Кое-как все же удалось расправиться с одной из двух котлет и картофельным пюре. Людмила Семеновна принесла компот.

У девушки защемило сердце. Она узнала свою любимую кружку с желтоносым цыпленком на боку. Папа привез ее из командировки, когда Марина собиралась пойти в первый класс. С того дня минуло семнадцать лет. Страшно подумать. Папы давно нет в живых, а хрупкая посудина уцелела. Стиснув зубы, Марина выдавила из памяти детские воспоминания. Сейчас нельзя расслабляться. Странно, что ни круглый стол, ни зеркальный шкаф, ни комната, ни даже мама не пробудили в ней никаких чувств. Катализатором памяти оказалась старая кружка.

— Мам, ты хотела сходить в магазин, — напомнила Марина.

Людмила Семеновна всплеснула руками.

— Ой, забыла. Пойду, пока народу поменьше.

— Собирайся. Я посуду помою.

Когда Людмила Семеновна ушла, Марина вытянула коробку на середину комнаты, развязала веревку. Вельветовая сумка, в которую она перед отъездом положила записную книжку с полным перечнем своих абонентов, лежала сверху. Марина отыскала номер Валеры Купцова, маклера по квартирным вопросам.

— Слушаю, — зазвучало в трубке. Марина узнала холодно-деловой голос Купцова.

— Здравствуй, Валерик. Это Мари.

— Здравствуй, — ответил Купцов. Нейтральный тон скрыл его настроение.

— Как поживаешь?

— Спасибо.

Марина хотела немного пококетничать, но почувствовала, что Купцов не настроен на длинную беседу. Она перешла к делу.

— Валер, нужна «хата» на большой срок.

— Для кого?

— Для меня.

— Сколько комнат? Район? — коротко интересовался Купцов.

— Сколько комнат — все равно. Район — лучше в центре.

— Когда?

— Да прям щас.

— Бибирево устроит?

— Где это?

— Север города. Рядом с окружной дорогой.

В такую даль Марине забираться не хотелось.

— А больше ничего нет?

— Позвони завтра после девяти.

— Утра? — с надеждой в голосе спросила Марина.

— Вечера, — поправил ее Купцов. — Как «Время» кончится, так и звони.

— Какое время? — не поняла девушка.

— Информационная программа. Не смотришь? Зря. Мне эта передача газеты заменяет. Ну все. До завтра.

Он повесил трубку. Марина набрала номер Романа. Один протяжный гудок, второй, третий…

Распахнулась входная дверь. В прихожую вошел высокий худой старик в темно-коричневом пальто и барашковой шапке фасона «пирожок». При виде рыжеволосой девицы с телефонной трубкой в руке его влажные глаза сузились, а седые усы не по-хорошему зашевелились.

— Здравствуй, красавица, — пробасил старик на весь коридор. — Знаю, что приехала. Встретил я Людмилу Семеновну. Погнала, значит, больную женщину по магазинам.

Марина замерла словно под воздействием гипноза. Девятый, десятый раз прогудела телефонная трубка. Марина не двигалась. В квартиру вошел человек, бывший для нее долгие годы образцом строгости и справедливости, незыблемым авторитетом, чьи указания расценивались наподобие приказов.

— Иди к себе, — велел старик. — Я переоденусь — поговорим.

Марина с детской покорностью удалилась в комнату. Григорий Прохорович повесил авоську с продуктами на специальный крюк возле двери, снял пальто, шапку, уселся на старый венский стул, переобулся. Не заходя в свою комнату, прихрамывая, прошел на кухню, переложил продукты из авоськи в холодильник.

— Так. — прогудел он, осматриваясь по сторонам и приглаживая усы. — Пойдем побеседуем.

Он толкнул дверь в комнату Людмилы Семеновны — дверь не поддалась.

— Открой, — властно приказал он притаившейся Марине.

Григорий Прохорович ждал. Ждала Марина, в надежде, что старик уйдет. Девушка чувствовала его присутствие. Оно подавляло волю. Марина вспомнила, как десять лет назад, уже после смерти отца, она заперлась от Григория Прохоровича в туалете, боясь наказания за какой-то проступок. Григорий Прохорович сказал лишь одно слово — открой. Марина повиновалась. У них состоялся серьезный разговор, заставивший девочку посмотреть на многие вещи другими глазами.

Необъяснимая, сверхъестественная сила принудила Марину подойти к двери. Ослабевшие пальцы повернули замок.

Сосед тяжело переступил порог и закрыл дверь. Марина отошла к окну, встала там, сложив руки на груди, потупившись.

— Что ты прячешься? Вину за собой знаешь? — громко спросил Григорий Прохорович. Трудно было предположить, что худой старик обладает таким мощным басом.

— Я хотела переодеться, — мрачно ответила Марина.

— Для чего тебе переодеваться? За мясом ты мать погнала, а спать еще рано.

Неторопливо, слегка прихрамывая на левую ногу, Григорий Прохорович подошел к столу.

— Не жалеешь ты мать. Людмила Семеновна за последние три года лет на десять постарела. Да. — Он беззвучно задвигал губами. — Мясца, значит, захотелось? Или поговорить с кем без свидетелей? Кому звонила? У тебя порядочных друзей нет. На старое потянуло? С матерью, наверное, жить не захочешь? Понятно дело, коммуналка не по твоим запросам.

В том, что Григорию Прохоровичу известно о ее похождениях, Марина винила маму. Понесло же ее делиться переживаниями к соседу, когда пришло сообщение из милиции. Ведь только после тех, трехлетней давности нравоучений дяди Гриши, Марина уехала из «родимой» коммуналки. Сами ж затюкали своими советами. Не надо было лезть в душу.

— Ох, много бы отдал, чтобы перенести тебя в будущее лет на сорок. Холодок могилы о многом подумать заставляет. Я его давно чую. Не хочется умирать. Жалко. Жизнь-то наша все лучше становится. Что у меня за плечами? Бараки Магнитки. Окопы финской, потом Отечественной. Жену мою с дочуркой в сорок четвертом схоронили. Я на фронте был. Без меня, стало быть, земле предали. Да. — Григорий Прохорович вздохнул. — Что еще? Завод. Он мне и друг, и брат, и сын. Я его после войны строил, я же на нем, считай, тридцать первый год работаю. Хошь не хошь — сроднишься. Ведь так, не вдумываясь, прикинуть — вроде жизнь-то свою впустую растратил. И войну бы без меня выиграли, и завод бы пустили. Но мне ни перед самим собой, ни перед страной, ни перед партией не стыдно. У нас наградами хвастать не принято, но для меня, старика, они как знамя, смысл жизни, может быть. В них труд, пот и кровь моя. Не ради них, а в них, заметь. — Он постучал по столу указательным пальцем. — Ты знаешь, мне квартиру отдельную предлагали. Льгот-то у меня — ого сколько. Так что? Неужто я квартиру эту в ущерб нашим заберу? Сколько наших, заводских, по углам мыкаются? В моем цеху Надя Коробова есть. С мужем, ребенком и больной матерью в одной комнате жила. Так кем же я буду, если отдельную возьму, а Надю вот так и оставлю? Как я ей в глаза смотреть стал бы? Да что там ей. Самое страшное, когда к себе самому уважение теряешь. Ничего. Я и здесь свой век доживу, зато Наде двухкомнатную получить помог.

Григорий Прохорович вгляделся в лицо Марины, и его губы скривились в горькой улыбке.

— Зачем я тебе все это говорю? Ты и слушаешь-то вполуха. Думаешь, разболтался ветхий дед, ушел бы скорей куда-нибудь. Так ведь, Марьюшка? — с сарказмом спросил старик. — Вот знай. Я не для тебя нынешней это рассказываю — для тебя будущей. Слова мои с тобой останутся. Сорок лет ждать не придется. Я ведь тебя до каждой клеточки знал. Не могла ты из себя все хорошее изжить. Будут минуты, когда о смысле жизни задуматься придется. Вспомнится мой рассказ. И пусть страшно тебе станет, что жизнь твоя пустой проходит. Погибнуть не бойся. Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив.

— Не беспокойтесь, не сгину, — зло ответила девушка.

— Я в этом не уверен. Я после смерти жить останусь — в Магнитке, в победе над фашистами, в тех парнишках, которых на заводе обучаю. Пусть я не сладко жил, но жил я с верой в будущее, в ленинскую идею, ради которой мы себя не щадили. А что останется после тебя? А? Ты же мне как дочь родная. Да кто бы мне раньше посмел сказать, что ты вот так вот…

Лицо Григория Прохоровича сделалось серым, губы задрожали.

В коридоре хлопнула входная дверь. Марина облегченно вздохнула. Возвращение мамы должно избавить ее от тягостного разговора.

Людмила Семеновна появилась с продовольственной сумкой в руке.

— Григорий Прохорович, вы к нам зашли? А я мясо для супа и шесть антрекотов купила. Вам не нужно?

Григорий Прохорович грустно посмотрел в напряженно-улыбающиеся глаза соседки, скользнул взглядом по сумке.

— Не нужно. Я в магазин сам сходить в состоянии.

Он тяжело встал и вышел из комнаты. Людмила Семеновна подошла к дочери.

— Что он? Ворчал?

Девушка махнула рукой.

В шесть часов вечера Марина закрылась в ванной комнате и начала приводить себя в порядок. Настроение было скверное. Идти никуда не хотелось, но еще больше не хотелось оставаться дома. Людмила Семеновна без умолку рассказывала о соседях, родственниках, о каких-то знакомых, которых Марина никогда не видела, возмущалась недовесами в магазине. Марина почти не слушала маму, думала о своем. В комнате чувствовалось присутствие Григория Прохоровича. Его голос, глаза, горькая улыбка под седыми усами как будто пропитали помещение. Марина старалась вытеснить его образ, но вновь и вновь возникало перед глазами печальное лицо с тяжелыми веками и глубокими складками возле носа. В голове вертелось предостережение: «Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив». Марина была готова заткнуть уши, но память уже записала пророческие слова и теперь повторяла их против воли девушки.

Специальными кисточками Марина разрисовала лицо. «Накамуфляживание» — так называла она косметические процедуры. Выполняла их всегда добросовестно, умело, используя не менее дюжины румян и кремов различной тональности. Здесь же, в ванной комнате, Марина переоделась в одно из своих лучших платьев.

При виде наряженной дочери из груди Людмилы Семеновны вырвался жалобный стон. Она прикрыла рот ладошкой, затрясла головой. Марина, не обращая на мать внимания, убрала косметику в сумку.

