Две тысячи лет назад. Эпизоды истории христианства в первом веке Нашей эры. Роман Эммануэля

Глава 1 Два Друга

Последние лучи вечернего солнца ложились на римские строения.

Воды Тибра, омывая берега Авентина, отражали запоздалые световые пятна в наступающих сумерках, а по узким улочкам поспешно сновали носилки, несомые мускулистыми и гибкими рабами.

В атмосфере сгущались тяжёлые тучи, как предвестники скорого ливня, и последние раскрытые окна частных и общественных резиденций шумно хлопали при первых порывах ночного ветра.

Среди элегантных и выдержанных строений, выставляющих напоказ ценные породы мрамора у подножия холма, стояло одно здание, притягивавшее внимание иностранцев особенностью своих строгих и величественных колонн. Архитектура и пропорции этого здания с первого взгляда выдавали высокий ранг его владельца.

И в самом деле, это была резиденция сенатора Публия Лентула Корнелия, ещё молодого человека, который, по традиции того времени, осуществлял в Сенате исполнительные и юридические функции, касающиеся прав, в качестве потомка старинной семьи сенаторов и консулов Республики.

Империя, созданная при Августе, ограничивала сенаторскую власть, обладатели которой уже не имели никакого прямого влияния на частные дела правителей империи, но наследование гордых титулов патрицианских семей ещё поддерживалось, тем самым устанавливая более-менее чёткие разделительные признаки классов в общественной иерархии.

Было семь часов вечера в один из майских дней 31 года нашей эры. Публий Лентул заканчивал свой ужин, улёгшись в триклинии в компании своего друга Фламиния Севера, пока Ливия, его супруга, отдавала распоряжения молодой этрусской рабыне.

Амфитрион был относительно молодым человеком, казалось, ему не было и тридцати лет, несмотря на свой горделивый высокомерный профиль, который сочетался с его туникой, украшенной широкой пурпурной полосой, вызывавшей определённое уважение у всех, кто приближался к нему; его же друг, напротив, облачённый в то же одеяние сенатора, оставлял впечатление человека пожилого, с рано поседевшими волосами, которые говорили о его доброте и жизненном опыте.

Оставив молодую женщину заниматься домашними делами, оба направились к перистилю, чтобы глотнуть немного кислорода в жаркой ночи, несмотря на угрожающий вид небосвода, предрекавший неизбежный дождь.

― Истина, мой дорогой Публий, ― задумчиво воскликнул Фламиний, ― в том, что ты судишь по внешнему виду. Тебе надо взять ситуацию в свои руки, не теряя времени. Ты уже обращался за помощью ко всем врачам по поводу своей дочери?

― К сожалению, ― с грустью ответил патриций, ― я уже испробовал все средства, которые были в нашем распоряжении. Недавно моя бедная Ливия водила её развлечься в наше поместье в Тибуре[2], она позвала одного из лучших врачей города, который утверждал, что речь идёт о случае, который сегодняшняя наука бессильна исцелить.

Врач даже не смог завершить свой диагноз, конечно же, из сострадания к нашей больной малышке и к нашему отчаянию; но после некоторых наблюдений мы думаем, что врач из Тибура считает, что имеет дело с проказой.

― Это смелое, но абсурдное заявление!

― Возможно. Что же касается причины этого зла, если не считать опасений наследственности, ты же знаешь, что Рим полон рабов со всех уголков мира, и они постоянно контактируют с нами.

― Это правда, ― горько посетовал Фламиний.

На лицах обоих друзей читалось мрачное ожидание, а первые капли дождя уже утоляли жажду цветущих розариев, украшавших светлые грациозные колонны.

― А как там малыш Плиний? — спросил Публий, желая сменить тему разговора.

― Он, как ты знаешь, продолжает наслаждаться прекрасным здоровьем он в отличной форме. Кальпурния делает всё, чтобы потакать капризам его двенадцати лет. Иногда он упрямится и возмущается, не слушается старого Парменида и проводит время в гимнастических упражнениях; однако, большое предпочтение он отдаёт лошадям. Представь, он вдруг раскрыл в себе силу своего брата и участвовал в гонке колесниц, организованной во время ежедневных тренировок спортивного сооружения на Марсовом поле, где занял одно из лучших мест. Когда я смотрю на своих двух сыновей, я всегда вспоминаю твою малышку Флавию Лентулию. Ты же знаешь о моих планах укрепить наши старинные связи семейными узами.

Публий в молчании слушал своего друга, и словно какая-то ревность тревожила его отцовское сердце.

― Однако, ― возразил он, ― несмотря на наши планы, звёзды не способствуют нашим надеждам, потому что истина в том, что моя бедная дочь, несмотря на все наши усилия, более подобна одной из тех несчастных маленьких существ, брошенных в Велабр[3].

― И всё же доверимся великодушию богов.

― Богов? — повторил Публий с плохо скрываемым разочарованием. — Насчёт этой неуловимой помощи я строил тысячи теорий в своём кипящем мозгу. Как-то, во время визита к тебе, я имел возможность познакомиться получше с твоим отпущенником-греком. Парменид рассказывал мне о своей юности, проведённой в Индии, делясь со мной индуистскими верованиями и их таинственным учением о душе. Веришь ли ты, что каждый из нас, в другом теле, может вернуться после смерти в театр жизни?

― Ни в коем случае, ― энергично отпарировал Фламиний. — Парменид, несмотря на свой золотой характер, очень уж далеко заходит в своих духовных рассуждениях.

― Тем не менее, друг мой, я начинаю думать, что он прав. Иначе как мы могли бы объяснить разнообразие судеб в этом мире? Почему сосуществуют изобилие наших аристократических кварталов и нищета Эскилина? Вера в могущество богов не может осветить эти волнующие проблемы. Видя свою несчастную девочку, с рваной и гниющей кожей, я чувствую, что твой раб обладает истиной. Что такого могла натворить малышка Флавия, которой едва исполнилось семь лет, чтобы заслужить от небесных правителей такое ужасное наказание? Какую радость могли бы найти наши божества в рыданиях ребёнка и в болезненных слезах, которые обжигают наши сердца? Может, было бы более понятно и разумно предположить, что мы пришли издалека со своими долгами в отношении небесных могуществ?

Фламиний покачал головой, словно хотел отринуть сомнение, но, приняв свой обычный вид, решительно заявил:

― Ты неправ, если в глубине души питаешь подобные предположения. За все сорок пять лет своего существования я познал верования, более ценные, чем наши, в уважаемом культе наших предков. Тебе надо понимать, что различие социальных положений — это проблема, которая берёт своё начало в нашей политической конституции, единственной, которая установила чёткое разделение между ценностями и усилиями каждого; что же касается вопроса страданий, то уместно вспомнить, что боги могут испытывать наши моральные добродетели, угрожая нам в глубине души, и нам не обязательно принимать абсурдные принципы египтян или греков, которые, кстати, их уже уничтожили. Ты приносил уже какую-нибудь жертву в храм, после стольких тревожных сомнений?

― Я приносил жертвы богам, в соответствии с нашими обычаями, ― взволнованно ответил Публий, ― и более, чем кто-либо, горжусь славными добродетелями своих семейных традиций. Но мои замечания касаются не только моей дочери. Вот уже много дней я живу, мучимый тревожной тайной одного сновидения.

― Сновидения? Каким образом фантазии могут так растревожить душу патриция?

Публий Лентул рассеянно слушал вопрос, глубоко погружённый в свои думы. Его неподвижные глаза, казалось, тревожно наблюдали за сценой, которую время отдалило от него с течением лет.

Дождь уже непрерывно молотил по окнам, вода переливалась через края стока, наполняя бассейн, украшавший двор перистиля.

Оба приятеля ретировались к широкой мраморной скамье, устроившись на восточных тканях, которые покрывали её, для продолжения дружеской беседы.

― Есть сны, ― продолжил Публий, ― которые отличаются от фантазии выражением своей непогрешимой реальности. Я возвращался с заседания Сената, где мы обсуждали одну глубоко моральную деликатную проблему, и вдруг почувствовал себя охваченным необъяснимой усталостью.

Я рано лёг спать и, видя рядом с собой образ Артемиды — который мы храним на домашнем алтаре, как все те, кто отправляет функции правосудия — почувствовал, как какая-то невероятная сила прямо-таки запечатывает мои уставшие веки. Тем не менее, я видел иные места, узнавая знакомые пейзажи, о которых давно позабыл.

Реальность или сон, я не мог этого определить, но я видел себя носящим знаки отличия консула во времена Республики. Мне казалось, я вернулся в эпоху Луция Сергия Катилины; и в самом деле, я видел его и Цицерона рядом с собой. Оба, в моих глазах, представляли собой как бы два воплощения: зла и добра. Я чувствовал себя привязанным к Катилине сильными и нерушимыми узами, словно переживая мрачную эпоху заговора против Сената, участвуя вместе с ним в этом низком деянии, который был нацелен на саму организацию Республики. Я поддерживал его преступные намерения, присоединяясь ко всем его планам своим административным авторитетом и исполняя руководство тайными собраниями, где я планировал ужасные убийства. В мгновение ока я пережил всю эту трагедию, чувствуя свои руки по локоть в крови и видя слёзы невинных. Словно против своей воли вернувшись в болезненное и мрачное прошлое, я в ужасе наблюдал за картиной совершаемых под видом революции бесчестий, в удобный момент раздавленной влиянием Цицерона. И самая ужасная деталь — в этом позоре я играл одну из самых важных и кровавых ролей… Перед моими глазами, застывшими в ужасе, прошли все страшные сцены того времени.

Но больше всего в видениях своего преступного прошлого меня унижало — мне словно было стыдно сейчас за подобные воспоминания — то, что я пользовался авторитетом и властью, чтобы, в соответствии с ситуацией, самым жестоким образом мстить своим личным врагам, которых я приказывал сажать в тюрьму по самым нелепым обвинениям. Но моё извращённое сердце не довольствовалось захватом врагов и посадкой их в вонючие камеры, отрывая их от любви их близких и родных. Я отдавал приказания казнить многих из них в ночной темноте. Кроме того, многим своим политическим противникам я приказывал вырывать глаза в своём присутствии, слушая их мольбы с жестоким хладнокровием кровавого мстителя!.. Горе мне, что я распространял разорение и немилость в стольких душах, потому что однажды они вспомнят о необходимости устранить своего жестокого палача!

После целой серии скандалов, которые отстранили меня от консулата, я почувствовал конец своих жалких и низких деяний. Перед несгибаемыми палачами, приговорившими меня к страшной казни через удушение, я ощутил предсмертную тоску.

Самым, тем не менее, интересным было то, что я вновь увидел неописуемый момент своего прохода через мрачные воды Ашерона, когда мне казалось, что я спустился в тёмные места Аверна[4], куда не проникает свет богов. Великая толпа жертв окружила тогда мою встревоженную страдающую душу, чтобы потребовать правосудия и исправления ошибок, разражаясь шумом и рыданиями, которые затихали глубоко в моём сердце. Сколько времени оставался я в таком положении, узником этого нескончаемого страдания? Я не могу сказать этого. Я едва вспоминаю, что видел небесный образ Ливии, которая посреди этого вихря ужасов протягивала мне свои светлые и любящие руки.

Мне казалось, что моя супруга была знакома мне ещё с отдалённых времён, потому что я ни мгновения не колебался и ухватился за её деликатные руки, которые отвели меня на суд, где выстроились странные и уважаемые личности. Седые волосы обрамляли респектабельные и безмятежные физиономии небесных

судей, посланников богов для суда над людьми Земли. Атмосфера характеризовалась странной лёгкостью, была полна ласкающего света, освещавшего перед всеми присутствовавшими здесь мои самые потаённые мысли.

Ливия, должно быть, была моим ангелом-хранителем на этом совете нематериальных судей, так как её правая рука была над моей головой, словно она налагала на меня смирение и покой, чтобы я мог слышать высший приговор.

Было бы бесполезно описывать тебе моё удивление и ощущение перед этим судом, который был мне неизвестен, когда личность, показавшаяся мне обладателем высшего авторитета, обратилась ко мне, заявив:

― Публий Лентул, справедливость богов в своём милосердии определяет твоё возвращение в круговорот мирской борьбы, чтобы ты смыл пятна своих ошибок в плаче обновления. Ты будешь жить во времена чудесных духовных просветлений. Тебе придётся бороться против любых ситуаций и трудностей, несмотря на позолоченную колыбель, которая примет тебя при рождении, чтобы ты смог восстановить свою омраченную совесть в боли, которая очищает и восстанавливает!.. Ты будешь счастлив, если сможешь воспользоваться благословенной возможностью реабилитации через самоотречение и смирение. Тебе определено быть могущественным и богатым, чтобы вместе со своими отклонениями от путей человеческих, в нужный момент, ты мог быть важным элементом для своих духовных менторов.

У тебя будут здоровье и здравый разум, удача и авторитет, чтобы облегчить полное обновление своей души, потому что придёт время, когда ты будешь вынужден презирать все богатства и все общественные ценности, и для этого тебе придётся подготовить своё сердце к новому пути любви и смирения, терпимости и прощения, пути, который откроется тебе через несколько лет, на тёмной стороне Земли!.. Жизнь — это взаимодействие обстоятельств, которые любой дух должен питать для своего блага, в механизме своей судьбы. Поэтому, пользуйся возможностями, которые милосердие богов предоставляет для твоего искупления. Не пренебрегай призывом истины, когда прозвенит час свидетельства и священного отречения. Ливия пройдёт этот путь с тобой через боль совершенствования, и в ней ты найдёшь друга и защитника в дни тяжких и резких испытаний. Основное — это твёрдость твоего мужества на этом сомнительном пути, чтобы очистить свою веру и трудиться ради исправления своего преступного и тёмного прошлого!

В этот момент высокомерный голос патриция стал тревожным и болезненным. Сильные эмоции перехватили его сердце, подавленное неукротимой депрессией.

Фламиний Север слушал его с интересом и вниманием, ища возможность облегчить эти тяжкие впечатления. Он порывался изменить ход его мыслей, взывая к его образованию и гордости, дабы вырвать его разум из этого мира чувственностей, так не схожего с его интеллектуальным воспитанием; но в то же время он не мог подавить своих собственных сомнений перед этим сновидением, чёткость и реалистичный аспект которого ошеломили его. Он понимал, что сначала необходимо восстановить свои собственные силы характера, и что снисходительность должна послужить ему щитом, чтобы просветить друга, которого он считал почти что своим братом.

И поэтому, положив свою белую утончённую руку ему на плечо, он мягко и по-дружески спросил его:

― А затем, что ты ещё видел?

Публий Лентул, чувствуя, что его понимают, воспрял духом и продолжил:

― После слов этого строгого уважаемого судьи я перестал различать силуэт Ливии рядом с собой, но другие создания, грациозно одетые в пеплум, стали утешать меня своими доброжелательными и добрыми улыбками В ответ на их чувственный призыв я ощутил, что мой дух возвращается на землю.

Я видел Рим, который уже не был городом моего времени; поток красот обновлял его древнюю часть, потому что я заметил существование новых цирков, величественных театров, элегантных терм и очаровательных дворцов, которых мои глаза ранее не видели.

Я смог увидеть своего отца посреди папирусов и свитков, изучающего заседания в Сенате, как мы это делаем сегодня, и после просьбы богам о благословении на алтаре нашего дома я ощутил глубокую тревогу. Мне показалось, что у меня сильное сотрясение мозга, и какое-то необъяснимое головокружение усыпило меня.

Я не могу буквально описать то, что со мной произошло, но я проснулся в сильной лихорадке, словно это схождение мысли через миры Морфея охватило моё тело болезненным ощущением усталости.

Я не знаю, что ты думаешь по поводу моего горького и тяжкого признания, но хотел бы, чтобы ты объяснил мне всё это.

― Чтобы я объяснил тебе всё это? — сказал Фламиний, пытаясь придать своему голосу тон энергичной убеждённости; ― ты прекрасно знаешь о моём уважении, которое вызывают у меня предзнаменования храма, но, увы! То, что с тобой произошло — не более, чем сон. А ты знаешь, что мы должны остерегаться воображения в своих прагматических концепциях о человеке. Из-за своих чрезмерных сновидений знаменитые афиняне превратились в жалких рабов, что заставляет нас признать доброту богов, которые дали нам чувство реальности, необходимое в наших победах и триумфах. Разве было бы справедливым, если бы ты отказался от своего самолюбия и положения своей семьи из-за какой-то фантазии?

Публий дал своему другу возможность подольше обсуждать эту тему, слушая его высказывания и советы, затем взял его за руку и воскликнул:

― Друг мой, я был бы недостоин величия богов, если бы оставил всё на волю случая. Простой сон не давал бы мне таких болезненных предположений, но истина в том, что я тебе ещё не всё сказал.

Фламиний Север поморгал немного и спросил: ― Ты ещё не всё мне сказал? А что ещё? Тревожное сомнение уже закралось в него при детальном описании этого впечатляющего сна, теперь же ему с трудом удавалось скрывать от друга тяжкий груз эмоций, мучивший его.

Публий молча взял его за руку и отвёл его в галерею рядом с перистилем, недалеко от домашнего алтаря, где находились изображения предков, самых дорогих и святых для семейства.

С глубоким выражением приятия и уважения оба друга прошли в комнату, затем в зал архивов.

В углу по порядку были разложены многочисленные пергаменты и папирусы, а галерея была заполнена восковыми портретами предков и родоначальников семьи.

У Публия Лентула на глаза навернулись слёзы, голос дрожал, охваченный сильными чувствами. Приблизившись к одному из восковых портретов, находившихся здесь, он обратил на него внимание Фламиния простыми словами: ― Ты узнаёшь?

― Да, ― с дрожью в голосе произнёс друг, ― я узнаю это изображение. Это Публий Лентул Сура, твой прадед по отцовской линии, задушенный около ста лет назад во времена заговора Катилины.

― Если быть точным, девяносто четыре года тому назад отец моего деда был уничтожен при ужасных обстоятельствах, ― с пафосом воскликнул Публий, чувствуя, что обладает всей истиной. — Вглядись внимательно в черты этого лица, и ты увидишь совершенное сходство между этим далёким предком и мной. Не здесь ли ключ к моему сну?

Благородный патриций рассматривал очевидную схожесть этого образа с лицом своего друга. Его переполняли неуверенность и сомнения — не галлюцинации ли всё это? Он хотел было прояснить тему, затронув вопрос о линии рода и наследственности, но его собеседник, догадываясь о малейших деталях его мысли, предвосхитил его выступление, воскликнув:

― Я тоже испытал подобные колебания, которые затрагивают сейчас твой разум; я боролся против рассудка, прежде чем принять гипотезу нашего ночного разговора. Подобие, даже чрезвычайное, образа естественно и возможно; однако, это меня это совсем не удовлетворяет. Недавно я послал одного нашего раба в окрестности Таормины, где у нас есть старенький дом, в котором мы хранили архивы покойного, и я распорядился привезти их сюда.

Уверенный в себе, он покрутил в руках различные документы и воскликнул:

― Посмотри на этот папирус! Это заметки моего прадеда, касающиеся его планов в консулате. В этой куче пергаментов я нашёл многие акты смертных приговоров, которые я уже видел в ходе моего необъяснимого сна. Сравни этот почерк! Не похож ли он на мой? Что ещё надо, если есть эти каллиграфические доказательства? Вот уже много дней я живу в этой мрачной дилемме. Неужели я перевоплощённый Публий Лентул Сура?

Фламиний Север наклонил голову вперёд с нескрываемой тревогой и несказанной горечью.

Доказательств ясности и логики его друга было более чем достаточно. Всё говорило о том, что все нагромождения его объяснений с грохотом рушатся перед тем, что он увидел и услышал; но, сохраняя верования и традиции своих предков, он не поддался унынию и постарался просветить разум своего давнего спутника.

― Друг мой, ― пробормотал он, сжимая его в своих объятиях, ― я понимаю твою реакцию на эти фантастические события. Подобный факт из разряда тех, которые могут взбудоражить и самые холодные рассудки, но мы не можем компрометировать наше единство, отваживаясь встать на неопределённый путь первых впечатлений. Если всё это кажется нам реальностью, то есть и более срочные и насущные реальности, требующие от нас активных мер.

Считаясь с твоими рассуждениями и даже веря в правдоподобность этого явления, я всё же не думаю, что тебе надо погружать рассудок в подобные таинственные и необъяснимые темы. Я против этих поисков, конечно же, в точки зрения своего опыта повседневной жизни. В общих чертах я присоединяюсь к твоей точке зрения, но советую тебе не выходить за пределы нашего круга; кроме того, хоть характер твоих концепций свидетельствует о ясности мышления, я чувствую, что ты устал и истощён в этом вихре работ, связанных с семейным и общественным статусом.

Он сделал паузу и принялся рассуждать, ища эффективную помощь для сглаживания ситуации, затем мягко предложил:

― Тебе бы отдохнуть немного в Палестине, привезти семью в эти спокойные места. Там есть области с чудесным климатом, который, возможно, помог бы исцелению твоей дочери и восстановил бы твои физические силы. Ты бы, без сомнения, позабыл о суете города, и вернулся бы позже к нам в лучшем расположении духа. Теперешний прокуратор Иудеи — наш друг. Таким образом, ты бы мог решить свои личные проблемы, сохраняя свои функции. А мне нетрудно было бы добиться от Императора твоего временного освобождения от работ в Сенате, с тем, чтобы ты мог продолжить получать субсидии Государства, пока будешь в Иудее. Что ты думаешь насчёт этого? Ты мог бы спокойно ехать; я взял бы на себя руководство всеми твоими делами в Риме, соблюдая твои интересы и собственность.

Во взгляде Публия промелькнул луч надежды, и, анализируя все выгоды и препятствия в выполнении этого плана, он объяснил:

― Идея чудесная и благородная, но здоровье Ливии не позволяет мне сразу и окончательно принять решение.

― Как так?

― У нас скоро будет второй ребёнок.

― И когда он должен родиться?

― Через шесть месяцев.

― А заинтересовало бы тебя путешествие после будущей зимы?

― Да.

― Отлично; значит, ровно через год ты будешь в Иудее.

Оба друга, наконец, увидели, что их разговор слишком затянулся.

Ливень закончился. Чистый небосвод расцветал прозрачными созвездиями.

Уже начиналось движение шумных телег, сопровождаемых гортанными криками погонщиков, потому что в имперском Риме дневные часы предназначались исключительно для движения паланкинов, патрициев и пешеходов.

Взволнованный Фламиний распрощался с другом, устроившись в своих пышных носилках, которые понесли энергичные мускулистые рабы.

Оставшись один, Публий Лентул направился к террасе, где чувствовалось освежающее дыхание ночного бриза.

В дрожащем лунном свете он созерцал римские дома, протянувшиеся на священных возвышенностях славного города. Он поднял глаза на ночной пейзаж, размышляя о сложных проблемах жизни и души, и склонил свою грустную голову. Неизъяснимая меланхолия овладела его властным и чувственным духом, а самолюбие и гордыня сдерживали слёзы его сердца, терзаемого тревожными мыслями.

Глава 2 Раб

С самых первых времён существования Империи римская женщина предавалась расточительности и чрезмерному люксу, в ущерб священным обязанностям дома и семьи.

Лёгкость приобретения рабов, используемых для самых тяжёлых работ, а также для самых возвышенных домашних целей — включая образование и воспитание — сильно расшатала моральную уравновешенность патрицианских семей. В самом деле, распространение предметов роскоши, пришедших с Востока, ассоциировавшихся с праздностью, значительно сократило энергию к труду римских матрон, приводя их к фривольностям в одежде и любовным интригам, как прелюдии к полному разрушению семьи, в забвении лучших традиций.

Однако некоторые семьи героически сопротивлялись этому нашествию извращённых сил.

В то время встречались и примерные женщины, которые, из уважения к древним семейным добродетелям, славили всех тех, кто им предшествовал, и кто создавал поколения чувствительных и благородных душ!

Супруги Публия и Фламиния были в их числе. Интеллигентные и мужественные, они обе избегали развращающей волны того времени и представляли собой две модели благоразумия и простоты.

Последние проявления зимы 32 года уже исчезли, опрокинув на землю, такую весеннюю и лёгкую, огромную чашу цветов и запахов.

Одним ясным солнечным днём Ливия находилась в доме, приятно беседуя с Кальпурнией, пока два их мальчика развлекались, рисуя в углу зала.

Обе женщины готовились к путешествию, подшивая и ремонтируя некоторые неполадки в льняных одеждах, и по-дружески спокойно обменивались вполголоса своими впечатлениями.

Через какое-то время оба мальчика вошли в одну из соседних комнат, пока Ливия обращалась к подруге со словами:

― Твои дети сегодня не делают обычных упражнений?

― Нет, моя дорогая Ливия, ― деликатно ответила Кальпурния, догадываясь о её намерениях, ― Плин и Агриппа посвятили весь день больной малышке. Я понимаю твои материнские чувства по поводу здоровья наших детей; но твои опасения лишены основания.

― Но боги знают, как я прожила это последнее время, с тех пор, как врач из Тибура искренне поделился со мной своим мнением. Ты же знаешь, что для него случай с моей дочерью — это тяжкое неизлечимое зло. С тех пор моя жизнь — это череда забот. Я предприняла все меры, чтобы малышка была изолирована от круга наших знакомых, ради соблюдения требований гигиены и необходимости ограничения этой ужасной болезни.

― А кто сказал тебе, что это зло неизлечимо? Неужели подобное мнение является нерушимым словом богов? Знаешь ли ты, как часто ошибается человеческая наука?

Недавно оба моих сына где-то подхватили коварную и сильную лихорадку. Я позвала врачей, которые приходили с одной целью — спасти моих страдающих сыновей, но всё было без каких-либо весомых результатов. Затем я решила мысленно попросить богов о помощи и сразу же сделала подношение храму Кастора и Поллукса, и таким образом спасла детей от неминуемой смерти. Благодаря этому вниманию я сегодня вижу их смеющимися и счастливыми.

Сейчас, когда у тебя есть не только малышка Флавия, но и маленький Марк, я советую тебе сделать то же самое и прибегнуть к помощи богов-хранителей близнецов.

― Да, дорогая моя Кальпурния, я так и сделаю до нашего отъезда.

― Кстати об отъезде, как ты относишься к этим неожиданным переменам?

― Ты же знаешь, для спокойствия Публия и нашего семейного счастья я сделаю всё. Я давно уже замечаю его усталость от изнурительных баталий на службе Государства. За короткое время он превратился из радостного и экспансивного в молчаливого и раздражительного. Он нервничает из-за всего и против всего, что заставляет меня думать, что хрупкое здоровье нашей дочери определяющим образом влияет на его растущую мизантропию и плохое настроение.

Поэтому хорошо, что я сопровождаю его в Палестину. Но меня тревожит то, что, пусть даже и временно, но мне придётся расстаться с тобой и твоими советами.

― Я рада, что ты так говоришь, мы ведь обязаны следить за нуждами избранных нашего сердца, стараясь смягчить их тревоги.

У Публия доброе, щедрое сердце, он — идеалист, но как патриций, потомок одной из самых известных семей Республики, он слишком тщеславен. Люди подобной природы требуют от своих супруг психологической остроты; поэтому необходимо, чтобы ты проявляла совершенное сходство чувств, чтобы всегда быть в состоянии направлять его на лучший путь.

Фламиний поделился со мной всем тем, что касается твоего пребывания в Иудее, но некоторые детали мне пока не известны. И потом, ты останешься жить в Иерусалиме?

― Да. Публий желает, чтобы мы устроились в той же резиденции, что и твой дядя Сальвий, в Иерусалиме, пока не сможем выбрать лучший климат в краю, который был бы благоприятным для здоровья нашей дочери.

― Отлично, ― воскликнула Кальпурния, принимая смиренный вид; ― учитывая, что у тебя пока ещё недостаточно опыта, мой долг — просветить твой разум насчёт некоторых возможных осложнений в будущем.

Ливия обратилась в слух, удивлённая замечанием подруги, и взволнованно спросила:

― Что ты этим хочешь сказать?

― Мне известно, что ты мало знакома с семьёй своего мужа, который вот уже много лет не живёт в Риме, ― прошептала Кальпурния, давая по-женски точные характеристики происходящему; ― и, как подруга, советую тебе не слишком вольно вести себя там, куда ты отправишься.

Претор Сальвий Лентул, который уже давно отстранён от управления провинциями, сейчас всего лишь простой чиновник у теперешнего прокуратора Иудеи. Этот человек не очень походит на твоего мужа, у которого, даже если и есть определённые семейные недостатки, всё же откровенный и ясный ум. Ты была ещё очень молодой, когда в нашем обществе произошли неприятные события, касающиеся тех особ, с которыми ты теперь будешь соседствовать. Супруга Сальвия, ещё молодая и очень осторожная женщина ― это сестра Клаудии, жены Пилата, к которому твой муж придан в рамках высшей администрации провинции.

В Иерусалиме ты найдёшь всех этих людей, чьи обычаи сильно отличаются от наших. Тебе придётся задуматься над тем фактом, что ты будешь посещать особ лицемерных и опасных.

Мы не имеем права осуждать чьи бы то ни было действия, если только не в присутствии людей, которых мы считаем виновными или достойными осуждения. Но я должна предупредить тебя, что Император было вынужден назначить этих людей для работы за рубежом по причине их серьёзных семейных ссор в рамках двора.

Да простят боги мои суждения об отсутствующих, но в твоём положении римлянки и жены ещё молодого сенатора тебе придётся испытать на себе почести и похвалы наших дальних родственников, почести, которые ты будешь получать в обществе как букеты роз, не только источающих ароматы, но и обладающих шипами.

Ливия слушала свою подругу, напуганная и задумчивая, восклицая тихим голосом, словно желая рассеять сомнения:

― Но ведь претор Сальвий — пожилой человек?

― Ошибаешься. Он немногим моложе Фламиния, и его привычки и обхождение всадника делает из него человека роскошной внешности.

― Как же я могла бы выполнять все свои обязательства, в случае, если бы я была окружена этим социальным вероломством, таким привычным для нашего времени, не осложняя состояние духа своего мужа?

― Доверимся защите богов, ― прошептала Кальпурния, выказывая тем самым чудесную веру своего материнского сердца.

Но продолжить разговорим не удалось. Усилившийся шум снаружи означал приход Публия и Фламиния, пересекавших вестибюль в поисках своих супруг.

― Ну что, ― весело с хитроватой улыбкой вскричал Фламиний, входя в дверь. — Чья-то репутация должна пострадать в этой комнате в перерыве между шитьём и болтовнёй, так как ещё мой отец говорил, что женщина в одиночестве всегда думает о семье; но если она в компании с другой, она сразу же начинает думать. о других.

Искренний общий смех заглушил его весёлые слова, а Публий с довольным видом воскликнул:

― Не беспокойся, Ливия, всё уже готово, к нашему великому удовлетворению. Император вызвался оказать нам щедрую помощь, отдав прямые распоряжения, и через три дня нас будет ждать галера в окрестностях Остии, чтобы мы могли спокойно отправиться в путешествие.

Ливия удовлетворённо и с облегчением улыбнулась, а из апартаментов малышки Флавии уже выглядывали два смеющихся личика; Фламиний пытался взять на руки обоих сыновей одновременно.

― Идите сюда, именитые плутишки! Почему вчера вы сбежали с уроков? Сегодня в школе мне жаловались на вас, и я очень недоволен вашим поведением.

Плин и Агриппа виновато выслушали отцовский упрёк; старший смиренно ответил:

― Но, папа, я не виноват. Вы же знаете, это Плин сбежал из класса, заставив меня пуститься на его поиски.

― И тебе не стыдно? ― по-отечески воскликнул Фламиний; ― ты уже достаточно взрослый, чтобы участвовать в беготне твоего брата.

В это время в разговор примирительно вмешалась Кальпурния:

― Хватит, мы решим все дела дома, а сейчас не время споров между отцом и сыном.

Оба мальчика подошли поцеловать руку матери, словно в благодарность за её вмешательство, и через несколько минут обе семьи расстались. Фламиний пообещал проводить своих друзей в день отплытия до Остии, находившейся недалеко от устья Тибра.

После трёх дней завершения дел и подготовки к путешествию семейство Лентула погрузилось на величественную и комфортабельную галеру в водах Остии, где ещё не было порта, созданного позже Клавдием.

Плин и Агриппа помогали устроить маленькую больную внутри галеры, вдохновлённые своими родителями, которые готовили их с самого нежного детства к тонкостям общественной жизни, тогда как Кальпурния и Ливия инструктировали служанку насчёт Марка. Публий и Фламиний обменивались некоторыми впечатлениями; были слышны на расстоянии рекомендации этого последнего, который доверительно просвещал своего друга:

― Ты знаешь, подданные, завоёванные Империей, очень часто смотрят на нас с презрением и ревностью; поэтому мы никогда не должны опускаться ниже своего положения патрициев.

Некоторые области Палестины, по моим личным наблюдениям, кишат злодеями, и тебе необходимо быть начеку, в основном, во время твоего путешествия к Иерусалиму. Как только высадишься с семьёй, возьми с собой как можно большее количество рабов для защиты себя и семьи, и при угрозе нападения, не колеблясь, наказывай жёстко и строго.

Публий внимательно выслушал эти слова, и несколькими минутами позже оба направились к причалу, где путешественник позвал начальника служб: ― Ну как, Аулий, всё готово?

― Да, Светлейший. Мы ждём лишь вашего приказания к отплытию. Что касается экипажа, вам нечего беспокоиться, я отобрал на вёсла лучших карфагенцев.

И началось прощание. Две дамы обнялись со слезами, полными нежности и любви, обменялись обещаниями вечно помнить друг друга и помолились богам за общий мир.

После трогательного прощания величественная галера, на которой при каждом дуновении лёгкого морского бриза гордо развевался намёт с римским орлом, вышла в открытое море. Ветра и боги благоприятствовали, потому что скоро, под единый ритм мощных вёсел, благодаря геркулесовым усилиям рабов, путешественники уже любовались утопающим в зелени итальянским побережьем, скользя по воде к неизведанным бесконечным просторам.

Путешествие протекало безмятежно и спокойно.

У Публия Лентула, несмотря на красоту пейзажа на всей протяжённости путешествия по Средиземноморью, и несмотря на новизну окружающей их природы, всё же было тяжело на сердце. Он думал о монотонности своей деятельности в римской жизни, а также о многочисленных имперских судебных процессах. Напрасно его супруга старалась успокоить его раздражённый дух, заговаривая с ним о деликатных семейных делах, чтобы отвлечь его и смягчить напряжение. У него было ощущение, что он держит путь к волнениям и тревогам, определяющим развязку его существования. В молодости он частично познакомился с Азией, так как год служил в администрации Смирны[5], для лучшего вхождения в механизм работ Государства, но он и понятия не имел об Иерусалиме, где его ждали в качестве посланника Императора для решения различных административных проблем, касающихся руководства Палестиной.

Как найти ему дядю Сальвия, который моложе его отца? Уже много лет он не видел его лично; правда, дяде было чуть больше лет, чем ему самому. А эта Фульвия, взбалмошная и капризная, которая втянула его дядю в круговорот своих многочисленных публичных скандалов, став почти нежелательной в его семье? Он вспоминал мельчайшие детали прошлого, но воздерживался делиться со своей

супругой своими самыми тяжкими ожиданиями. Размышляя также над ситуацией своей супруги и детей, он с тревогой уже видел первые препятствия их пребывания в Иудее в качестве патрициев и в качестве иностранцев, зная, что отношения, на которые они надеялись, проблематичны.

Между тем, за подобными рассуждениями и молитвами супруги, путешествие по Средиземному морю подходило к концу. Публий обратил внимание своего доверенного слуги, обратившись к нему с такими словами:

― Комений, мы скоро будем у ворот Иерусалима; но до этого мы должны совершить небольшую прогулку после причала, что потребует моего внимания в отношении транспортировки семьи. Мы ожидаем нескольких представителей администрации из Иудеи, но, естественно, полагаемся на тебя в этой области, чужой и неведомой мне. Собери всех слуг под своим началом для обеспечения полной безопасности семьи во время переезда.

― Господин, вы можете рассчитывать на нашу осторожность и преданность, ― взволнованно и с уважением ответил слуга.

На следующий день Публий Лентул и его свита высадились в маленьком порту Палестины без каких-либо происшествий.

Кроме представителя прокуратора, их ожидали несколько ликторов в сопровождении многочисленных преторианских солдат под командованием Сульпиция Тарквиния, снабжённого всем необходимым для спокойного и комфортабельного путешествия по дороге в Иерусалим.

После короткого заслуженного отдыха караван отправился в путь, более похожий на военную экспедицию, чем на перевозку простой семьи, с частыми остановками на отдых.

Конные упряжи, римские каски, сверкающие на солнце, экстравагантные одеяния, разукрашенные паланкины, волы и телеги, нагруженные багажом, создавали впечатление триумфальной экспедиции, молчаливой и торопливой.

Караван уже подходил к цели, когда недалеко от Иерусалима случилось непредвиденное. Какой-то объект просвистел в лёгком и ясном воздухе и упал на паланкин сенатора; и в тот же момент все услышали громкий крик от боли. Маленький камушек легко поранил лицо Ливии, вызвав тем самым большое оживление в огромной группе слуг и всадников. Между телегами и животными, которые в страхе остановились, многочисленные рабы окружили своих господ, торопливо и тревожно справляясь о случившемся. В мгновение ока Сульпиций Тарквиний послал своего коня в галоп, чтобы у обочины дороги схватить убегавшего в страхе парня. Это был молодой человек восемнадцати лет, который, был он виновен или нет, но предстал перед путешественниками для заслуженного наказания.

Публий Лентул вспомнил о рекомендациях Фламиния за несколько минут до своего отправления и, сдерживая свои лучшие чувства терпимости и благородства, решил проявить влияние своего положения и авторитета в глазах всех тех, кто мог бы последовать примеру парня во время его пребывания в этой чуждой ему стране.

Он приказал ликторам, сопровождавшим его, принять немедленные меры и здесь же, под палящими лучами солнца в зените, под напуганными взглядами нескольких десятков рабов и многочисленных центурионов, распорядился безжалостно выпороть молодого человека за его неосторожность.

