Две тысячи лет назад. Эпизоды истории христианства в первом веке Нашей эры. Роман Эммануэля

Глава 1 Смерть Фламиния

46 год протекал спокойно.

Наши герои жили в Кафарнауме, погружённые в относительное спокойствие.

В Риме уже сменилась административная власть. Но, поддерживаемый престижем своего имени и достаточно сильным политическим влиянием Фламиния Севера в Сенате, Публий Лентул оставался посланником в Палестине, где пользовался всеми политическими правами и привилегиями в провинциальной администрации.

Напрасно сенатор оставался там, в ущерб своему огромному желанию вернуться в лоно имперского правления, и ждал возможности найти своего сына, которого время продолжало удерживать в таинственной неизвестности. За последние годы он полностью потерял надежду достичь своей цели, потому что в это время Марк Лентул должен был находиться уже в первой фазе своей юности, и отцовские глаза вряд ли узнали бы его.

Временами гордый патриций полагал, что его сына уже нет в живых; что, конечно же, извращённые и преступные силы, похитившие его из домашнего очага, могли и убить очаровательного малыша из боязни неотвратимого наказания. Но в глубине его души всё же трепетала надежда, что Марк жив, и поэтому, среди повседневных дел, он решил, прежде всего, прислушиваться к голосу своего отцовского долга, используя все средства, чтобы разыскать его, и, оставаться бесконечно долго там, наперекор своим самым решительным и искренним планам.

Время лишь слегка изменило его внешность, несмотря на тринадцать лет, прошедшие с тягостных событий тридцать третьего года. Его волосы всё ещё полностью хранили свой природный цвет, и лишь несколько морщинок, едва приметных, обозначили его глаза ещё большим высокомерием. По его лицу постоянно блуждала спокойная грусть, он почти отошёл от общественной жизни и погрузился в свои бумаги и учёбу с единственной целью — воспитание дочери, которой он старался придать самые высокие интеллектуальные и моральные качества. Его жизнь в семье оставалась той же, хотя сердце множество раз подсказывало возобновить супружеские связи, учитывая тринадцать лет интимного раздела, в течение которых Ливия полностью отказалась от каких-либо развлечений, которые не касались семьи и её страстной и искренней веры. Наедине со своими мыслями, Публий Лентул вызывал из памяти нежные и далёкие воспоминания, и во время прогулок в прошлое он слышал голос своей совести, поднимавшейся от сердца к мозгу, словно призыв к его негнущемуся разуму, который пытался разрушить его предрассудки. Но его гордыня, с непоколебимой суровостью, всегда побеждала. Что-то в самой глубине души говорило ему, что его жена не запятнана, но тщеславный разум, полный предрассудков, сразу же напоминал ему о той незабываемой сцене в момент, когда его супруга покидала личный кабинет Пилата, переодетая в простое платье, и где ему глухо слышались насмешливые слова Фульвии Прокулы её странной и зловещей клеветы.

Ливия же изолировалась от всех, окутанная завесой грустного смирения, словно ждала мер провидения, которые никогда не вмешиваются в тревожный бег человеческого существования. Супруг держал её при дочери с единственной целью — обеспечить материнское присутствие, но тем не менее, он ни за что не позволял ей вмешиваться в его воспитательные и трудовые планы.

Для Ливии такой жестокий удар был самым великим страданием в жизни. Даже клевета не причинила ей столько зла; чувствовать себя чужой рядом со своей кровной дочерью означало в её глазах самое тягостное унижение своего существования. Именно поэтому она всё больше уходила в веру, стараясь обогатить свою страждущую душу искренним и страстным светом её.

Она не столь хорошо, как её супруг, сохранила физическую энергию своего тела. На её лице отражались рубцы времени, навалившегося на неё тяжким грузом страданий и горечи. На её голове, освящённой болью, уже появились несколько седых волос, а глубокие глаза её обрели мистический отблеск, словно их собственный свет усиливался от устремлений в бесконечность Небес. Черты лица хоть и выражали преждевременную старость, но всё ещё открывали миру её оригинальную красоту, превращённую теперь в неописуемое и благородное выражение жертвы и добродетели. Когда она увидела, что изолирована от любимых и дорогих ей людей в кругу семьи, что она так далека от истинного духовного контакта со своей дочерью, что ещё больше угнетало её измученное сердце, то попросила супруга лишь об одном — позволить ей просто продолжать свою христианскую практику в компании с Анной, которая так привязалась к ней, с присущей ей преданностью, что даже отказалась заводить собственную семью. Сенатор дал ей разрешение на это, даже предложив финансовую помощь, чтобы она могла заниматься с многочисленными приверженцами учения, которые просили её об этом. И она потихоньку пользовалась своими материальными возможностями для обновительных инициатив.

Что касается Флавии Лентулы, она, выйдя из своего детства, больного и робкого, в расцвете своих двадцати двух лет, воплощала собой плод воспитания, которое дал ей отец, придав этому плоду личные сильные черты характера и духовного образования.

Дочь сенатора была вылитая Ливия в очаровательной грации своей красоты и вылитый Публий Лентул в сердце. Воспитанная знаменитыми преподавателями, которые сменяли друг друга в ходе времени и отбирались семейством Северов, никогда не пренебрегавшими своими далёкими друзьями, и благодаря постоянному общению с интеллектуальной средой своего отца, она прекрасно знала язык своей родины, усвоила греческий язык с лёгкостью и контактировала с выдающимися авторами своего времени.