— Ты куда? — тихо промолвила Людмила Семеновна.

Марина засунула сумку в коробку от телевизора.

— К подруге.

Не отнимая ладошки ото рта, Людмила Семеновна прошептала:

— Когда вернешься? Ужинать…

Она замолчала.

— Я позвоню, — сказала Марина, надевая шубу.

В баре было немноголюдно. Один из столиков облепила компания ребят, самому старшему из которых на вид не исполнилось и двадцати. За другим столом шла мирная беседа между седовласым господином в строгой тройке и пожилой дамой с драгоценным колье на шее. В углу сидели две размалеванные девицы, а возле стойки, расставив ноги, стоял изрядно подвыпивший парень в кожаной куртке и потертых джинсах.

Марина подошла к стойке.

— One cocktail, please, — сказала она официанту.

Она заняла столик возле стены, усевшись лицом к входу. От внимания Марины не ускользнуло, как развернуло парня в куртке и джинсах. Он облокотился спиной на стойку и принялся беззастенчиво разглядывать рыжеволосую красавицу. Марина вынула из сумочки пачку сигарет, закурила. Выпустив облако дыма, она повернула голову в сторону парня, на секунду поймала взгляд его полупьяных глаз, отвернулась. Взорвалась смехом компания ребят. Один из них привстал и, сложив руки, начал что-то бормотать. Девушке показалось, что он пародирует священника. В бар вошел высокий мужчина с неестественно светлыми волосами. Он бегло осмотрел помещение и удалился. Парень в кожаной куртке оторвался от стойки, помахал Марине рукой, как бы прощаясь с ней, вышел в холл.

— Закурить можно? — услышала Марина женский голос.

Возле нее стояла эффектная брюнетка с толстыми, вишневого цвета, губами, одна из двух девиц, сидевших в углу. Марина протянула пачку. Брюнетка взяла сигареты, подержала их, рассматривая, положила на стол.

— Пойдем поговорим, — процедила она сквозь зубы.

Марина побледнела, догадавшись, что за тему для обсуждения предложит губастая девица. Год назад из этого же бара Марина и Света выпроводили двух малолеток. Бар был их территорией. Вторжение конкуренток не допускалось. Однако их «полномочия» давно кончились. Света уехала из Москвы. Место бармена Толи занял другой, незнакомый. Нет связи с девчонками из ресторана. Уединяться с губастой брюнеткой не хотелось, но она знала правила игры. Лучше сразу объясниться с новыми «хозяйками».

В холле брюнетка подвела Марину к мраморной колонне и впилась в нее глазами.

— Как зовут?

— Мари-царица.

Мимо девушек важно прошествовал пожилой швейцар в форменной фуражке. Брюнетка проводила его презрительным взглядом.

— Здесь не дадут поговорить. Идем, — сказала она повелительным тоном.

Она привела Марину в дамскую уборную и указала на свободную кабинку.

— Заходи сюда.

Марина повиновалась. Брюнетка тоже зашла в кабину, но прежде, чем закрыть дверку, пропустила еще одну девицу. Марина узнала особу, сидевшую в баре рядом с губастой брюнеткой.

— Что скажешь, лапонька? — спросила вторая девица. Внешне она оказалась значительно интереснее своей подруги. Высокий чистый лоб, голубые глаза и пепельные волосы, уложенные в замысловатую прическу, должны были обеспечивать ей немалый успех.

— Я здесь работала семь месяцев назад, — сказала Марина.

— Где — здесь?

— В баре.

Девицы переглянулись.

— Пашеньку знаешь? — спросила брюнетка.

— Кого?

— Бармена.

— Нет. В то время там другой работал.

— Ну и что ты хочешь? Твое время вышло, — констатировала голубоглазая красавица.

— Захотела — и пришла, — сердито ответила Марина. Переговоры над унитазом начали ее раздражать.

Голубоглазая сощурилась и защелкала языком.

— Нет, лапа, так не пойдет. Тебе здесь появляться не надо. Побереги себя.

— Посмотрим.

Марина протянула руку к двери. Брюнетка загородила замочек своим телом.

— Ты какая-то непонятливая, — проговорила она и согнула руку в локте. Между ее пальцами блеснули маникюрные ноженки. В ту же секунду голубоглазая ловко схватила Марину за запястья.

Марина попыталась вырваться. Она понимала, что «хозяйки» берут на испуг. Поддаться им — значит навсегда распрощаться с баром.

— Ух, борзая!

В руках у брюнетки появилась перьевая ручка. Она быстро открутила оба колпачка.

— Стой смирно, а то останешься без платья.

Марина замерла. Ученическая ручка напугала ее больше ножниц. Стоит брюнетке дотронуться до насоса — и по «бундесовому» платью расползется чернильное пятно. Марина отступила на шаг, с ужасом следя за руками брюнетки.

Голубоглазая освободила Маринины запястья.

— Теперь все ясно?

Марина кивнула.

— Дуй побыстрее домой, и чтобы мы тебя больше не видели.

Разговор был окончен. Ручка и ноженки исчезли в складках платья. Девицы покинули кабинку и как ни в чем не бывало продефилировали к выходу из туалета.

Марина прошла в гардероб, оделась. Несколько минут, как во сне, бродила возле гостиницы, потом направилась к остановке такси. Она возвращалась домой, к маме.

6

Людским потокам не было конца. Эскалаторы бесперебойно доставляли пассажиров с улицы и из-под земли, увозили на пересадку. Каждые две минуты к платформам подходили восьмивагонные составы. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Кировская», — слышалось справа. «Следующая станция — «Проспект Маркса», — доносилось слева. Владимир находился в середине движущегося, дышащего, говорящего организма.

Полчаса назад он покинул здание министерства. В последний раз. Назад больше не пустят. До слез обидно звучало дикое, незаслуженное обвинение: уволен как скомпрометировавший себя. Перед глазами висела шевелящаяся мешанина. Невыносимо жутко было испытывать полное одиночество среди «час-пиковой» суеты.

Сквозь людскую массу протолкался Николай Николаевич.

— Племянник, что это ты такой грустный? Не стыдно? Все складывается как нельзя лучше, а ты горюешь.

Владимир кисло улыбнулся:

— Да, лучше некуда.

— Выше нос, лейтенант. На твоей работе свет клином не сошелся. Поехали, вместе поужинаем.

Владимир поднял толстый портфель, стоявший у стены, пошел рядом с дядей к переходу на Ждановско-Краснопресненскую линию.

Хаотичное движение пассажиров в залах станций превращается в единый сплоченный поток во время пересадок на другие линии метрополитена. Толпа начинает подчиняться выработанному ей же порядку. Плохо приходится тому человеку, который не желает принимать существующие здесь законы. Он нарушает общий ритм, становится инородным телом в плавно плывущей массе. Его ругают, оттирают к стене, выталкивают вон.

Добравшись до «Пушкинской», Голубевы сделали пересадку и через одну остановку вышли из метро на площади Маяковского. Владимир мельком взглянул на огромный памятник, вспомнил печальную судьбу поэта, отвернулся.

— Куда мы идем? — поинтересовался он.

— Сдам тебя в монастырь, — пошутил Николай Николаевич.

Дверь в кафе на улице Горького открыл усатый швейцар.

— Мест нет, — сообщил он строго.

— Так уж и нет? — с поддевкой спросил Голубев-старший. — Могу спорить, что есть. Любезный, я предлагаю пари: если я отыщу пару свободных мест, то ты с завтрашнего дня здесь работать не будешь. Согласен на такое условие?

Швейцар зашевелил усами, профессионально оценивая наглого клиента:

— Ну, пройдите. Народу сегодня много, хотя, может, где и впрямь освободилось.

В вестибюле Голубевы сдали пальто и шапки.

— Портфель не возьмете? — спросил Володя.

Гардеробщик замотал головой:

— Э, вещей не берем. Какие-нибудь бумаги пропадут — вы меня потом ругать будете. За отдельную плату, если хотите…

— Сколько?

— Рупь.

Николай Николаевич потянул племянника за рукав:

— Хватит болтать. Идем.

Вытянутый зал кафе был полон посетителей. В воздухе висел характерный ресторанный гул. Пахло грибами. Николай Николаевич обратился к светловолосому официанту:

— Куда вы можете нас посадить?

Официант указал рукой в глубь помещения:

— Вас двое? Тогда, пожалуйста, пройдите в тот угол.

За четырехместным столом сидели парень и девушка, оба рыжие, круглолицые, с веснушками. Голубевы заняли места с другой стороны стола.

— Вам поужинать? — обратился к ним официант. — Рекомендую взять салат из кальмаров и мясо с грибами. Есть мороженое. Что будете пить?

— Сухое вино и минеральную, — ответил Николай Николаевич. — Вы бы принесли нам меню.

— Конечно. Оно сейчас за другим столиком. Я все сделаю. Вам у нас обязательно понравится.

Официант убежал. Голубев-старший улыбнулся веснушчатому визави:

— Будем знакомиться: Николай Николаевич. — Он слегка пригнул голову.

— Андрей.

— Маша.

— Владимир.

Заиграла музыка. Несколько парочек пошли к танцевальной площадке.

— Нам официант хороший попался, — заметил веснушчатый парень, стараясь завести общий разговор.

— Славный официант, — согласился Николай Николаевич. — Тут у них танцевать можно?

— Отчего же нельзя? Можно, конечно.

— Кого бы мне пригласить? — Голубев-старший посмотрел по сторонам. — Слушайте, Андрей, если вы не хотите танцевать, я тряхну стариной — сам приглашу Машеньку.

Андрей засмеялся:

— Какая там у вас старина! — Он взял девушку за руку. — Правда, пойдем, разомнемся.

Они удалились. Николай Николаевич повернулся к племяннику. Лицо полковника сделалось серьезным.

— Пойми, Володя, нам на руку то, что тебя выставили из министерства. Я еще раньше обговаривал вопрос о твоем переходе в нашу организацию. Руководство не хотело, чтобы тебя перетягивали против воли Орловского, но раз он сам обрубил концы, задача упростилась. Поэтому не куксься. В понедельник я отведу тебя в кадры.

Владимир понуро смотрел перед собой, крутя в руках салфетницу. Когда Николай Николаевич закончил говорить, он угрюмо пробубнил:

— А я не хочу работать в вашей организации.

— Вот как? — удивился Николай Николаевич. — Ты серьезно?

— Серьезно.