Сцена была удручающе грустной.

Все слуги покаянно следили за тем, как хлыст врезался в полуобнажённый торс этого ещё молодого человека, стонавшего от боли под деспотичными и жестокими ударами. Никто не осмелился противоречить этому неумолимому приказу, пока Ливия, будучи более не в состоянии выносить жестокость зрелища, не попросила своего супруга молящим голосом:

― Хватит, Публий, в права нашего сословия не входят обязанности быть безжалостными.

Тогда сенатор умерил свою чрезмерную строгость; он приказал остановить болезненное наказание, но на вопрос Сульпиция о дальнейшей судьбе несчастного ответил жестоким и раздражённым тоном:

― На галеры его!

Все присутствующие вздрогнули, потому что приговор к галерам означал либо смерть, либо пожизненное рабство.

Обессилевший несчастный был передан в руки окруживших его центурионов; но услышав последние слова приговора, он бросил на горделивого судью взгляд, полный высшей ненависти и презрения. В глубине его души клокотали вспышки мести и гнева. Караван снова пустился в дорогу, распространяя шум нагруженных телег и звон доспехов, под мерный ритм бега разгорячённых и оживлённых коней.

Прибытие в Иерусалим прошло без каких-либо происшествий.

Новое окружение и отличие жителей при первом контакте с городом, чей внешний вид почти не менялся с течением веков и был по-прежнему грустным и печальным, как прелюдия высохших пейзажей пустыни, впечатлили путешественников.

На торжествах по приёму сенатора присутствовал Пилат со своей женой, как посланник от Тиберия, присоединившийся к администрации провинции, как само воплощение закона и авторитета.

Сальвий Лентул и его супруга, Фульвия Прокула, принимали семью пышно и расточительно. Многие почести были оказаны Публию Лентулу и его жене; Ливия, как это можно было заметить, сразу же поняла, благодаря предупреждениям Кальпурнии и своей психологической проницательности, что в этом обществе не бьются щедрые и искренние сердца друзей Рима. В глубине души у неё появилось болезненное чувство горечи и тревоги. С одной стороны, она с удовлетворением констатировала, что её малышке Флавии немного лучше, несмотря на утомительное путешествие, с другой стороны, её мучило то, что Фульвия не обладает открытостью души, способной всегда принимать с любовью и добротой. Представив свою больную дочь, она заметила, что тщеславная патрицианка инстинктивно сделала шаг назад, чтобы отвести подальше свою малышку Аурелию — единственную дочь — под любым предлогом. Хватило одного дня, проведённого в этом странном доме, чтобы бедная дама поняла тот масштаб тревог, который ждал её здесь, вычисляя те жертвы, которые потребовала бы ситуация от её чувствительного и любящего сердца.

Не только семейный круг, с его впечатляющими подробностями, мучил её разум, охваченный назойливыми ожиданиями. Когда в момент прибытия ей представили Понтия Пилата, она почувствовала в глубине души, что он станет её жестоким и могущественным врагом.

Неведомые силы невидимого мира говорили с её женским сердцем, словно голоса духовного плана, готовящие её дух к испытаниям, особенно в последующие дни. Действительно, женщина, символ домашнего и семейного алтаря, очень часто может, в своей духовности, с помощью простого размышления, раскрывать непостижимые тайны характеров и душ, в плотной тёмной ткани перемежающихся и болезненных перевоплощений.

Публий Лентул, в противоположность своей супруге, не испытывал этих ощущений. Отличие окружающей среды слегка изменило его настроения; он чувствовал моральное облегчение перед той задачей, которую ему предстояло выполнить в новом обрамлении своей деятельности государственного чиновника.

Два дня спустя после своего прибытия — как только он вернулся из первого своего визита на установки Башни Антонии, где расположился контингент римских сил — когда он наблюдал за проходом казуистов и врачей в знаменитом Иерусалимском храме, к нему обратился скромный и относительно молодой мужчина, у которого в качестве верительных грамот было лишь сердце скорбящего и любящего отца.

Подчиняясь скорее требованиям политического порядка, чем чувствам сердечной щедрости, сенатор резко порвал с этикетом с момента принятия этого мужчины в своём частном кабинете, собираясь выслушать его.

Еврей, немногим старше Публия, приняв позу уважительного смирения и с трудом выражая свои мысли, заговорил с ним, пытаясь объяснить ситуацию:

― Светлейший сенатор, я Андрэ, сын Жиораса, скромный и очень бедный рабочий, хоть многие члены моей семьи достаточно вложили в храм и в исполнение закона. Осмеливаюсь прийти к вам просить за своего сына Сауля, три дня назад заключённого в тюрьму и посланного на пожизненное пребывание на галерах. Прошу вашего великодушия и милосердия в пересмотре приговора, который будет иметь ужасные последствия для стабильности моего бедного семейного очага. Сауль — мой старший сын, и я возлагаю на него всю свою отцовскую надежду. Я признаю отсутствие у него жизненного опыта и не пытаюсь оправдать его ошибку, но взываю к вашей благосклонности и благородству души перед невежеством подростка, и клянусь законом наставить его отныне на путь строго выполнения своего долга.

Публий Лентул вспомнил о необходимости проявления авторитета своего положения и возразил с присущим ему в таких случаях высокомерием:

― Как смеешь ты обсуждать мои решения? Я отправляю здесь правосудие. Я не меняю своих обдуманных суждений и удивлён, что какой-то еврей ставит под сомнение порядок и слово сенатора Империи, выставляя свои претензии.

― Но, Господин, я ведь отец.

― Если ты отец, почему у тебя сын бродяга и негодяй?

― Я не могу понять, почему мой бедный сын Сауль повёл себя таким образом, но клянусь вам, что он — правая рука в моих повседневных трудах.

― Я не желаю выяснять причины твоих чувств, я дал слово и обратно не возьму.

Андрэ де Жиорас оглядел Публия Лентула сверху донизу, уязвлённый в своих отцовских и человеческих чувствах, ворча от боли и сдерживаемого гнева. Его влажные глаза выдавали потаённую тревогу, но перед формальным безапелляционным отказом, отбросив все человеческие условности, он сказал с гордой решимостью:

― Сенатор, я опустился ниже своего достоинства, чтобы просить вашего сочувствия, и принимаю ваш постыдный отказ!..

Жестокостью своего сердца вы только что породили себе вечного и неумолимого врага!.. Своим могуществом и положением вы можете навсегда уничтожить меня, или заключив в тюрьму, или приговорив меня к постыдной смерти; но я предпочту противостояние вашему чрезмерному тщеславию! Вы посеяли сейчас кустарник шипов, чьи плоды неисцелимо окислят ваше жестокое бесчувственное сердце, потому что моя месть может задержаться, но, как и ваша холодная негнущаяся душа, она также станет мрачной и непреложной!..

В состоянии между заносчивостью и тревогой, Публий Лентул ощутил в этот момент всю гамму чувств, проявленных его сердцем. Он хотел было сразу же посадить в тюрьму человека, который бросил ему в глаза жестокую правду, но одновременно почувствовал желание пообещать возврат его любимого сына, которого он защитит своим престижем государственного человека; но его голос застрял в горле среди всего этого комплекса эмоций, которые снова забирали у него покой и безмятежность. Болезненно сжавшись, горло парализовало голосовые связки, тогда как в растревоженном сердце ещё отдавались эхом страстные и мучительные слова.

Череда тяжких размышлений прошла через его дух, вскрывая самые жёсткие конфликты чувств. Разве он сам не был отцом, разве он не старался придержать своих детей у своего сердца? У этого человека были достаточные причины считать его несправедливым и извращённым.

Он вспомнил о своём необъяснимом сне, который рассказывал Фламинию, и который был опосредованной причиной его приезда в Иудею. Он задумался о слезах раскаяния, которые он проливал в круговороте опасных воспоминаний своего прошлого существования, перед столькими преступлениями и увёртками.

Он вышел из кабинета, держа в голове решение этой проблемы. Он приказал привести к нему молодого Сауля со срочностью, которой требовала ситуация, чтобы отослать его домой к отцу, что в какой-то мере смягчило бы тяжёлое впечатление, которое он произвёл на бедного Андрэ. Его приказ был незамедлительно выполнен; но его ждал неприятный сюрприз из уст чиновников, которые выполняли эту задачу.

Молодой Сауль исчез из камеры, оставив впечатление отчаянного и нежданного побега. Информация об этом быстро дошла до высших чинов, кроме того, Публий Лентул не имел никакого понятия о недобросовестных слугах Империи, которые часто имели дело с амбициозными торговцами рабами, действовавшими в самых популярных центрах столицы мира.

Проинформированный о побеге заключённого, сенатор почувствовал себя свободным от обвинений, давивших на его совесть. В конце концов, сказал он себе, речь идёт о малозначительном случае, тем более, что молодой человек, вдали от тюрьмы, сразу же начнёт искать дом своего отца; и чтобы укрепить своё спокойствие, он отдал распоряжение руководителям службы охраны воздержаться от какого-либо преследования беглого, которому даётся милость закона.

Однако путь Сауля оказался совершенно другим.

Почти во всех римских провинциях действовали ужасные группы злодеев, живших в тени государственной машины и превратившихся в торговцев душами.

Молодой еврей, в полном расцвете здоровья, стал жертвой этих бесчеловечных личностей. Подпольно проданный могущественным римским торговцам рабами в компании с многими другими, он был погружён в старинном порту Йоппе на корабль, плывший по направлению к столице Империи.

Несколькими месяцами позже, возле Форума, на большом постаменте выстроились мужчины, женщины и дети в ужасной тесноте, почти все они были в жалком состоянии, обнажены, у каждого на шее была табличка с именем. С глазами, горящими жаждой мести, полуобнажённый Сауль находился среди них, колпак из белой шерсти покрывал его голову, босые ноги слегка покрыты грязью.

Среди всей этой массы несчастных взад-вперёд ходил какой-то мужчина с отталкивающей внешностью и крикливым голосом вещал толпе, окружавшей его:

― Граждане, обратите внимание. Как вы понимаете, я не тороплюсь вываливать все свои товары, потому что я никому ничего не должен и нахожусь здесь, чтобы служить уважаемым римлянам!..

Останавливаясь на осмотре того или иного несчастного, он продолжал свою речь, грубую и оскорбительную:

― Посмотрите на этого парня!.. Это прекрасный пример здоровья, трезвости и покорности. Он подчиняется взмаху пальца и движению глаза. Посмотрите внимательно на качество его твёрдой кожи. Никакой болезни не одолеть его организм.

Посмотрите на этого мужчину, он бегло говорит по-гречески и отлично сложен с головы до ног!..

Со своим зудом торговца он продолжал индивидуальную рекламу, находясь перед толпой покупателей, наседавших на него, пока не подошёл черёд молодого Сауля, который, несмотря на свой жалкий вид, проявлял вспышки гнева и ужасных чувств:

― Внимательно посмотрите на этого парня! Он прибыл из Иудеи, как самый лучший пример трезвости и здоровья, покорности и силы. Это один из самых лучших моих лотов на сегодня. Отметьте его молодость, светлейшие римляне!.. Я отдам вам его по сниженной цене в пять тысяч сестерций!..

Молодой раб глядел на торговца, а душа его кипела от ненависти, вскармливая самые жестокие планы мести. Его внешний вид впечатлил толпу, стоявшую на площади в это утро, и с большим любопытством окружавшую эту интересную и оригинальную особу.

От толпы отделился какой-то человек и, подойдя к торговцу, обратился к нему вполголоса с такими словами:

― Флакус, мой господин, нуждается в элегантном и сильном парне для службы на колесницах своих сыновей. Меня заинтересовал этот молодой человек. Не продашь ли ты мне его за цену в четыре тысячи сестерций?

― По рукам, ― пробормотал тот со знанием своего дела; ― мой интерес состоит в том, чтобы хорошо услужить своим светлейшим клиентам.

Покупателем был Валерий Брут, руководитель хозяйственной службы дома Фламиния Севера, который послал его приобрести молодого и крепкого раба для службы на колесницах своих сыновей в великие дни римских празднеств.

Таким образом, напитанный жалкими и низкими чувствами, Сауль, сын Андрэ, силой судьбы был продан сыновьям Плину и Агриппе, в резиденцию семьи Северов, в самом сердце Рима, за жалкую цену в четыре тысячи сестерций.

Глава 3 В доме пилата

Засушливость мест, где стоял Иерусалим, придавала известному городу меланхолическую красоту, тронутую острой монотонностью.

Во времена Христа вид города почти не отличался от сегодняшнего. Только гора Миспа, со своими мягкими и прекрасными традициями, предлагала путникам радостное цветущее место, где они могли отдохнуть вдали от засушливой и негостеприимной местности.

Надо заметить, что во времена приезда Публия Лентула и его семьи Иерусалим был примером новизны и расцвета новой жизни. Постройки Ирода множились по окрестностям, проявляя новое эстетическое, частично израильское направление. Монолиты, выбитые в живых скалах, характерные для древнего еврейского народа, уже сменялись обработкой еврейского искусства под греческие нормы, что обновляло интерьер легендарного города. Но главной драгоценностью, несомненно, был храм, по-новому засиявший в эпоху Иисуса. Период его реконструкции был определён Иродом на 21 год, учитывая, что одни лишь портики заняли восемь лет строительства, и, к тому же, имея в виду, что работы по возведению грандиозного творения, растянувшиеся во времени, были окончены лишь немногим ранее его полного разрушения.

На огромных папертях, где находились форум, университет, суд и высший храм еврейского народа, ежедневно собиралась аристократия израильской мысли.

Здесь даже судебные процессы, не говоря уже об изобретательных спорах теологического порядка, получали свои окончательные приговоры. Здесь, в этом импозантном величественном храме, также группировались амбиции и виды деятельности всего края.

Римляне, уважавшие религиозную философию других народов, не участвовали ни в утончённых тезисах, ни в софизмах, ежедневно оспариваемых и анализируемых. Башня Антонии — где располагались вооружённые силы Империи — высилась над поясом укреплений, что облегчало постоянное обложение налогами входивших сюда священников и народные массы. Публий Лентул, после инцидента с заключённым, который он продолжал считать незначительным эпизодом, вновь обрёл безмятежность и спокойствие для выполнения своих ежедневных обязанностей. Засушливый вид Иерусалима представлял в его утомлённых глазах какое-то новое очарование, в котором его мысль отдыхала от многочисленных и интенсивных забот Рима.

Что касается Ливии, её сердце продолжало хранить верность далёким от неё друзьям, считая нечувствительность разума принадлежностью к её окружению. Состояние малышки Флавии чудесным образом улучшилось; видны были значительные изменения в язвах, покрывавших её кожу. Фульвия, чьё враждебное отношение заглушало её рассудок в круговороте иллюзорных ожиданий, не могла простить Ливии очаровательной простоты и ценных даров интеллекта, и не упускала случая бросить в её адрес колкости, иногда ироничные и язвительные. Всё это оставалось незамеченным её мужем, так как бедная женщина старалась не рассказывать ему о своих личных разочарованиях.

Однако не это более всего удручало её в таком ненадёжном окружении. Вот уже неделю они жили в городе, и можно было видеть, как Понтий Пилат, возможно, вопреки своим привычкам, ежедневно посещал резиденцию претора, оправдывая это тягой к ведению бесед с патрициями, недавно прибывшими ко двору. Многие часы напролёт посвящались этому, но Ливия интуитивно догадывалась о невысказанных мыслях правителя по отношению к ней, с осторожностью бдительного рассудка выслушивая его мадригалы и двусмысленные намёки.

В этих чувственных подходах, предвестниках бури страстей, можно было заметить и раздражённость Фульвии, охваченной ядовитой ревностью, в той ситуации, которую создавал Пилат. В ярких кулисах декораций искусственной дружбы, в которых они были приняты, Публий и Ливия должны были бы понимать, что существует болото низших страстей, которое, без сомнения, растревожит спокойствие их душ. Но они не смогли определить все детали ситуации и доверчиво и простодушно вышли на тёмный и тягостный путь испытаний, которые приготовил им Иерусалим.

Настаивая на бесконечных почестях и умножая любезности, Пилат решил предложить ужин, где вся семья смогла бы отвлечься от забот в самой полной атмосфере братства и радости.

В назначенный день Сальвий и Публий, в сопровождении своих слуг, предстали в резиденции властителя, где Клаудия встретила их с гостеприимной улыбкой, полной доброты.

Ливия выглядела бледной в своём простом скромном одеянии, тем более, что, против всех ожиданий супруга, она решила привести свою больную дочь, считая, что материнское внимание к дочери сможет уберечь её от претензий покорителя сердец, о чём догадывалось её женское сердце по нескромному и напористому отношению амфитриона в этот вечер.

Ужин был подан в особых условиях, которые предусматривали самые изысканные и элегантные привычки двора.

Ливия была ошеломлена всеми этими торжествами, восходившими к высокому уровню утончённости римского этикета. Эти обычаи происходили из окружения, от которого Кальпурния и она сама, в простоте своего сердца, всегда отдалялись. Длинная череда рабов перемещалась во всех направлениях, словно настоящая армия слуг перед столь малым числом сотрапезников.

После сложных блюд последовали глашатаи, которые громко объявляли имена приглашённых, пока слуги несли другие блюда, симметрично выстраивая их на столах. Приглашённые возлежали в триклинии, украшенном мягкими пуховиками и лепестками цветов. Мясо приносили на золотых подносах, а хлеб — в серебряных корзинах. Количество слуг всё увеличивалось, дабы исполнить любое желание, включая тех, кто должен был пробовать блюда, чтобы удостовериться в их вкусе и служить гостям с большей уверенностью. Соммелье подносили драгоценное древнее фалернское вино, смешанное с различными ароматами, тогда как другие слуги сопровождали их, чтобы разливать в серебряные графинчики тёплую или охлаждённую воду, в зависимости от вкусов приглашённых. У постельного белья, на котором должен был возлежать каждый сотрапезник, стояли молодые, со вкусом одетые рабы, грациозные тюрбаны украшали их головы, руки и ноги были полуобнажены, и у каждого раба были свои определённые функции. Одни обмахивали гостей длинными миртовыми опахалами, отгоняя мух, другие же, склонившись к ногам приглашённых, были вынуждены потихоньку вытирать следы их обжорства и несдержанности.

Благодаря усилиям преданных и скромных рабов, пятнадцать различных служб сменяли одна другую, а после ужина, в салоне, где сияли сотни факелов, уже слышалась приятная музыка. Молодые и элегантные слуги исполняли чувственные сластолюбивые танцы в честь своих господ, вызывая у них примитивные инстинкты своим экзотическим и непринуждённым искусством. Отсутствовали лишь гладиаторы, предназначенные для сражений, как это обычно происходило во время больших приёмов Двора, потому что Ливия с умоляющими глазами попросила, чтобы её избавили на празднествах от болезненного зрелища человеческой крови.

Это была одна из самых жарких ночей Иерусалима, и поэтому, когда ужин и сопутствующие ему церемонии были полностью завершены, группа друзей, теперь в сопровождении Сульпиция Тарквиния, направилась к широкой и величественной террасе, где молодые рабы играли чудесную музыку Востока.

― Я не думал, что найду в Иерусалиме подобный патрицианский приём, ― воскликнул растроганный Публий. — Вашей верной и щедрой доброте я обязан радостью переживания незабываемой атмосферы жизни Двора, где каждый римлянин вне дома хранит своё сердце и мысли.

― Сенатор, этот дом — ваш, ― задушевно ответил Пилат. — Не знаю, придётся ли вам по душе моё предложение, но мы лишь возблагодарим богов, если вы окажете нам радость, остановившись здесь вместе с вашей достойной семьёй. Думаю, резиденция претора Сальвия не может предоставить вам всего необходимого комфорта, и учитывая наше с вами дальнее родство, связывающее мою жену с супругой вашего дяди, я позволю себе сделать это предложение, не нарушая тем самым обычаев нашего общества.

― О, нет-нет, ― воскликнул в свою очередь претор, внимательно следивший за этим деликатным предложением. — Мы с Фульвией против осуществления этого предложения.

И сделав заговорщицкий знак своей жене, он закончил: ― Не так ли, моя дорогая?

Фульвия, всё же выказывая некоторое раздражение, к всеобщему удивлению, ответила:

― Полностью согласна с тобой. Публий и Ливия, несомненно, наши гости; но мы не можем забывать, что цель их путешествия связана со здоровьем их дочери, которая в данный момент является объектом всех наших волнений. Следовательно, было бы несправедливо лишать их какой-либо возможной помощи для маленькой больной…

И инстинктивно направившись к мраморной скамье, где отдыхала больная малышка, она воскликнула, к всеобщему конфузу:

― Действительно, этот ребёнок представляет сплошные заботы для нас всех. Её повреждённый кожный покров выявляет редкие симптомы..

Но она не смогла закончить изложение своего детального восприятия, так как Клаудия, благородная и достойная душа, представлявшая собой прямую противоположность сестре, данной ей судьбой, понимая неловкую ситуацию, которая возникла из-за высказываний сестры, опередила её, возразив:

― Я не вижу причин для опасений; полагаю, что маленькая Флавия чувствует себя уже лучше, и что она довольно крепкая. Я даже хочу думать, что климат Иерусалима будет достаточным для её полного выздоровления.

И, подойдя к больной малышке, желая снять тягостное впечатление от этих неделикатных замечаний, она взяла её на руки и поцеловала её лицо, покрытое плохо скрытыми лиловатыми ранами.

Ливия, покрасневшая от унижения словами Фульвии, приняла это внимание как нежное утешение, бесценное для её материнских волнений; что касается Публия, то он, горько удивлённый, посчитал необходимым взять себя в руки, вернуть себе спокойствие и мужскую решимость, скрыв неприязнь от сцены, и взволнованно продолжил линию разговора:

― Это правда, друзья мои. Здоровье моей бедной Флавии представляет собой основную цель нашего долгого путешествия сюда. Вот уже несколько дней как я анализирую возможность, как только решу проблемы государства, приведшие меня в Иерусалим, устроиться в какой-либо области страны, с тем, чтобы мой ребёнок мог восстановить своё бесценное физическое здоровье, дыша более чистым воздухом.

― Отлично, ― уверенно отреагировал Пилат, ― что касается климата, я здесь самый главный консультант. Вот уже шесть лет я нахожусь в этих краях как официальное лицо, посетил почти все закоулки провинции и соседние области, и могу, следовательно, гарантировать, что Галилея в этом плане стоит на первом месте. Каждый раз, когда я могу отдохнуть от тяжкой работы, держащей меня здесь, я сразу же еду на нашу виллу в окрестностях Назарета, чтобы наслаждаться спокойствием мест и лёгким бризом с его огромного озера. Признаюсь, расстояние не близкое, но истина в том, что если бы вы оставались в окрестностях города, в местах моего отдыха, вы проводили бы время в аудиенциях раввинов храма, с их непрестанными просьбами, и постоянно сталкивались бы с многочисленными ссорами. Скоро Сульпиций должен будет уехать, чтобы обеспечить надлежащий надзор за некоторыми реставрационными работами в нашей резиденции; а мы действительно рассчитываем уехать в Галилею на некоторое время и восстановить силы, истощённые в ежедневных заботах.

И поскольку моё гостеприимство не является необходимым для вас, кто знает, может, мы будем иметь удовольствие принимать вас чуть позже на моей любимой вилле?

― Друг мой, ― воскликнул признательный сенатор, ― я должен уберечь вас от стольких трудов, но был бы в высшей мере вам обязан, если бы ваш друг Сульпиций предусмотрел покупку какого-нибудь подходящего мне уютного и простого дома в Назарете, изменив его в соответствии с нашими семейными привычками, где мы могли бы спокойно прожить несколько месяцев.

― С превеликим удовольствием.

― Отлично, ― мягко заключила Клаудия, пока Фульвия с трудом скрывала свою ядовитую досаду; ― я подготовлю Ливию к сельской жизни, где так хорошо себя чувствуешь в прямом контакте с природой.

― При условии, что вы не превратитесь в евреев. ― добродушно сказал сенатор, и все весело заулыбались.

В этот момент, слушая подробности о службах, которые будут ему доверены в последующие дни, Сульпиций Тарквиний, доверенное лицо правителя, посчитал уместным вмешаться в разговор, воскликнув, к великому удивлению присутствующих:

― Говоря о Назарете, слышали ли вы что-нибудь о его пророке?

―?

― Да, ― продолжил он, ― у Назарета есть теперь пророк, который вершит великие дела.

― Что ты такое говоришь, Сульпиций? — с иронией спросил Пилат. — Разве ты не знаешь, что у евреев пророки рождаются каждый день? Споры в храме, случайно, не по этим причинам? Все доктора закона считают, что их вдохновляет небо, и каждый является учителем нового откровения.

― Но этот, мой господин, очень отличается от других.

― Не обратился ли ты, случайно, в новую веру?

― Ни в коем случае, тем более, что я хорошо знаю фанатизм и одержимость этих ничтожных людишек; но я действительно был заинтригован впечатляющей личностью этого ещё молодого жителя Галилеи, когда он несколько дней тому назад проходил через Кафарнаум. Посреди площади, уставленной импровизированными скамьями из камней и песка, я увидел довольно большую толпу, которая слушала его слова с восхищением и волнением… Я тоже, словно ведомый какой-то таинственной и невидимой силой, присел, чтобы послушать его.

От его личности, чрезвычайно красивой и простой, исходило «нечто», которое господствовало над толпой, легко усмиряя её, и толпа слушала его обещания вечного царства. Его волосы развевались на вечернем лёгком ветру, словно лучи неведомого света в уходящих сумерках. В его глазах, полных сочувствия, казалось, рождалась волна бесконечной набожности и сострадания. Несмотря на босые ноги и простоту одежд, было видно, что его туника чиста, и её белизна очень шла к его тонким и лёгким чертам лица. Его слова были подобны песне надежды для всех страждущих, звучавшей между небом и землёй, которая обновляла мысли тех, кто слушал его. Он говорил о нашем величии и наших завоеваниях, как о чём-то ничтожном; он формулировал горькие утверждения по поводу монументальных творений Ирода в Себастии, уверяя, что над Цезарем есть Всемогущий Бог, Провидение всех отчаявшихся и всех угнетённых. В своём учении смирения и любви он считает, что все люди — любящие и любимые братья, сыновья этого отца милосердия и справедливости, которого мы не знаем.

Голос Сульпиция был пропитан волнением, характерным для чувств, выражающих истину.

Аудитория была охвачена эмоциями, вызванными рассказом, и слушала его слова с большим интересом.

Пилат, однако, не теряя своего тщеславия правителя, прервал его, воскликнув:

― Все братья? Это абсурд. Учение о едином боге ― не новость для всех нас, в стране невежд; но мы не можем согласиться с концепцией неограниченного братства. А как же рабы? А подданные Империи? Что станет с прерогативами патрициата?

Но что меня больше всего удивляет, ― с пафосом воскликнул он, обращаясь более к рассказчику, ― так это то, что ты, являясь человеком прагматичным и решительным, поддался безумным речам нового пророка, приравняв себя к толпе, слушающей его. Ты разве не знаешь, что одобрение ликтора может придать идеям этого человека огромный престиж?

― Господин мой, ― растерянно ответил Сульпиций, ― я сам не могу объяснить причин моих замечаний в этот вечер. Я тоже думал, что учения, которые он проповедует, извращённые и опасные, так как делают слуг равными их господам, но я также видел тяжёлые условия бедности, которые считались его учениками весёлым и счастливым состоянием, что в ни в коей мере не является угрозой для властей провинции.

К тому же, его проповеди не нарушают работу крестьян, потому что в основном он читает их в часы отдыха, в промежутках между ежедневными работами, также понимая, что его избранные спутники являются невежественными и скромными рыбаками озера.

― Но как ты позволил этому человеку повлиять на себя? — резко спросил Пилат.

― Насчёт этого вы ошибаетесь, ― ответил ликтор, уверенный в себе. — Я не чувствую на себе его влияния, как вы полагаете, тем более, что, наблюдая его простую и элегантную оригинальность, я не нашёл в нём ничего сверхъестественного, и думаю, что науки Империи прояснят факт, о котором я сейчас вам поведаю в ответ на вашу отповедь мне.

Не знаю, знакомы ли вы с Коппонием, старым центурионом, одиноко живущим в городе, о котором я только что говорил, но я хочу рассказать вам о той сцене, свидетелем которой я стал. После того, как голос пророка из Назарета оставил мягкий душевный покой в пейзаже, знакомый мне мужчина представил ему своего молодого агонизирующего сына, прося смилостивиться над умирающим ребёнком. Я увидел, как пророк поднял свои лучистые глаза к небосводу, словно прося благословения у наших богов, затем я заметил, как его руки коснулись ребёнка, который, в свой черёд, казалось, ощутил поток новой жизни и вдруг встал, плача и ища защиты у своего отца, после того, как растроганно посмотрел на пророка.

― Что, уже и центурионы присоединяются к евреям в своей болтовне? Надо будет поговорить с властями Тибериады по поводу этих фактов, ― воскликнул правитель, явно раздражённый.

― Очень странный случай, ― сказал Публий, заинтригованный рассказом.

― Истина, несмотря на всё это, друзья мои, ― возразил Пилат, обращаясь к нему, ― состоит в том, что в этой стране религии возникают каждый день. Этот народ очень отличается от нашего, я признаю за ним значительный недостаток в разуме и практическом смысле. Правитель здесь не может давать увлечь себя внешним видом, а должен строго поддерживать наши принципы в целях сохранения неприкосновенной суверенности Государства. Именно поэтому я лишь смягчаю ссоры священников Синедриона, который представляет собой орган законной власти, готовой сотрудничать с нами в решении проблем политического и социального порядка.

Публий был удовлетворён аргументом, а присутствующие дамы, за исключением Фульвии, казалось, пребывали под глубоким впечатлением от рассказа Сульпиция, также как и малышка Флавия, которая впитывала его слова со своим детским любопытством.

Завеса озабоченности словно отделяла его от всех приглашённых, но правитель не поддался общему настроению и вскричал:

― Ну что же! Ликтор, который вместо того, чтобы отправлять правосудие в нашу пользу, действует против нас, омрачая радостную атмосферу, заслуживает строгого наказания за свои неуместные рассказы!..

За этим шумным и легкомысленным предложением последовал общий смех, а он тем временем заключил:

― Давайте спустимся в сад послушать новую музыку и изгоним эту неприятную неожиданность из наших сердец.

Идея была с удовольствием воспринята всеми.

Маленькую Флавию хозяйка дома устроила в комфортабельной комнате, и через несколько минут гости разделились на три чётких группы, посреди тополей сада, освещённого пылающими факелами, под капризную чувственную музыку.

Публий и Клаудия говорили о пейзаже и природе; Пилат множил свои любезности перед Ливией, тогда как Сульпиций был рядом с Фульвией; претор Лентул решил остаться в комнате архивов, чтобы полюбоваться некоторыми произведениями искусства.

Правитель, специально отдаляясь от других групп, заметил бледность своей спутницы, которая в этот вечер казалась ему ещё более соблазнительной и лучистой.

Уважение, которое её скромная красота вдохновляла в душе его, казалось, теперь разжигало пыл его страстного сердца.

― Благородная Ливия, ― взволнованно воскликнул он, — я больше не могу скрывать того, что ваши благодетели, полные красы, вызывают во мне. Я понимаю естественное отторжение моих слов вашей достойной душой, но сожалею, что вы не можете понять моё сердце, охваченное восхищением, которое делает меня вашим рабом!..

― Я тоже, ― возразила бедная дама с естественным достоинством и энергией, ― сожалею, что вызвала в вашем разуме подобную страсть. Меня неприятно удивляют ваши слова, не только потому, что они идут от патриция, исполняющего высокую ответственность имперского прокуратора, но и потому, что знаю, какую доверительную и благородную дружбу поверяет вам мой супруг.

― Но в делах любви, ― проворно возразил он, ― не могут преобладать формальности политических условностей, даже самых высоких. Самое разностороннее восприятие составляет часть моих обязанностей, и я умею решать свои проблемы, но я не помню, где я вас видел раньше!.. В действительности, у меня уже неделю тяжело на сердце. Встретив вас, я подумал, что передо мной явился обожаемый и незабываемый образ. Я делал всё, чтобы избежать этой неприятной и тягостной сцены, но признаюсь, что какая-то непреодолимая сила волнует моё сердце!..

― Вы ошибаетесь, мой господин! Между нами может быть лишь та связь, которая вызывает соответствующее уважение к нашему социальному состоянию. Если вы придаёте столько значения своим обязанностям политического порядка, вы не должны забывать, что публичный человек должен поддерживать свои добродетели и в личной жизни, стимулируя в себе достоинство и неподкупность собственной совести.

― Но ваша личность заставляет меня позабыть обо всех этих требованиях. Где же, в конце концов, я мог видеть вас, чтобы быть очарованным вами в такой степени?

― Замолчите, ради всех богов! — пробормотала Ливия, бледная и напуганная. — Я никогда не видела вас до нашего приезда в Иерусалим, и взываю к вашему мужскому достоинству, избавьте меня от этих гнетущих намёков!.. Я имею все причины верить в ваше семейное счастье, рядом с такой достойной и благородной женой, как ваша, и считаю безумием предложения, которые я слышу от вас.

Пилат хотел было продолжить свою аргументацию, когда бедная дама почувствовала, что слабеет. Напрасно она пыталась мобилизовать свои силы, дабы избежать обморока.

Охваченная странной усталостью, она оперлась о дерево в саду, где происходила эта беседа. Боясь последствий, правитель взял её за тонкую и нежную руку, но на этот лёгкий контакт организм Ливии, казалось, отреагировал решительно и с неожиданной жёсткостью.

Овладев собой, она кивком головы поблагодарила его, пока Публий и Клаудия подходили к ним.

Возобновился общий разговор, к всеобщему удовлетворению.

Однако сцену, спровоцированную чувственными отклонениями правителя, видели не только наши два героя, интенсивно пережившие её.

Фульвия и Сульпиций следили за всеми малейшими деталями её сквозь тёмную листву деревьев.

― Ну и ну! — воскликнул ликтор, обращаясь к своей спутнице и следя за малейшими подробностями разговора. — Значит, ты уже потеряла благосклонность прокуратора Иудеи?

В ответ на этот вопрос Фульвия, которая в свою очередь не спускала глаз со сцены, конвульсивно вздрогнула, наливаясь ревностью и досадой.

― Ты не отвечаешь? — продолжал Сульпиций, разыгрывая спектакль. — Почему уже в который раз ты отталкиваешь меня, хоть я предлагаю тебе глубокие чувства преданности и лояльности?

Собеседница хранила молчание на своём месте наблюдения, густо покраснев от гнева, увидев, что правитель держит в своих руках почти безжизненную руку своей спутницы, произнося слова, которые не могли услышать её уши, но о которых догадывались её низшие инстинкты.

Но именно в этот момент появились Клаудия и Публий. Фульвия повернулась к своему компаньону, пробормотав вялым голосом:

― Я исполню все твои желания, если ты поможешь мне в одном рискованном предприятии.

― Котором?

― Том, которое позволит нам рассказать сенатору в нужный нам момент о неверности его жены.

― Но как?

― Во-первых, ты не дашь Публию устроиться в Назарете, а отвезёшь подальше, чтобы сделать более трудной связь Ливии и правителя в случае его отсутствия в Иерусалиме. У меня есть предчувствие, что через несколько дней она захочет переехать в Назарет. Затем ты лично очень постараешься, чтобы тебя назначили охранять сенатора на его базе отдыха. И уже выполняя эти обязательства, ты будешь руководить событиями ради успеха нашего плана. Если план удастся, я сумею вознаградить твои усилия и твою постоянную добрую службу своей абсолютной преданностью.

Ликтор слушал предложение молча и в нерешительности, но его собеседница, словно стремясь усилить зловещий альянс, решительным голосом спросила:

― Ну как, согласен?

― Целиком и полностью!.. — ответил уже решившийся Сульпиций.

И, как только мрачный пакт был заключён, оба воплощения досады и похотливости присоединились к группе друзей, натянув на лица маски радости.

Последние часы были посвящены церемонии прощания, с фальшивой приветливостью социальной условности.

Ливия воздержалась от рассказа своему супругу о тягостной сцены в саду, считаясь не только с его необходимостью отдохнуть, но и с общественной важностью особ, задействованных в этой сцене, обещая себе самой любой ценой избегать менее достойного поведения, которое могло бы вызвать скандал.

Глава 4 В Галилее

На следующий день после этих событий, в первые утренние часы, Публия Лентула вызвала в свой личный кабинет Фульвия и заговорщицким тоном обратилась к нему:

― Сенатор, родство наших семей обязывает меня прийти к вам, чтобы поведать о неприятном и тягостном деле. И, как опытная женщина, я должна посоветовать вам защитить супругу от вероломства ваших собственных друзей. Ещё вчера я имела случай застать её в интимном разговоре с правителем.

Собеседник был крайне удивлён таким необычным, грубым вмешательством в семейные дела, которое противоречило всем принципам доброго человека.

Он с достоинством отверг подобное обвинение, превознося моральное благородство своей супруги. Тогда Фульвия рассказала ему, с экзальтированной экстравагантностью своего больного воображения, о сцене в саду накануне, в мельчайших деталях.

Сенатор задумался, но обрёл моральное мужество, необходимое ему, чтобы отвергнуть её лживые инсинуации.

― И в самом деле, ― сказала она, заканчивая свой рассказ, ― вы слишком далеко завели доверие и добрую волю. Мужчина ничего не потеряет, если выслушает советы опытной женщины. Скоро у вас будут доказательства того, что Ливия пошла по лёгкому пути измены своему долгу. Кстати, она предложит вам немедленный отъезд в Назарет, где правитель будет искать встречи с ней.

Сказав это, она поспешила удалиться, оставив сенатора в растерянности и тревоге. Он размышлял о мелочных сердцах, окруживших его, потому что по совести не мог допустить и мысли, которая могла бы запятнать исконное благородство его жены.

Огромная тёмная вуаль покрыла его чувствительный и любящий дух. Он чувствовал, что мрачные силы его судьбы затевают заговор против него в Иерусалиме, и ощущал тяжкое одиночество в своём сердце.