Интеллектуальное воспитание молодой римлянки в ту пору было, конечно же, второстепенным и дефицитным. Захватывающие зрелища амфитеатров, а также отсутствие серьёзных занятий для женщин той эпохи, по причине множества рабов по низким ценам, привнесли много предрассудков в культуру римской женщины. В самом расцвете Империи мысли женщин вертелись вокруг скандалов, морального бесправия и распущенной жизни.

Но сенатор хотел следовать старинным традициям. Он не забыл мужественные добродетели и чести памятных матрон в их семейных традициях. Именно поэтому, избегая нравов своего времени, он старался подготовить дочь к общественной жизни, в как можно более совершенной культуре, хоть она и наполняла его сердце гордостью и тщеславием, со всеми предрассудками того времени.

Молодая девушка любила свою мать с чрезвычайной нежностью, но по распоряжению отца, который постоянно держал её возле себя, в учебном кабинете, или брал её с собой в привычные для него небольшие путешествия, она, не скрывая, отдавала предпочтение разуму отца, у которого она унаследовала самые блестящие и благородные качества, и не могла понять мягкого смирения и героического самоунижения своей матери, такой достойной и такой несчастной.

Сенатор старался развивать её тягу к литературе, предлагая ей возможности приобретения лучших интеллектуальных творений, и восхищался её лёгкостью самовыражения, в основном, в искусстве поэзии, так превозносимом в ту эпоху.

Время текло в относительном сердечном покое наших героев.

Время от времени сенатор заговаривал о возможности возвращения в Рим, но осуществление этого плана всегда натыкалось на надежду разыскать исчезнувшего сына.

В один приятный мартовский день, когда лиственные деревья уже покрывались цветами, в дом сенатора спешно прибыл посланник из Рима.

Это был эмиссар Фламиния Севера, который в длинном письме сообщал своему другу, что состояние его здоровья ненадёжно, прибавив, что желал бы обнять его перед смертью. Это конфиденциальное письмо состояло из трогательных призывов, которые возбуждали в голове Публия самые взвешенные и приятные размышления. Но отдельное письмо, подписанное Кальпурнией, стало решающим. В нём почтенная матрона сообщала о здоровье своего мужа, которое, по её словам, стало чрезвычайно слабым и хрупким, и обращала внимание на тягостные разочарования и тревожные заботы их обоих в отношении сыновей, которые, в расцвете юности, предавались самым различных развлечениям, следуя курсу общественных капризов эпохи. Своё трогательное письмо она заканчивала просьбой к своему другу вернуться и помочь ей, тем более, что его дружба и отцовское благожелательное отношение могут смягчающе подействовать на Плина и Агриппу, ставших уже мужчинами и предававшихся водовороту пагубных страстей.

Публий не стал мешкать ни минуты.

Он показал дочери полученные письма, и после совместного их прочтения в мельчайших подробностях он сразу же сообщил Ливии о своём плане вернуться в Рим при первой возможности.

Благородная женщина вспомнила, как отлична была её жизнь в великом городе Цезарей от тех мыслей, которые у неё были теперь. И она попросила Иисуса придать ей мужества, необходимого для преодоления тех трудностей, которые ей придётся вынести в римском обществе, чтобы остаться верной себе.

Возвращения в Рим теперь не потребовалось долго ждать. То же эмиссар отвёз инструкции сенатора для своих друзей в столице Империи, и какое-то время спустя их уже ждала галера в Цезарии, чтобы отвезти семейство Лентулов в Рим после пятнадцатилетнего их пребывания в Палестине.

Думаю, не стоит рассказывать о мелких происшествиях на обратном пути, а также о банальности старинных путешествий, их монотонности, долгих ожиданий и тягостных картин распятых рабов.

Однако надо добавить, что накануне их приезда сенатор позвал своих дочь и жену и скромно обратился к ним с такими словами:

― Перед тем, как мы пристанем к берегу, мне следует объяснить вам своё решение по поводу нашего бедного Марка.

Вот уже много лет, как я храню полное молчание в отношении этого дела в разговорах с нашими друзьями из Рима. Я не желаю, чтобы меня считали плохим отцом в нашем обществе. Только одно обстоятельство, а именно то, которое навязало нам это путешествие, заставляет меня вернуться, так как ничто не может оправдать того факта, что отец покидает своего сына одного в подобном краю, даже не будучи уверенным в его смерти.

Поэтому я решил говорить всем, кто меня будет спрашивать, что наш сын десять лет назад умер. И так должно быть и для нас самих, тем более что было бы невозможным признать гипотезу о его появлении из небытия.

Если бы узнали о нашей боли, то многие назойливые люди не преминули бы, обманывая нашу добрую волю, использовать в своих целях наши семейные чувства.

И Ливия, и Флавия одобрили решение, которое казалось им наиболее справедливым, а через несколько минут на горизонте показался порт Ости, прекрасно отреставрированный усилиями Императора Клавдия, который приказал создать здесь интересные монументальные творения.

В этот час здесь не было обычной радости от подобной красоты.