Голубев-старший взял из рук племянника салфетницу и отставил ее в сторону.

— Объяснись.

— А вы представьте, что у меня нет дяди… — с жаром начал говорить Владимир.

Николай Николаевич поднял руку:

— Ты спокойней разговаривай, не горячись.

— Представьте, что было бы в этом случае. Да ничего. Подумаешь, проучили какого-то лейтенанта. Не будет соваться куда не следует. Меня никто даже слушать не стал бы. Астахова вытворяет что захочет, а в это время Букреев сидит в колонии. Всем наплевать. Я не хочу делать вид, что борюсь с преступностью, а на самом деле поддерживать власть Астаховой и ее банды.

— Кто поддерживает их власть? Кого ты имеешь в виду? — сердито спросил Николай Николаевич. — По-твоему, Астахова олицетворяет наше государство? А мы защищаем ее интересы?

Официант принес вино и закуску:

— Через двадцать минут я подам горячее. Если еще что-нибудь понадобится, позовите меня. Я буду здесь рядом. Желаю вам приятно провести вечер.

Вернулись Андрей и Маша.

— Вы не скучали без нас?

— Володя скучал. — Николай Николаевич кивнул в сторону племянника. — Говорит: все ребята с девушками, а я привел с собой старого дядю. Во, видите, как он надулся?

Андрей улыбнулся:

— Володя, ты посмотри, что за твоей спиной делается. Три девочки без парней маются. Ух, какие славные телочки. Это я должен тебе завидовать, что ты без подруги пришел.

Он подмигнул Владимиру и сразу же получил щипок от Маши. Николай Николаевич рассмеялся:

— Сейчас мы его подпоим — он себя покажет. — Он налил всем вина. — Первый тост — традиционно — за знакомство.

Застолье приняло непринужденную форму. Голубев-старший взял на себя роль тамады, Андрей сыпал анекдотами, Маша читала сочиненные ею стихи. Сообща им удалось разговорить Владимира, а к концу вечера Маша утащила его на танец. Владимир приходил в себя. В его глазах снова заблестел живой огонек.

Они расставались как хорошие друзья. Андрей сунул Владимиру номер телефона:

— Если что понадобится — звони. Я помогу. Я тебе честно говорю: ты мне понравился. А на свои проблемы плюнь. Не знаю, что там у тебя, но все будет хорошо. Давай, держи. — Он протянул Владимиру руку. — Николай Николаевич, до свидания.

Андрей взял Машу под локоток, и они пошли к выходу. Голубев-старший сразу помрачнел:

— Чему ты веселишься? — упрекнул он улыбающегося Владимира. — Нахамил мне и радуешься.

Владимир не ожидал такой быстрой смены настроения дяди.

— Когда я нахамил? — искренне удивился он. — Это когда я сказал, что… Простите, Николай Николаевич, я не хотел вас обидеть.

Голубев-старший поднял вверх указательный палец:

— Всегда хорошо подумай, прежде чем обвинять людей. В следующий раз не прощу. — Он допил вино из своего фужера. — Нам тоже пора. Где официант? Да, Володь, ты обратил внимание — он так и не принес нам меню. Что-то подозрительна мне его любезность, граничащая с невниманием. Попробуем сделать вот как.

Он вложил двадцать пять рублей в служебное удостоверение и спрятал его в карман.

— Молодой человек. Мы хотим расплатиться.

Маячивший неподалеку светловолосый официант подошел к их столику.

— Больше ничего не желаете? — осведомился он. — Тогда девятнадцать рублей шестьдесят копеек.

Николай Николаевич не спеша достал удостоверение, вытянул из него четвертную и протянул ее официанту:

— Вы нам счет выпишите, пожалуйста. Мы подождем.

Официант встревоженным взглядом проводил красную книжечку, исчезнувшую во внутреннем кармане пиджака посетителя, робко, вроде бы нехотя, принял деньги и скрылся. Он вернулся минут через пятнадцать. На его лице проступили розовые нездоровые пятна.

— Вы знаете, вы когда считали, ошиблись. Я проверил. Здесь вот так, — сказал он заискивающе, протягивая счет и сдачу.

— Разве я считал? — пожал плечами Николай Николаевич. — Мне казалось — вы.

— А, значит, это я ошибся. Извините.

Голубев-старший заглянул в счет.

— Ну вот, пятнадцать шестьдесят, а вы говорили — девятнадцать.

Официант закатил глаза:

— Ой, что-то нашло — не знаю. Сегодня безумный день. Набегался, голова кругом идет. Не каждый стайер тут сможет работать. Есть даже анекдот на эту тему. Вы не слышали? Про бегуна и скипидар.

Он рассказал примитивную историю, вызвав улыбки клиентов.

— Хорошо, что мы сегодня друг другу вечер не испортили. Из-за одной ошибки ведь какие неприятности могут быть. Запомним друг друга в лицо. Приходите к нам. Я вас обслужу вне очереди. Вам обязательно понравится.

После расслабляющего застолья на улице казалось особенно неуютно. Лицо кололи мелкие снежинки. Ветер проникал в рукава пальто, норовил забраться под шарф. Николай Николаевич втянул голову в плечи:

— Фу-ты, ну и погодка. Ты на чем домой поедешь?

— На метро, — ответил Владимир.

— Я на такси.

— Давайте прощаться?

— Погоди прощаться. Ты мне еще раз скажи: в понедельник в кадры пойдешь?

Владимир опустил голову:

— Пойду. Вы извините, что я…

Голубев-старший оборвал племянника:

— Ладно, хватит оправдываться. А чтобы наш разговор не остался незаконченным… — Он осмотрелся по сторонам. — Иди-ка сюда.

Николай Николаевич завел Володю в переулок.

— Прячемся, как воры. — Полковник поднял воротник пальто. — Так вот, слушай. Тебе известно имя человека, который ждал вагоны с персиками из Узбекистана? Его зовут Казарян. Он директор овощной базы в Москве. Чтобы замять историю с вагонами, он обратился за помощью к одному влиятельному лицу. Как ты на себе чувствуешь, такая помощь была оказана, и Казарян звонил Каипбергенову с требованием прислать пятнадцать тысяч рублей — отблагодарить заступника. Я думаю, Каипбергенов сам приедет в Москву, скорее всего на следующей неделе. Нам очень важно накрыть их во время передачи денег. Как только это произойдет, прокуратура принесет протест на приговор по делу Букреева. Раньше, к сожалению, нельзя. И ревизору не поможем, и сами погорим. Понятно? Так что не думай, что ты воюешь в одиночку. Просто тут все запуталось посложнее, чем тебе кажется.

По дороге домой Владимир высчитывал «влиятельное лицо», к которому обращался директор московской базы. Под подозрением оказались четыре человека. «Жаль, — думал он, — не спросил напрямую, кто этот негодяй. Дядя Коля что-то недоговаривает». Владимир поборол апатию. Его вновь волновала опасная борьба.

Полковник Голубев действительно не рассказал многого, и не только о том, как по частичкам собирались сведения о предстоящей встрече Каипбергенова и Бродова. В среду вместе со следователем по особо важным делам из Прокуратуры СССР он шел к одному ответственному работнику аппарата ЦК партии. Они готовили подробную информацию о сложившейся ситуации. В ней, в частности, уделялось место результатам расследования бывшего инспектора Голубева. Информацию ждали несколько членов Политбюро. Собиралась могучая сила, готовая дать бой коррумпированным преступникам.

7

К вечеру заметно похолодало. Мороз щипал Розу за нос, и девушка ругала себя, что отпустила такси — решила пешком прогуляться от булочной. Она шла возле красивых домов в самом конце бульвара. В солнечные дни старые дома как будто насквозь пропитывались светом, и какое-то особое, архитектурное благородство виделось девушке в их фасадах. Розе очень нравился этот кусочек улицы, но сейчас она равнодушно пробегала мимо, сосредоточенно глядя на скользкий тротуар.

Возле «Современника» стояли, перетаптываясь, несколько человек. Над их головами витали облачка пара.

— У вас не будет лишнего билетика? — поинтересовалась пожилая дама, с надеждой посмотрев на Розу из-под надвинутой на глаза пушистой шапки.

— Нет, — не останавливаясь, ответила девушка. Ее поразила выдержка энтузиастов от искусства. И охота им мерзнуть. Смотрели бы дома телевизор.

Она пропустила громыхающий трамвай и пересекла проезжую часть. Откуда-то из темноты возник парень лет двадцати пяти.

— Вам билет не нужен? — лучезарно улыбаясь, спросил он.

Роза остановилась.

— Вон, видите, стоит женщина в меховой шапке? — Она указала рукой на пожилую даму. — Предложите ей.

Парень на секунду повернул голову в ту сторону, куда показывала Роза.

— Извините за назойливость, я не так спросил. Не не нужен ли вам билет, а не откажетесь ли вы пойти со мной в театр.

Девушка усмехнулась:

— Пригласите лучше ту женщину. Зачем вы заставляете ее мерзнуть?

Она двинулась дальше. Парень пошел рядом.

— Я хотел выполнить ваше поручение, а меня опередили. Посмотрите: та женщина уже покупает билет.

— Вы хотите, чтобы я дала вам другое поручение? — продолжая идти, спросила Роза.

— Если оно совпадет с моим желанием — очень хочу.

— Вряд ли оно совпадет.

— Давайте поспорим, что совпадет. Вы хотите послать меня к чертовой бабушке? Правильно?

— Угадал.

— А вы знаете, что сегодня в «Современнике» идет спектакль про чертову бабушку? Так или иначе я должен пойти к ней. Хотите присоединиться?

Роза более внимательно посмотрела на парня. Он был высок ростом, голубоглаз, одет в потертую дубленку и пыжиковую шапку. Улыбка, появившаяся на его губах в начале разговора, так более и не исчезала. Девушка замедлила шаги.

— Наверное, придется согласиться. А то вы будете идти за мной до самого дома и опоздаете к началу.

Парень засмеялся, окутав Розу белым облаком:

— Благодарю вас за чудесный подарок.

Девушка похлопала рукой по полиэтиленовому пакету, в котором лежали четверть буханки, булочка с маком и кошелек.

— Видите, я с вещами.

— Ерунда. Сдадим в гардероб.

— Ладно. Ряд-то у вас хоть не последний?

— Седьмой, счастливый.

— Тогда идем. Пьеса как называется?

— «Двое на качелях».

Роза лукаво сощурилась:

— Где же там чертова бабушка?