Здесь ему не услышать осторожного и щедрого слова друга, такого как Фламиний, который мог бы смягчить сильную боль от его ушибов и синяков.

Погружённый в тревожные раздумья, он не заметил, что стрелки часов бесконечно крутятся в вихре времени. И только значительно позже он услышал голос одной из своих служанок доверия, которая сообщила ему, что Сульпиций Тарквиний просит принять его по личному вопросу; он ответил на этот запрос с самым большим вниманием.

Как только ликтор был допущен внутрь кабинета, он сразу же, без обиняков, приступил к цели своего визита, непринуждённо объяснив:

― Сенатор, я польщён вашим доверием в миссии переезда к месту отдыха, и я пришёл предложить вам снять очень богатую недвижимость, принадлежащую одному из наших соотечественников, в окрестностях Кафарнаума, очаровательного города в Галилее, расположенного на пути в Дамаск. Я знаю, что вы уже избрали Назарет, но вдоль долины Эсдрелон уютных и комфортабельных домов очень мало, и могу добавить, что вам придётся значительно потратиться на услуги реставрации и обновления. Что совсем не потребуется в Кафарнауме. Там у меня есть друг, Кай Грат, готовый сдать на неопределённое время свою шикарную виллу, в которой предостаточно комфорта, с прекрасными фруктовыми садами, где вы найдёте абсолютный покой.

Сенатор рассеянно слушал служителя Пилата, а его разум витал в другом месте; но внимание его, казалось, внезапно проснулось, и он воскликнул, как бы говоря сам с собой:

― Иерусалим от Назарета отделяют семьдесят миль. Где находится Кафарнаум?

― От Назарета очень далеко, ― поспешил с ответом ликтор.

― Отлично, Сульпиций, ― ответил Публий, сделав вид, что принял важное решение, ― я тебе очень признателен за внимание и не забуду вознаградить в нужный момент. Я принимаю твоё предложение, которое считаю обоснованным, тем более, что меня не интересует окончательное приобретение дома в Галилее, ведь я должен буду скоро вернуться в Рим. Я разрешаю тебе заключить сделку и полагаюсь на твою информацию и полное знание свого дела в этом вопросе.

В глазах Сульпиция промелькнуло затаённое удовлетворение, и он ретировался с преувеличенной признательностью.

Публий Лентул снова облокотился о свой стол, погрузившись в глубокие размышления.

Предложение Сульпиция пришло в самый разгар его тревожных раздумий, а этим новым решением ему удастся устроить свою семью подальше от влияния дома прокуратора Иудеи, и тем самым спасти свою репутацию от грязи постыдного злословия.

Но рассказ Фульвии множил тревоги в его разуме. То ли от неожиданности клеветы, то ли от развращённости духа, с которой замышлялся рассказ, но его мысли погрузились в тревожное ожидание.

В тот же вечер, после ужина, он оказался наедине с Ливией, на террасе резиденции претора, который, в свою очередь, покинул свой дом на несколько часов вместе с семьёй, дабы ответить на требования определённых прагматиков.

Заметив на его лице признаки глубокого раздражения, супруга прервала очаровательное изложение близости своего женского сердца:

― Дорогой, мне тяжело видеть тебя столь огорчённым, тогда как наше долгое путешествие должно было восстановить покой, так необходимый тебе для отправления своих обязанностей. Я осмелюсь просить тебя ускорить наш переезд из Иерусалима в более спокойное место, где мы могли бы чувствовать себя одни, вне этого круга особ, чьи привычки отличаются от наших, и чьи чувства нам не ведомы. Когда мы отправимся в Назарет?…

― В Назарет? — раздражённо и мрачно повторил сенатор, охваченный ядовитым чувством ревности, и невольно вспоминая обвинения против Ливии.

― Да, ― с любовью и мольбой продолжала Ливия, ― не эти ли меры были предложены вчера?

― Правда, дорогая! — воскликнул Публий, уже сожалея, что поддался плохим мыслям, ― но уже после этого я решил, что мы переедем в Кафарнаум, вопреки недавним решениям.

И взяв за руку свою спутницу, словно ища бальзама для своей израненной души, он ласково прошептал:

― Ливия, ты единственное, что у меня осталось в этом мире!.. Наши дети — это цветы твоей души, которые дали нам боги, к моему великому счастью!.. Прости меня, дорогая.

сколько времени я прожил в молчании и в раздумьях! Мне кажется, что я только что проснулся от тягостного глубокого сна. Горькие предсказания часто бередят мне разум. Я так боюсь потерять тебя, что запер бы в своей груди, чтобы вечно хранить тебя в своём сердце. Прости меня.

Удивлённая, она молча смотрела на него, а он своими сухими губами покрывал страстными поцелуями её руки.

― Что с тобой, Публий? Ты плачешь? — воскликнула Ливия, одновременно растроганная и встревоженная.

― Да! Я чувствую, как демоны зла сжимают моё сердце и разум. Моя душа населена мрачными видениями, которые предсказывают конец нашему счастью; но я — сильный мужчина. Дорогая, не откажи мне в своей поддержке, чтобы мы вместе могли пройти жизненный путь, потому что с тобой я смогу победить даже невозможное!..

Услышав такие слова, не свойственные ему, Ливия вздрогнула.

В мгновение ока она мысленно перенеслась в предыдущую ночь, вспомнив смелость правителя, которую она достойно отвергла, испытывая одновременно вину перед своим спутником и свободное спокойствие совести, и, нежно взяв руку его, повела его на террасу, где, устроившись перед гармоничной старинной арфой, стала тихо напевать, и её голос был подобен щебетанию жаворонка-подранка: «Душа-сестра моего существа, Светлый цветок моей жизни, Возвышенная звезда, упавшая С красот бесконечности!.. Когда я блуждал по миру, Грустный, одинокий на своём пути, Ты пришла, такая нежная, И заполнила собой моё сердце.

Ты шла с благословением богов, В божественном свете, Чтобы соткать моё счастье Цветущими улыбками!.. Ты — моё бесконечное сокровище, Я клянусь тебе в вечном союзе, Потому что я — твоя надежда, А ты — моя любовь».

Это было сочинение Публия в молодые его годы, написанное на потребу и вкусы римской молодёжи, посвящённое Ливии. Его музыкальный талант всегда хранил что-нибудь удивительное для особых обстоятельств в его семейной жизни.

Но в этот момент её голос изменился, словно в горле у неё оказалась божественная нотка, выделенная из светлых прерий рая.

На последней ноте, тронутый неописуемой грустью и тревогой, Публий нежно прижал её к своей груди, и держал крепко и решительно, словно хотел навсегда поместить драгоценность невообразимой чистоты в своё сердце.

Теперь уже Ливия плакала обильными слезами в объятиях своего супруга, его поцелуи доходили до самых глубин её импульсивной души.

После этого эмоционального порыва Публий почувствовал себя уверенным и удовлетворённым.

― Почему бы нам как можно скорее не вернуться в Рим? — спросила Ливия, как если бы её дух просветился пророческим светом, касающимся дней грядущих. — Мы бы занялись своими обычными обязанностями вместе с детьми, осознавая, что борьба и страдание есть повсюду, и что любая радость в этом мире представляет собой благословение богов!..

Сенатор серьёзно отнёсся к предложению своей спутницы, проанализировал ситуацию и затем сказал:

― Твоё замечание справедливо и уместно, дорогая моя, но что сказали бы наши друзья, когда б узнали, что после стольких жертв ради этого путешествия, мы ограничились едва ли не недельным пребыванием в такой отдалённой области? А наша больная малышка? Ведь её организм положительно отреагировал на новый климат. Сохраним доверие и спокойствие. Я потороплю наш отъезд в Кафарнаум, и через несколько дней мы будем на новом месте, согласно нашим пожеланиям.

Так и случилось в действительности.

Реагируя на порочные вибрации окружения, Публий Лентул предвидел проблемы, касающиеся переезда. Он не обращал внимания на прозрачные намёки Фульвии, а Ливия, тем временем, пряталась за превосходством своей души и старалась уединяться в маленьком мирке любви к своим детям. Она избегала присутствия правителя, который не отказался от своих попыток, и по сравнению с которым благородная особа Клаудии вызывала у всех самую искреннюю симпатию.

Обе служанки были допущены к служению супружеской паре в подготовке их отъезда в Кафарнаум; они не были такими уж необходимыми в выполнении домашних задач, тем более, что из Рима было привезено множество рабов; но сенатор посчитал целесообразной эту меру, считая, что его семья и он будут нуждаться в более непосредственном контакте с обычаями и диалектами народа, тем более что обе служанки прекрасно знали Галилею.

Анна и Семеле, рекомендованные друзьями претора, были приняты в услужение Ливии, которая приняла их с добротой и симпатией.

Тридцать дней прошли в подготовке запланированного путешествия.

Сульпиций Тарквиний, заинтересованный материально, не терял случая завоевать доверие сенатора. Он перевозил имущество с самым скрупулёзным вниманием и мягким обхождением, вызывая удовольствие и похвалы всех остальных.

Накануне отъезда Публий Лентул пришёл в кабинет Пилата поблагодарить его за приём и попрощаться.

После сердечных приветствий правитель преувеличенно радостно воскликнул:

― Как жаль, дорогой друг, что обстоятельства уводят вас в Кафарнаум, я так надеялся на наше будущее соседство в нашем доме в Назарете.

Но пока вы будете в Галилее, я приеду на север, вместо своих привычных визитов в Тибериаду, чтобы мы могли увидеться.

Публий выразил ему свою благодарность и признательность, и пока он готовился к уходу, прокуратор Иудеи продолжил тоном советника и друга:

― Сенатор, не только как ответственный за положение патрициев в этой провинции, но и в качестве искреннего друга, я не могу оставить вас на волю случая, даже в сопровождении рабов и слуг доверия. Поэтому я только что назначил Сульпиция, который заслуживает моё полное доверие, руководить службой надлежащей вам охраны; ещё один ликтор и несколько центурионов отправятся в Кафарнаум, где останутся в вашем распоряжении.

Публий любезно поблагодарил его, чувствуя себя уверенней с этим предложением, хотя личность правителя не вызывала у него большой симпатии.

Когда, наконец, приготовления к путешествию были закончены, маленький караван отправился в путь, пересекая территорию Иудеи и зеленеющие горы Самарии, направляясь к цели своего назначения.

Несколько дней пролетели в дороге, которая очень часто огибала лёгкие светлые воды реки Иордан.

В полукилометре от Кафарнаума, среди лиственных деревьев возле озера Генезарет, семью ждала импозантная вилла для остановки на отдых.

Сульпиций Тарквиний без промедления предался мельчайшим деталям того, что в то время относилось к хорошему вкусу.

Жилище располагалось на небольшой возвышенности, окружённое фруктовыми деревьями холодных климатов. В действительности, Галилея две тысячи лет тому назад была зелёным раем, превратившимся сегодня в пыльную пустыню. В её чудесных окрестностях росли совершенно разнообразные цветы. Её огромное озеро, наполнявшееся хрустальными водами священной реки христианства, было, наверное, самым рыбным бассейном всего мира, и его спокойные ленивые волны омывали сочные кустарники, чьи корни пропитывались полевыми ароматами олеандров и лесных цветов. Ласковые стайки птиц небольшими группками покрывали эти воды небесной необычайной голубизной. Сегодня эти воды — узники раскалённых скал.

На севере снежные шапки Эрмона вырисовывали белую радостную линию. Отделяясь от запада, богатые равнины Голантиниды и Перии, заливаемые солнцем, составляли ансамбль, огромный край, который простирался от Филиппской Цезарии на юг.

Чудесная богатая растительность способствовала постоянному обновлению чистого воздуха, смягчая жару области, где находилось озеро, намного ниже уровня Средиземного моря.

Публий и его жена почувствовали дуновение новой жизни, их лёгкие задышали в полную силу.

Но для маленькой Флавии всё было по-другому, её общее состояние ухудшалось и приближалось к экстремальному, несмотря на все прогнозы.

Раны, покрывавшие её худенькое тельце, увеличивались, и бедный ребёнок не мог больше вставать с постели, где девочка лежала в глубоком изнеможении.

Усиливалась тревога отца, который напрасно использовал все средства, чтобы облегчить состояние маленькой больной.

Прошёл месяц в Кафарнауме, где, привыкнув к диалектам людей, они часто слышали рассказы о делах и предсказаниях Иисуса.

Множество раз Публий, отвечая на тайный призыв своего сердца, думал обратиться к чудотворцу, чтобы попросить его вмешательства в пользу дочери. Но он признавал, что подобное поведение унизит его политическое и социальное положение в глазах плебеев и подданных Империи, опасаясь, что подобный поступок может иметь нежелательные последствия.

Несмотря на свои опасения, он позволял многочисленным своим домашним слугам присутствовать по субботам на проповедях пророка из Назарета, включая Анну, которой овладело некоеуважительное восхищение перед тем, кого бедняки называли Учителем.

Рабы рассказывали о нём волшебные истории, в которых сенатор не видел ничего более, как инстинктивные порывы народной души, хоть льстивые мнения такого человека, как Сульпиций, не переставали удивлять его.

Но однажды вечером страдания малышки достигли своего максимума. Кроме ран, которые долгие годы множились на бедном грациозном тельце, стали появляться новые язвы в других областях кожного покрова, который сначала становился лиловым, а затем превращал её нежные органы в живые раны.

Глубоко страдающие Публий и Ливия уже смирились с близким концом.

В этот день, после бесхитростного ужина, Сульпиций задержался подольше под предлогом поддержки сенатора своим присутствием.

На просторной террасе они оказались вдвоём, и Публий обратился к нему с такими словами:

― Друг мой, что вы думаете о слухах, которые распространяют здесь о пророке из Назарета? Я не привык прислушиваться с невежественным словам народа и хотел бы услышать снова ваши впечатления об этом необычном человеке.

― А, да! — сказал Сульпиций, словно пытаясь вспомнить что-то, ― заинтригованный сценой, при которой я был какое-то время тому назад и о которой имел случай рассказать в резиденции правителя, я попытался проследить за деятельностью этого человека в рамках моих возможностей того времени.

Некоторые принимают его за одержимого, и я разделяю это мнение в том, что касается его проповедей, полных непонятными притчами, но не в том, что относится к его делам, которые задевают за душу.

Народ Кафарнаума очарован его чудесами, и я могу заверить вас, что вокруг него уже сформировалась группа преданных учеников, готовых следовать за ним куда угодно.

― Однако чему же он учит толпы? — заинтересованно спросил Публий.

― Он проповедует несколько принципов, которые резко отличаются от наших древних традиций, как, например, учение о любви к собственным врагам и абсолютное братство всех людей. Он призывает всех слушающих его искать Царство Божие и его справедливость, но речь не идёт о Юпитере, главном из всех наших богов; напротив, он говорит о милосердном и сочувствующем отце, который смотрит на нас с Олимпа и который может читать самые потаённые наши мысли. В другой раз пророк из Назарета рассказывает о Царстве Небесном интересными, но непонятными притчами, в которых есть короли и принцы, созданные его воображением, но которые не могли бы никогда существовать.

Худшее в том, заключил Сульпиций, придавая своим словам серьёзность, что этот странный человек, вместе со своими принципами нового царства, обретает значимость в головах людей, как принц, пришедший потребовать возвращения прерогатив и прав евреев, которыми он, возможно, захочет однажды руководить.

― Какие меры принимают власти Галилеи в отношении этих революционных идей? — с великим интересом осведомился сенатор.

― Первый симптомы реакции уже проявляются через самых близких подданных Антипы. Несколько дней назад, когда я был в Тибериаде, я заметил, что формируются несколько точек зрения в предоставлении информации высшим властям.

― Хорошо видно, ― воскликнул сенатор, ― что речь идёт о простом человеке из народа, кого фанатизм иудейских храмов наполнил неоправданным зудом и требованиями. Я уверен, что административной власти нечего бояться подобного проповедника, учителя смирения и братства, не сравнимых с современными достижениями. С другой стороны, слыша из твоих уст описание его деяний, я чувствую, что этот человек не может быть настолько простым существом, как мы полагаем.

― Желаете узнать его поближе? — с готовностью спросил Сульпиций.

― Ни в коем случае, ― ответил Публий, выказывая своё превосходство. — Подобное действие с моей стороны привело бы к нарушению обязанностей, лежащих на мне, как на государственном чиновнике, и запятнало бы мой авторитет перед народом. Но я считаю, что священники и проповедники Палестины должны были бы пройти трудовой и учебный стаж в лоне имперского правления, чтобы обновить дух пророчеств, которые здесь видны повсюду. При контакте с прогрессом Рима они бы реформировали свои внутренние концепции о жизни, обществе, религии и политике.

Пока оба они продолжали беседу о личности и учении Учителя из Назарета, Ливия и Анна находились в комнате маленькой больной и перевязывали раны, покрывавшие кожу, уже превратившуюся в одну сплошную язву.

Анна, нежное и доброе сердце, чуть старше своей хозяйки, превратилась в её лучшую подругу в рамках домашних обязанностей. В этой пустыне, лишённой сочувствия, именно в этой служанке, умной и любящей, чувственная душа Ливии нашла оазис своей доверительности и каждодневной борьбы.

― Ах, госпожа, ― восклицала служанка с искренней любовью, светившейся в её глазах и жестах, ― в своём сердце я храню глубокую веру в чудеса Учителя и даже думаю, что если бы мы привели к нему нашу девочку, чтобы получить благословение из его рук, её раны исцелились бы, и она вернулась бы к вашей материнской любви. Кто знает?

― К несчастью, ― спокойно и грустно ответила Ливия, ― я не осмелюсь обратиться к этой помощи, зная, что Публий отверг бы её, боясь за своё общественное положение; но если откровенно, я бы хотела увидеть этого милосердного и выдающегося человека, о котором ты всё время толкуешь мне.

― Ещё в последнюю субботу, госпожа, ― ответила служанка, оживившись от слов симпатии, услышанных ею, ― пророк из Назарета принимал в свои объятия многих детей.

Когда он выходил из лодки Симона, мы все ждали его, чтобы услышать его утешительные слова. Мы бросились к нему, желая почувствовать святые эманации, исходившие от его личности, но в этот день на его проповедях присутствовало много матерей, приведя детей, которые устроили невообразимый шум, словно стайка несознательных птиц. Симон и другие ученики начали строго выговаривать детям, чтобы мы не упустили ничего из мягкого и нежного очарования слов Учителя. Но в момент, когда мы меньше всего ожидали, он сел на свою обычное место на скале и воскликнул с невыразимой нежностью: «Дайте детям прийти ко мне, ибо им принадлежит Царство Божье». И тогда среди слушателей Кафарнаума и паломников, пришедших из Хорасана и Магдалы, установилась необычная тишина, а маленькие плутишки приникали к его любящим рукам, целуя его тунику и неописуемой радостью.

Многие из детей были больны, и матери приводили их к озеру, чтобы исцелить их раны или болезни, считавшиеся неизлечимыми.

― То, что ты рассказываешь мне, так красиво и поучительно, ― воскликнула глубоко взволнованная Ливия; ― но, имея в распоряжении любую материальную помощь, я всё же чувствую, что не смогла бы принять великих милостей от твоего Учителя.

― И очень жалко, госпожа, потому что большинство женщин высокого ранга сопровождают его в городе. Не только хилые и убогие, как мы, приходят к его пророчествам, а и многие изысканные матроны Кафарнаума, супруги чиновников Ирода и сборщиков налогов присутствуют на его любящих уроках у Озера, смешиваясь с бедняками и рабами. И пророк никому не отказывает. В отличие от всех посланцев Небес, которых мы знаем, он избегает тех, кого жизнь более всего возвысила, чтобы посвятить себя самым несчастным созданиям, и считает всех любимыми братьями своего сердца.

Ливия слушала слова служанки с вниманием и восхищением. Образ этого человека, популярного и доброго, чрезвычайно притягивал её дух.

Её большие глаза выражали большой интерес к чарующим и простым рассказам верной служанки. И обе они не замечали, что маленькая больная девочка с великим любопытством, свойственным детской душе, вслушивается в их разговор, несмотря на сильную лихорадку, съедавшую её организм.

В этот момент сенатор, расставшись с Сульпицием, с отцовской тревогой направился в комнату страждущей малышки.

Там находились две молчаливые женщины, которые занимались больной, прикованной к постели и стонущей от боли.

С глазами, полными слёз, Публий Лентул склонился над кроватью своей дочери.

Он взял иссохшие и покрытые ранами её ручки в свои, погладил их, тронутый глубокой скорбью.

― Дорогая моя, что мне сделать, чтобы тебе лучше спалось? — спросил он прерывающимся голосом, вызвавшим слёзы Ливии. — Я куплю тебе много игрушек и новых вещей. Скажи папе, чего ты хочешь.

Обильный пот покрывал язвенные выделения маленькой больной, которая была сильно взволнована.

Он заметил, как дочка сделала над собой огромное усилие, чтобы ответить на его вопрос.

― Говори, моя дорогая, ― пробормотал, задыхаясь, Публий, видя её желание ответить. ― Я найду всё, что ты захочешь. Я специально пошлю человека в Рим, чтобы привезти тебе игрушки.

С видимым усилием малышка прошептала слабым, почти неслышным голосом:

― Папа. я хочу. пророка… из Назарета.

От этого неожиданного ответа сенатор смиренно и сконфуженно опустил глаза, в то время, как Ливия и Анна, растроганные непредвиденной сценой, отвернули свои лица, обильно омытые слезами.

Глава 5 Мессия Из Назарета

Настал следующий день, принеся более серьёзные заботы Публию и его семье.

С самого утра он вёл доверительную беседу со своей супругой, которая обращалась к нему умоляющим и любящим голосом:

― Я считаю, дорогой, что тебе следовало бы слегка смягчить строгости ранга, куда привела тебя судьба, и найти этого благородного человека ради блага нашей дочери. Все только и говорят, что о его деяниях, полных созидательной доброты, и я полагаю, что его сердце сжалится над нашим несчастным положением.

Сенатор слушал её с пониманием и неуверенностью, воскликнув, наконец:

― Отлично, Ливия, я уступлю твоим желаниям, но тревога, поселившаяся в наших душах — это единственное, что может заставить меня так резко переступить через свои принципы.

Однако я не буду действовать так, как ты предлагаешь. Я один пойду в город, как если бы я был там на простой прогулке, я пройду по пути, ведущему к берегам озера, не сталкиваясь лично с пророком, чтобы не уронить своё социальное и политическое достоинство, и в случае, если подвернётся благоприятный момент, я дам понять ему, что его визит к больной девочке доставит нам удовольствие.

― Хорошо! — с облегчением и признательностью сказала Ливия, ― я же буду хранить в душе своей искреннюю и глубокую веру. Да, иди, дорогой!.. Я останусь здесь, моля о том, чтобы Небеса благословили нашу инициативу. Пророк, кого здесь считают истинным врачевателем душ, узнает, что за твоим положением сенатора Империи стоят сердца страждущие и плачущие!..

Публий заметил, что его супруга воодушевилась в своих размышлениях и дала волю тому, что он называл слабостью и сентиментальностью; но он не стал упрекать её за это, понимая её огорчения, способные запутать и более сильные рассудки.

Он переждал, пока истекли оживлённые часы дня, и с заходящим светом, когда сумерки затянули полутенями чудесный пейзаж, вышел из дому, приняв радостный и рассеянный вид, словно хотел поближе познакомиться с городским фонтаном, притягивавшим иноземцев.

Пройдя каких-то триста метров по дороге, он стал встречать прохожих и рыбаков, которые возвращались к себе, и рассматривал их с нескрываемым любопытством.

В горьких внутренних переживаниях прошёл час.

Огромная завеса теней накрыла всю местность, полную жизни и запахов.

Где искать в это время пророка из Назарета? Не является ли иллюзией вся эта история с чудесами и чарующей магией душ? Не абсурд ли — искать его на дороге, пренебрегая требованиями социальной иерархии? Во всяком случае, речь, должно быть, идёт о простом невежественном человеке, имея в виду его предпочтение Кафарнауму и рыбакам.

И дав волю своим мыслям, исходившим из его клокочущего и угнетённого разума, Публий Лентул уже считал маловероятной возможность его встречи с Учителем из Назарета.

Как они поймут друг друга?

Детальное изучение диалектов народа его не интересовало, и, конечно же, Иисус будет говорить с ним на арамейском языке, широко используемом в бассейне Тибериады.

Глубокие заботы переполняли его разум и сердце, словно тени сумерек, предшествующих ночи.

Но небо в этот час было чудно-голубым, и опаловая ясность лунного света не собиралась исчезнуть под огромным ночным веером.

Сенатор почувствовал, что его сердце тонет в бездне бесконечных раздумий, слыша нервные дрожания в мятущейся груди. Тягостные эмоции касались теперь самых интимных струн его разума. Он машинально присел на одной из каменных скамеек, украшенных ежевикой, и оставался там, погружаясь в бесконечность своих мыслей.

Он никогда ранее не переживал подобных ощущений, разве что в том памятном сне, который он рассказал только Фламинию.

Он вспоминал малейшие факты своей земной жизни, и ему казалось, что он временно покинул клетку материального тела. Он чувствовал глубокий восторг, глядя на природу и её чудеса, не зная, как выразить свои восхищение и признательность небесным властям, что он сохранил своё сердце таким неподвластным и горделивым в своём заключении.

Из спокойных вод озера Генезарет, казалось, исходили нежные ароматы, которые сливались с утончёнными ароматами полей и листвы.

Именно в этот момент, как если бы разум его находился под господством странного и мягкого магнетизма, он услышал мягкие шаги кого-то, кто приближался к этому месту.

Перед его встревоженными глазами ясно возникла уникальная и ни с кем не сравнимая личность. Это был ещё молодой мужчина, чьи глубоко сострадательные глаза выражали неописуемую красоту. Длинные тщательно ухоженные волосы обрамляли его сочувственное лицо, словно каштановые, слегка позолоченные неведомым светом нити. Его божественная улыбка одновременно выражала огромную доброту и какую-то странную энергию, и от его меланхолической возвышенной личности исходило неотразимое очарование.

Публий Лентул без труда узнал этого удивительного человека, и в его сердце оживились мощные волны чувств, доселе ему неведомых. Даже представление его Тиберию среди красот Капри не оставило в его сердце подобных эмоций. Жгучие слёзы потекли из его глаз, до этого редко когда плакавших, и какая-то таинственная невидимая сила заставила его преклонить колени на траве, освещённой лунным светом. Он хотел сказать что-то, но его грудь словно сдавила неведомая сила. И тогда с мягким жестом и непринуждённой добротой приятный Назареянин обратился к нему, подобный реальному видению одного из богов своих древних верований, и, с любовью положив правую руку ему на лоб, спросил на очаровательном наречии, который Публий прекрасно понял, словно говорил патрицианскими идиомами, и казалось, его слова шли от разума к разуму, от сердца к сердцу: ― Сенатор, зачем ты ищешь меня?

И вглядываясь свои глубоким взором в пейзаж, словно хотел, чтобы его голос был слышен всеми людьми планеты, он продолжил с безмятежным благородством:

― Было бы лучше, если бы ты открыто искал меня, и в самое ясное время дня, чтобы получить раз и навсегда возвышенный урок веры и смирения. Но я пришёл не для того, чтобы нарушать высшие законы Природы, и поэтому иду навстречу твоему разбитому сердцу!..

Публий Лентул ничего не мог произнести, лишь проливал обильные слёзы, с горечью думая о своём ребёнке. Но пророк, который обходился без его слов, произносимых вслух, продолжил:

― Да. Я ищу не государственного чиновника, фальшивого и надменного, которого лишь века страданий могут привести в лоно Отца моего; я хочу ответить на мольбы твоего несчастного угнетённого сердца, и даже в этой ситуации, друг мой, твою прокажённую малышку, покинутую наукой мира, спасут не твои чувства, так как тобой ещё владеет человеческая эгоистическая мысль, а вера и любовь твоей жены, потому что вера божественна. Достаточно одного луча её мощной энергии, чтобы рассеять все монументы тщеславия на Земле.

Взволнованный и словно загипнотизированный, сенатор внутренне ощутил, что его разум витает в атмосфере сновидений, словно неизведанные и неожиданные эмоции, поселившиеся в его сердце. И он хотел верить, что его реальные чувства втянуты в какую-то непонятную игру тотальной иллюзии.

― Нет, друг мой, тебе это не снится. ― мягко, но энергично воскликнул Учитель, догадываясь о его мыслях. — После долгих лет отклонений от правильного пути, по тропе беспорядочных ошибок, ты нашёл сегодня точку отсчёта для обновления всей своей жизни.

Но лишь от твоей воли зависит, воспользоваться ею сегодня или через несколько тысячелетий. Если многообразие человеческих жизней подчинено обстоятельствам, тебе надо знать, что обстоятельства бывают разного рода, и человеческие создания обязаны исполнять власть воли и чувств, стараясь приблизить свои судьбы к потокам блага и любви к себе подобным.

Именно в этот момент звенит славная минута для твоего духа, если всё же ты сможешь использовать свою свободу с тем, чтобы отныне оставалась в твоём сердце эта песня любви, смирения и веры, на неопределённое время своего обновления в вечности.

Но никто не сможет действовать против твоей собственной воли, если ты захочешь окончательно пренебречь этой счастливой минутой!

Пастырь человеческих душ с начала образования этой планеты, вот уже многие тысячелетия я прихожу сюда и стараюсь объединить заблудших ягнят, пытаясь привнести в их сердца вечные радости Царства Божьего и его справедливости!..

Публий смотрел на этого замечательного человека, чья уверенность вызывала в нём восхищение и удивление.

Смирение? Какие верительные грамоты представил ему пророк, чтобы говорить с ним подобным образом, с ним, сенатором Империи, облечённым всей властью над подданными?

В одну минуту он вспомнил о городе Цезарей, покрытом триумфом и славой, чьи памятники и чья власть, как он думал в этот момент, бессмертны.

― Власть твоей Империи слаба, а все богатства ничтожны…

Величие Цезарей — эфемерная иллюзия одного дня, потому что все учёные, как и все воины, будут призваны в нужный момент к суду справедливости Отца моего, пребывающего на Небесах. Однажды все их мощные орлы исчезнут под кучкой ничтожного пепла. Их наука превратится в дыхание усилий других работников, более достойных прогресса, их уникальные законы будут поглощены мрачной бездной этих безбожных веков, так как лишь один закон существует и выживет под обломками тревог человека — это закон любви, установленный Отцом моим с самого начала Творения.

А теперь возвращайся домой, и осознай ответственность перед своей судьбой.

Если ты посчитаешь веру, установленную в твоём доме, лишь радостью от исцеления своей дочери, не забудь, что это будет представлять осложнение обязанностей твоего сердца перед Отцом Нашим Всемогущим!..

Сенатор хотел что-то сказать, но его голос перехватывали эмоции и глубокие чувства.

Он хотел уйти, но в этот момент он заметил, что пророк из Назарета, со взором, устремлённым в Небеса, стал преображаться.

Это место, должно быть, было алтарём его медитаций и молитв, посреди природы и её ароматов, и Публий догадался, что он интенсивно молится, видя, как обильные слёзы омывают его лицо, охваченное мягким светом, проявлявшее спокойную красоту и неописуемую меланхолию.

Но в этот момент приятное оцепенение парализовало возможности наблюдения патриция, и он лишился чувств.

Должно быть, было девять часов вечера, когда сенатор почувствовал, что просыпается.

Лёгкий бриз ласкал ему волосы, а луна проливала свои серебряные лучи на утончённое и огромное зеркало вод.

Храня в памяти мельчайшие детали этой незабываемой минуты, Публий почувствовал стыд и унижение от слабости, которую он проявил перед этим необычным человеком.

В его мозгу был клубок противоречивых мыслей насчёт своих выговоров и слов, которые теперь навсегда попали в архив его сознания.

Разве у Рима не было своих магов? Он пытался вспомнить все таинственные драмы далёкого города, с его поразительными и непонятными персонажами.

Разве этот человек не является простой копией магов и пророков, которые также будоражили римское общество?

И должен ли он в таком случае расстаться со своими дорогими традициями, связанными с родиной и семьёй, чтобы стать смиренным человеком и братом всех существ на земле? В глубине души он улыбался в своём мнимом превосходстве, анализируя тщетность этих высказываний, которые он считал ничтожными. Но сердце посылало рассудку другие эмоциональные призывы. Не говорил ли пророк об уникальной и чудесной возможности? Не обещал ли он со всей решительностью исцеление его дочери за счёт страстной веры Ливии?

Погружённый в такие глубокие раздумья, он осторожно приоткрыл дверь резиденции и в тревоге направился к комнате маленькой больной. И, о, чудо! Его ребёнок, абсолютно спокойный, сидел на руках Ливии.

Какая-то нечеловеческая и неведомая сила смягчила ужасные страдания девочки, и её глаза выражали мягкую детскую радость, освещавшую её смеющее личико. Ливия, полная материнского ликования, рассказала ему, что в какой-то момент малышка, по её словам, почувствовала на своём лбу прикосновение любящих рук, и затем села на кровати, словно таинственная и неожиданная энергия оживила её организм. Она поела, и лихорадка исчезла, против всякого ожидания. И вот она уже проявляла признаки выздоровления и разговаривала со своей мамочкой, непринуждённо и весело, как все дети.

Когда её рассказ был закончен, супруга с энтузиазмом заключила:

― Как ты ушёл, мы вместе с Анной стали страстно молиться возле нашей больной малышки, прося пророка ответить на наш призыв и выслушать наши мольбы. И вот теперь наш ребёнок исцелён!.. Дорогой, может ли быть радость больше, чем эта? Ах, Иисус, должно быть, является прямым эмиссаром Юпитера, посланным в мир со славной миссией любви и радости для всех душ!..

Но Анна, взволнованно слушавшая её, вмешалась со всей непринуждённостью, вызванной радостным событием момента.

― Нет, госпожа!.. Иисус ― не от Юпитера. Он сын Божий, сын Своего Отца и Отца Нашего, сущего на Небесах, чьё сердце всегда полно доброты и милосердия для всех существ, как учит нас Учитель. Восславим же Всемогущего за полученную милость и возблагодарим Иисуса нашей молитвой смирения.

Публий Лентул следил за сценой в молчании, крайне раздражённый тесной связью, соединявшей его жену и простую служанку дома. Он с глубоким недовольством заметил не только непринуждённость Ливии в своей ликующей благодарности, но и вмешательство Анны в разговор, что он считал большой оплошностью. В мгновение ока он мобилизовал все резервы своего высокомерия, чтобы восстановить внутреннюю дисциплину в своём доме, и, надев на лицо маску превосходства, сухо обратился к своей супруге:

― Ливия, тебе необходимо воздерживаться от подобных восторгов! На самом деле я не вижу ничего необычного в том, что касается лечения и необходимого внимания. Как следствие, логично было бы ожидать оздоровительную реакцию детского организма на нашу постоянную помощь и поддержку.

Что касается тебя, Анна, сказал он, повернувшись с высокомерием к смущённой служанке, я полагаю, что твоя миссия в этом доме выполнена, тем более, что, учитывая улучшение здоровья нашей дочери, тебе уже незачем оставаться с хозяйкой дома, которая привезла из Рима служанок для своего личного обслуживания.

Анна в раскаянии посмотрела на хозяйку, у которой на лице появилось выражение горечи по поводу неожиданных гневных слов, и, сделав лёгкий и почтительный реверанс, вышла из апартаментов, где потратила свои лучшие силы и энергию самоотречения.

― Что это значит, Публий? — глубоко взволнованная, спросила Ливия. — В тот момент, когда мы должны были бы выказать этой преданной служанке наше признание, ты так жестоко поступаешь с ней!

― Меня заставляет делать это твоё ребячество. Что скажут о матроне, которая открывает свою душу перед ничтожными своими рабами? Как отреагирует твоё сердце на подобное превышение доверия? Я с сожалением замечаю, что между нами теперь появились глубокие разногласия. К чему это чрезмерное доверие к пророку из Назарета, он же не выше, чем маги и колдуны Рима? Кроме того, как ты поступишь с традициями наших семейных божеств, если не умеешь хранить свою веру к домашнему алтарю?

― Я не согласна, дорогой, с твоими замечаниями. Я полностью убеждена в том, что этот необыкновенный человек исцелил нашу Флавию. В момент внезапного улучшения своего здоровья, когда она говорила нам о невидимых любящих руках, ласкавших её, я увидела своими глазами, что постель нашей страдающей малышки осветилась необычным светом, которого я до этого никогда не видела.

― Необычный свет? Ты, без сомнения, бредишь от усталости; или тебя заразили иллюзии этого фанатичного народа, с которым нам так не повезло столкнуться.

― Нет, друг мой, я не брежу. Несмотря на твои слова, идущие от сердца, которое я более всего на Земле обожаю и которым восхищаюсь, я уверена, что именно Учитель только что исцелил нашу малышку. А что касается Анны, дорогой, я считаю, что ты несправедлив к ней, и твоё отношение противоречит твоим словам о благосклонности к слугам нашего дома. Мы не можем и не имеем права забывать, что она была преданной нам в любых испытаниях, она всегда была рядом со мной и нашей дочерью в этих пустынных местах, какими бы ни были её верования. И я полагаю, что её честное и здоровое поведение может лишь оказать честь нашему дому.

Сенатор принял к сведению возвышенные высказывания своей жены и, сожалея о своём импульсивном поступке, капитулировал перед лицом здравого смысла этих слов:

― Хорошо, Ливия, я высоко ценю благородство твоего сердца и согласен, чтобы Анна оставалась в услужении тебе; но не переноси это на случай исцеления нашего ребёнка. Я не позволю, чтобы магу из Назарета присваивали честь его выздоровления. И ты должна всегда помнить, что твоё доверие и твоя близость принадлежат только мне. Слугам или незнакомцам, в частности, какому-либо патрицию, римская матрона не должна открывать своего сердца.

― Ты хорошо знаешь, насколько я предана тебе, ― сказала ему супруга с некоторым облегчением после его слов, обращая к нему любящий и признательный взгляд, ― и прошу у тебя прощения, если обидела твою чувствительную и щедрую душу!..