Пятнадцать лет назад отъезд представлялся песней надежды в тихом ожидании будущего, а возвращение состоялось в полном молчании самых тягостных реалий.

К разочарованию семейной жизнью у Публия и Ливии прибавилось ещё и то, что среди ожидавших их друзей не было самых любимых ― Фламиния и Кальпурнии.

Но как только галера пристала к берегу и бросила якорь, к ним быстро подплыли на комфортабельных лодках два молодых человека, симпатичных и сильных. Сенатор и его супруга сразу же узнали этих молодых людей и обняли их трогательно и с любовью.

Это были Плин и его брат, которые, будучи посланными своими родителями, приехали встретить своих дорогих друзей.

Представленные Флавии, оба брата инстинктивно выразили своё восхищение жестами, вспоминая день отъезда, когда они устроили в кабинке стонущего и извивающегося от боли больного ребёнка.

Молодая девушка тоже была под сильным впечатлением от внешнего вида обоих парней, о которых она хранила лишь смутные воспоминания, среди далёких образов своего детства. Плин Север, самый молодой, особенно впечатлил её своими бунтующими двадцатью шестью годами, той элегантной отличной фигурой, в которой она видела идеал героя своего женского воображения.

И сразу стало видно, что и молодой человек не остался равнодушным к этим чувствам, потому что, обменявшись первыми впечатлениями о путешествии и проанализировав состояние здоровья Фламиния Севера, которое оба сына считали очень тяжёлым, Плин предложил свою руку молодой девушке, а Агриппа тем временем заметил с лёгким оттенком ревности: ― Что такое, Плин? Флавия может почувствовать стеснение от твоего чрезмерного панибратства!..

― А что здесь такого, Агриппа? — ответил тот с искренней улыбкой, ― ты слишком завяз в своём формализме жизни в обществе. Флавия не может быть чужой нашим обычаям, будучи урождённой патрицианкой, а тем более, я не рождён для государственной деятельности, такой любимой для тебя!..

К этим словам, сказанным с очевидным добрым настроением, Публий Лентул добавил, чувствуя себя свободно в этой атмосфере:

― Идёмте, дети мои!

И протянув руку своей супруге, продолжая играть комедию своего супружеского счастья в повседневной жизни большого города, сопровождаемый Плином, поддерживающим молодую девушку сильной рукой, которая не раз побеждала в делах любовных, они высадились с Агриппой на берег. Они немного отдохнули перед тем, как продолжить путь прямо в Рим, к тому, для кого братья Северы предприняли все меры помощи с огромной нежностью и преданностью.

Ливия не забыла про Анну и предусмотрела для её комфорта рядом с другими слугами домик вдоль дороги, которая отделяла слуг от резиденции.

Направляясь к городу, сенатор думал, что, наконец, он вновь увидит своего любимого друга. Долгие годы он лелеял мысль исповедоваться ему, вживую, обо всех перипетиях его супружеской жизни, со всей откровенностью изложив ему свою озабоченность фактами, которые разделяли его от своей супруги в семейном кругу. Он жаждал его любящих слов и утешительных разъяснений, потому что любил свою жену, несмотря на пережитые разочарования. Он не верил в её падение, и только мужская гордость отдаляла его от примирения, которое с каждым днём становилось всё более настоятельным и необходимым.

Скоро они оказались перед старинной резиденцией, красиво украшенной для их приёма. Здесь суетилось много слуг, пока прибывшие вновь знакомились с такими знакомыми и родными местами.

Прошло пятнадцать, как дворец Авентин, вместе с его преданными и достойными рабами, ждал своих владельцев.

Сразу же в триклинии был накрыт скромный завтрак, пока братья Северы, участвовавшие в нём, ждали своих друзей, чтобы всем вместе отправиться к резиденции Фламиния, где больной в нетерпении ждал их.

В какой-то момент Плин, как бы желая объявить интересную и приятную новость, воскликнул, обращаясь к сенатору:

― Мы уже давно познакомились с вашим дядей Сальвием Лентулом и его семьёй, они живут рядом с Форумом.

― Моим дядей? — спросил встревожено Публий, словно воспоминание о Фульвии наполнило его душу целым потоком привидений. Но в то же время, словно изо всех сил стараясь облегчить боль своих ран, он сказал с подчёркнутым спокойствием: ― Ах да, верно! Уже двенадцать лет, как он вернулся из Палестины.

В этот момент Агриппа вмешался в разговор, словно для того, чтобы поквитаться за отношение его брата к нему до прибытия в порт, и намеренно воскликнул:

― До такой степени познакомились, что Плин склонен жениться на его дочери по имени Аврелия, с которой он уже долгое время поддерживает прекрасные отношения.

Услышав эти слова, Флавия посмотрела на Плина, как будто между её сердцем и младшим сыном Фламиния уже существовали крепкие узы чувственных обязательств, управляемых таинственными законами духовного сходства.

Во время этой эмоциональной дуэли Плин почти с ненавистью взглянул на своего брата, выказывая тем самым импульсивность своего разума, и высокопарно ответил, словно защищался от напрасных обвинений перед женщиной своего предпочтения:

― И в этот раз ты, Агриппа, ошибаешься. Мои взаимоотношения с Аврелией носят чисто дружеский характер, и я считаю пока что весьма далёкой какую-либо возможность брака на теперешнем этапе своей жизни.