В прошлую пятницу Роза Дешекова в тринадцатый раз посетила дачу Казаряна и ровно такое же количество раз видела генерала Бродова. Их встречи стали постоянны, тем не менее девушка до сих пор не могла определить подлинное отношение к ней Павла Егоровича. Бродов запретил посещать гостиницы. Ну, это естественно. В таком требовании не просматривается забота о моральном облике подруги и даже не приходится говорить о ревности — элементарное опасение за личное здоровье и нежелание делить свою собственность с заезжими франтами. Подарки не в счет. Слишком просто они достаются генералу — взял в одном месте, передал в другом. Они не содержат ни единой частички души. Это не более чем общепринятое условие для поддержания дружбы. Больше всего подкупает отеческое внимание Павла Егоровича в минуты их уединения. Даже при Казаряне Бродов продолжает разыгрывать строгого начальника. Но стоит им оказаться вдвоем, как Павел Егорович сразу же превращается в доброго дедушку, готового выполнить любой каприз единственной внучки. Можно ли такую контрастность в характере человека расценить как проявление любви? Да, можно… было бы. Рвется ниточка лирических выводов при воспоминании о словах Бродова, сказанных им в конце декабря Аршаку Акоповичу: «Ты присмотри у себя на базе еще пару бабенок. Про запас». Генерал полагал, что Роза спит и не услышит его просьбы.

И все-таки девушка не жалела, что судьба свела ее с Павлом Егоровичем. Встречи с ним заменили общение с до тошноты надоевшими клиентами. Она не была заинтересована в разрыве отношений с Бродовым. Поручения чекистов выполнялись ею формально. Розе ничего не было известно о закулисной жизни генерала, и поэтому ничего интересного, с ее точки зрения, не появлялось в отчетах. Она ждала нареканий, но Александр Владимирович молчал.

Роза и ее новый знакомый шли по ночной аллейке Чистопрудного бульвара. Их то и дело обгоняли театральные зрители, спешащие к станции метро после окончания спектакля.

— Все-таки кинематограф посильнее театра, — громко рассуждал молодой человек. — Уж очень много здесь условностей. Море не может быть заменено куском холста. В фильме — вот оно, бушует. А в театре? Кто-то свищет из-за кулис. Догадывайся: дует ветер. В кино актеры разговаривают естественными голосами, а в театре стараются говорить громко, чтобы было слышно на галерке. В кино можно дать лицо актера крупным планом, а в театре какой крупный план увидишь, например, с балкона?

— Странно, что я вас встретила не возле кинотеатра, — заметила Роза.

— Так получилось. Приятель меня пригласил, а сам заболел.

— Отдал бы лишний билет бабушке.

— Это благородно. Но пойти в театр с красивой девушкой — вдвойне праздник.

— Нелогично получается: театр не любите, а посмотреть спектакль — для вас праздник.

— Нельзя всюду искать логику. Я не Шерлок Холмс.

Они свернули в переулок и через несколько шагов подошли к церкви.

— Какое замечательное строение прячется на тихой улочке старой Москвы! — воскликнул молодой человек.

— Это церковь Феодора Стратилата, — пояснила Роза.

— Я и не подозревал, что здесь есть церковь. — Он посмотрел на вывеску, прикрепленную к стене храма. — Сможете ответить: кем и когда она была построена?

Роза захихикала:

— В 1806 году, архитектором Егоровым.

— Одна ошибочка есть. Зодчего звали Е-го-тов.

Навстречу прошел милиционер в черном тулупе и валенках. С худого мальчишечьего лица по-взрослому серьезно смотрели серо-зеленые глаза. Розин сопровождающий пробубнил:

— Когда не надо, они вечно вокруг толкутся. А когда надо, не дозовешься.

Девушке стало обидно за парнишку, который морозной ночью охранял покой в ее районе. Она сердито спросила:

— А ты часто зовешь милицию?

Почувствовав обиду в голосе спутницы, парень не стал дискутировать на эту тему.

— Давайте я вам завтра позвоню, — предложил он.

Роза остановилась возле подъезда старого шестиэтажного здания.

— Вот я и дома. Пора прощаться.

Парень растерялся:

— А как же я позвоню? Ты мне не сказала номер телефона.

— Я сама позвоню.

— Зайдем к тебе — ты запишешь.

Роза покачала головой:

— Не надо портить вечер. Говори. Я в состоянии запомнить семь цифр.

Парень назвал свой телефонный номер.

— Когда ждать звонка?

— Как тебя зовут? — вопросом на вопрос ответила Роза. — Ты мне в театре свое имя так и не назвал. Ты, наверное, засекречен.

Молодой человек широко улыбнулся и отвел взгляд в сторону:

— Я Василий.

Роза рассмеялась. Это красивое имя, ставшее в последние годы синонимом красноносого хмыря из подворотни, странно звучало из уст симпатичного ловеласа.

— Прощай, Василий. Завтра вечером жди звонка.

Роза открыла входную дверь.

— От кого ждать-то?

— От Розы, — ответила девушка, исчезая в подъезде.

Она поднялась на второй этаж, не торопясь сняла варежки. Парень ей понравился, но не настолько, чтобы завтра же ловить его по телефону. Пусть потерпит недельку.

На лестнице под чьим-то ботинком хрустнула отлупившаяся штукатурка. Роза обернулась. С третьего этажа спускался мужчина в коротким пальто и вязаной шапочке. Тусклая лампочка осветила темную челку, закрывавшую пол-лба, черные усики, тонкий нос с крупными ноздрями. Мужчина наклонил голову, так что его подбородок полностью спрятался в складках мохерового шарфа.

Роза догадалась, что незнакомец появился неспроста. Она повернулась к нему лицом и сунула руку под дубленку, где в специальном карманчике был спрятан перочинный нож с всегда открытым лезвием. Мужчина верно понял ее движение. Он прыгнул вперед и схватил Розу за руку.

— Спокойно, Нино. Меня твой дядя прислал.

Роза замерла, глядя в недобрые глаза незнакомца.

— Отпирай дверь. Поговорить надо. — Он выдернул ее руку из-под дубленки.

Не сводя глаз с мрачного типа, девушка принялась искать кошелек в полиэтиленовом пакете, хотя ключ от квартиры лежал в кармане. Она тянула время, соображая, как лучше поступить. Если перед ней стоит не гонец от дяди Гурама, а бандит из окружения Хапсаева… Она открыла кошелек.

— Ой, я, кажется, ключ у подруги забыла. Давайте к ней заедем. Здесь совсем рядом.

Рука мужчины скользнула в карман пальто. Зловеще сверкнули глаза-угольки.

Кричать — никто не выйдет. Бежать в длиннополой дубленке — догонит в два прыжка…

— А! Подождите. Я же положила ключ в джинсы.

Роза бросила пакет к стене, расстегнула пуговицы. Мужчина сосредоточенно наблюдал за ее движениями. Девушка попыталась залезть рукой в задний карман брюк, но мешала дубленка. Роза быстро сняла ее и протянула незнакомцу:

— Подержите.

Едва мужчина подхватил дубленку, она оттолкнула его в сторону и побежала вниз по лестнице. Незнакомец, извергая ругательства, бросился в погоню.

Роза бежала посередине улицы в направлении Чистопрудного бульвара. Для нее больше не было сомнений относительно того, кто прислал мрачного типа. Она слышала его шаги и молила бога об одном — не поскользнуться. Она ничего не видела перед собой, кроме грязного спрессованного снега.

Удар в спину сбил Розу с ног, бросил на землю. В следующую секунду на нее навалился незнакомец. В безумных глазах девушки отразилась пустая улица. Она попыталась встать, но не смогла. Боль и страх наполнили все тело. Из груди вырвался вопль отчаяния. Мужчина схватил свою жертву за волосы:

— Что орешь?! Язык отрежу.

Отточенный клинок прошел сквозь щеку. Захрустели зубы, сжавшие леденящую сталь. Девушка затихла. Удушающая спазма сдавила горло.

Сознание не оставило Розу. Она лишь перестала понимать, что происходит вокруг. С безразличием полусонного зрителя она наблюдала за человеком в валенках и черном тулупе, повалившем на землю мужчину в коротком пальто. Они возились перед ней в полутьме, пока улицу не осветили фары подъехавшей машины. Появились люди в шинелях, зазвучали голоса. Чьи-то руки протянулись к Розе. Девушка застонала, отказываясь вставать. Было приятно лежать на прохладной мостовой — вот только почему-то болела щека, а в рот лезла солоноватая жидкость. Она упиралась, не желая садиться в патрульный «Москвич», и никак не могла догадаться, отчего так радостно горят серо-зеленые глаза у худого молоденького милиционера.

Марина разглядывала высокую деревянную дверь на лестничной площадке второго этажа, стараясь отыскать на ней знакомые приметы. За семь месяцев из памяти вылетел не только номер квартиры, но даже внешний вид дома, в котором жила компаньонша. Вначале Марина по ошибке сунулась в другой подъезд и перепугала каких-то старичков, принявших ее за иностранную миллионершу. Второй раз ошибаться не хотелось. «Вроде бы эта», — подумала девушка, посмотрев на номерок, и надавила кнопку звонка.

Дверь открыла бледная женщина с забинтованной головой. Марина с ужасом признала в ней свою подругу.

— Что с тобой? — прошептала зеленоглазая красавица.

Из кухни появился милиционер с погонами сержанта. Марина остолбенела, отказываясь верить глазам. Милиционер засмеялся:

— Что же вы так перепугались?

Марина передернула плечами:

— Ничего я не перепугалась.

Милиционер обратился к хозяйке:

— Не буду вам мешать. Мне все равно пора. Я завтра зайду. Хорошо?

Роза улыбнулась ему одними глазами.

— Что тут у тебя происходит? — спросила Марина, когда сержант ушел.

Роза молчала.

— Ты что, не можешь говорить?

— Немного могу, — едва слышно ответила Роза.

На кухонном столе были расставлены две чашечки, банка кофе, пачка печенья и коробка с финскими конфетами. На плите, на зажженной конфорке — чайник. Роза достала из шкафчика чистую чашку.

— Что же все-таки с тобой случилось? — спросила Марина, садясь на табурет.

Роза сделала рукой движение, дававшее возможность понять, что на этот вопрос она отвечать не будет. Марина не стала настаивать.

— А я удивлялась, что ты со мной по телефону таким странным голосом разговаривала. И ничего не рассказала. Слушай, я Романа нигде поймать не могу. Он в Москве?

Роза подсела к столу, пододвинула Марине банку с кофе.