― Нет, дорогая моя, если кому и просить прощения, то мне. Но ты же понимаешь, что эта местность тревожит и пугает меня. Я чувствую большое облегчение оттого, что наша дочь поправляется. Это означает, что мы скоро вернёмся в Рим. Подождём ещё несколько дней, а завтра я попрошу Сульпиция начать подготовку к нашему возвращению.

Ливия одобрила замечания мужа, лаская дочку, оживлённую и исцелённую от тяжкой болезни, которая многие дни заставляла её страдать. В глубине своей души она благодарила Иисуса за это. Её сердце подсказывало, что это событие было благословением, которое Отец Небесный послал ей за материнский верный дух, через милосердные и святые руки Учителя.

Но Публий, подчиняясь порывам своего личного тщеславия, не хотел вспоминать о необычном персонаже, который тогда предстал перед его очарованными глазами. Он громоздил теории в своём воспалённом воображении, дабы отдалить прямое вмешательство этого человека в случай исцеления своей дочери, отвечая, таким образом, на возражения своего собственного рассудка наблюдателя и скрупулёзного аналитика.

Он не мог забыть, что пророк окутал его своими неведомыми силами, которые сделали его немым и поставили на колени. Это обстоятельство затрагивало его деспотичную гордыню, и он считал это тягостным унижением.

Мучительные мысли роились в его мозгу, истощённом столькими внутренними сражениями, и, призвав своих семейных ангелов-хранителей у домашнего алтаря, он попытался заснуть, отдохнуть от своей горькой усталости.

В эту ночь, однако, его душа испытала те же воспоминания своего прошлого существования, на обольстительных крыльях сновидения.

Он увидел на себе те же знаки отличия консула времён Цицерона, он вновь переживал жестокости, творившиеся Публием Лентулом Сурой, его изгнание из Консулата, тайные собрания Луция Сергия Катилины, революционные извращённости, чувствуя, как его снова ведут на тот же процесс высоких и уважаемых судей, которые в предыдущем сне отметили его возрождение на Земле, во времена великих духовных просветлений.

Тот же почтенный судья встал, в возвышенной атмосфере духовного света, и воскликнул:

― Публий Лентул, почему ты отверг славную минуту, в которую ты мог бы выкупить бесконечный светлый час своего Искупления в вечности?

В ту ночь ты был на перепутье двух дорог; дороги служителя Иисуса и дороги служителя мира. На первом пути гнёт мог бы быть более мягким, а бремя — более лёгким; но ты выбрал второй путь, на котором не существует любви, достаточной для того, чтобы смыть любую несправедливость. Готовься же теперь следовать ему со всем своим мужеством, так как ты предпочёл самый извилистый путь, где отсутствуют цветы смирения, и нечем будет смягчить жёсткость и остроту ядовитых шипов!..

Тебе придётся много страдать, потому что этот гнёт жёсткий, а бремя — тяжкое; но ты действовал со свободной совестью, в весомых целях обстоятельств своей жизни. Приведённый к чудесной возможности, ты настоял в своей воле на прохождении горького и тягостного пути самых тяжких и жестоких испытаний.

Мы не осуждаем тебя, мы просто сожалеем о твоём разуме, застывшем перед истиной и светом! Укрепи все силы своего существа, ибо отныне долгой будет твоя борьба!..

Он внимательно слушал эти трогательные призывы, но в этот момент пробудился к ощущениям материальной жизни, испытывая странное психологическое угнетение и бесконечную грусть.

Рано утром его внимание отвлекла Ливия, которая представила свою маленькую Флавию выздоровевшей и счастливой. Не только кожный покров разгладился, словно подчинившись какому-то неизвестному чудесному терапевтическому процессу, но и лиловатые пятна исчезли, которые всегда предшествовали розовым пятнам живых ран.

Сенатор постарался обрести спокойствие, констатировав улучшение здоровья ребёнка, которого он с любовью прижал к своей груди, и уже более спокойно сказал:

― Ливия, я действительно вчера вечером был с так называемым Учителем из Назарета, но, учитывая логику моего воспитания и мои знания, я не могу позволить ему быть главным «виновником» исцеления нашей дочери.

И затем он стал пересказывать в выспренней манере события, с которыми мы уже знакомы, не ссылаясь на подробности, которые его больше всего впечатлили.

Ливия внимательно слушала его рассказ, но, заметив его внутреннее расположение к пророку, которого она считала высшим и почтенным, она никак не отреагировала на это, боясь неуместного и неоправданного конфликта мнений. В душе она благодарила любящего и милосердного Иисуса, который откликнулся на её тревожные мольбы матери, и тешила себя надеждой поцеловать край его туники со смирением, в знак своей искренней признательности, перед тем, как вернуться в Рим.

Четыре дня спустя малышка уже проявляла очевидные признаки уверенного физического восстановления, что вызвало великое ликование у всех.

Однажды солнечным утром Ливия держала на руках своего годовалого сына, инструктируя Семеле, служанку еврейского происхождения. Её назначили смотреть за малышом Марком, так как она выказала большой интерес к нему, с самого момента принятия её на службу. Показывая пальцем на широкую каменную дорогу, служанка воскликнула:

― Госпожа, сюда галопом мчатся два неизвестных всадника!

Ливии, услышав ей слова, взглянула на дорогу, увидела их и сразу же направилась в дом, чтобы предупредить мужа.

И действительно, спустя несколько минут, два задыхающихся и потных коня остановились перед воротами. Какой-то мужчина, одетый на римский манер, в сопровождении еврейского гида, быстро и легко спрыгнул с коня.

Это был Квирилий, доверенное лицо Фламиния Севера, который приехал от имени своего патрона и привёз Публию и его семье некоторые новости и многочисленные сувениры.

Этот любезный сюрприз наполнил день приятными воспоминаниями и простыми удовольствиями. Благородный патриций не забыл своих далёких друзей, и среди утешительных новостей и значительной суммы переданных денег были и любимые сувениры от Кальпурнии, адресованные Ливии и её двум детям.

В этот день Публий Лентул посвятил всё своё время написанию многочисленных рулонов пергамента, чтобы отослать своему спутнику по борьбе подробную информацию обо всех событиях. Среди них была и добрая весть о выздоровлении его дочери, приписываемом чудесному климату Галилеи.

А так как в лице достойного наследника семейства Северов он имел преданного и верного брата, которому его сердце никогда не переставало доверять свои самые потайные эмоции духа, он написал ему длинное дополнительное письмо, предназначенное римскому Сенату, о личности Иисуса Христа, где он спокойно описал его с точки зрения чисто человеческой, без эмоциональных порывов[6]. Наконец, Публий и Ливия радостно объявляли своим далёким друзьям, что вернутся в Рим, возможно, через месяц, учитывая полное выздоровление маленькой Флавии.

Было уже поздно, когда длинные письма были написаны; но в этот же день, с наступлением ночи, когда оба супруга занимались в триклинии перечитыванием нежных слов своих отсутствующих друзей, теша счастливую надежду на своё скорое возвращение, приехал Сульпиций в сопровождении посланника Пилата.

Сенатор принял его в своём личном кабинете. Посланник почтительно обратился к нему с такими словами:

― Светлейший, правитель Иудеи сообщает вам о прибытии в свою резиденцию в окрестностях Назарета, где с великим удовольствием ждёт ваших распоряжений и новостей.

― Спасибо, ― весело ответил Публий, ― к счастью, господин прокуратор находится недалеко, что избавит меня от опоздания в Иерусалим во время моего отъезда в Рим через несколько дней!..

Состоялся обмен протокольными формальностями, и Публий Лентул не обратил внимания на состояние Сульпиция, который бросал ему многозначительные взгляды.

Глава 6 Похищение

Во времена Христа Галилея была просторным продовольственным подвалом, который кормил почти всю Палестину.

В эту эпоху в прекрасном озере Генезарет не было такого низкого уровня воды, как в наши дни. Все соседние земли орошались многочисленными источниками, каналами и чередой колодцев, которые потребляли воду, там росла пышная растительность, славившаяся своими фруктами и наполнявшая запахами и ароматами эти райские места.

Весь год здесь засевали и собирали урожай: зерно, ячмень, финики, чечевица, фиги и виноград давали здешней жизни радость и изобилие. На плоскогорьях, смешиваясь с обширными плантациями винограда и оливковых деревьев, высились ценные пальмы и финиковые деревья, чьи плоды были самыми обильными в Палестине.

В Кафарнауме, кроме этих богатств, процветала рыбная ловля, благодаря изобилию рыбы в море, которое прозвали «Галилейским». Среди всех жителей Галилеи население Кафарнаума выделялось своей духовной красотой, скромностью, неприхотливостью. Совестливые и верующие, его жители принимали закон Моисея и жили по нему, они были далеки от лицемерия и фарисейства Иерусалима. Именно благодаря этой естественной простоте и искреннему и непринуждённому следованию закону, окрестности Кафарнаума и послужили сценой для первых незабываемых бессмертных уроков Христианства в своей первоначальной чистоте. Здесь Иисус нашёл любовь преданных благородных сердец, и именно в этом месте духовный мир нашёл лучшие элементы для создания незабываемой школы, в которой Божественный Учитель приводил примеры своего учения.

Во всех городах края были синагоги, где в субботу преподавались уроки закона, в день, который все должны были посвящать исключительно телесному отдыху и деятельности духа. В этих маленьких синагогах слово предоставлялось всем, кто желал сказать что-либо, но Иисус для распространения своего учения предпочитал приятный храм Природы.

Все слои бедноты приходили на его проповеди на свежем воздухе, необычайной красотой своей смягчавшие самые чёрствые сердца.

Отдых работников в день, посвящённый изучению закона, определяла древняя договорённость между землевладельцами, и сами римляне старались сохранять эти местные традиции, ища симпатии у побеждённого народа.

В ту эпоху большой наплыв рабов стремился услышать утешительные проповеди Мессии из Назарета.

Прошла неделя после получения новостей из Рима, и в эту субботу, в первые послеобеденные часы, мы застаём Ливию и Анну в дружеской и эмоциональной беседе.

― Да, ― говорила молодая патрицианка своей служанке, одетой и собравшейся выйти из дому, ― если будет возможность сегодня, отблагодари пророка от моего имени, потому что я чувствую себя такой счастливой, благодаря его бесконечной доброте. И скажи ему, что если я смогу, накануне своего отъезда в Рим я постараюсь встретиться с ним, чтобы расцеловать его щедрые руки в знак признательности!..

― Я не забуду ваших распоряжений и надеюсь, что вы сможете прийти к дому Симона, чтобы нанести визит пророку перед тем, как покинуть эти места. Сегодня, ― продолжала она, понизив голос, ― я должна встретиться в городе с моим старым дядей Симеоном, который приехал из Самарии специально, чтобы получить благословение и услышать его поучения. Я не знаю, известно ли госпоже, что между самаритянами и галилеянами существуют давние конфликты; но Учитель очень часто в своих уроках любви и братства хвалил первых за их искреннее милосердие. Он уже сотворил много чудес в Самарии, и мой дядя — один из его должников, и он придёт сегодня получить благословение из его утешительных рук!..

Мягкая трогательная вера наполняла душу этой женщины из народа, что только усиливало у Ливии желание познакомиться с этим необычайным человеком, который умел просвещать своими милостями сердца самых невежественных и несчастных.

― Анна, ― сказала она, ― подожди-ка.

Она направилась в апартаменты и вернулась оттуда с сияющим лицом, довольная тем, что уже сейчас может прикоснуться к христианскому братству, и дала своей служанке несколько монет, воскликнув с большой радостью:

― Отнеси эти деньги дяде Симеону от моего имени. Он ведь приехал издалека, чтобы посмотреть на Учителя, и нуждается в средствах!

Анна взяла эти несколько денье и, счастливая, поблагодарила её за подарок, считавшийся тогда целым богатством. Несколькими минутами позже она отправилась по дороге в Кафарнаум в поисках озера, где они будут вечером ждать момента, когда лодка Симона Баржонаса привезёт Учителя на привычную проповедь.

В городе она первым делом направилась в древнюю и бедную лавчонку, где старый Симеон с любовью обнял её, плача от радости. Великое ликование охватило эти несчастные сердца при виде щедрого подарка Ливии, который представлял для них небольшое сокровище.

Оставив, таким образом, своих спутниц на своём привычном месте, Анна не заметила, что Семеле поспешно пошла в направлении какого-то домика, спрятанного среди многочисленных оливковых деревьев в конце почти пустынной улочки.

Она несколько раз постучала в дверь, и какая-то дама приятной наружности любезно впустила её.

― Наш друг прибыл? — спросила служанка, напуская на себя беспечность.

― Да, господин Андрэ ждёт вас здесь со вчерашнего дня. Одну минуту, прошу вас.

Через несколько минут какой-то мужчина подошёл к Семеле, стоявшей в углу зала, и осторожно, с глубоким почтением обнял её.

Это был Андрэ де Жиорас, приехавший в Кафарнаум для мести, и ему помогала в этом одна сообщница, которую тот смог ввести в Иерусалиме в дом Публия Лентула с жестокой расчётливостью.

После долгого разговора шёпотом служанка сенатора сказала ему следующее:

― Нет сомнений. Мне уже удалось завоевать доверие моих хозяев и симпатию малыша. Поэтому вы можете быть спокойны, момент самый удачный, тем более, что сенатор намеревается вернуться в Рим через несколько дней!

― Подлец! — воскликнул Андрэ, полный гнева, ― значит, он уже думает о своём возвращении? Отлично!.. Этот проклятый римлянин навсегда отдал в рабство моего бедного сына, не обратив внимания на мольбы отца, но он дорого заплатит мне за неустрашимость победителя, потому что его сын станет слугой в моём доме! Однажды я одержу над ним реванш и докажу, что я тоже человек!..

Он процедил эти слова сквозь зубы, мрачным тоном, с застывшими сверкающими глазами, словно обращался к невидимым никому существам.

― Итак, всё ли готово? — спросил он Семеле, выражая окончательное решение.

― Абсолютно всё, ― ответила служанка с великим спокойствием.

― Отлично! Через три дня, на рассвете, я подъеду на коне к склону.

И протянув ей миниатюрный флакончик, который она тщательно спрятала под одеждой, он продолжил глухим голосом:

― Двадцати капель хватит, чтобы ребёнок заснул и проснулся только через двенадцать часов. Когда совсем стемнеет, дайте ему выпить это и немного воды, слегка подмешав туда вина, и ждите моего сигнала. Я подъеду к дому, с окрестностями которого я познакомился вчера, и буду ждать ценный груз. Укутайте заснувшего малыша так, чтобы объём пакета не мог выдать его содержимого даже с большого расстояния. И, как это делается в любом подобном деле, следите, чтобы вас кто-либо случайно не заметил. Я буду переодет римлянином, и надеюсь, что вы тоже можете переодеться во что-нибудь из гардероба вашей хозяйки, чтобы подозрение на похищение не пало на кого-нибудь из нашей расы в случае, если вдруг появится непредвиденный свидетель. Как только я просигналю вам о своём появлении на дороге, окаймляющей фруктовый сад, мы встретимся, и вы передадите мне ваш ценный груз.

В его глазах уже стояло видение мести, и Андрэ де Жиорас, сжав кулаки, воскликнул:

― Если проклятые римляне безжалостно отдали моего сына в рабство, мы также имеем право сделать рабами их жалких наследников!.. Все люди рождаются свободными в этом мире.

Выслушав внимательно его слова, Семеле, слегка напуганная, спросила:

― А как же я? Мне не придётся сопровождать маленького Марка этой ночью?

― Это было бы большой оплошностью. Вы должны оставаться в Кафарнауме всё время, пока не затеряются следы будущего сенатора, который скоро станет рабом. Ваше бегство стало бы верным признаком вашей виновности, рано или поздно, поэтому нам надо избежать этого.

Как вы знаете, у меня богатые родители в Иудее, и я могу надеяться, что мне удастся достичь высокого положения в Иерусалимском храме. Но мы должны избегать людей, замешанных в нарушении правосудия. Будьте уверены, ваши сегодняшние усилия будут хорошо вознаграждены позже.

Служанка в смирении вздохнула, уступая всем предложениям этого мстительного рассудка.

Через несколько часов, с наступлением ночи, слуги Публия возвращались в поместье, оживлённо и весело беседуя, комментируя случившееся за день и обсуждая заботы дня завтрашнего.

Ливия уже готовилась к путешествию, зная, что через несколько дней они будут в старинном порту Йорре, на пути возвращения в любимую метрополию.

Безмятежность, казавшаяся нерушимой, царила теперь в настроении супружеской пары, делая их сердца спокойными и счастливыми.

Публий совсем позабыл о предупреждениях своего сновидения, который он считал всего лишь плодом своей эмоциональной беседы с пророком из Назарета, и его душа успокаивалась, преувеличивая значимость человеческой власти с её гордым тщеславием, которое заглушало все заботы духовного порядка.

Одна мысль занимала его сердце: скорое возвращение в Рим.

Но в эту ночь всем его надеждам суждено было рухнуть, а линии его судьбы на Земле — измениться навсегда.

Тот, кто знал ткань судьбы, подготовленную в тени мстительным духом Андрэ, мог слышать после полуночи долгий свист, повторённый трижды, в тёмной ночи леса.

Мужчина, одетый в римские одежды, сошёл с разгорячённой лошади в нескольких метрах от дома на широкой дороге, которая отделяла растительность полей от фруктовых деревьев. Затем украдкой открылась дверь, и какая-то женщина, одетая по патрицианской моде, присоединилась к всаднику, нервно ждавшему её, и очень осторожно передала ему объёмистый пакет.

― Семеле, ― тихонько воскликнул он, ― этот час решит наши судьбы!

Служанка Лентула, чувствуя тяжесть в груди, ничего ему не ответила.

В этот момент герои сцены не заметили, как какой-то мужчина приблизился к ним и внезапно остановился на расстоянии нескольких метров, в густой темноте ветвей.

― Теперь, ― продолжил всадник перед тем, как умчаться прочь, ― запомните, что молчание — золото, и если однажды вы окажетесь неблагодарной, вам придётся заплатить жизнью за раскрытие нашей тайны!..

После этих слов Андрэ де Жиорас пустил лошадь в крупный галоп по тёмным дорогам, увозя с собой бандероль, такую ценную в его глазах.

Служанка, взволнованная и напуганная, проводила его взглядом перед тем, как неуверенным шагом вернуться в дом.

Оба они не знали, что глаза клеветника хуже, чем руки вора, и что эти глаза следили за ними в одиночестве ночи.

Это был Сульпиций, который, по странному совпадению, возвращался поздно ночью домой и застал эту сцену, освещённую бледным лунным светом.

Наблюдая издалека, как мужчина и женщина, одетые в римские одежды, беседовали на дороге в столь непривычный час, он перешёл на кошачьи шаги среди деревьев, чтобы как можно ближе подойти к ним и опознать.

Но всё закончилось очень быстро, и до его ушей докатились лишь последние слова «нашей тайны», произнесённые Андрэ де Жиорасом в своём угрожающем обещании.

Затем он увидел, что женщина после отъезда всадника вернулась в дом неуверенным шагом, словно охваченная непреодолимой тревогой. Тогда он ускорил шаги, чтобы догнать её, но увидел лишь её силуэт на расстоянии нескольких метров. Но не решился подойти ближе и смог узнать при слабом свете ночи лишь характерное одеяние. Туника была ему знакома. Этой женщиной, по его мнению, была Ливия, единственная, кто мог так одеваться в этих местах.

Вмиг в его мозгу мужчины, опытного в своих худших деяниях жизни, соединились факты, личности и вещи. Он вспомнил в мельчайших подробностях сцену, при которой он присутствовал в саду у Пилата, считая, что супруга Публия поддалась чувствам правителя, чьё сердце за несколько минут она покорила своей особой красотой. Он, наконец, вспомнил о пребывании прокуратора в Назарете и заключил, как бы говоря с самим собой:

― Правитель, даже будучи в такой высокой должности, не перестаёт быть мужчиной, целиком способным покрыть на добром коне то расстояние, которое отделяет Кафарнаум от Назарета, чтобы встретиться с любимой женщиной. Но какова она!.. Теперь нам надо будет продолжить следить за этой влюблённой парочкой. Одно странно — та лёгкость, с которой эта женщина, внешне такая высокомерная, дала себя покорить! Но так как у меня свой интерес к Фульвии, мы придумаем лучший способ дать понять тому бедняге, что, даже будучи таким молодым и богатым сенатором, он — несчастный обманутый муж!..

И закончив свой монолог, он, глубоко удовлетворённый, вернулся, чувствуя себя хозяином положения, заранее предвкушая тот миг, когда он расскажет Публию о своём секрете, чтобы позже, в Иерусалиме, потребовать от Фульвии постыдную плату за свою извращённость.

Следующий день готовил тяжкий сюрприз сенатору и его жене, ошарашенным этим непредвиденным событием.

Никто не знал обстоятельств, в которых похитили ребёнка в молчании ночи.

Публий Лентул, как безумный, предпринимал все возможные меры с властями Кафарнаума, правда, без особых результатов. Прочесать окрестности дома были посланы множество слуг доверия, но всё было безуспешно. И пока её муж отдавал распоряжения и принимал меры, Ливия оставалась прикованной к постели, охваченная неописуемой тревогой.

Семеле, проявлявшая глубокое огорчение, помогала Анне в её хлопотах возле хозяйки, изнемогавшей от душевной боли.

Вечером Публий приказал Комению, имевшему честь руководить всеми работами по дому, собрать всех домашних слуг, чтобы строгое наказание, наложенное на рабов, которые должны были ночью охранять виллу, послужило всем примером. И в течение всего времени сумерек плеть гуляла по спинам трёх крепких мужчин, которые напрасно молили о снисхождении и милосердии, твердя о своей невиновности. Именно сейчас, перед этими тремя, незаслуженно наказанными, Семеле осознала размах своего деяния и, сильно напуганная последствиями, которые могло повлечь её преступление, нашла в себе силы получше упрятать свою виновность и ужасную тайну содеянного.

Наказание продолжалось до тех пор, пока Ливия, измученная жалобными криками наказуемых, не поднялась с трудом с постели и не позвала своего супруга с балкона, где он бесстрастно следил за ужасной жертвой этих несчастных созданий. Она умоляющим голосом попросила его:

― Публий, эти слабые и несчастные люди достаточно наказаны!.. Не чрезвычайная ли суровость в отношении наших слуг явилась причиной такого тягостного наказания богов в отношении нас? Разве эти рабы — не дети людей, которые очень любили их в этом мире? В своей материнской тревоге я понимаю, что у нас всё-таки есть права и средства, чтобы держать при себе наших любимых детей; но какой же мучительной должна быть жертва матери какого-нибудь несчастного, когда она видит, как его вырывают из её любящих рук, чтобы продать недостойным торговцам человеческих душ!..

― Ливия, страдание вызвало хаос в твоём сердце, ― спокойно, но решительно сказал сенатор. — Как ты можешь думать об абсурдном равенстве прав римской гражданки и ничтожной служанки? Разве ты не видишь, что между тобой и матерью заключённого существует огромная разница чувств?

― Думаю, ты ошибаешься, ― отпарировала супруга с непередаваемой горечью, ― потому что даже у животных есть самые возвышенные материнские инстинкты.

И даже если я не права, дорогой, здравый смысл обязывает нас проанализировать наше положение родителей, чтобы мы поняли, что никто другой, кроме нас, не ответственен в этом событии, так как дети — это священный дар богов, доверивших их нашим сердцам, и накладывающих на нас как долг каждого мгновения усиления любви и внимания. И, понимая эту возвышенную любовь, объединяющую нас с детьми, я горько страдаю, не будучи в состоянии понять причину этого таинственного преступления, а тем более переложить виновность за это мрачное событие на плечи наших слуг.

Но голос Ливии очень скоро умолк. Её нервные слова окончились обмороком, как естественное следствие горьких эмоций дня. Поддерживаемая любящими и преданными руками Анны, бедная дама с сильной лихорадкой снова легла в постель. Что касается Публия, чувствовавшего, что горькие истины его жены причиняют боль его сердцу, он сразу же прекратил наказание, ко всеобщему облегчению, и возвратился в свой кабинет, чтобы подумать над своим положением.

В этот же вечер его посетил Сульпиций, он пришёл сообщить о безрезультатных поисках маленького Марка.

Уже стоя на пороге, ликтор воскликнул, к великому удивлению Публия, уловившего таинственный тон его слов:

― Сенатор, я не могу понять эту тягостную тайну исчезновения вашего ребёнка. Но, возможно, я могу сориентировать вас на более точный след, я имею в виду свои личные наблюдения.

― Если у тебя есть какие-то детали, говори, не бойся, ― с большим интересом воскликнул Публий.

― Мои наблюдения не несут ничего положительного в своих объяснениях, и если существуют лекарства, которые вместо того, чтобы исцелять раны, создают новые неизлечимые язвы, то я думаю, было бы лучше отложить на завтрашний вечер мои личные впечатления и размышления об этих событиях.

Внутренне радуясь шоку своего собеседника, глубоко поражённого этими преступными инсинуациями, Сульпиций перед тем, как уйти, специально добавил:

― Я буду здесь завтра, в это же время. И если я не могу удовлетворить ваше любопытство сегодня, задержавшись у вас подольше, то лишь потому, что в рабочем кабинете меня ждут несколько дел по поводу кое-какой информации от наших властей.

Покорившись характеру этой тайны, Публий Лентул пожелал ему доброй ночи, пробурчав напоследок:

― Значит, до завтра. Я буду ждать выполнения твоего обещания, надеясь облегчить опасения своего сердца.

Оставшись один, сенатор погрузился в глубокое море своих забот и опасений.

Именно в тот момент, когда он рассчитывал вернуться в Рим, происходит непредвиденное, худшее, чем сама болезнь его дочери, забравшая столько лет спокойствия и унижений. И вот теперь — необъяснимое похищение ребёнка, которое включало в себя серьёзные вопросы морали дома и даже чести его семьи.

В глубине души он считал себя человеком, у которого нет врагов в Палестине, за исключением молодого Сауля, сына Андрэ, который, по его мнению, должен был спокойно пребывать в отцовском доме. Он никогда не нарушал вопросов чести ни одного израильтянина, наоборот, он уделял всем самое живое внимание.

Какова же причина этого таинственного преступления?

В своих воспоминаниях уверенное слово Фламиния Севера затронуло его мысли, когда тот ему посоветовал быть очень осторожным и блюсти личные качества в Палестине из-за определённого рода злодеев, которыми кишит этот край; но, с другой стороны, он вспомнил и своё символическое сновидение. Напрягая воображение, он, казалось, разглядел почтенный силуэт неподкупного и гордого судьи, который предсказал ему существование, полное горечи, из-за пренебрежения и равнодушия к спасительным истинам Иисуса из Назарета.

Устав от своих тревожных мыслей, он склонился над письменным столом и дал волю обильным слезам ранимой гордыни, понимая своё бессилие противостоять оккультным и безжалостным силам, устроившим заговор его счастью на пути, скрытом в тени его тягостной судьбы.

Посреди ночи он попытался облегчить свою душу любящим вниманием своей супруги, и оба они обменялись своими жалобами и слезами.

― Публий, ― воскликнула она с нежностью, свойственной её сердцу, ― попробуем оживить наши силы. Ничего ещё не потеряно!.. Данными нам правами мы можем использовать все средства, необходимые для поисков нашего ангелочка. Мы отложим возвращение в Рим на неопределённое время, которое понадобится нам, а остальное сделают боги для нас, признав нашу тревогу и самоотречение.

Было бы несправедливым бесповоротно предаваться отчаянию, не попытавшись использовать все силы в борьбе.

Бедная дама мобилизовала свои последние усилия материнской энергии, произнося эти слова надежды и утешения. Бог видел её невысказанные внутренние мучения в эти тревожные моменты, и лишь чистое чувство отречения и любви могло превратить в силу хрупкость этой женщины, чтобы она могла успокоить озабоченное сердце супруга в подобных тяжких испытаниях.

― Да, моя дорогая, я сделаю всё, что в моей власти, чтобы дождаться решения богов, ― сказал сенатор, чуть оживившись, видя то мужество, которое проявляла его супруга.

Следующий день прошёл в том же тревожном ожидании, с теми же неопределёнными и неуверенными попытками бесплодных поисков.

Настал вечер, и, как и было обещано, Сульпиций Тарквиний был уже здесь, в ожидании решительного момента.

После ужина, в котором Ливия не смогла принять участия из-за сильного физического истощения, Публий принял ликтора с частным визитом в том же триклинии, где они возлежали на уютных скамьях и вели обычные беседы.

― Ну, ещё вчера, ― сказал сенатор, обращаясь к своему, как он полагал, другу, ― ты пробудил мой отцовский интерес, сказав о своих личных наблюдениях, которые ты можешь поведать мне лишь сегодня.

― Ах, да, ― сказал ликтор с притворным удивлением, ― правда. Я хотел обратить ваше внимание на таинственное событие последних дней. Есть ли у вас какой-либо враг в Палестине, заинтересованный в продлении вашего пребывания в областях, мало приспособленных для привычек римского патриция?

― Да нет, ― возразил сенатор, сильно удивившись вопросу. — Мне кажется, что я в окружение искренних друзей, если говорить о нашей административной власти. Думаю, что никто не заинтересован в моём отсутствии в Риме. Я был бы тебе признателен, если бы ты смог пояснить свои замечания.

― Дело в том, что в Иудее несколько лет тому назад был случай, идентичный вашему.

Рассказывают, что один из предшественников теперешнего правителя безумно влюбился в супругу одного римского патриция, и у него было слишком мало шансов устроиться в Иерусалиме. И вот однажды добившись своей цели, он сделал всё, чтобы помешать возвращению своих жертв в лоно Империи. А когда заметил, что препятствия, которые он чинил им своей властью, ни к чему не привели, то совершил преступление, незаконно лишив свободы ребёнка супружеской пары, прибавив к нему другие ужасные вещи, которые так и остались безнаказанными из-за его политического престижа в Сенате.

Публий слушал его рассуждения, и мысли его разгорались.

От сильных переживаний кровь прилила к его мозгу, словно циркулируя мощным потоком по жилам висков. Восковая бледность покрыла его лицо, придав ему вид покойника. Он не мог определить эмоции, осаждавшие его душу перед подобными инсинуациями в отношении его личного достоинства и почётных традиций его семьи.

В мгновение ока он внутренне ещё раз пережил обвинения Фульвии и, судя о ближних по своим собственным качествам, он не мог предположить в мозгу Сульпиция такой степени жестокости.

Пока он погружался в мучительные раздумья, не отвечая ликтору, клеветник, радостно наблюдая за эффектом своих мрачных откровений, продолжал с притворным смирением:

― Я хорошо взвешиваю свои слова, и, кстати, прошу никому не рассказывать о моих подозрениях. Но я не открыл бы своего сердца в этом смысле, если бы не был глубоко тронут вашей дружбой, которая смогла вдохновить мою преданную и искреннюю душу. Откровенно говоря, я не хотел бы слыть доносчиком в отношении кого бы то ни было в глазах вашего справедливого и щедрого духа; но я изложу то, что видел собственными глазами, дабы усилия в поисках вашего малыша были более эффективны.

И Сульпиций Тарквиний, с фальшивой скромностью своих ядовитых слов, стал плести долгую ткань клеветы, прерывая свои аргументы глотками вина, что давало больше простора плодовитому источнику его фантазий.

Он рассказал своему собеседнику, который слушал его, потрясённый совпадением его наблюдений с откровениями Фульвии, всё, вплоть до самых мельчайших подробностей сцены в саду у Пилата. Затем описал то, что видел в ту самую ночь похищения, что делало очевидным совпадение с пребыванием правителя в Назарете.

Сенатор слушал его рассказ, с большим трудом скрывая тягостное оцепенение. Измена супруги, по его рассказу, была непреложным фактом. Но несмотря ни на что, он не хотел этому верить. Всё время их супружеской жизни Ливия выражала полнейшее равнодушие к светскому окружению, живя лишь ради его и своих дорогих детей. Именно в её искренних и справедливых словах он черпал вдохновение, необходимое для своих побед в сражениях жизни; подобное разоблачение оглушало его сердце и уничтожало все факторы его былого доверия. Кроме этого, тягостные совпадения тяжело ранили его рассудок и пробуждали горькие подозрения в глубине его души.

Не она ли, умоляющая, заступилась за рабов в момент их наказания, словно ошибка происходящего также тяготила её сердце?

Ещё накануне она предлагала продлить их пребывание в Палестине, выказывая при этом необычное мужество. Не является ли это жестом утешения для её обманутого мужа, подчинявшегося недоказуемым намерениям?

Вихрь противоречивых идей будоражил море его тягостных раздумий.

С другой стороны, в одно мгновение он оценил своё положение государственного мужа, свои высокие обязательства, которые налагались на него социальным механизмом.

Его огромная нагрузка, строгим обязательствам которых он посвятил себя в механизме повседневных отношений, гордость за своё имя и традиции семьи — всё это помогло ему обрести силу, необходимую ему, чтобы превозмочь свои эмоции, и, скрывая сентиментальность, присущую ему по природе, дабы казаться человеком социальным, он воскликнул:

― Сульпиций, я благодарю тебя за твою заинтересованность, если слова твои являются отражением искренней щедрости души, но должен сказать, что, судя по словам, которые ты произнёс в отношении моей жены, я не принимаю никаких аргументов, которые могли бы задеть её достоинство и высокое благородство, её качества, которые никто не знает лучше, чем я.

Эту встречу в саду Пилата, на которую ты ссылаешься, я сам разрешил, а то, что ты наблюдал в ночь похищения, слишком туманно по сравнению с конкретным характером, которого требуют наши домыслы.

Я благодарю тебя за преданность мне, но твоё мнение отныне провело линию раздела, которую моё доверие не осмелится переступить.

Поэтому ты свободен от службы, которая держала тебя возле нашей семьи, а также потому, что перспектива моего возвращения в Рим улетучилась с исчезновением моего сына. Мы не сможем вернуться в лоно Империи, пока не констатируем его возвращения или тягостной уверенности в его смерти.

Было бы неосторожным с моей стороны требовать продолжения твоих услуг в Кафарнауме, вопреки решениям твоих иерархических руководителей. По этой причине ты будешь выслан из моего дома без скандала, который мог бы нанести вред твоей профессиональной карьере.

Я дождусь возможности общения с правителем по поводу тебя, когда ты официально будешь отстранён от моей службы, без всяких предубеждений к тебе.

Как видишь, в качестве государственного человека я благодарю тебя за твой живой интерес и могу оценить твою преданность, но как друг, я не могу больше испытывать к тебе тот же уровень доверия.

Ликтор, никак не ожидавший подобного ответа, побледнел от разочарования, которое он не мог скрывать, и осмелился возразить:

― Господин сенатор, придёт день, когда вы оцените моё усердие не только в качестве слуги вашего дома, но и как искреннего и преданного друга. И так как у вас нет иного вознаграждения, кроме несправедливого презрения в ответ на мой дружеский порыв, то я с удовольствием буду считать себя свободным от обязательств, которые держали меня рядом с вашей семьёй.

Затем Сульпиций распрощался, на что Публий, испытывавший глубокое отвращение, ответил сухим кивком головы.

В молчании своего кабинета он оценил то количество энергии, которую потребовали от его души подобные тягостные догадки. Он отлично сознавал, что принял в отношении ликтора самое подобающее поведение, подходящее в этой ситуации. Но в отношении Ливии его душа была полна тревожной неуверенности. Всё было против неё и пыталось выставить её в сердце мужа и человека чести самим воплощением фальшивой невинности.

В то время в мире ещё не было распространено изречение «молитесь и бодрствуйте» в бесконечно мягком учении Христа, и сенатор, предавшись целому сонму горьких эмоций, осаждавших его, склонился над многочисленными свитками пергамента и судорожно разрыдался.

Глава 7 Проповеди Тибериады

Прошло несколько дней.

В Кафарнауме не только декорации, но и актёры сохраняли то же обличье.

Раздражённый непреложным и энергичным отношением сенатора, Сульпиций Тарквиний вернулся в Иерусалим, подчиняясь приказу Пилата, который, в свою очередь, получил уведомление Публия Лентула об увольнении ликтора.

Публий оставался в Палестине с широкими полномочиями в качестве эмиссара Цезаря и Сената, и все власти провинции, в том числе и её правитель, должны были оказывать ему особое внимание и глубочайшее уважение.

Прокуратор Иудеи не забыл, однако, заменить Сульпиция лучшей кандидатурой, пытаясь узнать мотивы его удаления в деле, которое сенатор провёл в самом высоком духе политического превосходства. Пилат, с лучшими намерениями, примкнул к поискам Марка, послав функционеров доверия и лично приехав в Кафарнаум, чтобы знать в мельчайших подробностях об уже предпринятых мерах.

Сенатор принял его с визитом со всеми высочайшими знаками внимания и согласился на его помощь, искренне ободренный, надеясь, что события опровергнут в отношении его клеветнические обвинения, жертвой которых стала его супруга.

Однако семейная жизнь его претерпела глубокие изменения. Он не знал более, как принимать эти часы счастливой беседы с супругой, от которой его отделяли бесконечные горькие сомнения.

Множество раз он безуспешно пытался вновь обрести своё былое доверие и чувственную непринуждённость.

Глубокие морщины пролегли по его лицу, обычно высокомерному и горделивому, закрывая его туманом тревожных забот.

Все его близкие, включая жену, приписывали такое странное превращение исчезновению его ребёнка.

В обычные часы приёма пищи все замечали, как он прилагал усилия к тому, чтобы сделать выражение лица светлым и ясным.

Он обращался к жене или отвечал на любящие вопросы короткими односложными словами, акцентируя их необъяснимым лаконизмом.

Горько страдая от этого положения, Ливия с каждым разом становилась всё более удручённой, напрасно стараясь понять причину стольких испытаний и несчастий.

Много раз она пыталась узнать, что на уме у Публия, чтобы привнести хоть немного нежности и утешения, но он избегал чувственных излияний под всевозможными предлогами. Они виделись уже только в триклинии, и, как только приём пищи заканчивался, он быстро уходил в большой зал архивов, где проводил всё время в тревожных раздумьях.

У него давно не было никаких новостей о Марке, которые могли бы пролить хоть немного света надежды.