Агриппа изобразил на своём лице шаловливую улыбку, а сенатор, поняв ситуацию, успокоил разгорячённую молодёжь, весело воскликнув:

― Очень хорошо, дети мои; мы поговорим о моём дяде позже. Я в нетерпении обнять нашего дорогого больного друга, не будем же терять время.

Несколькими минутами позже свита носилок направлялась уже к благородной резиденции семейства Северов, где своего друга с тревогой ожидал Фламиний. Его лицо уже не было таким живым и впечатляюще энергичным, как прежде, но взамен его глаза теперь излучали великое спокойствие и впечатляли всех, кто посещал его в эти последние дни его земной битвы. Он был подобен опрокинутому наземь и истощённому борцу, уставшему сражаться с таинственными силами смерти. У врачей не оставалось уже ни малейшей надежды на его выздоровление, учитывая его глубокое физическое равновесие и великий разлад сердечной системы. Малейшая эмоция влияла на его состояние и вызывала самую большую тревогу его семьи.

Время от времени его спокойные безмятежные глаза внимательно глядели на входную дверь, словно он с великим интересом ждал кого-то. И наконец послышался шум из вестибюля, объявивший об окончании пятнадцатилетнего отсутствия его друзей, которых он никогда не забывал.

Так же измождённая Кальпурния обняла Ливию и Публия, разразившись слезами, и, словно свою дочь, сжала в объятиях Флавию. Здесь же, в вестибюле, они обменялись впечатлениями и разговорились о своих горьких многочисленных заботах, пока Публий не решил оставить подруг наедине и не направился вместе с Агриппой к одному из помещений, соседних с таблинумом, где он обнял своего великого друга, плача от радости.

Фламиний Север чрезвычайно похудел, его слова иногда прерывались тягостной одышкой, и это давало понять, что жить ему оставалось недолго.

Видя, как обрадовался его отец встрече со старым своим другом, Агриппа вышел из просторного помещения, куда уже начинали проникать капризные сумеречные тени, как они делают это в священном молчании религиозных сводов.

Публий Лентул был удивлён подобным состоянием своего старинного спутника. Он не думал, что увидит его настолько плохим. Он был уверен, что теперь ему придётся помогать свому другу советами, поддерживая его физические и моральные силы своими дружескими любящими словами.

Оставшись вдвоём, он разглядывал своего друга и учителя, словно больного ребёнка.

Фламиний, в свою очередь, посмотрел ему в лицо и с глазами, полными слёз, взял его руки в свои, давая ему понять, что принимает его здесь в данный момент своего любимого сына.

Медленным и мягким движением он постарался более удобно сесть и, опираясь на плечи Лентула, взволнованно прошептал ему на ухо:

― Публий, тебя сегодня принимает уже не тот решительный и энергичный компаньон, как раньше. Я едва дождался тебя, чтобы смочь мирно вернуть душу богам, понимая, что миссия, которая держала меня на земле, выполнена с чистой совестью и честными помыслами.

Более года я тому назад я начал предчувствовать неотвратимый и фатальный момент, который теперь, когда моё страстное желание удовлетворено, должно быть, приближается со скоростью молнии. Я действительно не хотел уходить, не сжав тебя в своих объятиях и не сделав последних признаний на ложе смерти.

― Но, Фламиний, ― ответил друг с тягостным спокойствием, ― я верю в то, что ты скоро поправишься, и мы все дождёмся благословения богов. Я долго ещё смогу рассчитывать тогда на твою компанию, так необходимую мне в этом мире.

― Нет, мой добрый друг, не строй иллюзий с такими предположениями и мыслями. Наша душа никогда не ошибается, когда приближается к мраку могилы. Я не замедлю проникнуть в тайну великой ночи, но твёрдо верю, что боги поприветствуют меня своим рассветным светом!..

И пустив свой глубокий и спокойный взор по апартаментам, словно мраморные стены уходили в бесконечность, Фламиний Север на минуту глубоко задумался и продолжил, словно хотел направить разговор на другую тему:

― Помнишь ту ночь, когда ты поведал мне подробности своего таинственного сновидения на пике тягостной эмоциональности?

― О, да, я помню!.. — протянул Публий Лентул, необъяснимым образом вспомнив не только этот давний разговор, который решил его путешествие в Палестину, но и сновидение, в котором он был свидетелем тех же необъяснимых явлений в ночной встрече с Иисусом из Назарета. Вспомнив об этой чудесной личности, его душа встрепенулась, но он сделал всё, чтобы не показать своему другу тягостного и сильного волнения, прибавив с преувеличенным спокойствием:

― А почему ты задал этот вопрос? Я ведь сегодня более чем убеждён, и ты соглашался со мной, что всё это не более чем простое впечатление от никчемного сна.

― Сна? — переспросил Фламиний, словно найдя новую формулу истины. — Я полностью изменил свои мысли. Болезнь имеет и свои прекрасные и грандиозные преимущества. Лёжа в постели вот уже многие месяцы, я привык взывать к защите Фемиды с тем, чтобы я мог видеть в своих страданиях лишь тягостный результат своих собственных заслуг перед непогрешимой справедливостью богов, вплоть до той ночи, когда испытал впечатления, подобные твоим.