— Рома погиб, — сказала она тихо.

— Погиб? — в растерянности пролепетала Марина. — А Светка уехала?

— Да. К себе в Вельск.

Марина до боли сжала между пальцами чайную ложечку.

— Боже мой… Боже мой… — повторяла она. — А где Сева? Как это все случилось?

Роза сделала отрицательный жест — не спрашивай. Девушка не хотела посвящать подругу в секреты своей жизни. Она насыпала кофе в чашки, налила кипяток. Марина механически поднесла свою чашку к губам, обжегшись, поставила ее на стол.

— Как же ты теперь живешь?

Роза пожала плечами:

— Работаю.

Марина насмешливо фыркнула:

— С этим легашом?

Роза, не вставая с места, отвесила подруге звонкую пощечину.

— Он мне жизнь спас! — крикнула она и тут же застонала, схватившись рукой за забинтованную щеку.

Марина от неожиданности вскочила, но быстро села назад. Поняла, что допустила оплошность.

— Светка пишет? — спросила она, отвернувшись к окну.

— Звонит.

— Что говорит?

— Поступила на курсы парикмахеров. Замуж выходит.

Марина продолжала удивляться. Рассыпался мир, в котором она жила несколько лет. Основателя «фирмы» нет в живых. Подруги свихнулись. На фоне желтого окна в соседнем доме появился силуэт мальчика. Он смотрел на улицу, прижав нос к стеклу. Так же когда-то делала Марина, высматривая родителей среди прохожих.

— У меня просьба к тебе: сдай комнату. Ненадолго. Мне обещали подыскать вариант.

— Хорошо, — согласилась Роза. — Только у меня условие: пока будешь жить здесь, по гостиницам не ходить.

Марина не придумала, что ответить. Обескураженно смотрела на хозяйку.

— Ты что, свое отгуляла? — наконец спросила она.

— Да! — выпалила Роза. На ее глазах выступили слезы. Она достала платок. — Замолчи. Все. Мне плакать нельзя. Мне больно плакать… — Она выбежала из кухни.

Когда Марина вошла в комнату, Роза в задумчивости сидела в углу дивана.

— Я согласна, — заявила Марина.

Роза печально посмотрела на нее и произнесла настолько странную фразу, что Марина не смогла понять, шутит подруга или говорит всерьез:

— Не ищи логику в моих поступках. Я не Шерлок Холмс. Попробую хоть немного пожить как все. Может быть, получится…

8

«Каипбергенов Султанмурат Назарович. Шесть тысяч рублей», — вывел на расходном ордере полный мужчина в кожаном пальто и размашисто расписался возле слова «Получил».

— Девушка, возьмите: сберегательная книжка, паспорт, ордер. — Он протянул документы миловидной женщине, рядом с которой стояла табличка: «Контролер».

— Паспорт не нужен, — сказала женщина.

Каипбергенов засмеялся:

— Каждый раз удивляюсь: деньги выдаете, а документ не требуете. Вдруг я потеряю сберкнижку. Вы все мои сбережения кому-нибудь отдадите.

— А вы не теряйте, — посоветовала контролер. — Галина Ивановна, у вас шесть тысяч наберется? — спросила она у кассира, сидящей за соседним столом.

— Много как, — заметила Галина Ивановна. — Сейчас посмотрю, хватит ли у меня денег. Скорее всего вам придется прийти завтра.

— Почему завтра? Разве я сразу получить не могу?

— Хотите, мы вам чек или аккредитив выпишем? Вы что собираетесь покупать?

— Нет, чек не пойдет, — забеспокоился Каипбергенов. — Наличными надо. Поищите, пожалуйста.

— Вы у меня всю наличку заберете.

— Кто-то другой принесет — сдаст.

Обе женщины одновременно закачали головами.

— Вам хорошо говорить. А если придут получать?

— Пусть они ждут до завтра. Я ведь раньше явился.

Каипбергенов вышел на улицу, ругая про себя работниц сберкассы. Они выдали деньги, но купюры были старые и грязные. С такими не то что в Москву — на базар пойти стыдно. Каипбергенов забрался в машину и, открыв портфель, еще раз осмотрел «наличку».

— Во, даже трешек надавали, — пробурчал он. — Слушай, Абид, у тебя есть две-три тыщи? Только чтобы новенькие.

— Откуда, Султанмурат Назарович? — прибеднился шофер.

— У кого бы поменять? — сам себя спросил Каипбергенов, и вдруг неожиданно эффектный вариант родился у него в голове.

— Где тут телефон? Мне позвонить надо.

Монетка провалилась в желудок автомата.

— Шеркулов, — представился собеседник.

— Здравствуйте, товарищ Шеркулов. Все работаете! — радостно констатировал Каипбергенов. — Хорошо, что я вас застал. Вы догадались, кто вам звонит?

— Конечно, Султанмурат Назарович. Рад вас слышать.

— Извините, что отрываю вас от дел. У меня к вам просьба такая необычная.

— Слушаю.

— Понимаете, мне две или три тысячи нужны, но так, чтобы новенькие бумажки были.

— Не понял. Какие бумажки?

— Как бы объяснить? Я вам сразу отдам, но не новыми.

— Что?

Каипбергенов растерялся, запутавшись в собственных недоговорках.

— Товарищ Шеркулов, я прошу прощения. Если у вас при себе или дома есть две тысячи рублей, я тогда к вам приеду и все расскажу.

— Хорошо, приезжайте к восьми часам, — согласился собеседник.

Имя директора овощной базы за последние месяцы обросло удивительными легендами. Никто не знал точно, чье покровительство снизошло на Султанмурата Назаровича, зато результаты были хорошо известны. Даже московский следователь оказался бессилен в борьбе с директором. Каипбергенов и сам не мог объяснить, каким образом он миновал тюрьму, лишь ощутив ее тяжелое дыхание из зарешеченного окна. Однако факт оставался фактом, давая хороший повод для кулуарных дискуссий. Одни легенды порождали другие, еще более поразительные, преумножая славу директора базы. Смысл самой «свежей» новости сводился к тому, что жена директора является внебрачной дочерью секретаря республиканского Цека. Султанмурат Назарович не стал возражать. «Все мы грешны», — недвусмысленно заметил он.

Каипбергенов вошел в парадное новой многоэтажной башни, обвел вокруг себя взглядом и поморщился: все-таки собственный домик лучше. Его всегда удивляло, как иные чудаки соглашаются оставить сад и переехать в бетонную камеру. За каждым яблоком на базар бегать — с ума сойти. Он пешком поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру Шеркулова. Дверь открыл мальчик лет двенадцати-тринадцати.

— Вам кого? — тихо спросил он.

Сзади появился отец.

— Проходите, Султанмурат Назарович.

Каипбергенов вошел в квартиру.

— Сын-то как на вас похож.

— Да, моя кровь, — подтвердил Шеркулов и погладил мальчика по голове. — Максад, помоги дяде Султанмурату раздеться.

Каипбергенов снял пальто, переобулся. Шеркулов пригласил его в одну из комнат. Говорил он тихо, как и Максад, а когда Каипбергенов тоже начал шептать в ответ, рассмеялся и пояснил:

— Мы тут привыкли так разговаривать. У меня недавно дочка родилась. Я с работы возвращаюсь — она к этому времени обязательно засыпает. Я с ней только по выходным общаться могу. Но спит она крепко. Не беспокойтесь. Разговаривайте спокойно. — Он указал гостю на стул. — Садитесь, Султанмурат Назарович. Что у вас за проблемы?

Каипбергенов, поставив портфель на пол, вытер шею платком. Ему вдруг стало неловко за свою просьбу.

Султанмурат Назарович постоянно сетовал, что в его сумасшедшем хозяйстве всегда можно отыскать повод для нагоняя. И, в общем-то, был прав. Неуемные работники из отдела Шеркулова, курировавшего овощные базы, легко находили такие поводы, и кабинет заведующего отделом не раз становился местом накачки для Султанмурата Назаровича. Так продолжалось до тех пор, пока «победа» над следователями не внесла изменения во взаимоотношения между директором базы и работниками отдела. Уменьшилось количество проверок, стали добрее ревизоры, а сам Шеркулов при встрече с Каипбергеновым перестал касаться производственной тематики. Сегодняшний визит, по логике Султанмурата Назаровича, должен был еще сильнее укрепить его позиции, хотя не исключалась и осечка.

Каипбергенов аккуратно сложил платок и спрятал его в карман.

— Мне из Москвы звонил мой хороший товарищ, попросил выручить одного нашего знакомого. Он, понимаете, свои средства не рассчитал, поиздержался немного. Я ему хочу отвезти кое-какие деньги в долг, а мне тут в кассе старые бумажки выдали. Неудобно такие грязные давать. Человек знаете где работает?

Он говорил, глядя на туфли хозяина квартиры, но после фразы «знаете где работает» поднял голову и закатил зрачки под верхние веки.

Шеркулов зацокал языком:

— Сколько вы даете взаймы?

— Пятнадцать тысяч.

— И все грязные?

— Нет. Десять у меня дома лежали. На гарнитур копил. Но что поделаешь? Товарища выручить надо… Да, вот. Я шесть тысяч в кассе взял. Две — нормальные, а четыре — никуда не годные. Одна из них — это жене, детишкам на подарки. Она пусть останется. А вот еще три мне бы поменять. — Каипбергенов открыл портфель. — Посмотрите: трешки, пятерки… Во, двадцать пять заклеена чем-то липким.

— Кому, вы говорите, везете деньги? — спросил Шеркулов.

Султанмурат Назарович сам не знал — кому.

— Он просил не называть его имени. Ситуация такая сложная. Поймут как-нибудь не так… Вы извините меня: не могу сказать. Я так обещал.

— Где работает ваш товарищ?

Каипбергенов снова закатил зрачки и в дополнение поднял указательный палец.

— Министр! — торжественно произнес он кульминационное слово всей беседы, подчеркнув им уровень своих связей.

— Почему вы обратились ко мне?

— Знаете, я поспрашивал у одного, у другого. Ни у кого нет. Вдруг, думаю, вы выручите.

Шеркулов усмехнулся:

— Вам повезло. Я как раз на магнитофон коплю. Отсчитывайте три тысячи. Я пойду копилку вскрою.

Выйдя из шеркуловской квартиры, Каипбергенов остановился на лестничной площадке и беззвучно рассмеялся:

— Во, мужик! То, что надо, мужик, — проговорил он, успокоившись, поправил шапку и побежал вниз по лестнице.