Ранним галилейским утром мы находим Ливию беседующей со своей преданной служанкой и верной подругой. На искренний вопрос о её состоянии здоровья Ливия ответила такими словами:

― Мне плохо, Анна!.. По ночам моё сердце выскакивает из груди, и час от часу я чувствую, как во мне растёт ощущение тягостной горечи. Я не могла бы чётко описать своё состояние, даже если бы очень хотела. Исчезновение малыша наполняет мою душу мрачными предчувствиями и так отягощает грузом материнской скорби, что я даже смутно не представляю себе причины таких великих страданий.

А теперь в особенности меня угнетает состояние Публия. Он всегда был человеком чистым, лояльным и великодушным; но с некоторых пор я замечаю странные изменения в его характере, которые углубляют болезненные симптомы, появившиеся у него после исчезновения нашего малыша.

Мне кажется, он страдает расстройством чувств, что может повлечь серьёзные нарушения его здоровья.

― Я хорошо вижу, госпожа, как вы страдаете! — с чувством сказала служанка. — Я знаю, что я всего лишь бедное никчемное создание, но я буду просить Бога, чтобы Он всегда защищал вас и восстановил покой в вашем сердце.

― Бедное никчемное создание? — переспросила бедная дама, стараясь показать ей всю степень своего искреннего уважения. — Не говори так, потому что я не из тех, кто оценивает значимость каждого по занимаемому рангу или по почестям, которые ему оказывают.

Я — единственная дочь своих родителей, которые передали мне значительную сумму денег, римское гражданство, со всеми прерогативами жены сенатора, и тем не менее, ты видишь, как я страдаю в горьком труде в этом мире.

Титулы, которые я получила ещё с колыбели, не смогли устранить испытаний, которые мне уготовила судьба вместе с приятной молодостью и богатством.

Признайся, что и у меня, патрицианки, и у тебя, служанки, одно и то же сердце, но у нас есть великое чувство братства, которое открывает нам двери любящего понимания и которое служит нам гостеприимным приютом в грустные дни жизни.

В глубине души я всегда полагала, вопреки полученному мной воспитанию, что все люди — братья, имеющие общие корни, и никогда не могла принять ограничений, разделивших тех, кто обладает многими благами и титулами, и тех, кто ничем не обладает в этом мире, кроме своих сердец, в которых я имею привычку распознавать значимость каждого в этой жизни.

― Госпожа, ― сказала служанка, приятно удивлённая, — ваши слова трогают мне душу не только потому, что они выходят из ваших уст, и я привыкла слушать их с нежностью и почтением, но и потому, что пророк из Назарета говорил нам то же самое в своих проповедях.

― Иисус?!.. — спросила Ливия с блестящими глазами, словно это упоминание возродило источник утешения, о котором она на какое-то время забыла.

― Да, госпожа, ― воскликнула служанка, ― и говоря о нём, почему вы не ищете хоть немного поддержки в его божественных словах? Клянусь вам, его изречения, учёные и любящие, исцелили бы вас от грусти, и дали бы вам ощущение новой жизни!.. Если бы вы захотели, я бы могла потихоньку сводить вас в дом Симеона, чтобы вы воспользовались его любящими уроками. Вы бы получили радость его благословения, не подставляя себя под чужую критику, и напитали бы своё сердце его светлым учением.

Ливия задумалась над этим советом, который показался ей спасительным источником, и, наконец, ответила:

― Страдания жизни много раз разбивали мне сердце и обновляли ощущения в отношении принципов, которые мне преподавали с колыбели. И именно поэтому я принимаю твои идеи и думаю, что мой долг — искать Иисуса публично, как это делают другие женщины этих мест.

У меня было намерение встретиться с ним до своего отъезда в Рим и выказать ему свою признательность за исцеление Флавии. Это событие меня очень глубоко впечатлило, но мы не можем говорить об этом по причине враждебного отношения к нему моего мужа. Сейчас же, когда я снова покинута наедине с закипающей болью, я обращусь к пророку, чтобы получить хоть какое-то утешительное лекарство своему угнетённому и измученному сердцу.

В качестве супруги человека, который, в силу своей политической карьеры, занимает сегодня самое высокое положение в этой провинции, я пойду к Иисусу, как создание, судьбой лишённое наследства, в поисках поддержки и утешения.

― А как же ваш супруг, госпожа? — спросила Анна, предвидя последствия такого поступка.

― Я постараюсь дать знать ему о своём решении; но если Публий ещё раз уклонится от моего присутствия, то я пойду, даже не слушая его мнения по этому поводу. Я оденусь в скромные одежды простых людей этой местности, я пойду в Кафарнаум и поселюсь у твоих близких на время, необходимое мне, и в момент проповедей я хочу услышать голос Мессии, с огорчённым сердцем и душой, сочувствующей несчастьям себе подобных.

Я чувствую себя глубоко одинокой в последние дни, и моему страдающему сердцу нужно духовное утешение в этих горьких испытаниях.

― Госпожа, да благословит Бог ваши добрые намерения. В Кафарнауме живёт моя семья, она очень бедная и скромная, но вы там будете как в алтаре всеобщей благодарности, и достаточно будет одного вашего слова, чтобы все были в вашем распоряжении, как рабы.

― Для меня не существует богатства, равного богатству покоя и любви.

Я ищу пророка не для того, чтобы просить у него особого внимания, так как его милосердия хватило в случае с моей дочерью, сегодня уже исцелённой и в добром здравии, благодаря его праведной милости, а лишь для того, чтобы обрести утешение, необходимое умирающему сердцу.

Я предчувствую, что, слушая его любящие и дружеские призывы, я обрету новые силы противостоять самым горьким и жестоким испытаниям.

Я уверена, он узнает меня в бедных одеждах Галилеи; и в своей божественной интуиции он поймёт, что в груди римлянки стучит угнетённое и несчастное сердце.

И тогда обе женщины решили идти в город вместе в вечернее время в ближайшую субботу.

Напрасно Ливия искала возможности попросить разрешения у своего мужа в пользу своего намерения. Множество раз она безуспешно пыталась пробиться к разуму Публия, чья холодность рассеивала её решимость попросить о необходимом ходатайстве.

Но она всё же была полна решимости встретиться с Учителем в той или иной форме. Покинутая в местности, где только её муж мог целиком понять её в сфере воспитания, и жестоко испытуемая в самых чувствительных фибрах своей женской души супруги и матери, бедная дама в одиночку приняла решение, с полным осознанием чистоты и честности своей совести.

Она пошила новое платье, в соответствии с галилеянскими привычками, чтобы никто не узнал её в толпе, обычной для проповедей на озере, и, сообщив Комению о необходимости выйти в город этим вечером, чтобы муж был предупреждён во время ужина, она ушла в заранее определённый день по дорогам, которые мы уже знаем, в сопровождении своей служанки доверия.

В скромном рыбацком доме, где жила семья Анны, Ливия почувствовала себя окутанной лучистыми вибрациями дружеского мягкого спокойствия. Ей показалось, что её обескураженное сердце нашло новый свет посреди бедности, смирения и нежности.

Но патриархальный вид старика Симеона из Самарии выделялся в её глазах среди всех тех, кто принял её, выказывая большую доброту. От его глубокого взгляда и почтенных седых волос исходило мягкое сияние чудесной простоты древнего еврейского народа, и его слово, наполненное верой, умело коснуться самых глубинных фибр сердец, когда он рассказывал о необычайных поступках Мессии из Назарета.

Ливия, принятая всеми с искренней симпатией, казалось, открыла для себя новый мир, доселе неведомый в её существовании. Её в огромной степени утешало выражение искренности и чистосердечности этой простой и скромной жизни, без всяких социальных условностей и притворств, а также без предрассудков и порочных излишеств.

К вечеру, смешавшись с бедными и больными, которые шли получить благословения Господа, мы видим её со спокойным и облегчённым сердцем, ожидающую счастливого момента, когда Учитель начнёт свои речи любви и утешения.

Сумерки светлого и жаркого дня давали отблески золотистого света на всём протяжении приятного пейзажа. Спокойные воды Тибериады слегка волновались при нежном дуновении вечернего зефира, пропитанного запахами цветов и деревьев. Свежий бриз смягчал окружающую жару, распространяя приятные ощущения свободной жизни в крепком и обильном лоне природы.

Наконец, все взгляды устремились к тёмной точке, нарисовавшейся в хрустальном зеркале вод далеко на горизонте.

Это была лодка Симона, на которой плыл Учитель на свои обычные проповеди.

И сразу улыбки тревоги и надежды осветили все эти лица, которые ждали его в тяжком состоянии страждущих.

Ливия обратила внимание на эту толпу, которая, в свою очередь, заметила и её странное присутствие. Это были скромные работяги, огрубевшие рыбаки, многочисленные матери с изнурёнными лицами, на которых можно было прочесть горькие истории самых невероятных мучений, создания безвестного и страждущего плебса, женщины-развратницы, сборщики налогов, прожигатели жизни, отчаявшиеся калеки и множество детей, которые несли на себе стигматы самого тягостного одиночества.

Ливия держалась рядом со старым Симеоном, чей вид выражал решимость и нежность и вызывал самое глубокое почтение у тех, кто приближался к нему; и многие замечали в Ливии тонкий римский профиль, одетый в простоте галилеянского одеяния. Увидев её, они думали, что перед ними молодая женщина из Самарии или Иудеи, пришедшая также издалека, привлечённая слухами о Мессии.

Лодка Симона мягко пристала к берегу, из неё вышел Учитель и направился к обычному месту своих божественных уроков. Его лицо казалось преображённым цветущей красотой. Его волосы, как обычно, ниспадали на плечи, на манер назареян, слегка развеваясь при ласкающих дуновениях нежного вечернего ветра.

Супруга сенатора не могла оторвать очарованных глаз от этой простой и чудесной фигуры.

Учитель начал проповедь несравненной красоты, и его слова, казалось, трогали за живое самые зачерствевшие умы. Казалось, что его учения отзывались на пастбищах всей Галилеи, прокатываясь эхом по всей Земле, предварительно настроенные, чтобы брести по миру в течение вечности.

«Блаженны нищие духом, ибо Царство Отца моего, сущего на Небесах, будет им принадлежать!..

Блаженны кроткие, ибо они будут обладать землёй!..

Блаженны жаждущие правосудия, ибо жажда их утолена будет!..

Блаженны те, кто страдает и плачет, ибо утешатся в радостях Божьего Царства!..»

И его энергичное и мягкое слово говорило о милосердии Отца Небесного; о благах Земли и Неба; он говорил о ценностях тревог и забот человеческих, прибавляя, что он прибыл в мир не ради богатых и счастливых, а для утешения самых бедных и обделённых судьбой.

Разношёрстное собрание слушало его в восторге, в порывах надежды и духовной радости.

Мягкий ласкающий свет, казалось, исходил из Хеврона, освещая пейзаж опаловыми оттенками и эфирными сапфирами.

Шло время, и несколько апостолов Господа решили раздать хлеб более всего страждущим. Были принесены две большие корзины скудной пищи, но слушателей было слишком много. Однако Иисус благословил содержимое корзин, и, словно приятное чудо, скудная пища умножилась на маленькие кусочки, которые регулярно раздавались сотням людей.

Ливия также получила свою долю и, проглотив её, почувствовала вкус, отличный от обычного, словно она впитала в себя лекарство, способное исцелить всю боль её души и тела, потому что радостный покой охватил её разбитое и разочарованное сердце. Взволнованная до слёз, она увидела, что Учитель занимается милосердием в отношении женщин, среди которых многие, насколько она могла уже знать народ Кафарнаума, вели разгульную и преступную жизнь.

Старец Симеон хотел также подойти к Господу в этот знаменательный час своего проживания на планете. Ливия машинально пошла за ним, и через несколько минут они оба оказались перед Учителем, который принял их со своей благосклонной и мудрой улыбкой.

― Господи, ― уважительно воскликнул старец из Самарии, ― что я должен сделать, чтобы войти однажды в ваше Царство?

― Истинно говорю тебе, ― ответил с любовью Иисус, ― что многие придут и с Запада, и с Востока, ища ворота в рай, но только те, кто глубоко, выше всех других вещей на земле, полюбит Отца Нашего, сущего на Небесах, возлюбив своего ближнего, как самого себя, найдут Царство Божье и его справедливость.

И бросив сочувствующий и милосердный взгляд на огромное собрание, он мягко продолжил:

― Многие также из тех, кто были призваны, будут избраны для приближающейся великой жертвы. Они найдут меня в Царстве Небесном, так как их отречение станет солью земли и солнцем нового дня!..

― Господи, ― сказал старец с глазами, полными слёз, ― я сделаю всё, чтобы быть одним из избранных!..

А Иисус, глядя на патриарха из Самарии, пробормотал с бесконечной нежностью:

― Симеон, иди с миром и не торопись. Истинно говорю тебе, я приму твою жертву в нужное время.

И простирая луч света из своих глаз к лицу Ливии, которая словно пила его слова с яростной жаждой своего внимания, он воскликнул с пророческой ясностью своих призывов:

― Что касается тебя, возрадуйся в Отце Нашем, так как мои слова и учения навсегда войдут в твоё сердце. Иди и не отрекайся от веры, потому что придёт время, когда я смогу принять твоё священное самоотречение!

Эти слова были сказаны таким образом, что супруга сенатора без труда поняла их глубокий смысл, касающийся её дальнего будущего.

Понемногу большое собрание бедняков, увечных и угнетённых рассеялось.

Была уже ночь, когда Ливия и Анна вернулись в резиденцию сенатора, ободрённые полученными благостями из милосердных рук Мессии.

Огромное ощущение облегчения и утешения наполняло их души.

Но, войдя в апартаменты, Ливия столкнулась с рассерженным мужем, который и не скрывал своего настроения, как это случалось в самые сильные моменты его плохого настроения. Она заметила резкое раздражение мужа, но, в противоположность другим случаям, она казалась целиком подготовленной к победе в самой ужасной борьбе своего сердца, потому что с непоколебимой безмятежностью глядела ему в лицо, спокойно выдерживая его подозрительный взгляд. Ей казалось, что цветок вечного духовного мира расцветает в ней от нежной теплоты слов Христа, и она ощущала, что достигла области, до сих пор неизведанной, странного и высшего покоя.

Оглядев её с головы до ног своим жёстким инквизиторским взглядом, Публий воскликнул, едва сдерживая свой непонятный гнев:

― Ну, и что это значит? Какие такие веские причины заставили госпожу отсутствовать в доме в часы, столь неподходящие для матери семейства?

― Публий, ― смиренно ответила она, находя странной подобное церемонное обращение, ― когда я пыталась сообщить тебе о своём решении выйти из дома сегодня вечером, ты старательно избегал моего присутствия, уклонившись от моего зова, а мне надо было найти Мессию из Назарета, дабы облегчить своё несчастное сердце.

― И тебе потребовалось это переодевание, чтобы встретиться с пророком из народа? — иронично прервал её сенатор. ― Впервые я сталкиваюсь с тем фактом, что патрицианка использует подобные ухищрения, чтобы утешить своё сердце. Значит, ваше презрение к нашим семейным традициям зашло настолько далеко?

― Я подумала, что не стоит мне быть заметной в толпе бедняков и несчастных, ищущих Иисуса на берегу озера. Смешиваясь со страждущими, я ни в коем случае не имела намерений нарушать наши семейные обычаи, я просто хотела действовать в пользу нашего имени, так как ты в настоящее время в этой провинции имеешь самое высокое политическое положение Империи.

― Если только вы не хотели скрыть какие-либо другие чувства так же, как вы скрыли своё социальное положение под одеждой. Вы очень плохо сделали, разыскивая Мессию в этих одеждах, потому что, как вам известно, я наделён властью затребовать присутствия любого человека края в моём доме!

― Но Иисус, мужественно возразила Ливия, ― находится намного выше нашей человеческой власти, которая иногда бывает так коротка и ненадёжна. Я считаю, что исцеление нашей малышки, которой наша помощь была бесполезна, ― это достаточно веская причина, чтобы выразить ему нашу бесконечную признательность.

― Я и не знал, что ваша психика настолько хрупка перед успехами Учителя из Назарета здесь, в Кафарнауме, ― сухо ответил сенатор. ― Исцеление нашей дочери? Как можно подтвердить то, что вы сами не можете доказать конкретными данными? И даже если этот человек, обладающий божественной властью для простого и невежественного разума галилейских рыбаков, совершил это исцеление своим сверхъестественным вмешательством, принимая в расчёт, что он пришёл в мир от имени богов, мы могли бы также считать его беспощадным и жестоким. Ведь исцеляя больных детей на протяжении стольких лет, он позволил, чтобы демоны зла и извращённости отняли у нас нашего маленького мальчика, здорового и любимого, на которого моя отцовская нежность возлагала блестящее и перспективное будущее!

― Замолчи, Публий! — возразила она, охваченная какой-то высшей силой, поддерживавшей спокойствие её сердца. — Вспомни, что боги могут жестоко унизить наши абсурдные чувства тщеславия и гордыни. Если Иисус из Назарета исцелил нашего любимого ребёнка, которого мы защищали своими хрупкими руками от огромной власти смерти, он мог также позволить, чтобы самые глубокие чувства нашей души были задеты, чтобы мы могли склониться с жалостью и почтением над себе подобными!..

― Госпожа компрометирует себя столь чрезмерной терпимостью, доходящей до абсурда братания с рабами, ― жёстко, с высокомерной строгостью сказал Публий. ― Подобное поведение с вашей стороны заставляет меня всерьёз задуматься над тем, что ваша личность изменилась в течение этого последнего года, так как ваши идеи, далёкие от социальной среды лона Империи, сошли до уровня самых развязных нравов, по сравнению с поведением, которого требуют от жены сенатора или римской матроны.

Ливия с тревогой слушала несправедливые слова своего мужа. Она никогда ещё не видела его таким раздражённым; но в самой себе она отметила нечто особенное, словно грубый хлеб, освящённый Учителем, преобразил самые потайные струны её сознания. Её глаза наполнились слезами, но не от затронутой гордыни и не из-за проявления неблагодарности несправедливых предположений. Это были слёзы глубокого сочувствия к своему супругу, который не понимал её. Она догадывалась о той тягостной грозе, которая бушевала в его благосклонном, но, тем не менее, властном сердце в плане своих решений. Спокойная и молчаливая, она не искала оправданий его строгим выговорам.

И тогда, поняв, что ссора не должна долее продолжаться, сенатор направился к выходной двери апартаментов, с шумом распахнул её и воскликнул:

― Никогда у меня не было столь тяжёлой и несчастной миссии! Кажется, проклятые демоны преследуют мои действия в Палестине. Исцелив дочь, я потерял сына в неизвестности и начинаю терять свою жену в бездне безрассудств и несовпадений; и я закончу тем, что потеряю навсегда и её.

Сказав это, он со всей силой хлопнул дверью и направился в свой кабинет, а тем временем его супруга с исцелённой душой возвышала свои мысли к любящему и нежному Иисусу, пришедшему в этот мир, чтобы спасти всех грешников. Тягостные слёзы катились из её глаз, перед которыми всё ещё стоял пейзаж озера Генезарет, где она обрела ощущение обновления и возвращения в духе. Там был Учитель, со своим мягким молитвенным отношением, с пламенным взглядом, устремлённым к звёздам небесным.

Ей показалось, что Иисус тоже заметил её присутствие в этот мрачный ночной час, так как он отвёл сверкающий взгляд от звёздного небосвода и протянул ей сочувственные и милосердные руки, воскликнув с бесконечной нежностью:

― Дитя моё, пусть плачут твои глаза над несовершенствами той души, которой Отец Наш уготовил судьбу быть сестрой твоей души!.. Не жди ничего больше от мира сего, кроме слёз и страданий, так как именно в боли сердца просвещаются на пути Небесном. Наступит миг, и ты почувствуешь вершину своих скорбей, но не сомневайся в моём милосердии, потому что в нужный момент, когда все станут презирать тебя, я призову тебя в своё Царство божественных чаяний, где ты сможешь ждать своего супруга в нескончаемом беге веков!..

Ей показалось, что Учитель продолжит баюкать её сердце приятными и любящими обещаниями счастья, но какой-то шум прервал её видение бесконечного света и блаженства.

Картина её духовных переживаний раскололась, словно была сделана из бесконечно тонких филигранных нитей.

Супруга сенатора понимала, что она не является жертвой галлюцинаторного расстройства, и с любовью хранила в глубине своего сердца нежные слова Мессии. И пока она снимала свои галилейские одежды, чтобы снова заняться своими домашними обязанностями с чистой и ободрённой душой, ей показалось, что безмятежный и такой любимый силуэт Господа снова промелькнул перед ней в зелёных кущах берегов Тибериады, в лёгком тумане, который застилал ей глаза, полные слёз.

Глава 8 Памятный день Голгофы

С начала ссоры со своей супругой Публий Лентул закрылся в великом молчании.

Тягостные подозрения мучили его импульсивное сердце по поводу поведения той, кого судьба связала навсегда с его духом семейными узами. Он не мог понять, почему Ливия воспользовалась переодеванием, чтобы встретиться с пророком из Назарета. Его гордый нрав восставал против такого отношения жены, так как считал своё социальное положение залогом всеобщего почтения и уважения. И таким образом, он поселил в себе тяжкое недоверие, отравленное клеветой Фульвии и Сульпиция.

Прошло какое-то время, и пока он запирался в своём молчании и меланхолии, Ливия обретала щит веры в любящих и убедительных словах Назареянина. Она никогда больше не вернётся в Кафарнаум, чтобы слушать утешительные проповеди Мессии; но с помощью Анны, которая ходила туда регулярно, она каждый раз пыталась помочь, насколько ей позволяли материальные средства, беднякам, искавшим слова Иисуса. Глубокая грусть охватывала её чувствительное и благосклонное сердце, когда она видела непонятное ей отношение своего спутника; но истина была в том, что она больше не основывала свои чаяния на осуществлениях земной сферы, а обращала свои страстные надежды к Царству Божьему, чудесному и возвышенному, где всё должно было дышать любовью, счастьем и покоем, в сердце свободных небесных утешений.

Приближалась Пасха 33 года. Многие друзья Публия советовали ему временно вернуться в Иерусалим, чтобы поднять службу поиска ребёнка во время празднеств, которые собирали в то время самые большие толпы Палестины, что представляло самые широкие возможности для нахождения исчезнувшего. Многочисленные паломники из разных регионов провинции направлялись в Иерусалим для участия, время от времени, в большом празднике и для пожертвований, как знаков своей веры, в величественных храмах. Местная знать также появлялась во всей красе по такому случаю, показывая самые представительные свои одеяния. Все политические партии группировались для чрезвычайного служения и торжеств, которые объединяли самые великие массы иудейства, а также самых важных персон времени. И римские власти также собирались в Иерусалим по тому же поводу, объединяя в городе почти всех центурионов и легионеров, свободных от имперской службы, в самых отдалённых уголках провинции.

Публий Лентул не пренебрёг этим советом и, пока город не заполнился паломниками и разным людом, он оказался уже там вместе с семьёй, давая инструкции слугам доверия, которые знали маленького Марка, чтобы создать цепь внимательных и усидчивых наблюдателей на время проведения празднеств.

В Иерусалиме социальные условности не изменились, и никто почти не вспоминал, что Публий покидал резиденцию дядюшки Сальвия после приобретения комфортабельной и грациозной виллы на одной из оживлённых улиц, откуда он мог также наблюдать за народными манифестациями.

Канун Пасхи привёл с собой огромное море паломников разных классов и из разных местностей провинции. Было интересно наблюдать в этих разномастных толпах народа самые разнообразные привычки.

Бесчисленные караваны, напоминавшие самые необычные традиции, проходили через ворота города в сопровождении многочисленных преторианских солдат.

И пока сенатор делал сравнения экономического порядка, наблюдая толпы, заполонившие оживлённые улицы, Ливия вела доверительную беседу со своей служанкой и подругой.

― Вы знаете, госпожа, что Мессия тоже прибыл вчера в город? — воскликнула Анна, и луч радости промелькнул в её глазах.

― Правда? — спросила удивлённая Ливия.

― Да, вчера Иисус прибыл в Иерусалим, и его приветствовали большие толпы народа.

Воскресение Лазаря в Бетании подтвердило его божественные добродетели Сына Божьего в глазах даже самых недоверчивых людей города, и я только что узнала, что его прибытие было предметом радости огромной части народа.

Все окна были украшены цветами специально для его триумфального прохода, дети несли в руках ароматические зелёные пальмовые ветви по всему его пути, в его честь и в честь его учеников!.. Учителя сопровождало множество людей, они следовали за ним с берегов озера Генезарет, проходя через другие города.

Мне об этом сказал мой знакомый, носильщик дяди Симеона, который также прибыл в Иерусалим в этом долгом походе, несмотря на свой почтенный возраст.

― Анна, это очень радостная новость, ― с доброй улыбкой сказала ей хозяйка, ― и если бы я могла, я пошла бы послушать слова Учителя, где бы он ни был; но ты хорошо знаешь, мои трудности в осуществлении этого желания. Тебя же я освобождаю от домашних обязательств и задач на время пребывания Иисуса в Иерусалиме, чтобы ты могла воспользоваться празднествами Пасхи и послушать в то же время проповеди Мессии, которые так приятны нашим сердцам.

И передав служанке необходимую сумму денег, она смотрела, как радостная Анна шла к Мосту Оливковых Деревьев, где собирались паломники, среди которых был и старец Симеон из Самарии, бесстрашный спутник, который, не колеблясь, несмотря на свой почтенный возраст, прошел путь паломников по долгим и тернистым дорогам.

У Лентулов не было особого интереса к большим празднествам иудейства.

Единственный мотив, который оправдывал присутствие сенатора в Иерусалиме в эти нервозные дни, были постоянные поиски сына, которого они, казалось, потеряли навсегда.

Ежедневно сенатор выслушивал слуг доверия после их проворных поисков и час от часу чувствовал себя всё более угнетённым горькими разочарованиями, убеждаясь, что его поиски напрасны и бесплодны.

В светлой резиденции, окружённой садом, часы текли медленно и грустно. Снаружи улицы были оживлёнными, их патрулировали солдаты, толпы народа представляли собой мешанину людей различных сословий. Грохот шумных манифестаций народа проникал через молчаливые двери, словно затихающее эхо далёких городских звуков.

Тягостная супружеская ситуация, в которой оказался сенатор, отделяла его от жены, словно они бесповоротно удалились друг от друга, и словно священные сердечные узы были разрушены.

Именно в этот приют внешнего покоя вернулась утром через несколько часов Анна, чтобы объявить своей хозяйке о неожиданном заключении Мессии под стражу.

С непринуждённой простотой и искренностью народного духа, воплощённого в ней, скромная служанка рассказала в мельчайших подробностях о сцене, спровоцированной неблагодарностью одного из учеников, причиной же ареста были досада и амбиции священников и фарисеев храма великого израильского города.

Горько тронутая событием, Ливия подумала, что в другое время она бы немедленно прибегла к политической протекции своего мужа, чтобы пророк мог избежать нападок чрезмерных амбиций. Сегодня же, и она отдавала себе в этом отчёт, в подобной ситуации ей невозможно было прибегнуть к престижу своего спутника. Но даже в этом случае, она пыталась всеми средствами приблизиться к нему, но напрасно. Из комнаты, смежной с его кабинетом, Ливия заметила, что Публий принимал множество посетителей, которые старались увидеться с ним без лишнего шума, частным образом. И самым интересным было то, что, по её наблюдениям, все выкладывали сенатору одну и ту же тему: арест Иисуса из Назарета. Событие отвлекло всё внимание от празднеств Пасхи, и пробудило во всех умах интерес к деяниям Учителя. Одни просили его вмешательства в процесс над обвиняемым, другие, со стороны фарисеев, объединённых со священниками Синедриона, преувеличивали в его глазах опасность проповедей Иисуса, которого многие представляли несознательным революционером, действующим против политических властей Империи.

Напрасно Ливия надеялась, что ей муж сможет уделить ей пару минут внимания в комнате, соседней с кабинетом.

Её тревога достигла своего апогея, когда она заметила силуэт Сульпиция Тарквиния, который приехал от Пилата просить сенатора немедленного присутствия во дворце правителя провинции, чтобы решить какой-то случай.

Публий Лентул не заставил себя упрашивать.

Отвечая на свой долг государственного чиновника, он заключил, что должен забыть все заботы, связанные со своей личной жизнью, идя, таким образом, навстречу своим обязательствам перед Империей.

И тогда Ливия потеряла всякую надежду вымолить его помощь для Учителя в этот день. Неизвестно почему, но её внутренний мир охватила сильная горечь. И с душой, осаждённой мраком, она вознесла страстные и искренние молитвы к Отцу Небесному за того, кого её сердце считало светлым посланником небес, моля все силы добра избавить Сына Божьего от преследований и вероломства людского.

Прибыв к провинциальному римскому двору в этот незабываемый для Иерусалима день, Публий Лентул оказался охваченным чрезвычайным удивлением.

Толпа густыми волнами концентрировалась на широкой площади, на которой стоял невероятный шум.

Пилат принял его с почтением и проводил в какой-то просторный кабинет, где собралась небольшая группа патрициев, назначенных им самим в Иерусалиме. Претор Сальвий, свободные от службы чиновники, высшие военные чины и несколько известных штатских римлян, которые проезжали случайно через город — все были здесь, созванные правителем, который обратился к Публию с такими словами:

― Сенатор, не знаю, имели ли вы возможность встречаться в Галилее с необычайным человеком, которого народ обычно называет Иисусом из Назарета. Этот человек арестован по приговору членов Синедриона, а народ, встречавший его в этом городе пальмовыми ветвями и цветами, требует теперь, на этой площади, срочного суда над ним провинциальными властями, как подтверждения приговора, вынесенного ему священниками Иерусалима.

С моей стороны, откровенно говоря, я не вижу в нём никакой вины, кроме того, что он — страстный фантазёр в тех вещах, которые я не могу или не умею понять, и меня горько удручает его тягостное состояние бедности.

В этот миг в зал вошли две сестры — Клаудия и Фульвия, которые приняли участие в этом сокровенном совете патрициев.

― Ещё этой ночью, ― продолжал Пилат, указывая пальцем на свою супругу, ― кажется, предзнаменования богов проявились в моей ситуации. Действительно, Клаудии приснилось, что какой-то голос советовал ей передать мне, что я не должен ставить под угрозу свою ответственность в осуждении этого праведного человека.

Но я решил действовать сознательно, объединив здесь всех патрициев и знатных римлян Иерусалима, чтобы проанализировать положение вещей. И моё действие не должно нести никакой предосудительности в интересах Империи, и не должно поколебать моих идеалов справедливости.

Между нами, в качестве прямого представителя Сената и Императора, что вы думаете о моих сомнениях в данном случае?

― Ваше отношение к этому делу, ― заметил сенатор, осознавая свою ответственность, ― показывает вашу большую рассудительность в административных проблемах.

Вспомнив о благодеянии, которое он получил от пророка вместе с исцелением своей дочери, несмотря на сомнения, поднятые своей гордыней и тщеславием, он продолжил:

― Я близко познакомился с Пророком из Назарета в Кафарнауме, где никто не считал его заговорщиком или революционером. Его действия там были действиями человека возвышенного, милосердного и праведного, и никогда я не слышал, чтобы его голос поднимался против какого-либо политического или социального учреждения Империи. Конечно, кое-кто здесь принимает его за индивидуума, претендующего на политическую власть в Иудее, подпитывая его именем амбиции и досаду священников храма. Но если вы храните в душе лучшие побуждения, почему бы вам не послать арестованного на суд к Антипе, который по закону должен быть заинтересован в разрешении этого дела? На сегодняшний день он представляет правительство Галилеи здесь, в Иерусалиме, и я думаю, что лучше Ирода никто не сможет по совести рассудить подобный случай, зная, что он будет судить своего соотечественника. Вы ведь сами говорили, что не обладаете всеми элементами для вынесения окончательного приговора в этом необычном процессе.

Идея была принята единогласно, и обвиняемый был препровождён к Ироду Антипе несколькими центурионами, которые строго подчинились приказу Пилата.

Но во дворце тетрарха Галилеи Иисус из Назарета был принят с глубоким сарказмом.

Прозванный в народе «Царём Евреев», что символизировало надежду на определённые политические обретения для многих из его спутников, среди которых находился известный ученик из Кариота[7], принц Тибериады обращался с Учителем из Назарета как с вульгарным заговорщиком, униженным и побеждённым.

Антипа же, чтобы дать прокуратору почувствовать, до какой степени ему кажутся смешными его сомнения, дал распоряжение, чтобы с узником обращались со всей возможной иронией.

Он одел его в белую тунику, подобную одеждам принцев того времени, вручил ему в руки грязную палку наподобие скипетра, надел на голову терновый венок, и таким отдал его санкциям Пилата, в сопровождении воплей орущей разъярённой черни.

Узника окружило множество солдат, чтобы защитить его от нападок злобной и невежественной массы.

Иисус, в насмешку одетый в тунику, знак королевской власти, коронованный шипами и держащий в руке палку, как символ своего царствования, глядел на всех своим глубокомысленным взглядом, полным неописуемой меланхолии.

Проинформированный, что узник уже побывал на суде у Антипы, правитель снова обратился к своим соотечественникам, воскликнув:

― Друзья мои, несмотря на наши усилия, Ирод также призывает нас всех подтвердить требование приговора назареянского пророка, вернув нам его в положении, значительно отягощённом перед всем народом. Но он, как высшая власть в Тибериаде, обращался с узником с возмутительным сарказмом, чтобы дать нам понять досаду, с которой он полагает, что этот человек должен быть осуждён нашим правосудием и нашей администрацией.

Такая досадная ситуация вызывает у меня большую грусть, так как сердце говорит мне, что этот человек невиновен; что же нам делать в данном случае?

Из отдельной комнаты, где на скорую руку собрался малочисленный совет патрициев, были слышны крики возмущённой и разъярённой толпы.

Помощник по имени Полибий, мужчина благоразумный и честный, выполнявший распоряжения правителя, появился на пороге, бледный и дрожащий, и обратился в Пилату:

― Господин правитель, яростная толпа грозит захватить здание, если вы не утвердите приговора Иисусу из Назарета в самое ближайшее время.

― Но это же абсурд, ― возразил взволнованный Пилат. — В конце концов, что говорит сам пророк в подобной ситуации? Он что, терпит всё это без единого слова осуждения и не подаёт официального запроса в суд?

― Господин, ― ответил Полибий, также находящийся под сильным впечатлением,― узник чрезвычайно спокоен и смирен. Он даёт палачам вести себя с покорностью ягнёнка и ни на что не жалуется, даже на полнейшее одиночество, в котором его покинули все его любимые ученики!

Взволнованный его страданиями, я лично подошёл к нему поговорить, и спросив о его жертвенности, я получил ответ, что он мог бы призвать легионы своих ангелов и взорвать весь Иерусалим в одну минуту, но не это является божественным намерением, а, скорее, его неправедное унижение, чтобы сбылось начертанное в Писаниях. Я дал ему понять, что он мог бы прибегнуть к вашей милости, чтобы провести суд в рамках нашей юрисдикции, и доказать его невиновность, но он отказался от подобной помощи, потому что всегда обходился без политической протекции людей и отдаст себя единственному правосудию ― правосудию его Отца, сущего на Небесах!

― Какой необыкновенный человек!.. — пробормотал Пилат, в то время, как все присутствующие в изумлении слушали всё это.

― Полибий, ― продолжил он, ― что мы могли бы предпринять, чтобы избежать его унизительной смерти в преступных руках невежественной массы?

― Господин, ввиду настоятельной потребности быстрого принятия решения, я предлагаю наказание бичеванием на публичной площади, чтобы увидеть, удастся ли нам умерить гнев народа. И это помогло бы узнику избежать унизительной смерти в руках безумных злодеев.

― Бичевание?! — удивлённо переспросил Публий Лентул, предвидя муки этого ужасного наказания.

― Да, друг мой, ― кивнул правитель, обращая к нему слова с величайшим почтением. — Идея Полибия хороша. Чтобы избавить узника от низкой смерти, нам надо прибегнуть к этой последней помощи. Я живу в Иудее уже почти семь лет и знаю этот народ и их грозную силу, когда страсти выходят из-под контроля.

Итак, наказание было назначено, с тем, чтобы избежать худшего.

Иисус был подвергнут бичеванию на глазах у всех, бичеванию беспощадному, под резкие крики безумной толпы.

В этот тягостный момент Публий и несколько других римлян на некоторое время вышли из кабинета, где они заседали, чтобы понаблюдать за инстинктивными движениями массы фанатиков и невежд. Казалось, паломники из Иерусалима пришли в город не праздновать Пасху, а только затем, чтобы участвовать в приговоре и наказании смиренного Мессии из Назарета. Время от времени приходилось прибегать к помощи мужественных центурионов, чтобы ударами мечей обращать в бегство группы наиболее возбуждённых.

Сенатор решил подойти к узнику, подвергаемому таким болезненным и чрезмерным испытаниям.

Его энергичное и нежное лицо, вокруг которого он заметил ореол приятного и милосердного света ещё на берегах Тибериады, теперь истекал кровавым потом, который растекался по лбу, разодранному шипами, и смешивался с тягостными слезами; утончённые черты лица его казались охваченными тревожной и неописуемой бледностью; Его волосы так же чарующе ниспадали на полуобнажённые плечи, хоть и были спутаны под клоунской короной; его тело вздрагивало всё сильней и сильней при каждом ударе бича, но глубокий взгляд его был наполнен той же несказанной и таинственной красотой, выражавшей его горькую и неописуемую меланхолию.

В какой-то момент его глаза встретились с глазами сенатора, который быстро опустил голову, тронутый неизгладимым впечатлением от этого свехчеловеческого величия.

Публий Лентул вернулся, глубоко взволнованный, в комнаты Дворца, куда спустя несколько минут пришёл и Полибий, давая понять правителю, что казнь бичеванием, к сожалению, не успокоила гнева разъярённой черни, требовавшей распять приговорённого.

В тягостном удивлении сенатор воскликнул, обращаясь к Пилату:

― У вас случайно нет какого-нибудь узника, суд над которым уже закончен, и который мог бы заменить пророка в его ужасной казни? У масс капризная и переменчивая душа, и, возможно, что сегодня она удовлетворится распятием любого другого преступника вместо этого человека, который может быть магом или фантазёром, но у которого праведное и милосердное сердце.