Я не помню, что я хранил какую-либо озабоченность, связанную с твоим комментарием, но истина в том, что около двух месяцев назад я почувствовал себя в сновидении времён революции Катилины и заметил правдоподобность всех фактов, которые ты изложил мне шестнадцать лет назад, я даже смог увидеть твоего предка: Публия Лентула Суру, на кого ты чрезвычайно похож, ну просто вылитый портрет, особенно сейчас. Когда тебе сорок четыре года, и черты твоего лица так чётко обозначены.

Самое интересное, что я находился возле тебя, идя по той же дороге суматошных несправедливостей. Я помню, как мы выносили неправедные и беспощадные приговоры и тем самым обрекали на муки и пытки многих себе подобных. Но больше всего меня мучило твоё ужасное отношение ко всему. Ты приказывал выкалывать глаза многим своим политическим противникам и лично присутствовал при приведении пыток раскалённым железом, которое выжигало навсегда множество глаз, под крики боли беззащитных жертв!..

Публий Лентул в ужасе широко раскрыл глаза, также разделяя эти воспоминания, которые дремали в глубине его помрачневшей души и, наконец, ответил:

― Мой добрый друг, успокой своё сердце, подобные впечатления — это всего лишь отражение твоих эмоций, оставшихся в глубине твоей памяти из-за моих рассказов в ту ночь столько лет назад.

Фламиний Север, однако, слегка улыбнулся, словно понимая его благородное намерение, и возразил со спокойной доброжелательностью:

― Должен сказать тебе, Публий, что эти картины не пугают меня, и если я храню эти сложные эмоции, то только потому, что уверен, что скоро покину эту жизнь, а ты останешься, возможно, надолго на поверхности этого мира.

Возможно, воспоминания твоего разума снова всплывают, и в этот момент я хочу, чтобы ты принял религиозную истину греков и египтян. Теперь я верю, что мы проживаем множество жизней с различными телами. Я чувствую, что мой бедный организм уже готов отделиться; но моя мысль живая, как никогда, и только в этих обстоятельствах, мне кажется, я понимаю великую тайну наших существований.

У меня тяжело на совести, что я практиковал зло в своём мрачном прошлом, хотя прошло более века с тех грустных событий наших духовных видений; тем не менее, я здесь, перед богами, со спокойной совестью.

Публий слушал его внимательно, взволнованный и грустный. Он старался сказать ему утешительные слова, но голос, казалось, затухал в горле, сжатый эмоциями тягостного момента.

А Фламиний прижал его к своей груди, глаза полные слёз, и прошептал ему на ухо:

― Друг мой, не сомневайся в моих словах. Думаю, что эти часы для меня — последние. Все документы находятся в моём рабочем столе, а также календарь твоих дел материального плана, которые я вёл от твоего имени во время твоего отсутствия, а также всё, что касается наших политических и финансовых дел. Ты без труда разложишь все эти бумаги как надо.

― Но, Фламиний, ― ответил Публий с решительным спокойствием, ― я думаю, у нас ещё будет время, чтобы заняться этим.

В этот момент Ливия и её дочь, Кальпурния и её сыновья подошли к благородному больному, дружески улыбаясь и говоря ему утешительные слова.

Фламиний выказал радость каждому из них, отметив угнетённость Ливии и расцветшую красоту Флавии нежными и горячими словами.

Снова оказавшись вдвоём, благородный сенатор, которого очень изуродовала болезнь, произнёс из-под складок льняной простыни своей постели:

― Вот, друг мой, грациозные бабочки любви и юности, которых скоро унесёт время, в своём беспощадном круговороте.

И понизив голос, словно выдавая своему другу деликатный секрет своей души, он продолжил свою высокопарную речь:

― Я уношу с собой в могилу множество забот о своих бедных сыновьях. Я дал им всё, что мог, в области воспитания, и, признавая, что у них всё же есть благородные и искренние чувства, я отмечаю, что сердца их являются жертвами тягостных переходов бегущего времени, в котором мы, к сожалению, наблюдаем самое жалкое снижение уровня достоинства семьи и семейного очага.

Агриппа старается следовать моим советам, привыкая к работам государственным, но Плин идёт на поводу у соблазнов, предоставляемых его извращёнными и ненадёжными друзьями, которые хотят лишь его разорения и втягивают его в крупные нарушения поведения в самых высоких кругах общества. Так он зайдёт слишком далеко в своём духе авантюризма.

Оба доставляют мне большие разочарования своими поступками, показывая, что у них ещё невелико чувство личной ответственности. Они продолжают транжирить наши семейные деньги, и я не знаю, каким будет будущее моей бедной Кальпурнии, если боги не позволят мне прийти за ней в скором времени, в ссылку её сожалений и горечи после моей смерти!..

― А мне, ― с интересом ответил его собеседник, ― они кажутся достойными отца, которого дали им боги, с благородством и щедростью его отношения.

― Во всяком случае, друг мой, не забывай, что твоё отсутствие в Риме было очень долгим, и что за это время произошло много изменений.

Похоже, мы быстро скатываемся к уровню абсолютного падения наших семейных обычаев и методов воспитания, которые, по моему мнению, были уничтожены с оглушительным треском!..