Казарян стоял в зале ожиданий аэропорта Домодедово, всматривался в лица пассажиров, прилетевших из Ташкента. Пришлось лично прибыть в аэропорт для встречи с Каипбергеновым. Все-таки его визит в Москву носил конфиденциальный характер, и на сей раз Аршак Акопович пренебрег правилом встречать своих иногородних гостей в холле загородного дома.

— Рад вас видеть, Аршак Акопович! — Каипбергенов, раскрыв объятия, подошел к Казаряну.

— Здравствуйте, Султанмурат Назарович.

Они обнялись.

— Долетели без приключений?

— Хорошо долетел.

— Тогда идем. Машина ждет.

— Аршак Акопович, подождите, со мной багаж.

— Какой багаж? — переспросил Казарян, глядя на портфель Каипбергенова.

— Ну как же! Чемодан, фрукты.

— Какие еще фрукты?

— Разные. Там много всего! — воскликнул Каипбергенов.

— Ой, Султанмурат Назарович. Вы прям как ребенок. Вы мне, что ли, фрукты привезли?

Аршак Акопович с чемоданом и портфелем в руках быстро двигался к автомобильной стоянке и сердито ворчал на Каипбергенова, тащившего два огромных тюка. Ему всюду мерещились насмешливые взгляды клиентов «с черного хода», которые, казалось, специально съехались сюда, чтобы посмотреть на забавную картину: король фруктового дефицита в роли портового носильщика. Он замедлил шаг, чтобы дождаться приотставшего гостя.

— Вы привезли то, о чем я просил?

— Конечно. А как же!

— Сколько?

— Пятнадцать тысяч.

Казарян согласно кивнул:

— Если мой знакомый, с которым вы завтра встретитесь, спросит, откуда у вас столько денег, — скажите: на «Волгу» копил.

— Не мало ему, Аршак Акопович? Ведь такой большой начальник.

— Хватит с него. Еще подумает, что мы жулики.

9

Генерал Бродов ехал на казаряновскую дачу в самом прескверном настроении. Два дня назад Астахов вызвал его «на ковер» и в очередной раз потребовал ясности по делу Горского. Шеф опасался, что следствие коснется его дочери. Главным виновником в глазах Астахова оказался Бродов, который, как он выразился, «не уберег Веру». Павел Егорович не понял значения слова «не уберег». Он вообще не считал себя виноватым. «Это Афанасий размазня, — ругал генерал своего товарища. — У него под носом черт знает что делается, а он ни ухом, ни рылом не ведает. Все проспал, рохля. С подчиненными справиться не может. Я бы их в бараний рог скрутил». На даче Бродов намеревался встретиться с Розой, развеяться. Только из-за красавицы «султанши» он принял приглашение Казаряна. Мысль о предстоящем свидании обезболивала душевные раны Павла Егоровича.

Аршак Акопович услужливо открыл дверцу черной «Волги».

— Добро пожаловать. У нас все готово.

— Хорошо, раз готово, — буркнул Бродов вместо приветствия. Он тяжело выбрался из машины на хрустящий снег. — Показывай, что там у вас готово.

Бродов сразу заметил человека, который стоял в углу комнаты, сложив руки на животе. Однако, даже не посмотрев как следует в его сторону, повернулся к незнакомцу спиной.

— Аршак, когда ты бассейн построишь? Сейчас все копают на дачах водяные ямы. Мода пошла. А ты деньги экономишь.

— О! — воскликнул Казарян. — Вы читаете мои мысли. Я как раз весной собирался сделать плавательный павильон. Наподобие теплицы. Пять метров на три.

— Давай хоть пять на три. Не затягивай. — Бродов посмотрел на свои ладони. — Послушай, ты хиромантией не увлекаешься?

— В общих чертах имею представление.

— В общих и я имею. А твоя Роза умеет гадать? Я никогда ее об этом не спрашивал.

— Я видел, она как-то гадала на картах.

— Позови ее. Пусть предскажет судьбу. На сегодняшний вечер я стану фаталистом.

Казарян кашлянул.

— Павел Егорович, тут дело такое… Роза заболела и сегодня не приехала.

Бродов громко выругался.

— Что же ты меня не предупредил? На кой ляд я притащился?

— Я сам узнал только вчера, — ответил Казарян.

— Ну-ка звони ей. Пусть берет такси и мчится сюда.

Казарян покачал головой:

— Она действительно не может. На нее в понедельник напал бандит — проткнул ножом щеку. Я к ней вчера приезжал. У нее вся голова перебинтована. Она даже говорит с трудом.

— Вот это да! — удивился Павел Егорович. — И что же, опасная рана?

— Не знаю. Язык и зубы целы.

— Жалко девку. На щеке теперь шрам останется. — Бродов, вздыхая, походил по комнате. — А я ее чуть было не переселил в нашу ведомственную квартиру. Бандита хоть поймали?

— Ладно. Я с ним разберусь. Ты, кстати; сменщицу ей подобрал? Я тебя еще в декабре просил.

— Да, у меня есть на примете две девочки.

Бродов подошел к журнальному столику, уставленному бутылками с горячительными напитками и тарелками с зеленью.

— В следующий раз обеих привози. Устроим конкурс красоты. А пока давай выпьем за здоровье Розы.

Он доверху наполнил коньяком большие фужеры, один протянул Казаряну. Аршак Акопович взял фужер двумя пальчиками.

— Павел Егорович, ко мне из Ташкента товарищ приехал. Это тот, которому вы помогли. Он так мечтал вас поблагодарить.

— Пусть выпьет с нами. — Бродов наполнил третий фужер. — Где он?

Каипбергенов, виновато улыбаясь, подошел к столу.

— Бери, — велел ему Павел Егорович.

Генерал первым осушил бокал. Каипбергенов сделал небольшой глоток, осторожно поставил фужер назад. Аршак Акопович выпил коньяк до конца, закусил ломтиком лимона.

— Султанмурат привез вам сувенир, — сказал Казарян, бросая лимонную корочку в пепельницу.

Каипбергенов поднял маленький пластмассовый чемоданчик, выданный ему утром Аршаком Акоповичем. Казарян наивно улыбнулся:

— Сувенир не простой, с сюрпризом. Дома обязательно откройте, посмотрите, что там внутри.

— Там пятнадцать тысяч рублей, — уточнил Султанмурат Назарович, опасаясь, что «большой начальник» не придаст значения его подарку и чего доброго где-нибудь потеряет. — Вот ключ.

Бродов мельком взглянул на «дипломат», опустил ключ в карман пиджака и махнул рукой:

— Поставь его вон к стене, чтобы не мешал.

Он наполнил пустые фужеры и сердито посмотрел на Каипбергенова:

— Это ты не выпил? Так не пойдет.

Султанмурат Назарович начал смущенно оправдываться:

— Извините меня. Я так много не могу пить. Коньяк для меня очень крепкий.

— Много я тоже не могу. Или ты считаешь, что я много выпил? По-твоему, я пьяница?

— Что вы?! — перепугался Каипбергенов. — Я так не думаю.

Бродов сунул фужер в его руку.

— На брудершафт, — вырвалось у него, но он тут же уточнил: — С Аршаком.

Казарян пожал плечами:

— Да мы и так на «ты».

— Ничего. Закрепите. — Нелепая идея показалась генералу очень забавной.

— Зачем, Павел Егорович?

— Что зачем? Пей, раз говорю.

— Тогда я налью вина.

Бродов оттолкнул его руку.

— Куда ты? Бабьи капли не пойдут. Пейте. Я с вами.

Генерал пристально наблюдал, как, сплетя руки, морщась и фыркая, втягивали золотистый напиток два заправилы овощного мира. Коньяк растекался по их подбородкам, и Казарян подставил ладошку, чтобы не замочить смокинг.

— О, молодцы! — приветствовал Бродов друзей, когда те опустошили бокалы. — Теперь целуйтесь.

Каипбергенов, промокнув губы, нежно прикоснулся ими к мокрой щеке Аршака Акоповича.

— С этой минуты говорите только на «ты», а то снова заставлю пить.

Казарян и Каипбергенов вымученно улыбнулись. Бродов выплеснул в себя свою порцию, затолкал в рот помидор.

— Аршак, где твой монстр? — невнятно проговорил он.

— Сева? Здесь. Позвать его?

— Мы сейчас бой устроим. Я, правда, бойца с собой не привез. Но ничего. Кто тут из вас поздоровее?

Аршак Акопович испуганно смотрел на Бродова. Он впервые видел Павла Егоровича в таком агрессивном состоянии. По неизвестной причине генерал сбросил маску аристократа. Сейчас он играл сам себя, без лживых отступлений, разнузданно, по-хамски.

— Самый здоровый среди нас — ваш шофер.

Казарян изменил тон. Он чувствовал, что Бродов хочет посмеяться над ними. Если ему подсюсюкивать и дальше, он будет придумывать все новые издевательства.

Павел Егорович восторженно воскликнул:

— Идет! Устроим турнир века. Отодвиньте-ка стол в сторону.

Казарян и Каипбергенов перенесли стол к стене. Бродов придирчиво осмотрел место боя.

— Тесно тут. Пошли на улицу.

В прихожей Аршак Акопович хотел накинуть пальто, но генерал запротестовал:

— Сегодня тепло. Нечего кутаться. Я тоже в одном пиджаке. — Он подтолкнул хозяина дачи к выходу.

На крыльце курили Сева и Женя. Увидев Бродова, они бросили сигареты в снег. Павел Егорович обратился к ним:

— Ребята, Аршак предложил устроить бой века. Он выставляет Всеволода против тебя, Жень. Я на тебя сделал ставку. Так что ты учти. Проиграешь — сам будешь расплачиваться.

Женя обиженно надул губы:

— Павел Егорович, что это вы придумали? Какой бой?

— Замолчи, Аникеев. Позоришь меня. Ты же у нас специалист по боевому самбо.

Бродов осмотрелся по сторонам. Солнце, пробиваясь сквозь белую пелену, праздничной игрушкой висело на ветке ели. Его свет тысячами иголочек искрился на деревьях, кустах, крышах домов. Возле заборов намело огромные сугробы, зато перед входом в дом снег лежал тонким слоем.

— Вот здесь, — указал Бродов. — Быстренько примните снег и начнем.

Казарян понял, что спорить бесполезно. Приходилось подчиняться, теперь уже против собственной воли.

— Сева, принеси лопаты, — попросил он.