Правитель Иудеи задумался на несколько мгновений и стал копаться в своей памяти, чтобы найти желаемое решение.

И тогда он вспомнил о Варавве, опасной личности, который находился в камере, ожидая последнего наказания:

― Отлично!.. У нас в камере есть злодей, ко всеобщему облегчению, который действительно мог бы заменить пророка в этой унизительной смерти!..

И взойдя на высокий балкон здания, Пилат потребовал тишины и приказал народу выбрать между бандитом и Иисусом.

К великому удивлению всех присутствовавших, толпа, в своём зловещем громе, завопила с потоком бранных слов:

― Иисуса!.. Иисуса!.. Мы отпускаем Варавву. Мы приговариваем Иисуса!.. Распять его!..

Все римляне подошли поближе к окнам и увидели само невежество преступной массы в разгуле своих отпущенных на волю инстинктов.

― Что тут поделаешь перед подобной картиной? — взволнованно спросил Пилат внимательно слушавшего его сенатора.

― Друг мой, ― энергично ответил Публий, ― если бы решение зависело от меня, я бы полагался на наши юридические кодексы, развитие которых не содержит более таких вот приблизительных суммарных приговоров, как этот. Я бы потребовал затоптать невежественную толпу копытами лошадей; но думаю, что эти преходящие размышления рядом с вашим правлением не дают мне права на подобные исключения из правил, и кроме того, у вас семилетний опыт жизни здесь.

Со своей стороны, я предпочёл бы, чтобы все решения принимались без спешки.

Сначала узника отправляют на суд к Антипе, что лишь усугубляет ситуацию в отношении безответственной черни. Имея извращённые понятия о долге правительства, он перекладывает на вас ответственность последнего слова в деле; затем вы решаете подвергнуть его бичеванию, чтобы удовлетворить возмущённую толпу, а теперь вы назначаете другого преступника на распятие вместо обвиняемого. И всё это бесполезно.

Как человек, я против этого невежественного и ничтожного народа, и сделаю всё, чтобы спасти невиновного. Но как римлянин, я думаю, что такая провинция, как эта, является не более чем экономической единицей Империи, и что на нас не возложено право вмешиваться в её моральные проблемы. Поэтому я полагаю, что ответственность за эту смерть должна теперь лечь исключительно на эту невежественную толпу и на управляющих ею амбициозных и эгоистичных священников.

Пилат взялся руками за голову, словно сильно призадумался над этими словами; но не успел он высказать своего мнения, как снова появился встревоженный Полибий, воскликнув вполголоса:

― Господин правитель, надо поторопиться с принятием решения. Некоторые разумники начинают сомневаться в вашей верности правлению Цезаря, вдохновлённые интригой священников храма, они ставят под сомнение вашу власть и двусмысленно говорят о вашем достоинстве. Кроме того, чернь пытается захватить здание, и вам необходимо принять какое-либо окончательное решение, не теряя ни минуты.

Пилат покраснел от гнева от подобных приказов, раздражённо воскликнув, словно под влиянием внезапной решимости:

― Я умываю руки от этого гнусного преступления! Народ Иерусалима будет доволен.

И начиная действие, которое сделает его навсегда известным, он обратил несколько слов к приговорённому. Затем отдал распоряжение увести его в камеру, где он мог бы побыть несколько минут без грубых нападок со стороны яростной толпы, перед тем, как народ отведёт его на Голгофу, которая в простонародье называлась Местом Черепа.

Жгучее солнце делало атмосферу невыносимо удушливой. Как только гнев толпы утих после всех этих абсурдных решений, многочисленные солдаты препроводили узника, направившегося на гору распятия неуверенными шагами, неся на плечах деревянный брус от креста, который правосудие того времени предназначало для бандитов и воров.

Вплоть до того момента, когда он вышел под тяжестью креста, никто из свиты правителя Иудеи больше не интересовался им.

Сенатор понял, что все те, кто следовал за Учителем из Назарета на берегах озера в Кафарнауме, полностью покинули его.

Стоя у одного из окон дворца, он с грустью констатировал досаду, навязанную этому человеку, который однажды господствовал над ним магнетической силой своей непонятной личности. Сенатор видел, как бесновалась безумная толпа в момент, когда проходил этот незабываемый кортеж.

Никто не видел какой-либо заботливой помощи со стороны учеников Учителя и его многочисленных спутников. Только несколько женщин, среди которых выделялся волнующий и скорбный силуэт его матери, поддерживали его своей нежностью в его тягостном последнем пути.

Под влиянием приближающейся послеполуденной жары широкая площадь постепенно успокоилась.

Вдалеке можно было ещё слышать крики плебса, которые смешивались с ржанием лошадей и бряцанием доспехов.

Под сильным впечатлением от зрелища, которое, тем не менее, было обычным делом в Палестине, римляне собрались в одном из больших залов правительственного дворца, оживлённо беседуя и обсуждая жестокие инстинкты и страсти безумной черни.

Через несколько минут Клаудия попросила, чтобы подали сладости, вино и фрукты. Гости обсуждали проблемы провинции и интриги двора Тиберия. Эта горстка созданий человеческих даже не могла представить себе, что на грубом и скромном кресте Голгофы зажигался в веках земных славный свет.

Глава 9 Победная Клевета

Иисус из Назарета был покинут всеми его учениками и самыми близкими спутниками, но только не великим числом тех бедных созданий, которые сопровождали его с чистой и искренней преданностью.

Конечно, эти редкие души откровенно не проявляли своей симпатии из-за толпы невежд, боясь их разрушительного гнева, и многие совестливые умы, как Анна и Симеон вблизи видели жертвенность Господа под унизительным бичом, с глазами, полными слёз, надеясь, что вот-вот проявится в пользу Мессии справедливость Божья против извращённости черни.

Но их последние надежды рассеялись, когда узник, неуверенными шагами под тяжестью креста, пошёл к горе своего последнего мучения, после того, как недостойный приговор был утверждён.

И тогда Анна со своим дядей, признавая, что жертва распятия неизбежна, решили пойти в резиденцию Публия, чтобы вымолить протекции Ливии за него у правителя.

Пока зловещий кортеж медленно двигался к месту распятия, они оба отделились от массы народа и отправились по освещённой солнцем улочке на поиски так страстно желаемой помощи.

Войдя в резиденцию, Симеон остался ждать Анну, пока та наведывала супругу сенатора, принявшую её с тревогой и удивлением.

― Госпожа, ― сказала она, едва скрывая слёзы, ― пророк из Назарета уже на пути к ужасной смерти на кресте среди воров!..

Глубокое волнение перехватило ей дыхание. Она задыхалась от слёз.

― Как? — в тягостном удивлении спросила Ливия, ― ведь он в заключении всего лишь несколько часов!

― И тем не менее, это правда. ― с чувством возразила служанка, ― и от имени тех страждущих, которых он утешал, как вы сами видели, своим любящим и дружеским словом у вод Тибериады, мы с дядей пришли молить вашего личного обращения к правителю, чтобы мы могли хоть что-то сделать для Мессии!..

― Но как можно приговорить вот так просто, без изучения преступления, без суда? Неужели этот народ живёт по законам варварства? — воскликнула возмущённая матрона, услышав эту нежданную весть.

Словно желая вырвать её из этих раздумий, не подходящих моменту, служанка решительно и с горечью настояла:

― Госпожа, мы не можем терять ни минуты.

― Мне надо посоветоваться с мужем. ― как бы сама себе сказала супруга сенатора, вдруг вспомнив свои супружеские обязанности.

Где в это время находился Публий? С самого утра он не возвращался домой, после настойчивого зова Пилата. Может, он помогал приговору Мессии? В одно мгновение бедная дама проанализировала ситуацию в мельчайших деталях, также вспомнив о вечных благодеяниях, которые получало её сердце из милосердных и сочувствующих рук Учителя из Назарета, и, словно озарённая высшей силой, заставившей забыть обо всех преходящих земных вопросах, она воскликнула с героической решимостью:

― Хорошо, Анна, я пойду вместе с тобой просить защиты у Пилата для пророка. Подожди меня, я только переоденусь в галилеянские одежды, которые мне послужили в Кафарнауме, и в таком виде я разыщу правителя, не привлекая внимания возбуждённой толпы.

За несколько минут, не думая о последствиях своего отчаянного поступка, Ливия была уже на улице, вновь переодетая в одежды бедняков Галилеи, и обмениваясь горькими суждениями со старцем из Самарии и его племянницей по поводу последних тягостных событий.

При подходе к зданию провинциального правителя сердце Ливии забилось с большей силой, заставляя её более тщательно всё обдумать.

Не было ли чрезмерной отвагой с её стороны идти к правителю без предварительного согласия мужа? Но разве она не сделала всё от неё зависящее, чтобы приблизиться к раздражённому и такому отдалённому мужу, чтобы как-то завоевать его былое доверие? А Пилат? В своём воображении она всё ещё хранила подробности горьких эмоций той ночи, когда он был откровенен с ней в отношении чувств, вызванных у него образом женщины.

Ливия колебалась, входить или не входить на большую площадь, уже уснувшую под свинцовым солнцем.

Её рассуждения шли вразрез с тем решением, которое она приняла по зову своей служанки, представлявшей в её глазах тревожную мольбу многих отчаявшихся душ. Но её сердце полностью оправдывало последнее усилие, направленное на спасение небесного посланника, который исцелил раны её ребёнка и наполнил несравнимым спокойствием её измученную душу супруги и матери, так часто не понятую многими. Кроме того, во внутреннем конфликте разума и чувств первые напоминали, что Иисус на берегу озера говорил ей о горьких жертвах за своё великое дело. Не было ли это священным бременем благодарности за её страстную веру и свидетельство его признания? В облегчении от того, что она смогла исполнить свой чувственный долг, она уверенно продолжила путь, оставив своих двух друзей в одном из закоулков площади, пока она, слегка торопясь, старалась выйти в смежное здание.

Сердце её билось сверх всякой меры.

Как найти правителя Иудеи в этот час? Яростное солнце невыносимо и удушающее жгло повсюду. Шествие к Голгофе уже час как было в пути, и дворец казался теперь погружённым в атмосферу молчания и сна после тягостных перипетий дня.

Лишь несколько центурионов несли службу у здания, и когда Ливия оказалась возле главных входных дверей вовнутрь, промелькнул силуэт Сульпиция, к которому она доверительно и направилась, прося его от своего имени немедленной частной аудиенции у правителя, чтобы рассказать ему о тягостной ситуации с Иисусом из Назарета.

Ликтор похотливо и алчно оглядел её. Он слепо верил в незаконные отношения этой женщины с прокуратором Иудеи, потому что сам лично видел сцену в саду, и из-за тех совпадений, которые представляли предполагаемый адюльтер как непреложную истину. Он увидел здесь не столько мотив, представившийся ему и казавшийся прекрасным предлогом, чтобы отбросить случайные сомнения, сколько цель оказаться вновь с человеком, которому он отдавал предпочтение.

Эта низкая сущность, которой правитель пользовался как инструментом для своих низших страстей, решил, что подобное свидание должно проходить в самой интимной обстановке. И зная, что Публий Лентул ведёт оживлённую беседу со своими спутниками, он проводил Ливию в какой-то надушенный кабинет, где были выставлены вазы с ароматами Востока, смешанные с тонкими и возбуждающими флюидами, где Пилат иногда тайком принимал женщин лёгкого поведения, приглашённых к участию в его непристойных удовольствиях.

Ничего не зная о стечении обстоятельств, приведших её к столь тягостной ситуации, Ливия пошла следом за ликтором в этот кабинет, где, несмотря на странную величественность экстравагантной атмосферы, она осталась одна на несколько минут, с тревогой ожидая момента, когда она сможет молить прокуратора Иудеи о заступничестве за благородного Мессию из Назарета.

Но ни она, ни Сульпиций не заметили, что два пытливых глаза с великим интересом следили за ними, начиная со двора здания и до личного кабинета.

Это была Фульвия, которая прекрасно знала эти апартаменты дворца. Она застала супругу сенатора переодетой в скромную крестьянскую тунику, и сердце её наполнялось ужасной ревностью от этого нежданного визита.

Сульпиций Тарквиний сделал знакомый жест правителю, на что тот сразу же ответил, выйдя к нему в широкий коридор. Они тихим шёпотом перекинулись парой слов, и Пилат, таким образом, узнал о просьбе в личной аудиенции. В это время хитрая Фульвия отправилась в альков, который она прекрасно знала лично. Она удостоверилась, что за занавесом личной комнаты правителя, предназначенной для низких утех, была действительно Ливия.

Абсолютно уверенная в том, чего не происходило, клеветница заранее предвкушала момент, когда она возьмёт Публия за руку и отведёт его к прямому доказательству предполагаемого адюльтера его жены. И когда она вернулась в большой салон с лёгким чувством зловещего душевного удовлетворения, она могла ещё слышать, как Пилат дипломатично объявлял своим гостям:

― Друзья мои, надеюсь, вы дадите мне несколько минут для срочной личной встречи, непредвиденной для меня. Приговор Иисусу из Назарета объявлен, и я думаю, что это уже стучат в двери те, кто не имели мужества защищать его открыто!. Что ж, посмотрим!..

И удалившись под единодушное одобрение присутствовавших, правитель вошёл в свой кабинет, где, к своему огромному удивлению, обнаружил благородный силуэт Ливии, которая, ещё более прекрасная и соблазнительная в этих простых одеждах, обратилась к нему с такими словами:

― Господин правитель, хоть у меня нет предварительного согласия мужа, я решила прийти сюда по срочному делу, чтобы вымолить вашего политического заступничества для освобождения пророка из Назарета. Какое зло мог совершить этот бедный и добрый, милосердный и праведный человек, чтобы умереть такой унизительной смертью, среди двух воров? Зная его лично и считая его ниспосланным с Небес, я осмеливаюсь взывать к вашим возвышенным чувствам публичного человека в пользу обвиняемого!..

Её голос дрожал и пробуждал чувства в его душе. ― Сударыня, ― ответил Пилат, делая всё возможное, чтобы растрогать и соблазнить её сердце своей преувеличенной нежностью слов, ― я сделал всё, чтобы уберечь Иисуса от смерти на подлом кресте, переборов свои суждения правительственного человека, но, к сожалению, всё уже решено. Наше законодательство побеждено яростью преступной толпы, в неоправданных взрывах непонятной ненависти.

― Значит, бесполезно ждать помощи в защиту этого милосердного праведника, приговорённого к казни, словно вульгарный разбойник? И значит, он будет распят за то, что проповедовал милосердие и сеял веру в сердцах себе подобных, которые ещё не могут обрести её сами?

― К сожалению, это так. ― растерянно ответил Пилат. — Мы сделали всё, чтобы избежать безумия возмущённого плебса, но я не смог переубедить толпу и вынужден был утвердить, против своей воли, казнь Иисуса.

На какое-то время Ливия предалась тягостным размышлениям, словно стараясь принять внутри себя новое решение, не теряя ни минуты.

Что касается правителя, то после небольшой паузы он полностью отдался во власть своих инстинктов.

Этот день выдался тяжёлым и напряжённым. Какая-то особая усталость владела его физическим телом, но перед ним, привыкшим к лёгким победам, очень часто с помощью насилия, стояла та женщина, которая посмела противиться ему. Мощное влечение, казалось, притягивало его к этой личности, простой и чувственной, и он более чем когда-либо желал обладать ею, превратить, как и множество других женщин, в инструмент своих преходящих страстей. Атмосфера как-то по-особенному мутила чистые источники его души. Кабинет предназначался исключительно для ночных безумств, и заглушающие всё флюиды витали во всех закоулках его сердца, отгоняя его благородные мысли.

Он видел перед собой лишь желанную женщину, растерявшуюся на несколько мгновений в его величественном присутствии.

Эта простая грация, с оттенком почти детской невинности, смешанная с глубоким и ясным взглядом мадонны семейства, затемняла благородство его духа, который иногда внезапно расцветал во время его неправедных дел и мужских жестокостей в своей личной и общественной жизни.

Подступая к ней, словно охваченный какой-то неведомой силой, давая почувствовать ей опасность ситуации, в которой она оказалась, он воскликнул:

― Благородная Ливия, ― начал он, не в силах побороть свои нечистые помыслы, я никак не могу забыть той ночи, полной музыки и звёзд, в которой я открыл вам впервые жар моего страстного сердца. На какой-то момент я позабыл о непонятных мне евреях и снова слушал искренние слова глубоких чувств, которые вы мне навеяли своими добродетелями и особенной красотой!..

― Сударь, вы что себе позволяете?!.. — теряя силы, смогла воскликнуть бедная дама, стараясь избежать оскорбления.

Правитель, с отвагой страстных мужчин, уже подчиняясь лишь своим импульсивным капризам, схватил её за руки.

Но Ливия, мобилизовав все свои силы, смогла найти в себе достаточно энергии, чтобы вырваться из его длинных и сильных рук, бесстрашно крикнула ему в лицо:

― Назад, сударь! Что это за обращение государственного мужа по отношению к римской гражданке и супруге известного сенатора Империи? И даже если бы я не обладала всеми этими титулами, которые должны вызывать уважение и страх в ваших похотливых и бесчеловечных глазах, я полагаю, вам не стоит забывать о простом долге благородства, который любой мужчина должен отдавать женщине!

Правитель настолько привык к быстрым методам соблазнения, что безмолвно застыл слов при виде такого нежданного героического жеста.

Сопротивление этой женщины возбуждало у него желание одолеть её благородную гордость и неподкупную добродетель.

Он бросился было на это хрупкое и нежное создание в вихре похоти и страсти, затемнившем его рассудок; но какая-то неукротимая сила, казалось, связала его опасные капризы, парализовав, таким образом, его силу, необходимую для подобного действия.

В этот момент супруга сенатора бросила на него тяжёлый взгляд, в котором можно было прочесть всю гамму её страдания и досады от оскорбления, которое она испытала, и вышла, глубоко взволнованная, с головой, полной противоречивых мыслей.

Но за несколько минут до этого Фульвия испросила у племянника своего мужа личной встречи, чтобы поставить его в курс происходящего.

Сенатор испытал ужасный шок в своём сердце. Он предчувствовал, что измена жены должна вот-вот подтвердиться на его собственных глазах, но несмотря на это, всё ещё не решался поверить в такую низость.

― Ливия здесь? — мрачно спросил он у супруги своего дяди, давая понять тоном голоса, что всё это не более, чем гнусная клевета.

― Да, ― воскликнула Фульвия, желая предоставить ему ощутимые доказательства своих слов, ― она находится с правителем в его личном кабинете и не отдаёт себе отчёта о ситуации и обстоятельствах, в которых происходит подобная встреча. Всё-таки Клаудия ещё живёт в своём доме и является законной супругой Пилата, который привык к распущенному образу жизни Двора, откуда он и был выслан из-за серьёзных проступков подобного рода!

Публий в своём неведении широко распахнул глаза и стал наливаться ужасными чувствами, отравляя себя ядом самого острого недоверия. Все обстоятельства были против его жены, несмотря на его терпимость и либерализм.

Его позиция ожидания всё ещё проявляла определённое недоверие к обвинениям, которые он только что услышал. В тревожном молчании он смотрел на клеветницу, которая, словно в ответ, воскликнула:

― Сенатор, идите за мной через эти залы, я передам вам ключ к тайне, и вы сами, своими собственными глазами увидите лёгкость поведения вашей супруги.

― Вы, наверное, с ума сошли? — с ужасным спокойствием спросил он. — Глава семьи нашего социального слоя не должен знать об интимных делах чужого дома, если только более высокое доверие не передаст ему это право.

Понимая, что произошла осечка, Фульвия снова воскликнула с той же решимостью:

― Очень хорошо! Если вы не хотите нарушать ваших принципов, подойдём к одному из окон, откуда вы сможете удостовериться в правдивости моих слов, видя, как Ливия покидает личные апартаменты этого дворца.

И, почти взяв собеседника за руку, настолько моральное угнетение охватило её, жена претора подошла к парапету соседнего окна вместе с сенатором, который, пошатываясь, сопровождал её.

Более веских аргументов и не потребовалось, чтобы убедить его.

Подойдя к углу окна, которое Фульвия выбрала местом наблюдения, они увидели, как открылись двери кабинета, на который Фульвия указала ему в тот момент, когда оттуда, в платье галилеянки, взволнованно выбежала Ливия, словно стараясь избежать неприятной ситуации.

Публий Лентул почувствовал, что его душа разорвана навсегда. Он сразу понял, что потерял всё своё наследие социального и политического благородства, а также все святые чаяния своего сердца. Перед таким поведением своей жены, которое он считал нестираемым позором, навсегда запятнавшим его гордое имя, он почувствовал себя самым несчастным человеком. Все его мечты теперь умерли, все надежды потеряны. Для мужчины избранная им женщина представляет собой священный фонд всех деяний его личности в жизненной борьбе, и он почувствовал, как этот фонд ускользает от него, путая мысли и чувства.

Тем не менее, в вихре призраков своего возбуждённого воображения, которые издевались над его ложным счастьем, он увидел приятный и нежный образ своих детей, которые молча, с волнением смотрели на него. Сын блуждал в неведомом мире, зато его дочь ожидала отцовской любви и должна была отныне стать целью его жизни и опорой всех его надежд.

― Что вы теперь скажете? — торжествуя, воскликнула Фульвия, вырывая его из тягостного молчания.

― Вы выиграли! — сухо ответил он голосом, прерываемым эмоциями.

И с трудом придав своему лицу спокойное выражение, он тяжёлым мрачным шагом вернулся в салон и героически распрощался со своими друзьями под предлогом лёгкой мигрени.

― Сенатор, подождите немного. Правитель ещё не вернулся из своих личных апартаментов, ― вскричал один из патрициев.

― Большое спасибо! — серьёзно произнёс Публий. — Друзья мои, вы должны извинить меня за мою настойчивость. Передайте мою благодарность и наилучшие пожелания нашему щедрому амфитриону.

И не задерживаясь более, он потребовал, чтобы ему приготовили носилки, в которых крепкие рабы отнесли бы его домой, чтобы дать немного отдыха его сердцу, измученному тягостными и незабываемыми эмоциями.

В то время, как сенатор в глубоком раздражении отправлялся домой, Ливия возвращалась на площадь, чтобы проинформировать своих двух друзей о бесплодных результатах своей попытки.

Сильная горечь пронизывала её сердце.

В своей простоте и доверии своей щедрости она никогда не думала, что прокуратор Иудеи мог принять её мольбу с таким демонстративным равнодушием и беспощадностью в отношении женщины.

Она постаралась избавиться от этих эмоций, присоединившись к Анне и её дяде. Ей пришлось скрывать разочарование в самой глубине своего сердца.

В присутствии своих двух скромных спутников по вере она выплеснула свою тревогу наружу, грустно воскликнув:

― Анна, к несчастью, всё потеряно!.. приговор утверждён, и нам больше некому помочь!.. Пророк из Назарета никогда больше не вернётся в Кафарнаум, чтобы принести нам нежные и дружеские утешения!.. Сегодняшний крест стал наградой этого мира за его безграничную доброту!..

У всех троих глаза наполнились слезами.

― Да свершится воля Отца нашего Небесного, ― воскликнула служанка, разразившись рыданиями.

― Дети мои, ― сказал старец из Самарии, который глубоким и ясным взором смотрел на небо, где сияли лучи раскалённого солнца. — Мессия никогда не скрывал от нас истины о своей жертвенности, которая ждёт его в этих местах, он хотел сказать нам, что его царство не от мира сего! На склоне своей жизни я также признаю великую реальность его слов, потому что почести и слава, молодость и удача, а также преходящие радости земли ничему не служат. Всё здесь, в конце концов, является иллюзией, которая исчезает в бездне боли и времени. Единственная ощутимая реальность — это наша душа на пути к этому чудесному царству, чьи красота и свет даются нам через его незабываемые любящие уроки.

― Да, ― в слезах подтвердила Анна, ― но мы не увидим никогда больше Иисуса из Назарета, и он не утешит наши сердца!..

― Что ты говоришь, дитя моё? — решительно воскликнул Симеон. — Учитель утверждал, что его утешительное присутствие остаётся неизменным среди тех, кто собирается и будет собираться в этом мире во имя его. Давайте сейчас вернёмся в Самарию, я установлю крест перед дверью нашей хижины, и там будет собираться сообщество верующих, которые желают увековечить любящие традиции Мессии.

И после паузы, во время которой он, казалось, проснулся от тяжких забот, добавил:

― Нам нельзя терять время. Отправимся на Голгофу. Получим ещё один раз благословения от Иисуса!

― Я бы очень хотела сопровождать вас, ― взволнованно ответила Ливия; ― но мне надо срочно возвращаться домой, где меня ждут заботы о дочери. Знаю, вы простите моё отсутствие, так как истина в том, что я в мыслях рядом с крестом Учителя, в размышлении о его жертве и многочисленных страданиях. Моё сердце всегда будет сопровождать эту неописуемую агонию, и да придаст нам Отец Небесный силы, необходимой для того, чтобы выдержать этот агонизирующий транс!..

― Идите, госпожа, ваши обязанности супруги и матери также священны, ― с любовью воскликнул Симеон.

И пока старец и его племянница направлялись к Голгофе, преодолевая дороги, пересекавшие долину, Ливия спешно возвращалась к семейному очагу. Она искала более короткие дороги сквозь узенькие улочки, чтобы как можно скорее вернуться, и не только из-за того, что вышла из дома в другом одеянии, которого требовал момент. Какая-то непонятная тревога поселилась в её сердце, и она ощутила в себе сильную необходимость молитв и размышлений.

Первым делом по прибытии домой было переодеться в свою привычную тунику. Затем она стала искать более спокойный уголок в своих апартаментах, чтобы страстно помолиться Отцу бесконечного милосердия.

Через несколько минут она услышала шум во дворе. Это приехал её супруг, и она заметила, как он удалился к себе в кабинет, с треском хлопнув дверью.

Она вспомнила, что из дома можно было видеть вдали оживление на Голгофе, и стала искать окно, откуда она смогла бы наблюдать за тяжкими мучениями Учителя из Назарета. И вскоре она различила на склоне горы великое сборище людей, а посреди толпы устанавливались три знаменитых креста этого незабываемого дня.

Склоны горы были совершенно голы, без всякой красы, и на этом расстоянии глаза могли видеть пыльные дороги и пустынный, словно вымерший пейзаж под убаюкивающим солнцем.

Ливия молилась с чувственным жаром своего духа, охваченного тревожными мыслями.

В её духовном видении ещё появлялись приятные и чарующие картины «Галилейского моря», в своей памяти она узнавала незабываемые сумерки, когда среди бедняков и страждущих она ждала счастливого момента впервые услышать утешительные слова Мессии. Она ещё видела, как грубая лодка Симона приставала к берегу, усыпанному пахучими цветами, а белое кружево водной пены ласкало светлые камни пляжа. Иисус был там, рядом с толпой отчаявшихся и разочарованных, на них глядели его нежные и глубокие прекрасные глаза.

Но возвышавшийся на Месте Черепа крест привносил в её сердце горькие раздумья.

После долгих молитв и размышлений она взглянула на далёкие три грубых креста, ей казалось, что она слышит крики преступной толпы, толкавшейся вокруг креста Учителя в ужасных проклятиях.

Внезапно она почувствовала, как её коснулся поток неописуемых утешений. Ей показалось, что душный воздух Иерусалима охвачен мелодическими вибрациями, которые невозможно выразить словами. В восторге она увидела своими духовными глазами, что большой крест Голгофы окружён многочисленными огоньками.

Среди необычной для этого дня жары в атмосфере стали собираться тёмные тучи, предвещающие грозу. За несколько минут весь небесный свод покрылся мрачными тенями. В этот момент Ливия заметила, что между небом и землёй протянулась длинная дорога, по которой к Голгофе спускались легионы грациозных крылатых существ. Собравшись тысячами вокруг креста, они, казалось, преобразили распятие Учителя в фонтан вечного лучистого света.

Привлечённая этим огромным очагом сверкающего света, она почувствовала, что душа её отделилась от плотского тела и уносится к Голгофе, чтобы отдать Иисусу последние почести своей преданности. Да, теперь она видела Мессию из Назарета, окружённого своими светлыми посланниками и мощными легионами своих ангелов. Она никогда не надеялась увидеть его настолько обожествлённым и прекрасным, с глазами, устремлёнными к небосводу, словно в видении славного блаженства.

Она смотрела на него, тронутая его чудесным светом, настолько далёкая от криков, раздававшихся вокруг него, моля его о силе, смирении, надежде и милосердии.

В какой-то момент её дух почувствовал себя омытым неописуемым утешением. Словно охваченная самым сильным чувством жизни, она заметила, как Учитель слегка отвёл взгляд свой на неё в волне непередаваемой любви и мягкого света. Эти спокойные и милосердные глаза, в своём высшем мучении, казалось, говорили ей: «Дочь моя, жди вечного света моего царства, потому что на земле мы все должны будем умирать вот таким образом!».

Она хотела ответить на приятные призывы Мессии, но сердце её переполнилось потоком лучистой духовности. И всё же, говоря самой себе, она подтвердила: «Да именно так мы должны будем умирать!.. Иисус, дай мне мужества, смирения и надежды, чтобы исполнить твоё учение, чтобы однажды достичь твоего царства любви и справедливости!».

Обильные слёзы омывали её лицо в этом блаженном и чудесном видении.

Но в этот момент дверь комнаты с треском отворилась, и в душном воздухе раздался мрачный отчаянный голос её мужа, резко пробудив её и вырвав из этих утешительных видений.

― Ливия! — вскричал он, словно охваченный решительными и отчаянными потрясениями.

Публий Лентул, возвращаясь к себе, сразу же прошёл в свой кабинет, где оставался долгое время погружённым в свои мрачные мысли. Почувствовав, что его мозг устал от противоречивых решений, он вспомнил, что должен молить прощения у богов за свои тягостные размышления. Он направился к домашнему алтарю, где покоились неодушевленные символы его семейных божеств, но, если Ливия получила бесценное утешение, принимая в своём сердце учение Христа о прощении, смирении и практике добра, то сенатор напрасно искал просветления и утешения, возвышая молитвы к ногам статуи Юпитера, бесстрастного и горделивого. Напрасно он молил вдохновения у своих домашних божеств, ведь эти боги воплощали традицию господства его расы, традицию, которая состояла из тщеславия и гордыни, эгоизма и амбиций.

И вот тогда, отравленный ревностью, он без промедления пошёл к супруге, чтобы выплеснуть ей в лицо всю досаду своего горького отчаяния.

Резко окликнув её, он заметил, что её полузакрытые глаза были полны слёз, словно она созерцала духовное видение, недоступное для его глаз. Никогда Ливия не являлась перед ним настолько одухотворённой и настолько прекрасной, как в этот миг; но демон клеветы сразу же дал ему понять, что эти слёзы являются лишь знаком угрызения совести за сознательно допущенную ошибку. Что ещё могла чувствовать его супруга, после посещения дворца правителя, зная, что после этого она должна была ожидать строгого наказания?

Вырванная из состояния восторга резким окриком супруга, бедная женщина заметила, что её видение полностью исчезло, а небо Иерусалима охвачено густым мраком. Вдали слышались сильные раскаты грома, а грозные молнии разрезали небо во всех направлениях.

― Ливия, ― воскликнул сенатор сильным хорошо поставленным голосом, давая понять, каких усилий ему стоило преодолеть свои эмоции, ― слёзы раскаяния бесполезны в этот тягостный момент в нашей судьбе, потому что все узы любви, соединявшие нас, разорваны навсегда.

― А. что случилось? — только и смогла спросить она, выдавая страх, который эти слова вызвали у неё.

― Более ни слова, ― отрезал сенатор, бледный от гнева, но страшный в своём спокойствии, ― я своими собственными глазами видел, ваше ужасное преступление, и теперь знаю цель ваших переодеваний в галилеянку!.. Мадам, вы выслушаете меня до конца, воздержавшись от какого-либо оправдания, потому что ваша измена могла бы найти справедливое наказание только в глубоком молчании смерти.

Но я не хочу убивать вас. Моё моральное воспитание не сочетается с преступлением. Но это не значит, что в моей душе найдётся место жалости при виде раскаяния вашего сердца в нужный момент. У меня ещё есть дочь, на которую мог бы пасть жест моей жестокости против вашего вероломства, достаточного, чтобы сделать нас несчастными на всю жизнь.

Как честный человек и готовый отомстить за любое оскорбление, я дорожу своим именем и традициями своей семьи, и поэтому не буду бесчеловечным и преступным отцом.

Я мог бы оставить вас навсегда в размышлениях над вашим крайне нелояльным поступком, но слуги этого дома также питаются за моим столом. И, не признавая больше за вами других титулов, которые связывали бы меня с вами, сударыня, внутри нашего дома, я пока ещё вижу в вас мать моих несчастных детей. Именно поэтому отныне, перед лицом ощутимых доказательств вашей бесчестности в этот зловещий для меня день, я презираю все моральные проявления вашей недостойной личности. В этом доме за вами останется лишь простая роль матери, которую я привык уважать даже среди нищих бродяг.

Молящие глаза оболганной говорили о невыразимых мучениях, разрывавших её любящее и чрезвычайно ранимое сердце.

Она смиренно опустилась на колени у ног супруга, и слёзы боли текли по её бледным щекам.

Ливия вспоминала об Иисусе в его непередаваемом страдании. Да. Она вспоминала о его словах и была готова на жертву. В своей боли она, казалось, чувствовала ещё вкус этого хлеба жизни, благословлённого его божественными руками, и ощущала себя омытой всеми земными заботами. Идея о Царстве Небесном, где все страждущие находят себе утешение, облегчала её сердце, наболевшее в первых размышлениях о клевете, жертвой которой стал её дух, измученный в этих жёстких испытаниях.

Раздосадованный спокойным и смиренным её поведением, сенатор продолжил в крайнем волнении:

― Я дал вам всё самое чистое и святое, чем обладал в этом мире, в надежде, что вы будете соответствовать моим возвышенным идеалам. Но, отвергнув все обязанности, которые были наложены на вас, вы без колебания полили нас грязью. Близости моего сердца и уважению семьи вы предпочли недостойные привычки этой эпохи безответственных существ. Таким образом, вы соскользнули к проходу, ведущему женщину к бездне преступления и безжалостности.

Выслушайте же мои слова, которые свидетельствуют о самых ужасных разочарованиях моего сердца!

Вы никогда больше не будете уклоняться от своих домашних работ и каждодневных обязанностей по дому. Ещё один подобный поступок, который заберёт у меня последние запасы терпимости, и единственным решением для вас будет смерть.

Не требуйте для подобного акта моих честных рук. Если семейные традиции исчезли из вашей души, они продолжают жить в моём сердце, которое желает культивировать их бесконечно на алтаре моих дорогих воспоминаний. Живите же в низости с вашими мыслями, но воздержитесь публично упоминать о моих святых чувствах, потому что даже терпение и свобода имеют границы.

Я смогу подняться после падения, вызванного лёгкостью вашего поведения!..

Отныне, сударыня, в этом доме вы будете лишь служанкой, имея в виду вашу роль матери, роль, которая сегодня уберегла вас от смерти. Но не вмешивайтесь в решение какой-либо проблемы по воспитанию моей дочери. Я смогу вырастить её без вашей помощи и буду разыскивать сына, исчезнувшего, возможно, из-за вашей преступной безответственности, до конца своих дней. Я сосредоточу на своих детях огромную часть любви, которую я хранил для вас в щедрости своего доверия. К тому же отныне вы не должны больше искать меня как супруга, которой вы не смогли оставаться из-за своей неоправданной неверности, а обращаться ко мне с уважением раба к своему господину!..

Во время краткой паузы, возникшей в язвительных и мучительных словах сенатора, Ливия обратила к нему взгляд, выражавший высшую муку.

Она хотела говорить с ним, как раньше, отдать ему своё чувствительное и любящее сердце; но, зная его импульсивный характер, она понимала всю бесполезность любой попытки оправдаться.

Как только прошёл первый шок, слушая, измученная болью, эти жестокие инсинуации в отношении исчезновения ребёнка, она впустила в сердце своё волны многочисленных неоправданных сомнений. Перед такой клеветой, сделавшей её несчастной, она спрашивала себя, видит ли добрые поступки этот Отец бесконечной доброты, который, как она полагала, следит с Небес за всеми страждущими, согласно возвышенным обещаниям Мессии-назареянина. Разве она не хранила благородного и примерного поведения преданной матери и любящей супруги? Разве её сердце не делало ставку на дань надежды и веры в этом царстве суверенной справедливости, находящейся за пределами материальной жизни? И кроме того, её поспешный поход к Пилату, без предварительного разрешения мужа, был сделан исключительно с благородным намерением спасти Иисуса из Назарета от позорной смерти. Где была та сверхъестественная помощь, которая не смогла прояснить её тягостную ситуацию и раскрыть подобную несправедливость?

Слёзы волнений застилали ей уставшие и измученные глаза.

Но прежде чем муж возобновил свои обвинения, она снова в мыслях увидела себя возле креста.

Приятный бриз, казалось, смягчал язвы, нанесённые её сердцу осуждением супруга. Голос, говоривший из глубины её сознания, напоминал её чувствительному духу, что Учитель из Назарета также был невиновен и в этот день на кресте искупил людские грехи, под оскорбления безжалостных палачей. От тех, кого он любил более всего, он получил измену и одиночество в высший час своего свидетельства. От тех, кому он служил с благотворностью и любовью, он получил ядовитые шипы острой неблагодарности. Перед видением его бесконечных мук Ливия собрала свою веру и стала молить Отца Небесного дать ей мужество, нужное ей для преодоления жестоких испытаний жизни.

Её тревожные размышления длились не более минуты, после чего Публий Лентул продолжил своим отчаявшимся голосом:

― Я подожду ещё два дня ради поисков моего несчастного сына! После этого я вернусь в Кафарнаум, чтобы проживать своё время. Я останусь в этом проклятом месте так долго, как это будет необходимо. Что же касается вас, сударыня, отныне вы можете замкнуться в своей собственной низости, потому что с такой же щедрой стремительностью, с какой я отклоняю вашу существование на этот момент, я, не колеблясь, исполню последнее наказание в нужный момент!..