И словно желая перевести тему разговора на более срочные дела, он подчеркнул:

― Теперь, когда я вижу, как расцвела молодостью и энергией твоя дочь, я втайне лелею свои старые планы ввести её в круг нашей семьи.

Это по моему желанию Плин женился на ней, а мой младший брат, кажется, собирается обручиться с дочерью Сальвия, несмотря на сопротивление Кальпурнии этому плану. Это не из-за твоего дяди, всегда достойного и уважаемого мной, а из-за того, что его жена не кажется расположенной оставить свои старые идеи и инициативы прошлого. Тем не менее, я могу считать, что для осуществления моих чаяний на будущее у меня ещё остаётся Агриппа.

Если ты можешь, то не забудь однажды о моих советах на всякий случай!..

― Согласен, Фламиний. Но не надо так утомляться. Дай передышку времени, у нас ещё будет возможность поговорить об этом деле, ― возразил взволнованный Публий.

В этот момент в алькове появился Агриппа и почтительно обратился к отцу:

― Отец мой, прибыл гонец, посланный в Массилию, он привёз информацию о Сауле, которую мы ждали.

― Он ничего не говорил о его приезде? — с доброжелательным интересом спросил больной.

― Ничего. Гонец только сказал, что Сауль уехал в Палестину сразу же после получения денег со своих последних коммерческих сделок, прибавив, что решил съездить в Иудею, чтобы повидать своего отца, который живёт в окрестностях Иерусалима.

― Отлично, ― смиренно ответил больной, ― вознагради гонца за вести и не беспокойся о моих прежних желаниях.

Слушая его, Публий ломал себе голову, пытаясь вспомнить что-то, что он не мог описать со всей определённостью.

Имя Сауль каким-то образом было ему знакомо. Тот факт, что жилище его отца находится рядом с Иерусалимом, напомнил ему, наконец, героев его воспоминаний с абсолютной точностью. Он вспомнил об инциденте, где он был вынужден наказать молодого еврея, носившего это имя, в окрестностях города, послав его на галеры в знак наказания за необдуманный проступок. Он также вспомнил тот день, когда израильский земледелец пришёл требовать свободу узнику, которого он называл своим сыном. Публий ощутил некоторую тошноту и притворно воскликнул:

― Сауль? Разве этот имя характерно для Иудеи?

― Да, ― спокойно ответил Фламиний, ― это освобождённый раб моего дома. Он был узник-еврей, ещё довольно молодой. Его купил Валерий на рынке за скромную сумму в четыре тысячи сестерций, как воспитателя моих детей. Он делал свою работу так хорошо, что через какое-то время, после выполнения своих задач и после того, как он выказал свою храбрость на Марсовом поле, принося множество призов детям, я решил даровать ему свободу, даже снабдив его суммой денег, необходимой для жизни и создания своего дела. И кажется, боги благословили его в нужный момент, потому что сегодня Сауль является обладателем солидного состояния, как результата его усилий и труда.

Публий хранил молчание, внутренне чувствуя облегчение. Действительно, его узник, судя по новостям, полученным от местных правительственных чиновников, сбежал в отчий дом, избежав, таким образом, унизительной участи раба.

Тем временем наступила ночь.

Лишь теперь посетитель вспомнил, что хотел повидаться с Фламинием, чтобы обстоятельно поговорить о многих делах, как, например, о своей тягостной ситуации в супружеской жизни, о таинственном исчезновении своего маленького сына, о своей встрече с Иисусом из Назарета. Но заметив, что Фламиний устал, понял, что свой горький и тягостный откровенный рассказ необходимо отложить.

Поэтому он распрощался с другом и вышел из его покоев, решив дождаться следующего дня, полного утешительных надежд.

Друзья обменялись долгими и многозначительными взглядами в момент прощания, которые теперь кажутся обычными, как ежедневные приветствия прошедших времён.

В атмосфере братства и нежности посетители говорили утешительные слова и давали дружеские обещания, пока гостеприимная Кальпурния не отвела их в вестибюль.

Но в первые часы следующего утра перед дверью частного отеля Лентулов остановился срочный гонец с тревожной вестью.

Состояние Фламиния Севера неуклонно ухудшалось, и врачи уже не могли дать семье никакой надежды. Все фиктивные улучшения исчезли.

Необъяснимая сила перевернула его физическое равновесие, и ни одно лекарство уже не могло нейтрализовать его тревожное состояние угнетённости.

Через несколько часов Публий Лентул и его семья снова были в прекрасной резиденции своих друзей.

Пока Публий с тревогой входил в комнату своего старого друга по земной борьбе, Ливия, в глубине апартаментов, обращалась к Кальпурнии со словами:

― Друг мой, ты уже слышала об Иисусе из Назарета?

Горделивая матрона, которая не покидала стези своего тщеславия в семье даже в моменты самых больших тревог, широко раскрыла глаза и воскликнула:

― Почему ты спрашиваешь об этом?

― Потому что Иисус, ― смиренно ответила Ливия, ― это милосердие всех тех, кто страдает, и я не могу забыть его доброты теперь, когда мы оказались в таких тяжких и болезненных испытаниях.

― Полагаю, дорогая Ливия, ― возразила Кальпурния, — что ты забыла все мои советы, которые я давала тебе перед твоим объездом в Палестину. Потому что, судя по твоим словам, ты добровольно приняла абсурдные теории равенства и смирения, несовместимые с нашими распространёнными традициями, и дала себя увлечь обманчивыми водами ошибочной веры рабов.