Павел Егорович замахал руками:

— Не надо лопат. Тут на две минуты работы ногами. Заодно согреетесь. Наш южанин весь дрожит. — Он указал пальцем на Султанмурата Назаровича.

Бродов с крыльца наблюдал, как на площадке топчутся четыре человека.

— Веселей, веселей, ребята. Скоро начинается бой века. Овощная база вызвала на поединок наше министерство. Аршак, твоя команда будет называться «Красный перец».

Он выкрикивал остроты, но его лицо оставалось спокойным и лишь изредка искривлялось в жестокой ухмылке. Он брал реванш за свое бессилие при разговоре с Астаховым. Танец на снегу смягчал горечь унижения, веселил сердце. Больше всех его смешил хозяин дачи в смокинге, который, усиленно жестикулируя, бегал между Каипбергеновым и Севой. Казарян не утаптывал снег, но с площадки уходить не решался.

— А ну, Аркаша, тащи песок! — прокричал Бродов, поеживаясь. Январский морозец давал о себе знать.

Казарян повернулся к Севе:

— Ты знаешь, где у нас песок? В сарайчике. Принеси два ведра. Мы пока здесь доровняем.

Покорность скачущих перед ним человечков раззадоривала генерала. Марионетки послушны пальцам кукловода. Собака подчиняется голосу хозяина. Людьми можно управлять при помощи слуг. Человек самое умное существо на Земле. Он понимает, что в случае неповиновения его постигнет кара владыки.

Краем глаза Бродов уловил неясное движение в окне дома, стоящего через дорогу от дачи Казаряна. Он впился взглядом в окно. Нет, показалось. Он опустил голову, но ощущение тревоги не проходило. Чутье подсказывало: опасность.

— Аршак, — позвал Бродов, — подойди-ка сюда.

Казарян приблизился к крыльцу.

— Ты давай не оборачивайся, стой спокойно.

Аршак Акопович кивнул.

— Кто живет на двухэтажной даче через дорогу?

Казарян, упустив предупреждение Бродова, хотел повернуться.

— Стой, — почти не раскрывая рта, приказал Павел Егорович. — Я сказал: не крути башкой.

— В желтом деревянном доме? — уточнил Казарян.

— Да.

— Профессор медицинского института.

— Профессор, говоришь? Не нравится мне его внимание к нашему обществу.

— Какое внимание? Он зимой не живет на даче.

— Дом закрыт?

— Да. До весны.

На секунду Бродов оскалился, как тигр, а потом процедил сквозь зубы:

— Скажи Жене, чтобы подавал машину.

Едва генеральская «Волга» выехала из гаража, через забор перепрыгнули четыре человека в спортивных куртках. Один из них остался у ворот, остальные побежали к дому. Женя выскочил из машины и, выхватив пистолет, выстрелил в воздух.

— Всем стоять! — Он направил ствол на бегущих людей. Нападавшие остановились. — Павел Егорович, войдите в дом!

В профессорском особняке распахнулось окно, то самое, которое напугало генерала. Чей-то голос, усиленный мегафоном, властно потребовал:

— Старший лейтенант Аникеев, уберите пистолет. Дача окружена работниками Комитета государственной безопасности. Капитан Денисенко, предъявите удостоверение генералу Бродову.

Николай Николаевич сунул мегафон помощнику и бросился к двери.

— Оставайся здесь! — крикнул он, слетая вниз по лестнице.

Голубев плечом пихнул заклинившую дверь, вывалился на улицу. Перепуганно каркнула и отпрыгнула в сторону черноголовая ворона. С притолоки посыпались снежные хлопья. Николай Николаевич, на ходу застегивая пальто, побежал к калитке по узенькой дорожке, протоптанной в снежных заносах.

Генерал Бродов стоял на крыльце, ухватившись руками за перила, и всматривался в даль с таким напряжением, словно надеялся различить на горизонте берега неизвестной земли. Рядом находился шофер. Он заслонял шефа от оперативников из группы Голубева.

Николай Николаевич, замедляя шаг, прошел по тому месту, где несколько минут назад шла подготовка к «бою века».

— Павел Егорович, пройдите, пожалуйста, в дом, — попросил он.

Бродов медленно развернулся.

— Кто ты такой?

— Я — полковник Голубев.

— Ты у них старший? — грозно спросил генерал. Он протянул руки к Голубеву с намерением схватить его за отвороты пальто. Один из оперативников моментально оказался между генералом и полковником.

— Отойди, сукин сын! — заорал Бродов. — Или вы все нюх потеряли? Не знаете, на кого прыгаете? Я из вас дурь выдавлю. — Он сжал в кулак растопыренные пальцы.

— Давайте все-таки пройдем в дом, — повторил Николай Николаевич свое предложение. — Мы можем разговаривать на морозе, но вы первым замерзнете.

Бродов повернулся в одну, другую сторону, задвигал нижней челюстью и наконец открыл дверь. Он посчитал, что достаточно красноречиво проявил характер и может покинуть крыльцо без ущерба для собственного авторитета.

Казарян, Каипбергенов, Всеволод и повар Азрик столпились посередине холла. Сверкнула фотовспышка.

— А! — испуганно вскрикнул Аршак Акопович. Некоторое время он был не в состоянии контролировать свои поступки. Даже в кошмарном сне ему не мог привидеться арест Павла Егоровича. Реальность походила на бред. Перекрутились, перепутались в жутком вихре незыблемые столпы государственного миропорядка.

У Каипбергенова болело сердце. Он очень хотел попросить разрешения присесть, но не отваживался привлекать к себе внимание. Султанмурат Назарович страдальчески смотрел на чекистов, надеясь, что они сами догадаются усадить его в кресло.

Азрик вообще не понимал, что происходит вокруг. Когда один из оперативников привел его из кухни, он бросился к Казаряну со словами: «Аршак Акопович, скажите ему…» Казарян посмотрел на повара безумными глазами, и тот замер в полной растерянности.

Бродов вошел в комнату с таким видом, как будто явился на совещание в министерстве.

— Народу полно, а за огнем уследить некому. — Он важной походкой прошествовал к камину, бросил в огонь несколько брусочков. — Да, как там тебя? Полковник, мне надо позвонить. Телефон у меня в машине, — сказал он, глядя на языки пламени.

К Голубеву подошел Денисенко.

— Николай Николаевич, возле книжных полок стоит черный «дипломат», — зашептал капитан. — Каипбергенов несколько раз смотрел на него. Вполне возможно, деньги там.

— Аникеев сдал пистолет?

— Отказался. Мы не стали применять силу. Он спрятал его под куртку.

— Приставь к нему человека. Никаких эксцессов быть не должно.

— Понятно, товарищ полковник.

Бродов повернул голову:

— Голубев, ты что, оглох? Мне надо позвонить.

Николай Николаевич, не обращая внимания на генерала, сказал одному из оперативников:

— Иванов, пригласи понятых.

В комнату вошли три пожилых мужчины.

— Внимание! — громко сказал Голубев. — Я спрашиваю у всех присутствующих: кому принадлежит этот «дипломат»?

Он подошел к пластмассовому чемоданчику. Никто не проронил ни слова.

— Павел Егорович, это ваша вещь?

— В первый раз вижу, — отвернувшись, ответил Бродов.

— Султанмурат Назарович, ваша?

— Нет, — выдавил Каипбергенов.

— Аршак Акопович, ваша?

Казарян пришел в себя. Он перевел взгляд с «дипломата» на Голубева и уверенно заявил:

— Моя.

— Что находится внутри?

— Деньги.

— Какая сумма?

— Пятнадцать тысяч.

— Деньги принадлежат вам?

— Да.

Николай Николаевич повернулся к молодому человеку, обвешанному фотоаппаратурой:

— Виктор.

Фотограф понял, что от него требуется. Несколько раз фотовспышка осветила комнату.

Голубев обратился к мужчине с небольшим чемоданом в руке:

— Юрий Сергеевич, снимите с «дипломата» отпечатки пальцев.

Эксперт аккуратно перенес «дипломат» на стол и приступил к работе. Через несколько минут он обернулся:

— Готово.

Голубев посмотрел на Казаряна:

— Откройте «дипломат».

Аршак Акопович начал возиться с замочками.

Полковник Голубев по рации приказал задержать компанию, когда понял, что Бродов заметил наблюдение и собрался уехать. Упускать генерала было бы ошибкой. Горский на допросе дал показания, что Каипбергенов доставал для него золотой песок. Негласно были восстановлены отдельные детали в истории с персиками. Здесь оказался замешан Казарян. Прокуратура дала санкцию на арест обоих директоров. Бродов не сможет поднять шум из-за того, что его задержали несправедливо. Производился арест преступников. Естественно, надо проверить документы у всех, кто находился вместе с ними. К сожалению, стало нереальным зафиксировать передачу взятки, даже если экспертиза обнаружит на чемоданчике отпечатки генеральских пальцев. Для обвинения босса такого высокого ранга нужны более убедительные аргументы. Однако факт общения с жуликами отрицать невозможно, и в случае доказательства участия Бродова при совершении овощных махинаций можно ожидать ослабления его позиций.

Казаряну не удалось справиться с замочками. «Дипломат» был заперт.

— Где ключи? — спросил Голубев.

— Были у меня. Куда-то делись. — Казарян похлопал себя по карманам.

Голубев повернулся к Каипбергенову:

— Султанмурат Назарович, у вас нет…

Полковник не договорил. Он заметил, как Бродов погружает руки в карманы пиджака. На лице Павла Егоровича выступили крупные капли пота.

Капитан Денисенко, следивший за генералом, кинулся вперед:

— Внимание свидетелей сюда!

Он обхватил Бродова прежде, чем тот успел вынуть руки. Подскочил Голубев. Они с трудом отвели рычащего генерала от камина.

— Павел Егорович, выложите из карманов все вещи, — потребовал Николай Николаевич, отпуская Бродова.

— Пошел вон! Я с тобой даже разговаривать не буду, — проревел в ответ генерал.

— Капитан Денисенко, выложите вещи из карманов Павла Егоровича.

Денисенко, подобно фокуснику, продемонстрировал свидетелям пустую ладонь и запустил ее в правый карман генеральского пиджака. Как ни странно, Бродов очень спокойно отнесся к действиям капитана, а когда Денисенко извлек наружу крохотный ключик, он только усмехнулся:

— Сволочи, все-таки подбросили.

Полковник Голубев отпер замочки.

— Свидетелей и фотографа прошу подойти к столу.