И открыв выходную дверь, которая уже дрожала от раскатов грома, он воскликнул с ужасной интонацией:

― Ливия, этот тягостный момент означает окончательное разделение наших судеб. Не пытайтесь пересекать границу, навсегда разделяющую нас друг от друга, под одной крышей и при одной жизни, потому что подобный жест будет означать ваш смертный приговор.

Дверь за ним затворилась с треском, заглушённым надвигающейся грозой.

Иерусалим представлял собой поистине циклон разрушения, который на своём пути оставлял лишь руины, разорение и смерть.

Оставшись одна, Ливия горько заплакала.

В то время как атмосфера омывалась проливным дождём под раскаты грома, её душа освобождалась от горьких иллюзий.

Да. Она одна и глубоко несчастна.

Отныне она не могла больше рассчитывать ни на поддержку своего мужа, ни на нежную любовь дочери. Но ангел спокойствия бодрствовал над ней с мягкостью часового, который никогда не отходит от своего поста любви, Искупления и милости. И именно этот светящийся Дух, проливая бальзам надежды в кубок её встревоженного сердца, дал почувствовать ей, что она обладает ещё очень многим — богатством веры, соединяющей её с Иисусом, Мессией отречения и здоровья, который ждёт её в своём царстве света и милосердия.

Глава 10 Апостол Из Самарии

На следующий день Публий Лентул активизировал поиски своего сына среди паломников праздника Пасхи в Иерусалиме, предложив вознаграждение в одну великую сестерцию[8], что составляло две тысячи пятьсот асов, тому, кто представит его слугам исчезнувшего ребёнка. Мы не должны забывать, что служанка Семеле, вместе со своими коллегами, была подвергнута самому пристрастному допросу во время наказания, наложенного на нерадивых слуг, которые должны были охранять ночью дом сенатора.

Публий не позволял физических наказаний в отношении женщин, но в таинственном случае исчезновения своего сына он подверг служанок откровенно беспощадному допросу.

Излишне говорить, что Семеле заявила о своей абсолютной невиновности и не выказала ничего, что могло бы как-то выявить её истинное отношение.

Но три служанки, которые непосредственно занимались ребёнком, куда входила и она, были обязаны сотрудничать с рабами в поисках Марка на площадях и улицах Иерусалима, и у них ежедневно были часы отдыха. Семеле воспользовалась этим временем, чтобы посещать и видеть друзей, и большую часть своего времени проводила в месте, где Андрэ выращивал оливковые деревья и виноградники, недалеко от дороги, связывавшей основные центры.

Именно здесь в этот день оказалась она, оживлённо беседуя с похитителем и его женой, пока ребёнок спал в углу комнаты.

― Значит, сенатор предложил вознаграждение в одну великую сестерцию тому, кто вернёт ребёнка? — удивлённо спросил Андрэ де Жиорас.

― Верно, ― в задумчивости воскликнула Семеле. — И речь идёт о большой сумме римских денег, которую трудно заработать в этом мире.

― Если бы не моё праведное и страстное желание отмщения, ― ответил похититель с хитрой усмешкой, ― то нам представился бы случай завладеть этой значительной суммой. Ладно, забудем об этом, нам не нужны деньги. Нам не нужно ничего от этих проклятых патрициев.

Семеле слушала его рассеянно и равнодушно; но собеседник не терял из виду выражение лица своей сообщницы, словно пытаясь разглядеть за её скромными и простыми манерами какую-то скрытую мысль.

И поэтому, с целью проверить её психологическое отношение, он сказал внешне спокойным и беззаботным тоном, словно справлялся о своём сокровенном настроении:

― Семеле, есть ли последние новости от Бенжамина?

― Ну, Бенжамин, ― ответила она, имея в виду своего жениха, ― ещё не определил дату нашей свадьбы, пока что он занят нашими многочисленными проблемами.

Вы же знаете, причина моей работы — это осуществление нашего идеала: приобрести тот домик в Бетании, который вы уже видели, и как только цель будет достигнута, мы будем соединены навеки.

― Очень хорошо, ― сказал Андрэ, словно найдя ключ к разгадке тайны, ― со временем вы сможете осуществить всё, что нужно для счастья. Со своей стороны, можете быть уверены, я сделаю всё, чтобы помочь вам, как истинный отец.

― Большое спасибо! — воскликнула признательная девушка. — Теперь позвольте мне вернуться к работе, ведь время-то идёт.

― Не теперь, ― решительно ответил Андрэ, ― подождите немного. Хочу дать вам попробовать наше старое вино, которое я открыл сегодня специально, чтобы отметить тот факт что мы выжили после вчерашней ужасной грозы!

И, войдя внутрь дома, он спустился в погреб, где взял кувшин светлого игристого вина и налил в старинную чашу. Затем направился в соседнюю комнату, откуда принёс какой-то флакончик, и налил в чашу несколько капель его содержимого, тихим голосом говоря при этом:

― Ах, Семеле! Ты могла бы жить, если бы не это проклятое вознаграждение, приговорившее тебя к смерти!. Бенжамин. свадьба — это положение горькой нищеты. Сумма в тысячу сестерциев ― соблазн, которому даже самый чистый и благожелательный рассудок не в силах противостоять. Что касалось пыток и других наказаний, я верю, но теперь речь идёт о деньгах, а деньги — это почти всегда смертный приговор для существ человеческих!..

И, подмешивая сильный яд в пенящееся вино, он продолжал бормотать:

― Через шесть часов, моя бедняжка, ты попадёшь в царство теней. Что делать? Мне остаётся лишь пожелать тебе доброго пути! И никто больше в этом мире не узнает, что в моём доме есть раб, в чьих жилах течёт благородная кровь аристократов Римской Империи!..

За две минуты несчастная служанка сенатора с удовольствием выпила содержимое чаши и поблагодарила Андрэ трогательными словами за его внимание к ней.

От двери своего каменного дома Андрэ следил взглядом за последними шагами своей сообщницы, на последних поворотах пути.

Никто больше не потребует великую сестерцию, предложенную в отчаянии Лентулом, потому что с наступлением ночи, к семи часам вечера, Семеле внезапно почувствовала себя плохо и сразу же слегла в кровать.

Обильный холодный пот струился по её уже побелевшему лицу, на котором проступала характерная для наступающей смерти бледность.

Срочно вызвали Анну, которая уже вернулась и занялась домашними делами, чтобы она предоставила необходимый уход. Анна увидела, что Семеле была в крайнем угнетении, что характерно для умирающих, стоящих уже на пороге отделения от материи.

― Анна. ― вскричала умирающая затухающим голосом, ― я умираю. у меня на совести. тяжело, мучительно.

― Семеле, что с тобой происходит? — спросила та, глубоко тронутая её состоянием. — Доверимся Богу, Отцу нашему Небесному, и поверим в Иисуса, который ещё вчера смотрел на нас с креста своих страданий взглядом, полным бесконечной жалости!

― Я чувствую. что уже. поздно. ― прошептала умирающая в предсмертных судорогах, ― я хотела бы. только. прощения.

Но прерывистый её голос захрипел, и она не смогла больше говорить. Сильная судорога оборвала её последние слова, а лицо покрылось лиловым цветом, словно у неё внезапно остановилось сердце, сжатое непреодолимой силой.

Анна поняла, что это конец, и стала молить Иисуса принять в своё милосердное царство душу своей подруги и простить ей серьёзные ошибки, которые, конечно же, были причиной её агонизирующих слов в последний момент жизни.

Призванный осмотреть труп, врач констатировал, в рамках своей науки, что Семеле умерла по причине недостаточной работы сердечной системы, и истинная причина нежданной смерти осталась неопознанной, а тайна Андрэ Жиораса была похоронена в глубоком мраке могилы.

Анна и Ливия хотели обменяться впечатлениями от этого тягостного события, но обе, несмотря на чувство потрясения, которое вызвали у них последние слова усопшей, отнесли её переход в другой мир на счёт неизлечимой неизбежности.

Публий Лентул после этого события ускорил своё возвращение в поместье в Кафарнауме, которое он окончательно приобрёл у предыдущего хозяина этой постройки, предвидя долгое пребывание в этих местах. Возвращение было грустным, путешествие тягостным и безнадёжным.

Многие слуги не могли понять глубоких противоречий, которые отныне существовали между ним и его супругой, потому что, несмотря на воистину сердечное разделение, они продолжали поддерживать в семейном кругу ту же традицию уважения к своим подчинённым.

Несколько дней спустя после их второго обустройства в цветущем и радостном городе, где столько раз звучали мягкие божественные слова Иисуса, сенатор написал длинную депешу своему другу Фламинию, а также другим членам Сената. Гонцом он послал в Рим Комения, которому полностью доверял.

В своей ненависти к Палестине, предавшей его стольким горьким испытаниям, и являясь её узником из-за таинственного исчезновения своего малыша Марка, сенатор просил у Фламиния его личного вмешательства, чтобы его дядя Сальвий вернулся в лоно служб в столицу Империи, стараясь, таким образом, избавиться от присутствия Фульвии в этих местах. Сердце подсказывало ему, что эта женщина имеет зловещее влияние на его судьбу и судьбу его семьи. А также, страдая от ужасной неприязни к Понтию Пилату, он поставил своего далёкого друга в курс многочисленных скандалов в администрации, которым он решил со всей своей строгостью положить конец после инцидента во время Пасхи. Он пообещал Фламинию Северу информировать его во всех деталях о нуждах провинции, чтобы римские власти имели представление о серьёзных нарушениях в местной администрации, чтобы в нужное время правителя можно было перевести в другой сектор Империи. Он обещал незамедлительно сообщать обо всех несправедливостях в действиях Пилата, как публичного функционера, ввиду постоянных жалоб, доходивших до его ушей со всех концов провинции.

В своих личных посланиях он также просил у своего друга предпринять необходимые меры, чтобы ему прислали учителя для его дочери, воздерживаясь, однако, от рассказа о личной драме, за исключением случая с его сыном, о котором он говорил в своих документах как о единственном случае его задержания в этих местах на неопределённое время.

Комений выехал из Йоппе с наибольшими предосторожностями, строго подчиняясь его распоряжениям. И через некоторое время он достигнет Рима, где передаст эти новости в руки адресатов.

В Кафарнауме продолжалась грустная и молчаливая жизнь.

Публий был привязан к своим объёмным архивам, судебным процессам, обучению и размышлениям, готовя образовательные программы своей дочери или организуя проекты её будущей деятельности. Он делал всё возможное, чтобы выйти из морального угнетения, в которое погрузили его тягостные события в Иерусалиме.

Что касается Ливии, зная несгибаемость гордого характера своего мужа и понимая, что все обстоятельства были отражением его ошибки, она нашла преданную душу в своей служанке, любящего и доверительного друга, живя в почти постоянных страстных молитвах. Черты её бледного лица были отмечены застывшими страданиями, оставлявшими на нём глубокие морщины. Однако её взгляд выявлял закалку и мощь веры, её взгляд освещался особым светом, несмотря на очевидное истощение.

В Кафарнауме спутники Учителя сразу же организовали большое сообщество верующих в Мессию. Многие, таким образом, через отречение становились апостолами его учения самоотречения, жертвенности и искупления. Одни проповедовали как он, на публичной площади, другие исцеляли увечных во имя его. Крестьяне были странно охвачены дыханием разумности и небесного вдохновения, так как исповедовали практику Иисуса с большой ясностью. И так они организовывали, со словом апостолов, предвестие написанного Евангелия, которое затем останется в мире посланием Спасителя Земли всем народам, расам и нациям планеты, как светлый путь душ к Небесам.

Все те, кто предавался новой идее, исповедовались на публичной площади в ошибках своей жизни в знак смирения, которое от них требовалось в рамках христианского сообщества. И чтобы добрый пророк из Назарета никогда не был забыт в своих искупительных страданиях Голгофы, простой и бедный народ того времени организовывал культы креста, считая, что именно он является лучшим почитанием памяти Иисуса-Назареянина.

Ливия и Анна в своей глубокой любви к Мессии, конечно же, не преминули примкнуть к этим народным практикам.

Крест был объектом всеобщего полного уважения, несмотря на то, что представлял собой в то время инструмент наказания всех преступников и злодеев.

Анна продолжала посещать берега озера, где несколько апостолов Господа продолжали свои божественные уроки перед страждущими, лишёнными удачи. И было обычным делом видеть этих былых спутников и слушателей Мессии, словно скромных пастухов, пересекающими сельские дороги при полнейшем отсутствии элементарных удобств, дабы нести всем людям утешительные слова Доброй Вести. Эти удивительные люди проходили, в простоте и отречении, длинными и извилистыми путями, одежда на них светилась дырами, на ногах у них были грубые сандалии. Они проповедовали, однако, качественно и с любовью к истинам Иисуса, как если бы их лбов касалась божественная милость. Для многих из них мир не выходил за рамки Иудеи или Сирии; но в реальности, эти светлые спокойные слова останутся на земле на века.

Прошло более месяца после Пасхи 33 года, когда сенатор, одним прекрасным и жарким галилейским вечером, подошёл к своей супруге, чтобы поделиться с ней своими новыми планами:

― Ливия, ― сдержанно начал он, ― я должен объявить вам, что имею намерение попутешествовать какое-то время, что отдалит меня от дома, возможно, на два месяца. Мне необходимо исполнить свои обязательства эмиссара Императора в качестве специального делегата в этой провинции.

Так как это путешествие будет проходить в несколько этапов, и мне придётся ненадолго останавливаться во всех городах на моём пути вплоть до Иерусалима, то я не могу взять вас с собой. Поэтому я оставляю на вас присмотр за моей дочерью.

Как вы знаете, между нами больше ничего нет, что давало бы вам право вмешиваться в мои личные дела; но я напоминаю вам то, что я сказал в тот роковой день нашего разрыва. Вы остаётесь в этом доме лишь для выполнения своей материнской роли, пока не приедет из Рима старый профессор, которого я попросил у Фламиния прислать нам сюда.

Я глубоко надеюсь, что у вас есть намерение исправиться, и верю вам как матери моих детей, что вы пытаетесь восстановить свои заслуги, которые ранее я бы не смог отвергнуть. И поэтому я надеюсь, что вы воздержитесь от какого-либо недостойного поступка, который заставил бы меня потерять свою бедную дочь навсегда.

― Публий!.. — только и смогла удручённо вымолвить супруга сенатора, пытаясь воспользоваться этой мимолётной минутой спокойствия своего мужа, чтобы защитить себя от клеветы, брошенной на неё сложными обстоятельствами. Но сенатор, внезапно закрывшись в себе, в своей гордой строгости, не дал ей времени продолжить, с каждым разом всё сильнее давая почувствовать её горькое положение в семье.

Неделю спустя он выехал в своё путешествие, полное приключений и неожиданностей.

Его будоражило, прежде всего, желание облегчить свою грустную душу с помощью поисков своего исчезнувшего сына. У него также была цель составить своеобразный каталог ошибок и несправедливостей администрации Пилата, чтобы лишить его власти в Палестине в подходящий момент.

Но в его решении была одна серьёзная ошибка, последствий которой, тягостных для его угнетённой души, он не мог предвидеть. Как прагматичный человек, он должен был бы более внимательно изучить возможность оставления супруги и дочери на милость превратностей края, где их считали чужаками. Кроме того, во время своего отсутствия он не мог рассчитывать на всестороннюю преданность Комения, уехавшего в Рим, куда его вели решения своего патрона и высокого друга.

Все эти заботы тревожили разум Ливии, которая, как женщина, была одарена более тонким и точным чутьём в том, что касалось предположений и прогнозов.

И поэтому она тревожно наблюдала за отъездом своего мужа, хоть он и советовал своим многочисленным слугам быть очень внимательными в своей работе по дому.

В Тибериаде Ирод, предварительно предупреждённый о приезде Публия в его город, организовал торжественные празднества. Этот город представлял собой первый этап долгого путешествия сенатора. Все местности, обладавшие самоопределением, входили в остановки каравана в пути, и Публий в каждой из этих местностей принимал самые выразительные знаки уважения к своей персоне от администраций регионов — нескончаемый эскорт, многочисленные слуги, которые предугадывали его желания в этой медленной экскурсии через политические единицы малой значимости в Палестине.

Сульпиций Тарквиний тогда, во время праздничного прибытия Публия Лентула в великий город Галилеи, был с миссией у Антипы. Но он постарался, чтобы сенатор заметил его, вернувшись в тот же день в Иерусалим, где в частной беседе с правителем он говорил такие слова:

― Знаете ли вы, что сенатор Публий Лентул, ― говорил Сульпиций с удовольствием того, кто объявляет об интересной новости, ― предпринял долгое путешествие через всю провинцию?

― Что? — в большом удивлении спросил Пилат.

― Да. Это правда. Я оставил его в Тибериаде, откуда он через несколько дней направится в Себасту, я даже думаю, что после программы путешествия, о которой я узнал, благодаря помощи одного друга, он вернётся в Кафарнаум не ранее чем через сорок дней.

― А какие намерения у сенатора в таком утомительном и скучном путешествии? Может, тайное решение Империи? — спросил Пилат, опасаясь какого-нибудь наказания за свои неправедные деяния в политической администрации провинции.

Но после нескольких минут раздумий, как если бы рассуждения человека частного превосходили рассуждения человека публичного, он с интересом спросил у ликтора:

― А как же его супруга? Она не сопровождает его? И у сенатора хватило мужества оставить её одну наедине со всеми сюрпризами этой страны, кишащей столькими злодеями?

― Зная, что вы заинтересуетесь этой информацией, — произнёс Сульпиций с преувеличенной преданностью и удовлетворённой своей хитростью, ― я постарался побольше узнать по этому поводу у своего друга, который сопровождает путешественника в качестве его личной охраны. Я узнал, что госпожа Ливия осталась в Кафарнауме вместе со своей дочерью и будет ждать там возвращения своего супруга.

― Сульпиций, ― в задумчивости воскликнул Пилат, ― я полагаю, тебе известна моя симпатия к обожаемому созданию, о котором мы говорим.

― Естественно, потому что, если вы помните, именно я не так давно ввёл её в ваш личный кабинет.

― Это правда!

― Почему бы вам не воспользоваться такой возможностью, чтобы нанести личный визит в Кафарнаум? — спросил ликтор с задней мыслью, но не затрагивая напрямую это деликатное дело.

― Клянусь Юпитером! — удовлетворённо произнёс Пилат. — У меня есть приглашение от Кузы и других высших чиновников Антипы в этом городе, и это позволяет мне рассмотреть мой визит туда. А почему ты вдруг предложил мне это?

― Господин, ― воскликнул Сульпиций Тарквиний с деланной скромностью, ― прежде всего, речь идёт о том, чтобы доставить вам личную радость от выполнения этих планов, и затем.

я тоже очень симпатизирую молодой служанке дома, её зовут Анна. Её простая и восхитительная красота — это самый великий соблазн, который я когда-либо видел у женщин Самарии.

― Что это с тобой? Я никогда не видел тебя таким влюблённым. Я думал, что ты уже пережил возраст юношеских порывов. Во всяком случае, это говорит о том, что я не одинок в своей радости, которую мне доставляет сама мысль об этом неожиданном путешествии, ― ответил Пилат, придя в весёлое расположение духа.

И, словно в этот миг он уже выработал все детали своего плана, Пилат посмотрел на ликтора, удовлетворённо и тщеславно слушавшего его, и воскликнул:

― Сульпиций, ты останешься в Иерусалиме лишь на время, необходимое для краткого отдыха, а послезавтра вернёшься в Галилею, там, в Кафарнауме, напрямую явишься предупредить Кузу о моём намерении посетить город. После этого поедешь к резиденции сенатора Лентула и потихоньку предупредишь его супругу о моём решении, поставив её в известность о дне моего прибытия. Надеюсь, что при таком недальновидном поступке своего мужа, оставившего её в одиночестве в этих местах, она лично приедет в Кафарнаум навестить меня, чтобы забыть компанию грубых и невежественных галилеян и вспомнить о нескольких счастливых часах, что она провела при Дворе, о моей беседе с ней и о моей дружбе.

― Отлично, ― произнёс ликтор, не скрывая своей радости. — Ваше распоряжение будет выполнено.

Сульпиций Тарквиний вышел радостный, он ощущал поддержку в своих низких инстинктах, предвкушая заранее тот миг, когда он приблизится к молодой самаритянке, пробудившей в нём плотские чувства, которые он не имел времени проявить во время исполнения своих обязанностей личного слуги при Публии Лентуле.

Выполняя полученное распоряжение, четыре дня спустя, он уже был в Кафарнауме, где послание правителя было получено с огромным удовлетворением со стороны политических властей.

Чего не скажешь в отношении резиденции Публия, где его ожидал скромный сдержанный приём слуг и рабов дома. На его зов явился лишь Максим, замещавший Комения в управлении ежедневными делами, но он был далеко не так проворен, энергичен и опытен.

Принятый со вниманием старым слугой, которого он знал лично, ликтор потребовал присутствия Анны, с которой он желал переговорить в частном порядке, чтобы решить некое дело.

Старый слуга Лентула, не колеблясь, позвал её к Сульпицию, который смотрел на неё своим пылающим сладострастным взором.

Служанка заинтересованно и почтительно спросила его о причине столь неожиданного визита. Тарквиний ответил, что должен лично переговорить с Ливией. Он постарался в то же время дать бедной девушке понять о своих постыдных претензиях, делая ей недостойные и оскорбительные намёки.

В течение нескольких минут он глухим голосом распространялся о своих намерениях, а Анна, чрезвычайно бледная, слушала его с большим терпением, чтобы избежать скандала, а затем отважно и высокомерно ответила:

― Господин ликтор, я позову свою госпожу, чтобы она на несколько мгновений могла принять вас. Что же касается меня, я должна вам сказать, что вы ошибаетесь, я не та особа, за которую вы меня принимаете.

И, решительно направившись внутрь дома, она рассказала своей госпоже о настойчивом желании Сульпиция говорить с ней лично. Ливия была удивлена не только этим нежданным событием, но и выражением лица служанки, которая сильно побледнела от перенесённого шока. Анна, стараясь не говорить напрямую о том, что произошло, пробормотала:

― Госпожа, ликтор Сульпиций, видимо, торопится. Думаю, вы не должны терять времени.

Но Ливия постаралась не спеша принять посланника со всем присущим ей вниманием.

В её присутствии ликтор склонился в глубоком поклоне и почтительно обратился к ней, во исполнение обязанностей, которые привели его сюда:

― Госпожа, я прибыл от господина прокуратора Иудеи, который имеет честь проинформировать вас о своём прибытии в Кафарнаум в первой половине следующей недели.

Глаза Ливии зажглись праведным возмущением, а её разум стали осаждать многочисленные предположения. Но мобилизовав свои силы, она достаточно мужественно ответила, будучи выше обстоятельств:

― Господин ликтор, я благодарю за любезность ваших слов, но должна подчеркнуть, что в данный момент мой муж находится в путешествии, и в его отсутствие наш дом никого не принимает.

И лёгким кивком головы она дала понять, что пора и честь знать, что Сульпиций, охваченный гневом, понял всем своим нутром. Он распрощался, согнувшись в почтительном реверансе.

Изумлённый подобным отношением, ведь для ликтора не было никаких сомнений в измене Ливии, он ушёл разочарованным, но, в своей развратной хитрости, не без задней мысли о сложившемся положении.

Он подошёл к одному из солдат охраны резиденции, которого он знал как личного друга, и с преувеличенным интересом заметил:

― Октавий, через неделю я, возможно, вернусь сюда и хотел бы снова увидеть в этом доме редкую драгоценность моего счастья и надежд.

― Что за драгоценность? С любопытством спросил собеседник.

― Анну.

― Отлично. Эту услугу я легко тебе окажу.

― Выслушай меня внимательно, ― воскликнул ликтор, предчувствуя, что служанка сделает всё возможное, чтобы выскользнуть из его лап. — Анна часто отсутствует, и если такое случится, надеюсь, что во имя нашей дружбы ты проинформируешь меня обо всём в нужное время.

― Можешь рассчитывать на мою преданность.

В доме Ливия, угнетённая душа, поверяла своей подруге и преданной служанке свои подозрения, тяготившие её сердце. Выслушав её оправданные и вполне понятные опасения, Анна, в свою очередь, поведала ей об оскорблениях Сульпиция.

Бедная госпожа тогда принялась рассказывать своей подруге о бесконечном букете своих тревог, описывая страдания, мучившие её любящую и чрезвычайно чувствительную душу с самого первого дня, когда клевета нашла приют в горделивом разуме её спутника. Слёзы служанки, услышавшей такое, были отражением её великого понимания волнений госпожи, потерянной в этих почти диких краях, имея в виду её воспитание и благородство происхождения.

Заканчивая тягостный рассказ о своих несчастьях, благородная Ливия с нескрываемой горечью добавила:

― По правде, я всё делала, чтобы избегать неоправданных и непонятных скандалов. Но теперь я чувствую, что ситуация всё более осложняется из-за настойчивости моих палачей и нежелания моего мужа посмотреть в лицо событиям. Мой разум теряется от всех этих тягостных и горьких подозрений.

Если я пошлю за ним, чтобы поставить его в курс всего происходящего, чтобы он срочно защитил нас, возможно, он не поймёт хода событий и посчитает мои опасения симптомом моих прошлых ошибок, или примет мои сомнения за желание искупить не совершённые мною ошибки, о которых он уверенно и энергично говорит в своих грозных речах. Но если я не предупрежу его об этих серьёзных обстоятельствах, то с приездом правителя в Кафарнаум, который воспользуется его отсутствием в доме, скандал непременно произойдёт.

Иисус — мой единственный судья в этом тягостном случае, где свидетелями являются лишь моё сердце и моя совесть!..

Теперь, дорогая моя Анна, я тревожусь не за себя, я уже достаточно вкусила горькой желчи разочарований и жестокой клеветы. Я волнуюсь исключительно за свою бедную дочь. Мне кажется, что здесь, в Палестине, те должности, которые должны занимать честные и неподкупные люди, оккупировали злодеи.

Как ты знаешь, моего малыша похитили, он исчез в этом водовороте опасностей, возможно, его убили равнодушные и преступные руки. Сердце матери говорит мне, что мой бедный Марк ещё жив, но где и как он живёт? Напрасно мы повсюду пытались узнать, нет ни малейшего следа его присутствия или того, что он был здесь. Теперь совесть приказывает мне защищать свою маленькую дочь от мрачных ловушек.

― Госпожа, ― воскликнула служанка со странным блеском во взгляде, словно она нашла внезапное и толковое решение проблемы, ― всё, что вы сказали, раскрывает ваш здравый смысл и осторожность. Я также разделяю ваши опасения и думаю, что мы должны сделать всё, чтобы спасти малышку и вас саму от этих волков-убийц. Почему бы нам не найти приют где-нибудь в другом месте, где мы были бы в безопасности, пока проклятые бандиты не покинут эти края?!

― Да, но думаю, что бесполезно искать приюта в Кафарнауме в подобных обстоятельствах.

― Мы пойдём дальше.

― Куда? — с тревогой спросила Ливия.

― У меня есть идея, ― с надеждой сказала Анна. — Но это если вы согласитесь на её полное осуществление: мы обе выйдем отсюда вместе с малышкой и скроемся в Самарии, в доме Симеона, чей почтенный возраст защитит нас от любой опасности.

― Но Самария, ― слегка обескураженная, сказала Ливия, ― это же так далеко.

― Тем не менее, госпожа, реальность состоит в том, что мы нуждаемся в подобном уголке. Я согласна, что путешествие будет долгим, но мы могли бы выйти отсюда как можно раньше, а как только остановимся на отдых в Наиме, наймём свежих лошадей. За день-два пути мы достигнем долины Зихема, где находится старенький домик моего дяди. Вы сообщите Максиму о своём решении, без объявления причин отъезда, и в случае немедленного возвращения сенатора ваш супруг будет сразу же проинформирован о ситуации и постарается понять, что собой представляет ваша честность.

― И правда, это единственная помощь, которая нам остаётся, ― воскликнула немного успокоенная Ливия. — К тому же, я верю в нашего Учителя, он не покинет нас в таких тяжких испытаниях.

Уже сегодня мы подготовимся к путешествию, а ты пойдёшь в город, чтобы предусмотреть не только покупку коней, которые довезут нас до Наима, но и проследить за отъездом одного из членов твоей семьи с нами. Итак, мы отправимся очень скромно, чтобы не привлекать внимания любопытных, и чтобы защититься от каких-либо случайных неприятностей.

За расходы не волнуйся, у меня достаточно денег.

Так всё и произошло.

Накануне отъезда Ливия позвала слугу, выполнявшего роль интенданта по дому, и ввела его в курс дела следующими словами:

― Максим, срочные дела призывают меня завтра выехать в Самарию, где мы с дочерью пробудем несколько дней.

Я возьму Анну с собой и жду от тебя обычной преданности к своим господам.

Слуга поклонился, удивлённый таким отношением своей госпожи, мало привыкшей к внешним выездам из дома, но понимая, что у него нет права критиковать и анализировать её решения, с почтением сказал:

― Госпожа, я бы хотел, чтобы вы сами отобрали слуг, которые будут вас сопровождать.

― Нет, Максим. Мне не нужна обычная торжественность в подобной поездке. Со мной поедут лишь подруги из Кафарнаума. Я намереваюсь путешествовать очень скромно. Мне важно поставить тебя в известность о своих планах, чтобы ты удвоил службу охраны дома в моё отсутствие, и имел в виду возможность преждевременного возвращения твоего хозяина и поставил его в известность о моём решении, точно с тех словах, которые я тебе скажу.

И когда слуга почтительно откланялся, Ливия вернулась в свои апартаменты, таким образом решив проблемы своего спокойствия.

На следующий день, на рассвете, скромный караван вышел из Кафарнаума. Он состоял из Ливии и её ребёнка, Анны и одного из старых и уважаемых членов её семьи. Караван отправился по дороге, огибавшей большое озеро капризным полукругом, сопровождая воды Иордана, которые спокойно впадали в Мёртвое море.

Во время короткого привала в Наиме сменили коней, и путешественники проследовали дальше по своему маршруту в направлении долины Зихем, где с наступлением ночи они сошли с коней перед каменным домом Симеона, который встретил их, плача от радости.

Старец-самаритянин казался тронутым божественной милостью, как и всё значимое движение, которое он развил в области, несмотря на свой преклонный возраст, распространяя утешительное учение Пророка из Назарета.

Среди лиственных и тенистых оливковых деревьев он установил большой крест, тяжёлый и грубый, и рядом поставил сельский стол, вокруг которого рассаживались верующие на импровизированных бедных скамьях, чтобы слушать его дружеское и утешительное слово.

Здесь прошли пять счастливых дней для обеих женщин, прекрасно чувствовавших себя в этой простой обстановке.

Ближе к вечеру, под ласковым ветром свободной и святой Природы, посреди зелёного гармоничного пейзажа, собиралось небольшое собрание самаритян, которые принимали возвышенные мысли любви и милосердия Мессии-назареянина.

Здесь жил Симеон, один, без супруги, которую Бог уже призвал к себе, и без детей, которые, в свою очередь, уже создали свои семьи в дальних деревнях. Симеон исполнял руководство деревней в качестве патриарха, уважаемого в своей спокойной старости. Он приводил факты из жизни Иисуса, в эти моменты на него будто снисходило божественное вдохновение и глубокая философская красота комментариев и молитв, созданных с любовной искренностью его сердца.

Почти все присутствовавшие на этой простой поэзии Природы, словно всё ещё впитывавшие слово Учителя у Горы Гаризим, плакали от эмоций и духовного восхищения, тронутые глубоким любящим словом, притянутые красотой его воспоминаний, наполненных редким учением милосердия и нежности.

В то время у христиан не было написанных Евангелий, которые, будучи отредактированными Апостолами, появятся в мире значительно позже. Поэтому все проповедники Новой Вести собирали изречения и уроки Учителя своими руками или с помощью писцов того времени. Таким образом, учения

Иисуса заносились в списки для изучения, необходимого на публичных собраниях в синагогах.

Симеон, у которого не было синагоги, тем не менее, следовал той же методе.

С присущим ему терпением он записывал всё, что знал об Учителе из Назарета, чтобы затем на скромных уроках рассказывать об этом. Он по своей доброй воле переписывал все новые уроки из кучи воспоминаний своих спутников, или тех анонимных апостолов нарождавшегося Христианства, которые, проходя через его старую деревню, пересекали Палестину во всех направлениях.

Уже шесть дней гости находились в этой ласковой обстановке, когда почтенный старец вечером, во время обычных рассказов о Мессии, почувствовал, что его коснулось одно из возвышенных духовных влияний.

Последние полутени сумерек изливали на пейзаж эфир изумрудов и топазов под нескончаемым голубым небом.

В самом сердце разнородного собрания можно было заметить страждущих разного рода, присутствие которых напоминало Ливии тот памятный вечер в Кафарнауме, когда она впервые услышала Господа; мужчины в лохмотьях, женщины-оборванки с грязными детишками тревожно глядели на старца, который взволнованно объяснял им своё простое и искреннее слово:

― Братья мои, если бы у вас было такое же тихое смирение Господа в последний момент жизни!..

Он устремил свой взор в небо, словно уже наслаждался небесным блаженством в царстве Отца нашего:

― Я видел, как Учитель милосердно прощает все проклятия! Один из его самых дорогих учеников стоял у основания креста, поддерживая его мать, бившуюся в рыданиях!.. Из его привычных спутников мало кто присутствовал в этот тягостный час, конечно же, потому, что мы, так любившие его, не могли проявлять своих чувств перед разъярённой толпой, не рискуя тем самым в отношении своих собственных жизней. Но мы бы все желали испытать те же страдания!..

Время от времени один из палачей, более отважный, чем другой, подходил к его израненному пытками телу и колол ему грудь остриём безжалостного копья.

Много раз уже благостный старец вытирал пот со лба, и продолжал со слезами на глазах:

― В какой-то момент я заметил, что Иисус отвёл спокойный и ясный взор своих глаз от небосвода, чтобы оглядеть толпу, охваченную преступным порывом!.. Несколько еврейских солдат стали хлестать его снова, но из измученной груди его, даже в агонии, не вырвался ни один стон!.. Его мягкий и милосердный взгляд был направлен от жертвенной горы на дома проклятого города! Когда я заметил, как тревожно смотрел он, с любящей нежностью отца, на тех, кто оскорблял его в последних мучениях смерти, я заплакал от стыда за нашу жестокость и наши слабости.

Толпа волновалась, то тут, то там вспыхивали перепалки. Оглушительные крики и возмутительные оскорбления раздавались вокруг креста. В последний миг мы заметили обильный пот на нём!.. Но Мессия, словно проникая глубоко в души людей и видя секреты судеб человеческих, читая в книге будущего, снова оглядел окрестности, воскликнув с бесконечной добротой:

― «Прости им, Господи, Отец мой, ибо не ведают они, что творят!».

У старца Симеона прерывался голос от эмоциональных слёз, когда он приводил эти воспоминания, а глубоко взволнованное собрание слушало его рассказ.

Слово брали и другие братья коммуны, давая старцу отдохнуть от своих усилий.

Один из них, однако, отступив от излагаемых тем этого дня, воскликнул, к удивлению всего собрания:

― Братья мои, перед тем, как разойтись, вспомним, что Мессия всегда напоминал своим ученикам о необходимости осторожности и молитвы, потому что в этом мире вокруг стада овец рыщут волки!..

Симеон услышал предупреждение и принялся глубоко медитировать, устремив свой взор на большой крест, возвышавшийся в нескольких метрах от его скамьи.

Через несколько минут спонтанной концентрации его глаза наполнились слезами, словно на вершине креста было видение, невидимое для тех, кто наблюдал за ним.

Затем, в заключение вечернего собрания, он взволнованно сказал:

― Дети мои, не без причин наш брат ссылается сегодня на уроки осторожности и молитвы! Что-то, что я не могу определить, говорит моему сердцу, что близок день нашего свидетельства… Своим духовным зрением я вижу, что наш крест сегодня освещён и, возможно, провозглашает славную минуту нашей жертвы. Мои бедные глаза наполняются слезами, потому что в просветах креста я слышу приятный голос, проникающий в мои уши, с его мягкой и дружеской интонацией, который говорит: «Симеон, преподай своим спутникам урок отречения и смирения примером своей преданности и собственной жертвы! Молись и бди, ибо недалёк счастливый момент твоего входа в Царство, но защити овец своего хлева от мрачных нападений голодных жестоких волков, оставленных на Земле вдоль дорог. И знай, что если воздать каждому по его деяниям, то зловредные также получат свой день урока и наказания, согласно их собственным ошибкам!».

Старец-самаритянин омывал лицо своё слезами, но мягкое спокойствие излучал его любящий и сочувственный взор, раскрывая свою несокрушимую энергию.

И тогда, протянув свои длинные истощённые руки к небосводу, где уже сверкали первые звёзды, он обратился к Иисусу со страстной молитвой:

― Господи, прости нам наши слабости и непонимание в борьбе жизни человеческой, где чувства хрупки и ничтожны!.. Благослови наши каждодневные усилия и прости нам ошибки наши, если кто-либо из присутствующих здесь пришёл к тебе с сердцем, наполненным не мыслями о благе и любви, которым ты нас учил!.. И если пришёл час нашей жертвы, помоги нам своим бесконечным милосердием, дабы мы не поколебались в своей вере в тягостные моменты нашего свидетельства!..

Трогательная молитва означала окончание собрания, и все разошлись под глубоким впечатлением по своим скромным и бедным хижинам.

Но старец в эту ночь не мог как следует отдохнуть, потому что был озабочен мыслями о Ливии и своей племяннице, которые рассказали ему о серьёзных причинах, толкнувших их просить его защиты.

Он чувствовал, что любящие призывы из невидимого мира наполняли его разум неописуемой тревогой и специфическими впечатлениями, и невозможно было выкинуть их из головы в часы, так необходимые для отдыха.

В то время, как эти факты разворачивались в долине Зихема, в Кафарнаум этим же вечером с великой помпой въезжал правитель.