― Но это не так. Я имею в виду христианскую веру, которая оживляет нас в борьбе существования и утешает наши сердца, измученные в самых жестоких и горьких испытаниях.

― Эта вера сейчас входит в самое лоно Империи и очевидно, встретила общее отторжение наших самых разумных и знаменитых мужей.

― А я знала Иисуса вблизи, и его учение ― это любовь, братство и прощение. Зная о твоих справедливых опасениях за Фламиния, я подумала призвать пророка из Назарета, который в Галилее был провидением для всех угнетённых и страждущих!

― Что же, дочь моя, ты знаешь, что братство и прощение ошибок ни в коей мере не совместимы с нашими идеями о чести, родине и семье. И меня больше всего изумляет та лёгкость, с которой Публий разрешил тебе так тесно контактировать с ошибочными концепциями Иудеи, что ты изменилась как личность, судя по тому, что я сейчас вижу.

― Однако.

Ливия хотела с лучшими намерениями прояснить свою точку зрения по этому поводу, но внезапно в кабинет вбежал Агриппа в сильном возбуждении:

― Мама, быстрее, идёмте быстрее!.. Кажется, папа умирает!..

Обе женщины сразу же бросились в покои умирающего, который, с застывшим взором, словно впал внезапно в глубокий обморок.

Публий Лентул держал умирающего за руки и тревожно вглядывался в его зрачки.

Понемногу грудная клетка Фламиния начала снова двигаться в такт его глубокому и болезненному импульсивному дыханию. Затем в его глазах появился отблеск жизни и сознания, словно свет мозга зажёгся в последнем своём движении. Он осмотрелся вокруг, увидел свою семью и любимых друзей, склонившихся над ним в тревоге и волнении. Его врач-друг, который постоянно следил за ним, понимая серьёзность момента, вышел в атриум, пока вокруг умирающего слышны были лишь тягостные вздохи.

Фламиний обвёл своим сверкающим и неописуемым взором все лица, словно искал среди них супругу и детей, и заговорил прерывистыми фразами:

― Кальпурния, пришёл… мой последний час. и я благодарю богов. за ощущение спокойной. и уверенной совести. Я буду ждать тебя в вечности. однажды. когда Юпитер. призовёт тебя. ко мне.

Почтенная матрона закрыла руками лицо и бурно разрыдалась, не в силах произнести и слова.

― Не плачь, ― продолжал он, пользуясь последними своими моментами жизни, ― смерть. это решение. когда у жизни. больше нет лекарств. нашим болям.

И посмотрев на своих сыновей, которые с тревогой разглядывали его глазами, полными слёз, он взял младшего за руку и прошептал:

― Я бы желал. сын мой Плин. видеть тебя счастливым. очень счастливым. Имеешь ли ты намерение. жениться на дочери Сальвия?

Плин понял намёки своего отца в этот серьёзный и решительный момент, и отрицательно покачал головой, в то же время глядя своими большими и страстными глазами на Флавию Лентулию, словно указывая отцу на свой выбор.

Умирающий, в свою очередь, с глубокой духовной просветлённостью тех, кто близок к смерти при полном сознании ситуации и долга, понял молчаливое отношение своего дрожащего сына. Взяв руку молодой девушки, которая почтенно склонилась над ним, он приложил её к своему сердцу и прошептал с глубинной радостью:

― Это. одной причиной больше. для моего ухода. с миром. Ты, Агриппа. ты также будешь. очень счастлив. и ты. мой дорогой. Публий. вместе с Ливией. ты должен жить с ней.

Но из него вдруг вырвались сильные рыдания, и череда жестоких и мучительных судорог заставила его умолкнуть, в то время как Кальпурния, стоя на коленях, целовала ему руки.

Ливия, тоже стоя на коленях, смотрела ввысь, словно желая открыть свои тайны. На её глазах эта комната умирающего теперь наполнилась светлыми силуэтами и другими неописуемыми тенями, которые медленно двигались вокруг умирающего. Она в душе молилась, прося у Иисуса силы и покоя, света и милосердия для уходящего доброго друга. В этот миг она заметила лучистое лицо Симеона, окружённого ярким голубоватым светом.

Фламиний умирал.

По мере того, как текли минуты, его глаза стекленели и обесцвечивались, его тело покрылось обильным потом, пропитавшим белый лён простыней.

Ливия заметила, что все присутствующие тени также преклонили колена, и только импозантная фигура Симеона оставалась стоять, словно божественный часовой, возложивший свои лучистые руки на угнетённую голову умирающего. И в этот миг его губы стали двигаться, произнося неслышно молитву, и в то же время нежные слова её стали ясно долетать до духовного слуха Ливии:

Отче наш, сущий на Небесах, Да святится имя Твоё, Да сойдёт Царство милосердия на нас, Да свершится воля Твоя На Небесах и на Земле!..

И в этот момент Фламиний Север испустил последний вздох. Мраморная бледность покрыла его лицо, и на его маске покойника отразился бесконечный покой, словно его щедрая душа отправилась в места обиталища блаженных и праведников.