Он поднял крышку. На общее обозрение предстали пачки радужных ассигнаций.

Бродов сбросил «дипломат» на пол.

— Это провокация! Вы сами подсунули мне ключ. Я этого так не оставлю.

— Я тоже, — ответил Голубев, глядя в глаза Павлу Егоровичу.

— Молчать! — срывающимся голосом заорал генерал.

Он сделал шаг к двери и вдруг, схватившись за грудь, стал оседать вниз. Денисенко попытался подхватить генерала, но не смог удержать грузное тело. Бродов повалился на ковер.

Сева с ужасом наблюдал, как над почтенным гостем Аршака Акоповича склонились несколько человек. Он не знал, где работает Бродов, но слова Розы, сказанные полмесяца назад, давали определенное представление о могуществе Павла Егоровича. «Если ты понравишься этому человеку, — говорила девушка, — милиция тебя даже пальцем не тронет. Тебе уже никто не будет страшен. Он заткнет рот любому, кто вспомнит о твоих проделках». Сева верил Розе. Бродов стал для него символом защиты от разных бед. Он с радостью узнал о предстоящем бое с Женей. Он готов был провести десять боев, лишь бы угодить казаряновскому гостю.

И вот «светлый символ» валяется на полу, а те самые люди, которых Павел Егорович должен был изгнать с дачи одним движением перста, стараются привести его в чувство. Сева понял, что теперь никто не защитит его от страшной расплаты.

— Есть валидол? — донеслись до него чьи-то слова.

— Есть, — неизвестно кому ответил Сева. — Сейчас принесу.

Перед дверью на улицу стояли два человека. Сева посмотрел на лестницу. Она была свободна. Великан побежал наверх.

— Назад! — раздался сзади требовательный голос.

— В моей комнате есть валидол! — крикнул в ответ Сева.

Заперев за собой дверь, он отодвинул от стены кровать. Показалась синяя кожаная сумка. Сева выхватил из нее пистолет, сунул его за пояс.

— Отопри! — послышалось снаружи. Дверь затрещала от мощных ударов.

Сева открыл окно, забрался на подоконник и, прижав сумку к груди, прыгнул вниз.

Владимир прогуливался от ворот до крыльца и обратно. Дядя Коля не разрешил заходить в дом. Володя остался на улице и в ожидании окончания операции слонялся взад-вперед по заснеженной дорожке. Падавший снег заравнивал беспорядочные следы на площадке перед домом. Превращалась в большой сугроб генеральская «Волга». Уже совсем не стало видно песка, рассыпанного кем-то возле крыльца. Вокруг тихо, красиво.

Володя только сегодня узнал имя человека, сыгравшего в его судьбе такую злую роль. Он вспоминал выступление Бродова на собрании, в котором генерал чеканными фразами призывал присутствующих к бескомпромиссной борьбе с любыми нарушениями законности. Как низко должен опуститься человек, чтобы наказывать подчиненных за добросовестное выполнение изреченных им же лозунгов. Владимиру не терпелось взглянуть в глаза бывшему шефу.

Размышления Голубева прервал громкий треск. Зазвенело оконное стекло. Володя обернулся. На фоне белых елей пролетела громадная темная туша. Она упала в сугроб, быстро поднялась на ноги и в один прыжок выскочила из рыхлого снега на утоптанную дорожку. На Владимира смотрел здоровенный детина в сером свитере. Он выплюнул снег и, отвернувшись, побежал в дальний угол участка. Владимир бросился в погоню.

Дорожка сворачивала за бревенчатую баньку. Беглец, стараясь притормозить, схватился за выступ в стене, но поскользнулся и повалился на землю. Владимир сделал рывок, собираясь подмять противника.

— Голубев, падай! — прогремел сзади отчаянный крик.

В сжатом кулаке бандита появился пистолет. Черный ствол повернулся в сторону Володи, превратившись в маленькое круглое отверстие. Грохнул выстрел. Пуля прошила плечо. Владимир, продолжая лететь вперед, заскользил рукой по обледеневшим бревнам и ударился головой о выступ.

10

В коридоре упала швабра. Голубев вздрогнул и широко открыл глаза. «Выстрел! — решил он. — Сейчас — удар в голову!» Он судорожно нащупал выключатель. Ночник осветил привычную обстановку. В комнате никого не было. Тяжело вздохнув, Владимир выполз из-под одеяла и пошел смывать послеобеденную дремоту.

Тянулись скучные дни вынужденного безделья. Плечо заживало. Рана, по словам врача, вела себя хорошо. Владимира заботило другое — необычная болезнь, появившаяся после драмы на казаряновской даче. Каждый раз, когда на улице сгущались сумерки, его охватывал панический страх. Во мраке возникала шевелящаяся масса, и скользкие щупальца тянулись к шее. Несколько минут Володя мог подавлять желание зажечь свет, но затем, не выдерживая, нажимал на кнопку светильника. Врач применял лечение гипнозом, и молодой человек очень надеялся распрощаться с постыдной болезнью до возвращения домой.

Владимир вытирал лицо, когда в дверь постучали.

— Заходите! — крикнул он и через секунду расплылся в улыбке, увидев Николая Николаевича.

— Здравствуй, Володя. Не помешал? — Полковник осмотрел комнату. — Где твой сосед?

— Он выписался. Я пока что здесь один. Николай Николаевич положил на тумбочку полиэтиленовый пакет.

— Я тебе принес дыню. Только вчера прилетела из Ашхабада.

— Спасибо, дядя Коля. Давайте я ее порежу.

— Не надо. Лена придет — вот угостишь ее. Новости есть?

— Есть. Вчера приходил Кириллов, заместитель Орловского. Вот уж кого я не ожидал увидеть.

Владимир давно причислил Виктора Ивановича к стану Бродова, и поэтому его удивлению не было предела, когда «гроза инспекции» появился в больничной палате. Несколько минут Володю не покидало подозрение, что полковник подослан генералом Орловским. Он успокоился лишь после того, как Кириллов сообщил о своем увольнении из министерства.

— Что он рассказывал? — спросил Голубев-старший.

— Рассказал, как его ранило осколком в сорок втором году. Стал говорить про операцию, без наркоза, после стакана разведенного спирта… Фу! Раньше читал об этом — ничего, а сейчас представил… — Владимир сморщился.

Николай Николаевич сочувствующе посмотрел племянника:

— Ну а еще что-нибудь он тебе сказал?

— Да ни о чем особенном мы не разговаривали. Он просто навестил меня, и все. Он сказал, что уволился из министерства.

— Вот как? — удивился полковник. — Я не знал.

Владимир указал на тарелку с яблоками:

— Николай Николаевич, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо, Володя, — поблагодарил Голубев-старший. — Я тебе говорил, что за парнем, который тебя ранил, охотился уголовный розыск? Казарян сглупил, пригрев такого волчищу. Сейчас этот бандит показания дает — у него целый набор разных статей.

Владимир потупился:

— Не в нем дело. Важнее наказать Каипбергенова и Казаряна.

— Одно другому не помешает. Против Каипбергенова и Казаряна возбуждены уголовные дела. В их хозяйствах следует ожидать крупные хищения. Хотя не будем забегать вперед. Дождемся результатов проверок.

— Николай Николаевич, вы обещали, что прокуратура внесет протест на приговор Букрееву.

— Все верно. Прокуратура в срочном порядке затребовала дело Букреева из суда. Протест будет внесен.

Владимира словно оглушили. Долгое время трагедия Букреева растворялась в собственной беде. Зато в тиши больничной палаты он с новой силой почувствовал ответственность за судьбу ревизора. Слова дяди ставили точку в невероятно долго тянущейся истории.

— Так что поздравляю тебя с победой. Ты, по существу, спас честь человеку. Да и не только самому Букрееву — со всей семьи будет снято позорное пятно.

— Даже не верится. — Владимир опустился на кровать и провел ладонью по лицу.

И что за дело, казалось, молодому парню до незнакомого ревизора, который в конце концов сам виноват, что не уберегся от жуликов с овощной базы. Стоило ли столько раз подвергать себя смертельному риску, чтобы в награду за все труды получить свинцовую пулю и позорную болезнь? Узнает ли когда-нибудь Букреев, кто спас его от бесчестия, или до конца жизни будет дуться на органы правопорядка? Ведь никто не расскажет ревизору, во что обошлась его свобода совершенно чужому для него человеку. Почему же после слов дяди он испытал такое великое облегчение, ради которого не жалко ни здоровья, ни нервов?

Владимир поднял голову.

— А что с Бродовым? Вы говорили, он оправился после удара.

Николай Николаевич крякнул.

— На Бродове рано ставить крест. Я, собственно говоря, и не рассчитывал, что он понесет серьезное наказание. Задача в другом. Уже давно назрела необходимость менять механизм управления государством. Без этого мы не сможем жить дальше — ведь тянем из последних сил. А Бродов и такие, как он, заинтересованы в сохранении сложившейся системы. Так править легче и удобнее: как говорится, на наш век хватит, а там хоть потоп. Мы прищемили ему хвост, но не больше. Борьба началась. Она будет тяжелой, и кто окажется победителем — неизвестно.

— Так что же, Бродов не будет наказан?

— Не будет. Ни он, ни Астах…

Приоткрылась дверь. К комнату заглянула Лена.

— Можно?

Володя вскочил с кровати.

— Конечно, проходи.

Лена почти ежедневно приезжала в больницу. Ранение мужа самым чудесным образом повлияло на ее поведение. От былой ворчливости не осталось и следа. Она подсаживалась к Володе на кровать и подолгу шептала нежности, глядя на него влюбленными глазами. Голубев готов был подставить под выстрел второе плечо, чтобы навечно закрепить неожиданное проявление любви.

Девушка в нерешительности остановилась перед Николаем Николаевичем.

— Добрый вечер. Я, наверное, помешала. Вы о чем-то разговаривали.

Полковник замахал руками:

— Нет-нет. Я как раз собирался уходить. — Он подмигнул племяннику. — Что ж, Володя, выздоравливай. Мы будем ждать тебя.

Николай Николаевич попрощался и вышел в коридор. Лена обняла мужа.

— Вовочка, кто будет ждать тебя? Ты хочешь вернуться на свою ужасную работу?

Владимир погладил жену по голове.

— Да уж на печь залезать рано. Мы еще поборемся. — Он поцеловал Лену в щеку. — Ну что ты, что ты так испугалась? Не надо. Зачем себя понапрасну расстраивать? Давай лучше есть дыню.

Апрель 1985 — август 1988