Среди шума многочисленных празднеств, организованных чиновниками Ирода Антипы, первая мысль сановного путешественника была очевидной.

Но Сульпиций, после долгой беседы возле резиденции сенатора со своим другом Октавием, который поставил его в известность обо всём происходящем, проинформировал правителя, что добыча в образе обеих женщин сбежала, как перелётные птицы, в леса Самарии.

Правитель был удивлён сопротивлением этой женщины, настолько он привык к лёгким победам, и в глубине своей души восхищался её героизмом, говоря себе, что подобное упорство с его стороны представляло собой неоправданное отношение, потому что, во всяком случае, у него не было недостатка в прекрасных и соблазнительных женщинах, стремящихся завоевать его расположение, на пути его высокого социального положения в Палестине.

В то время, когда он предавался своим мыслям, извращённый разум ликтора, заранее смаковавший трудную победу над своей жертвой, шептал ему на ухо:

― Господин правитель, если вы не против, я съезжу в Самарию, чтобы разузнать побольше об этом деле. Отсюда до долины Зихем должно быть не более тридцати миль, это всего лишь один прыжок для наших коней.

Я возьму с собой шесть солдат, этого достаточно, чтобы поддержать порядок где угодно в тех местах.

― Сульпиций, я со своей стороны не вижу более необходимости в такой диспозиции, ― смирившись, воскликнул Пилат.

― Но теперь это, ― заинтересованно объяснил ликтор, — если не для вас, то для меня, потому что я чувствую себя рабом той женщины, которой я должен обладать любыми средствами. И я смиренно прошу вас дать мне эти средства, ― подчеркнул он в отчаянии, в апогее своих нечистых мыслей.

― Хорошо, ― непринуждённо сказал Пилат, как человек, делающий одолжение слуге доверия, ― я даю тебе то, что ты просишь. Я считаю, что любовь римлянина должна превосходить любое чувство рабов этой страны.

Можешь ехать. Прихвати с собой своих друзей, но не забывай, что мы должны вернуться в Назарет через три дня. Тебе хватит двух дней для твоей отважной поездки?

― А если, ― хитро спросил ликтор, ― будет какое-либо сопротивление с её стороны?

― Для этого ты ведёшь своих людей, а я разрешаю тебе предпринять необходимые меры для выполнения своих намерений. В любой миссии никогда не забывай, что патрициям у нас всегда привилегии, а к тем, кто не является их частью, применяй правосудие нашего господства и нашей неукротимой силы.

В ту же ночь Сульпиций Тарквиний отобрал людей, к которым питал доверие, и на рассвете семь отважных всадников отправились в путь, меняя своих разгорячённых лошадей на основных привалах по пути в Самарию.

Ликтор отправился навстречу своим приключениям, словно в неизвестность, но с твёрдой решимостью довести дело до конца, не стесняясь в средствах. Низкие мысли роились в его мозгу и захлёстывали растревоженное безумное сердце волной преступных и неописуемых желаний.

Этим незабываемым утром, в своём скромном домике в долине Симеон работал, не покладая рук.

После скудного завтрака он разложил свои аннотации и свитки, и после более чем часовой медитации и страстной молитвы, когда уже солнце стало склоняться к горизонту, он собрал своих гостей и строго сказал им:

― Дочери мои, видение моих бедных глаз во время вчерашней молитвы представляет серьёзное предупреждение для моего сердца. И этой ночью, и сегодня, в дневное время, я слышал нежные призывы, адресованные мне, и, не имея возможности объяснить причину всего этого, я наполнился внутренним спокойствием в своём предположении, что мой уход к Царству Небесному уже близок. Но кое-что говорит моему разуму, что время вашего ухода ещё не настало, и учитывая слова нашего Учителя доброты и милосердия насчёт волков и овец, я должен защитить вас от всякой опасности. Именно поэтому я прошу вас сопровождать меня.

Говоря так, почтенный старец встал и направился к хижине, где он вынул каменные блоки из отверстия в стене, требовательно воскликнув в своей спокойной простоте:

― Войдём.

― Но, дядя, ― возразила Анна с некоторым удивлением, ― так ли уж необходимы все эти предосторожности?

― Дочь моя, никогда не обсуждай советов тех, кто состарился на работе и в страдании. Сегодняшний день решает всё, и Иисус не мог бы обмануть моего сердца.

― О, неужели возможно, что Учитель лишит нас вашего любящего и утешительного присутствия? — воскликнула бедная девушка в слезах, пока Ливия, растроганно следовала за ними, ведя за руку свою дрожащую дочь.

― Да, для нас, ― сказал Симеон со спокойным мужеством, глядя в голубое небо, ― должна существовать лишь одна воля — это воля Бога. Итак, да исполнятся намерения Бога в отношении рабов.

В этот момент все четверо проникли в галерею, которая на расстоянии нескольких метров выходила в скромную нишу, выбитую в пещерном камне. Торжественным тоном старец сказал:

― Вот уже более двадцати лет я никому не открывал этот подземный переход. Святые воспоминания о моей супруге закрыли его навсегда, словно могилу моих самых дорогих иллюзий; но этим утром я решительно вновь открыл его, я убрал все препятствия с прохода, я принёс сюда все необходимые вещи для вашего однодневного пребывания, продумав меры безопасности до наступления ночи. Это прибежище спрятано в скале, которая, вместе с оливковыми деревьями, создаёт прекрасную обстановку для нашего молитвенного уголка и, несмотря на закрытый вид, здесь внутри всегда чистый и свежий воздух с долины, как у нас в доме.

Здесь вы можете чувствовать себя спокойно. Что-то говорит мне, что мы переживаем решающие часы. Я принёс сюда еду, необходимую для вас троих на вечер, и в случае, если я не вернусь до наступления ночи, вы уже знаете, как отодвинуть каменную дверь, которая выходит в мою комнату. Отсюда можно слышать всё, что творится в окрестностях, что позволит вас почувствовать приближение какой-либо опасности.

― И никто другой не знает об этом прибежище? — тревожно спросила Анна.

― Никто, кроме Бога и моих отсутствующих детей. Ливия, глубоко взволнованная, взяла слово и искренне его поблагодарила:

― Симеон, ― сказала она, ― я знаю упорство врага и могу понять ваши опасения. Я никогда не забуду вашего отцовского жеста, который спасает меня от жестокого беспощадного палача.

― Госпожа, не благодарите меня, я сам ничего не стою. Возблагодарим Иисуса за его ценные намерения в горький момент наших испытаний.

И вытащив маленький деревянный крестик из складок своей скромной туники и отдав его супруге сенатора, он спокойным голосом сказал:

― Один лишь Бог знает о приближающемся часе, и этот час может стать последним в нашей общей жизни на земле. Если так, сохраните этот крестик как воспоминание о скромном слуге. Он выражает признательность моего искреннего разума.

При этих трогательных словах Ливия и Анна заплакали, а старец продолжил сильным голосом:

― Не плачьте, если этот час представляет собой высший миг! Если Иисус призывает нас к своему труду одного за другим, вспомним, что однажды мы все соединимся в переливающемся свете его Царства любви и милосердия, где все страждущие найдут утешение.

И как если бы его дух полностью оглядывал другие сферы, чей свет наполнял его божественной интуицией, он продолжил, взволнованно обратившись к Ливии:

― Доверимся Божественному Провидению! В случае, если мой уход предусмотрен через несколько часов, я доверяю вам свою бедную Анну, как своё самое дорогое сокровище!.. После получения уроков Мессии все мои кровные дети покинули меня, не понимая святых намерений моего сердца… Анна же, несмотря на свою молодость, поняла вместе со мной мягкую жертву Иерусалима!..

Что касается тебя, Анна, ― сказал он, кладя правую руку на голову племянницы, ― люби свою госпожу, как только может любить самая смиренная из всех служанок!

В этот момент снаружи раздался сильный шум, словно какой-то непонятный грохот шёл от скалы, давая понять, что множество коней приближается к дому.

Старец сделал прощальный жест, а Ливия и Анна склонили колени перед любящим и возвышенным силуэтом, обе в слезах, взяли его покрытые морщинами руки и покрыли их почтительными поцелуями.

Симеон быстро пересёк небольшую галерею и вставил назад в стену камни с большим вниманием и осторожностью.

Спустя несколько минут он открыл двери своего скромного дома Сульпицию Тарквинию и его спутникам, понимая, наконец, что предупреждения Иисуса в молчании его страстных молитв были не напрасны.

Ликтор без обиняков обратился к нему, делая всё возможное, чтобы стереть впечатление, которое произвёл на него величественный внешний вид старца, с его возвышенным и спокойным взором и длинной белой бородой.

― Старик, ― строго вскричал он, ― я уже знаю от твоих друзей, что тебя зовут Симеон и что ты приютил у себя благородную даму из Кафарнаума вместе с её служанкой доверия. Я прибыл от имени высоких властей, чтобы поговорить в частном порядке с этими дамами, и как можно более незаметно.

― Вы ошибаетесь, ликтор, ― смиренно сказал Симеон. — Действительно, супруга сенатора Лентула проезжала через наши края; но лишь с целью взять в сопровождающие мою племянницу она сделала мне честь отдохнуть несколько часов в моём доме.

― Но ты же должен знать, где они в данный момент находятся?

― Я не смогу вам сказать это.

― Ты что, не знаешь?

― Я всегда знал, ― мужественно ответил старец, ― что должен игнорировать всё то, что приходится знать во зло себе подобных.

― Это другое дело, ― в гневе сказал Сульпиций, словно лжец, чьи самые потайные мысли раскрыты. — Это значит, что ты прячешь от меня жилище этих дам из-за простого старческого каприза?

― Это не так. Я знаю, что в мире мы все братья, и я чувствую, что должен помогать слабым противостоять извращённости сильных.

― Но я не пытаюсь причинить им зло и обращаю твоё внимание на эти оскорбительные инсинуации, которые по справедливости заслуживают наказания.

― Ликтор, ― возразил Симеон со своим обычным спокойствием, ― если вы можете обманывать людей, вам не обмануть Бога своими нечистыми чувствами и помыслами. Я знаю намерения, которые привели вас в эти края, и сожалею о ваших преступных порывах. Ваше сознание затянуто преступными нечистыми мыслями, но каждый миг — это возможность Искупления, которую предоставляет нам Бог в Своей бесконечной милости. Продолжайте следовать вероломству, которое привело вас сюда, и уезжайте отсюда, ибо так же, как любой человек может быть спасён добром, которое он практикует, он может умереть от опустошительного огня страстей, которые тянут его в самые отвратительные преступления.

― Старая змея, ― воскликнул Сульпиций Тарквиний, покраснев от гнева, пока солдаты удивлённо наблюдали за спокойным мужеством благородного старца из Самарии, — твои соседи сказали мне, что ты — самый большой колдун в этих краях!.. Проклятый вещун, да как ты смеешь возражать в такой манере посланникам Империи, зная, что я могу стереть тебя в порошок одним словом? По какому праву ты командуешь здесь?

― По праву Божьих истин, которое требует от нас любить своего ближнего как самого себя. Если вы — служители империи, у которой нет другого закона, кроме беспощадного насилия в исполнении всех преступлений, то я — подданный власти, более высокой, чем ваша, власти, полной милосердия и доброты! Эта власть и эта империя от Бога, чья милосердная справедливость выше людей и наций!..

Понимая, что ему не поколебать его мужество и моральную силу, ликтор, дрожа от ненависти, всё же возразил приторно-сладким тоном:

― Очень хорошо, но я пришёл сюда не затем, чтобы познать твоё колдовство и религиозный фанатизм. Последний раз спрашиваю: ты дашь мне нужную информацию о своих гостях или нет?

― Я не могу, ― мужественно возразил Симеон, ― у меня лишь одно слово.

― Что ж, свяжите его, ― сказал Сульпиций, обращаясь к помощникам, бледный от гнева, признавая своё поражение в словесной дуэли.

И старого христианина из Самарии, который, кстати, не оказал ни малейшего сопротивления, солдаты подвергли первым унижениям.

При первом ударе мечом Сульпиций воскликнул с сарказмом:

― Ну что? Где силы твоего Бога, который не защищает тебя? Неужели настолько ненадежна его империя? Почему небесные власти не помогут тебе, наслав на нас смерть, чтобы спасти тебя?

За этими словами последовал взрыв общего хохота солдат, которые с радостью присоединились к преступным порывам своего шефа.

Симеон, однако, мобилизовал все силы, необходимые для свидетельства своей страстной и искренней веры. Со связанными руками он мог ещё возражать с присущим ему спокойствием:

― Ликтор, даже если бы я был таким же всесильным человеком, как твой Цезарь, я никогда не поднял бы голос, чтобы предать кого бы то ни было смерти при всём мире. Я из тех, кто отрицает само право называть её законной защитой, так как в законе сказано: «Не убий», и нет ни одного положения, которое бы разрешало человеку убивать своего брата при любых обстоятельствах… Вся наша защита в этом мире — в Боге, так как Он один является Создателем всей жизни и только Он один может распоряжаться нашими судьбами.

Сульпиций испытал апогей своей ненависти перед подобным непоколебимым и решительным мужеством и, подойдя к своим помощникам, в ярости крикнул:

― Мерций, займись этим старым колдуном. Хорошенько стереги его и не расслабляйся. Если вдруг он попытается бежать, проткни его мечом!

Почтенный старец, сознавая, что переживает свои последние часы, устремил на агрессора свой взор со смиренным героизмом.

Сульпиций со своими спутниками захватили его дом и двор, выгнали старую служанку, бросая в неё камни и грубые оскорбления.

В комнате старца оказались евангельские заметки и пожелтевшие свитки, не считая небольших сувениров, которые он хранил в память о своих самых дорогих людях. Все святые сувениры были вытащены во двор и на его глазах безжалостно разбиты. Были разорваны туники и старинные папирусы, всё это сопровождалось возмутительным сарказмом и иронией солдат.

Как только обыск был закончен, ликтор, прогуливаясь, руки за спину, стал обдумывать, как бы лучше вырвать у него признание в том, где скрывались обе беглянки. Так он ходил в окрестностях более двух часов, затем вернулся в ту же комнату, где снова спросил старца:

― Симеон, ― с интересом сказал он, ― удовлетвори моё любопытство, и я отпущу тебя на свободу.

― Мне была бы тягостна свобода, добытая такой ценой. Я лучше предпочту смерть, чем буду договариваться о зле, — ответил старец с тем же мужеством.

Сульпиций Тарквиний от ярости заскрежетал зубами и в гневе вскричал:

― Ничтожество! Я сумею вырвать у тебя признание. Говоря это, он взглянул на огромный крест, высившийся в нескольких метрах от двери, и, словно найдя лучший инструмент пыток, чтобы вырвать ожидаемое признание, мрачным голосом обратился к солдатам:

― Привяжите его к кресту, как и Учителя его колдовских штучек.

Вспоминая о великих моментах Голгофы, старец не оказывал никакого сопротивления, внутренне благодаря Иисуса за его провидческое предупреждение, данное вовремя, чтобы спасти от вражеских рук тех, которых он считал своими любимыми дочерьми.

В одно мгновение солдаты привязали жертву к основанию тяжёлого бруса, но старец и здесь не выказал ни единого жеста сопротивления.

Надвигались сумерки, и Симеон вспомнил, что за несколько часов до него Господь страдал с большей силой. Страстной молитвой он просил Отца небесного придать ему мужества и смирения для предсмертного состояния. Он вспомнил о своих отсутствующих детях, моля Иисуса принять их под крыло своего бесконечного милосердия. В это время, привязанный к основанию креста за руки и за ноги, он увидел, как некоторые из его спутников стали появляться к вечернему собранию для обычных молитв, и были сразу же арестованы солдатами и их беспощадным шефом.

Допрошенные о старце, который находился здесь же, с полуобнажённым торсом для бичевания, все, за исключением одного, сказали, что не знакомы с ним.

Более чем издевательства жестоких римлян, подобная неблагодарность глубоко ранила его благородный и искренний разум, и словно ядовитые шипы вонзились в его сердце.

Но он сразу же обрёл свои духовные силы и, созерцая Небеса, тихо прошептал в тревожной и страстной молитве:

― Ты тоже, Господи, был всеми покинут!.. Ты был Агнцем Божьим, чистым и непорочным, и страдал от самой сильной боли, испытывая на себе всю горечь тягостных предательств!.. И поэтому я, твой ничтожный слуга и грешник, не откажусь от очистительной жертвы свидетельства!..

В этот час двор уже был полон людей, которые, согласно решения Сульпиция, должны были сидеть на грубых скамьях, расположившись полукругом, присутствуя при этой дикой сцене, видя перед собой пример для всех тех, кто не подчинится правосудию Империи.

Первый солдат, исполняя распоряжение своего шефа, начал бичевание. Но когда в третий раз его руки направили длинные кожаные ремни в ужасной пытке на тело старца, который не издавал ни малейшего стона, он вдруг остановился, сказав Тарквинию тихим голосом:

― Господин ликтор, наверху у бруса какой-то свет парализует мои силы.

Безумный от гнева, Сульпиций приказал второму солдату заменить его, но то же самое повторилось со всеми палачами, призванными к этой зловещей работе.

И тогда, в отчаянии от своей непонятной ненависти, Сульпиций схватил бич и сам стал хлестать тело жертвы, которое содрогалось в страшных муках.

Симеон, исходя кровавым потом, ощущал хруст своих старых костей, которые ломались на куски каждый раз, когда бич хлестал его ослабевшую плоть. Его губы шептали страстные молитвы, прося Иисуса, чтобы эти пытки не продолжались до бесконечности. Все присутствовавшие, несмотря на ужас, приведший их к отрицанию старого ученика Иисуса, смотрели, со слезами на глазах, на это неописуемое страдание.

И настал момент, когда его голова поникла почти без движения, заявляя о конце всякого физического сопротивления перед этой мукой.

И тогда Сульпиций Тарквиний на минуту прекратил своё гнусное дело и, подойдя к старцу, сказал ему на ухо: ― Теперь ты признаешься?

Но старый Самаритянин, закалённый в земных сражениях с более чем шестидесятилетними страданиями, в изнеможении выдохнул затухающим голосом:

― Христианин. должен. умереть. с Иисусом. ради. блага. и. ради истины.

― Тогда умри, ничтожество!.. — завопил Сульпиций трубным голосом; и схватив меч, вонзил его в поникшую грудь старца.

Все увидели, как кровь брызнула обильным красным потоком.

И в этот момент уже умирающий от мук старец без страха увидел последний акт, который положил конец всем его страданиям. Он испытал ощущение, что какой-то странный инструмент вскрывает его наболевшую грудь, задыхающуюся в смертельном мучении.

И как при вспышке, он увидел две белоснежные полупрозрачные руки, которые, казалось, любовно ласкали его белые волосы.

Он заметил, что пока он слегка прикрывал глаза, декорации сменились в самый болезненный момент.

Небо было уже не тем самым, он не видел больше своих палачей и предателей. Атмосфера была охвачена мягким успокаивающим светом, в то время, как его уши слышали приятные эхо небесной каватины, возможно, исполняемой невидимыми артистами. Он слышал пение, которое освобождало от боли всех несчастных, всех угнетённых мира, и, очарованный, видел гостеприимные улыбки светящихся и прекрасных существ.

Ему казалось, что он узнал тот пейзаж, который принимал его. Он чувствовал себя перенесённым в прелестные уголки Кафарнаума, в те нежные мгновения, когда он готовился принять благословение Мессии. Он мог поклясться, что был приведён какой-то таинственной силой в Галилею более обильных цветов и более прекрасного небосвода. Там были птицы из света, похожие на крылатые лиры рая, поющие среди цветущей листвы деревьев, которые, должно быть, были деревьями Небесного Эдема.

Он пытался овладеть своими эмоциями при виде этой Земли Обетованной, которая в его глазах должна была быть очарованной страной «Царства Господня».

На какой-то миг он вспомнил о земной деятельности, о своих заботах и мучениях. Ощущение усталости охватило его угнетённый разум, но голос, который его уши узнали бы среди тысячи других, нежно сказал его сердцу:

― Симеон, время отдыха настало!.. Отдохни от своих ран и мучений, потому что теперь ты в моём Царстве, где ты вечно будешь пользоваться бесконечным милосердием Отца Нашего!..

Ему показалось, что кто-то прижал его к своей груди осторожно и с великим вниманием.

Приятный бальзам убаюкивал его истощённый и измученный разум. Старый слуга Иисуса закрыл спокойно глаза, обласканный ангельским существом, которое легонько положило свои полупрозрачные руки на его больное сердце.

В это время возле дома старца из Самарии собралась огромная масса людей, охваченных страхом при виде такого тягостного зрелища.

Привязанный к брусу, труп Симеона истекал кровью, лившейся из большой открытой раны на сердце. Навсегда поникшая голова словно требовала отдыха, почтенная борода пропиталась кровью от кровавых брызг, вылетавших из-под бича, потому что Сульпиций, зная, что удар мечом был финальным ударом чудовищной драмы, всё же продолжал хлестать труп, привязанный к унизительному кресту.

Казалось, разбуженные силы Мрака целиком овладели разумом ликтора, который, охваченный непередаваемым эпилептичным безумием, нещадно хлестал труп, изрыгая потоки ругательств, чтобы ещё больше впечатлить людей, в страхе наблюдавших за ним.

― Смотрите, ― в бешенстве кричал он, ― смотрите, как должны умирать предатели-самаритяне и убийцы-колдуны!.. Старое ничтожество. Возьми с собой в ад и это воспоминание!

И бич громко щёлкал по разорванной коже жертвы, превращённой уже в кровавую массу.

Но в этот самый миг, возможно, из-за того, что основание креста было вкопано не глубоко и расшаталось от повторяемых и сильных раскачиваний жертвы, возможно, как наказание мощных сил невидимого мира, но все увидели, как огромный крест в одну секунду рухнул на землю.

Напрасно ликтор пытался избежать ужасной смерти, проанализировав ситуацию в один миг. Его единственная попытка бежать была бесполезна, верхняя часть креста одним ударом раскроила ему голову. С невероятной скоростью опрокинутый на землю, Сульпиций Тарквиний не успел даже издать стон. Из проломленного основания черепа стали вытекать мозги, смешанные с кровью. Все бросились к распростёртому телу волка, убитого после жертвы овцы. Один из солдат внимательно оглядел его грудь, где ещё билось сердце в последних импульсах автоматизма. Рот палача был открыт, скорее, для выкриков ругательств, из его красноватого горла вытекала пена из слюны и крови, придавая ей отталкивающий и отвратительный вид слюны какого-то чудовища. Его глаза были широко раскрыты, словно он увидел, в спазмах ужаса, нескончаемую фалангу привидений мрака.

Находясь под сильным впечатлением от неожиданного несчастного случая, в чём они подозревали влияние таинственного света, который они видели наверху креста, солдаты стояли в растерянности и не знали, что предпринять в этих обстоятельствах, смущённые всеобщим ужасом первых мгновений.

Именно в этот момент у двери появился благородный силуэт Ливии, бледной от горького недоумения.

Она вместе с Анной предчувствовала опасность, будучи внутри помещения, где они прятались, и обе постоянно и страстно молились, прося милости Иисуса в эти последние часы умирающего.

Смутный рокот споров и людское оживление в шумных перепалках достигли их ушей, когда произошёл несчастный случай, который был причислен всеми присутствовавшими там к небесной каре.

Считая, что прошло достаточно времени, обе они, растревоженные и взволнованные, решили выйти из своего убежища, какими бы ни были последствия этого решения.

Подойдя к двери и увидев ужасное зрелище — труп Симеона, превращённый почти в бесформенную кровавую массу под основанием креста, и видя тело Сульпиция, лежавшего в нескольких метрах от него, с проломленным основанием черепа, они инстинктивно испытали неописуемый страх.

Но шок от эмоций длился лишь несколько минут.

Служанка разразилась рыданиями, Ливия же, со свойственной ей энергией и верой, очищающей сердце, сразу поняла, что здесь произошло, и осознавая, что ситуация требует мощной силы воли для установления всеобщего спокойствия, обратилась к своей служанке, решительно доверив ей свою дочь:

― Анна, прошу тебя, наберись мужества в этот тревожный час, мы должны помнить, что доброта Иисуса подготовила нас к тому, чтобы достойно перенести это новое тяжкое испытание! Пусть Флавия побудет с тобой, пока я постараюсь успокоить людей!..

Быстрым шагом она направилась к толпе, почувствовавшей облегчение при её появлении.

Эта женщина, со своей благородной и грациозной красотой, излучала своим взглядом свет глубокого возмущения и горечи. Её строгий вид напоминал присутствие ангела-мстителя, в нужный момент возникшего среди невежественных и бедных людей.

Подойдя к кресту, где лежали оба трупа, окружённых растерянными людьми, она стала просить Иисуса придать ей мужества и сил, необходимых для преодоления нервозности и волнений. Она чувствовала, как какая-то сверхчеловеческая сила охватывает её душу в этот добрый момент. На минуту она вспомнила о своём супруге, о социальных условностях, о шумных скандалах этих событий, но жертва и славная смерть Симеона были для неё самым утешительным и самым святым примером.

Она забыла обо всём и помнила лишь, что Иисус находится над всеми преходящими вещами Земли, как высокий символ истины и любви для бессмертного блаженства всей жизни.

Один из солдат, охваченный почтением, и зная, кто стоит перед ним, подошёл к ней и сказал с глубоким уважением:

― Мне надо назвать вам наши имена, чтобы вы могли руководить нами, как считаете необходимым.

― Солдаты, ― решительно воззвала она, ― вам не надо называть свои имена. Я благодарю вас за преданность, которая несколькими минутами раньше могла обернуться преступным невежеством; я сожалею только, что шесть мужчин, присоединившись к толпе, позволили свершиться этому низкому акту подлой трусости, которую божественная справедливость наказала на ваших глазах!..

Все умолкли, словно зачарованные, слушая эти решительные слова.

У народа своя таинственная изменчивость. Иногда достаточно одного жеста, чтобы он бросился в бездну преступлений и хаоса, и одного резкого слова, чтобы привести его к тишине и порядку.

Ливия поняла, что владеет ситуацией, и, обращаясь к служивым Сульпиция, мужественно сказала:

― Ну, поработаем на восстановление спокойствия, уберём эти трупы.

― Госпожа, ― почтительно вышел вперёд один из солдат, ― мы чувствуем себя обязанными послать гонца в Кафарнаум, чтобы предупредить господина правителя о произошедшем.

Но она тем же спокойным и решительным тоном строго сказала:

― Солдат, я не позволю уйти никому из вас, пока тела не будут преданы земле. Если у вашего правителя сердце хищника, то я чувствую, что должна защитить покой уважаемых душ. Я не хочу, чтобы в этом доме повторилась новая сцена подлости и низости. Если власть в этой стране достигла степени абсурдной жестокости, то я предпочитаю взять всё на себя, выкупив сердечный долг в отношении останков уважаемого апостола, убитого с помощью вашего преступного невежества.

― Не желаете ли вы проконсультироваться с властями Себасты по этому поводу? — робко спросил один из них.

― Ни в коем случае, ― ответила она с отважным спокойствием. — Когда мозг правительства отравлен, то сердца подданных страдают от того же яда. Мы напрасно ждали бы какого-либо снисхождения к самым бедным и несчастным, потому что Иудея находится под тиранией жестокого и мрачного человека. По крайней мере сегодня я хочу противостоять власти извращённости, призывая на помощь бесконечное милосердие Иисуса.

Римские солдаты умолкли перед таким спокойным и непоколебимым отношением и, подчиняясь её приказам, положили останки Симеона на огромный сельский стол, за которым обычно проходили молитвы.

И тогда те же спутники, которые отрицали знакомство со старым учителем Евангелия, окружили с жалостью его труп, нежно целуя его морщинистые руки. Раскаиваясь в своей трусости и слабости, они покрыли цветами окровавленное тело.

Надвигалась ночь, но редкие отсветы сумерек в прекрасном пейзаже Самарии ещё не полностью покинули горизонт.

Неописуемая сила, казалось, поддерживала дух Ливии, вдохновляя её на все необходимые решения.

За короткое время, благодаря геркулесовским усилиям многих самаритян, были разобраны тяжёлые камни пещерной гряды, которые защищали грот, где нашли себе убежище три беглянки, а шесть солдат, подчиняясь приказам Ливии, рыли глубокую могилу вдали от этого места для тела Сульпиция.

Первые созвездия уже сияли на небосводе, когда были закончены импровизированные погребальные работы.

В момент перенесения останков старца, которые Ливия лично обернула саваном из белого льна, она принялась молиться, прося Господа принять в своё царство света и истины благородную душу своего верного апостола.

Словно ангел, склонилась она над скромной и грубой скамьёй, где так часто сидел слуга Иисуса, среди взлелеянных им цветущих оливковых деревьев. Все присутствовавшие, включая солдат, которых охватил какой-то таинственный страх, опустились на колени, следуя её жесту, а свет нескольких факелов слегка колыхал лёгкий ароматный бриз белых звёздных ночей Самарии, две тысячи лет тому назад.

― Братья мои, ― взволнованно начала она, впервые руководя собранием верующих, ― возвысим к Иисусу наши сердца и мысли!..

Сильные эмоции, казалось, перехватывали её голос, переполняя глаза горькими слезами.

Но, словно ожившая под влиянием невидимых и мощных сил, она спокойно продолжила:

― Иисус, нежный и божественный Учитель, день, когда ушёл на Небеса мужественный апостол Царства твоего, навсегда останется славным днём!.. Господи, здесь, на Земле, он был нашей защитой, нашей поддержкой и надеждой!.. В его вере мы находили нужные нам силы, и в его сочувственном сердце мы черпали бесценное утешение!.. Но ты посчитал нужным, чтобы Симеон ушёл на отдых в твоё сочувственное и любящее лоно! Как и Ты, он страдал от мучений на кресте, проявляя ту же веру в Божественное Провидение в тягостных муках своего горького свидетельства. Прими его, Господи, в своё Царство покоя и милосердия! Симеон стал блаженным через боль, через моральную отвагу и многие унижения, вынесенные им с мужеством и верой, которым ты учил всех нас. Поддержи его в свете Рая твоей неисчерпаемой любви, чтобы мы, беглецы в грусти и горечи, приняли светлый урок твоего мужественного апостола из Самарии!.. Если однажды ты посчитаешь и нас достойными тех же жертв, то укрепи нашу силу, чтобы мы могли доказать миру превосходство твоего учения, и помоги нам мужественно принять смерть, во имя твоего покоя и истины, как и твой любящий посланник, которому мы в этот час воздаём почести и знаки нашей любви и признательности.

Как замена проповедям Симеона, молитва Ливии сопровождалась молчанием. И она продолжила:

― Иисус, тебе, пришедшему в этот мир ради отчаявшихся и страждущих, исцеляя больных и несчастных, мы также обращаем нашу молитву за злодея, который, не колеблясь, топтал твои законы братства и любви, пытая невинного, и который был унесён смертью на суд справедливости. Мы хотим забыть об этом преступлении, как и ты простил своих палачей с высоты позорного креста. Помоги нам, Господи, понять и применить на деле твоё учение!..

Встав с колен, взволнованная Ливия приоткрыла труп апостола и поцеловала ему руки в последний раз, в слезах воскликнув:

― Прощай, мой Учитель, мой защитник и друг. Да примет Иисус твой просветлённый и праведный дух в своё Царство бессмертного света. Да извлечёт душа моя в этом мире ценный урок из твоей веры и мужественного героизма!..

Положенное в импровизированный гроб, недвижимое тело Симеона отправилось в свой последний склеп. Были зажжены многочисленные факелы для этой горькой и тягостной церемонии прощания.

И пока труп ликтора Сульпиция опускался во влажную землю с помощью лишь его подчинённых, благородный старец уходил на отдых перед своим храмом и семейным очагом, под ласкающим бризом долины, в прохладной тени оливковых деревьев, таких дорогих его сердцу!..

Затем Ливия отослала солдат правителя, и, охраняемая преданными и мужественными людьми, провела остаток ночи в компании с Анной и своей дочерью, погружённая в глубокие размышления и тягостные заботы.

При первых рассветных лучах, в сопровождении соседа Симеона, она окончательно уехала из долины Зихем, чтобы вернуться в Кафарнаум, унося в своём сердце важные жизненные уроки.

Зная, что месть властной администрации не заставит себя ждать, женщины не стали заезжать в Наим для смены коней и вернулись другими, более надёжными дорогами. После нескольких часов непрерывного пути они достигли своего спокойного дома, где собирались оправиться от перенесённых ударов судьбы.

Ливия щедро вознаградила преданную спутницу и вернулась в свои покои, где на драгоценном основании установила маленький деревянный крестик, который апостол дал ей за несколько часов до своей жестокой гибели.

Прошло несколько дней после тех мрачных событий.

Между тем, Понтий Пилат, узнав обо всех фактах в мельчайших подробностях, покраснел от дикой ненависти. Признавая, что ему противостоят мощные враги, такие как Публий Лентул и его жена, он постарался другим способом осуществить свою зловещую месть. Он сразу же выехал к себе во дворец в Самарии и постарался, чтобы жители области очень дорого заплатили за смерть ликтора, всячески унижая и оскорбляя их. Были совершены отвратительные убийства мирного населения области. Сеть преступлений и жестокостей его мстительного и мрачного характера простёрлась вплоть до Себасты и других более отдалённых мест.

А в Кафарнауме ждали приезда одного человека.

И действительно, через несколько дней сенатор возвратился из своего путешествия по Палестине. После его возвращения Ливия рассказала ему обо всём, что произошло в его отсутствие. Публий Лентул молча слушал её рассказ. По мере того, как он осознавал случившееся, его охватывало всё более глубокое чувство возмущения и отвращения к правителю Иудеи, и не только из-за его политически неправильного поведения, но и из-за чрезвычайной личной антипатии, которую вызывал в нём его образ.

Конечно, можно было предположить, что гордый римлянин растрогается и изменит своё отношение к супруге, которая, как он полагал, была неверна ему на алтаре семейного очага. Но Публий Лентул был мужчиной, и в своём ничтожном и неуверенном состоянии он был всего лишь плодом своей эпохи, своего воспитания и своей среды.

Выслушав последние слова своей жены, произнесённые взволнованным тоном, словно она просила его о помощи и требовала права на чувство, он высокопарно ответил:

― Ливия, я доволен твоим поведением и молю богов о твоём обновлении. Твои поступки для меня являются символом реальности твоего восстановления после оглушительного падения в моих глазах. Ты хорошо знаешь, что для меня больше не должно существовать супруги; но я хвалю мать своих детей, я чувствую большое облегчение, так как, если ты не пробудилась вовремя, чтобы быть счастливой, ты всё же вернулась к себе самой с возможностью жить дальше. То, что ты запоздало отвергла этого жестокого человека, позволяет мне верить в твою материнскую преданность, и этого достаточно!..

Слова, произнесённые сухим и высокомерным тоном, показали Ливии, что их чувственный раздел останется внутри семьи без изменений.

Истощённая сильными моральными потрясениями, она ушла в свою комнату, где простёрлась перед крестом Симеона с разочарованной и страдающей душой.

Она с тревогой принялась размышлять о своём тяжёлом положении, и в какой-то момент увидела, что скромный сувенир апостола из Самарии стал излучать ласкающий яркий свет, и в то же время услышала нежный приятный голос, который шептал ей на ухо:

― Дочь моя, не надейся, что на Земле существует блаженство, мир не может тебе дать его! Здесь всё счастье словно убегающий туман исчезает от жара страстей или испаряется от разрушительного дыхания зловещих разочарований!.. Дождись царства божественного милосердия, потому что в домах Господа достаточно света для расцвета самых святых надежд твоего материнского сердца! Поэтому не жди больше ничего от Земли, кроме креста мученических терний.

Супруга сенатора не была удивлена этим явлением. Зная понаслышке о вознесении Господа, она была в полной уверенности, что это была выкупленная душа Симеона, который, по её мнению, пришёл из света Царства Божьего, чтобы утешить ей сердце.

В течение нескольких недель Публий Лентул принимал многочисленных посетителей-самаритян, которые приходили просить принять строгие меры против самоуправства Понтия Пилата, в этот период времени находившегося в своём дворце в Самарии, где он обычно редко бывал. Он отдавал приказы об убийствах или продаже в рабство многих жителей в знак мести за смерть того, кого он считал лучшим придворным своего дома.

Прошло время, и Комений вернулся своего путешествия в Рим с квалифицированным преподавателем для малышки Флавии. Кроме этого уважаемого наставника, присланного Фламинием Севером по его настоятельной просьбе, Публий получил и новости, которые посчитал утешительными для себя. По его требованию высокие власти Империи распорядились о возвращении претора Сальвия Лентула вместе с семьёй в лоно имперского управы. Его друг также лично просил прислать ему истинную информацию о правлении Пилата в Иудее, чтобы Сенат мог осуществить его перевод оттуда.

Некоторое время спустя Комений вернулся в Рим, привезя Фламинию объёмистое судебное дело, в котором рассказывалось обо всех жестокостях Пилата над самаритянами. По причине удалённости суд надолго застревал в административных кабинетах, пока в 35 году прокуратор Иудеи не был вызван в Рим, где его лишили всех своих функций, которые тот выполнял в лоне имперского правления. Он был изгнан в Вену, в Галлию, где тремя годами позже покончил с собой, измученный угрызениями совести, лишениями и горечью обид.

Публий Лентул и далее пребывал со своими отцовскими надеждами в той же резиденции в Галилее, где посвящал почти всё своё время исключительно учёбе, административным судебным процессам и воспитанию своей дочери, которая уже с самого раннего возраста проявляла склонности к литературе и была одарена высоким интеллектом.

Ливия держала Анну под своей опекой, и обе продолжали молиться у креста, который им дал Симеон в самый тягостный момент своей жизни, прося Иисуса придать им сил, необходимых для тягостной жизненной борьбы.

Напрасно семья Лентулов надеялась, что судьба вернёт им очаровательную улыбку Марка. И пока сенатор и его дочь готовились к выходу в свет, а Ливия и Анна несли все свои надежды Небесам, прошло более десяти лет в тягостном покое виллы в Кафарнауме. Более десяти лет, молчаливых и грустных.