Одна Ливия, в своей вере и преданности, смогла сохранить спокойной душу среди всех, кто окружал его в этот тягостный момент. Публий Лентул, разразившись слезами, понял, что только что потерял самого лучшего и самого большого своего друга. Никогда больше голос Фламиния не произнесёт самые красивые философские сентенции насчёт грандиозных проблем судьбы и боли в нескончаемых потоках жизни. Двери дворца открылись для соболезнований римского общества. И пока проходили торжественные похороны, где по традиции просили души предков о защите умершего, душа Публия болезненно осознавала тягостную реальность разорванных навсегда самых прекрасных любимых страниц в книге жизни, в глубине плотной и непроницаемой темноты могилы.

Глава 2 Мрачные Чувства И Свадебные Торжества

На погребении Фламиния собрались множество его друзей, не считая различных социальных и политических представительств организаций, в которых было известно его достойное имя.

Не преминул появиться там и претор Сальвий Лентул, которого на похоронах сопровождали жена и дочь. Перед Кальпурнией, которая от горя и беспомощности не переставала рыдать, они вовсю разыгрывали комедию преувеличенного горя из-за смерти великого сенатора.

Во дворце Семейства Северов присутствовали и члены семьи Лентулов. Было очевидно отвращение Публия к супруге своего дяди. Дамы же обменивались тягостными впечатлениями, в соответствии с этикетом светских тривиальностей.

Фульвия и Аврелия заметили с глубоким неудовольствием проявления чувств Плина Севера к Флавии Лентулии, которой он уделял особое внимание во время погребальной церемонии, выявляя тем самым предпочтение своего сердца.

Вот почему, некоторое время спустя, мать и дочь дома стали оживлённо обсуждать эту тему. Их высказывания выявляли низость чувств. Хоть седые волосы и вызывали почтение к лицу матери, Фульвия не считала себя побеждённой аргументами опыта и возраста.

― Я тоже, ― хитро восклицала Фульвия, отвечая на вопросы дочери, ― была очень удивлена отношением Плина, которого я считала очень привязанным к исполнению своего долга; однако, я ни в коей мере не была шокирована поведением Флавии. Я всегда была убеждена, что дети неуклонно наследуют качества своих родителей, и в частности, в нашем случае, когда наследие является материнским, что придаёт больше убедительности нашим суждениям.

― О, мама, ты что, хочешь сказать, что в этом отношении тебе известно поведение Ливии? — живо заинтересовалась Аврелия.

― Без всяких сомнений.

И лживое воображение Фульвии принялось удовлетворять любопытство дочери. Она стала рассказывать самые ужасные и неправдоподобные факты о супруге сенатора во время своего пребывания в Палестине. Рассказ её сопровождался ироническими и презрительными комментариями дочери, и, охваченная злой ревностью, она закончила рассказ такими словами:

― Только твоя тётка Клавдия могла бы рассказать тебе в деталях, как мы страдали от вероломства этой женщины, которую сегодня мы видим такой скромной и неприметной, словно она не знакома с богатым опытом этого мира. Нам нельзя забывать, что мы находимся перед людьми могущественными как в политике, так и в обмане. Племянник твоего отца, будучи глубоко несчастным мужем, всё-таки политический деятель, гордый и извращённый!..

Меня не удивило бы, если б он наказал свою несознательную и неверную супругу после того, как своими глазами увидел её супружескую измену; и достаточно было заставить его страдать от её неверности, чтобы мы все, римляне, находившиеся тогда в Иудее, заплатили за этот проступок ужасной данью страдания.

У нас был большой друг в лице ликтора Сульпиция Тарквиния, который был самым варварским образом зарезан в Самарии, при трагических обстоятельствах, и никто до сегодняшнего дня не мог найти убийц, чтобы те понесли заслуженное наказание. Наша семья, у которой были важные интересы в Иерусалиме, была вынуждена в спешке вернуться в Рим, что стало причиной серьёзных финансовых потерь для твоего отца, и в заключение, ― продолжил ядовитый язык клеветницы, ― великое сердце моего зятя Понтия сдало под грузом подобных жестоких испытаний. Снятый с должности местного правителя и мучимый самыми жестокими унижениями, он был изгнан в Галлию, где в Вене покончил с собой при грустных обстоятельствах, чем причинил нам невыразимую грусть и печаль!..

Видя трудности, которые Клавдия вынуждена была выносить по причине дурного влияния этой женщины, я не удивлена отношением её дочери, которая старается украсть у тебя будущего супруга!..

― Нам надо срочно действовать, чтобы этого не случилось, ― ответила дочь, находясь под сильным давлением нервов. — Я уже не могу жить без него, без его компании. Его поцелуи помогают мне жить в этом вихре ежедневных забот.

Фульвия подняла глаза, словно хотела получше рассмотреть тревогу на лице дочери, и спросила с умным и хитрым видом:

― Значит, ты уже отдаёшься таким вот образом Плину?

Молодая девушка, дрожа от гнева, поняла слова как намёк на плохое воспитание, которым она отличалась с самого раннего возраста, и в ярости воскликнула:

― А как ты думаешь, что мы делали, когда были на празднествах и в цирках? Я что, отличаюсь чем-то от других девиц своего времени?

И повысив голос, словно нуждаясь в защите, стала упрекать своего обвинителя. Она дошла уже и до неподобающих оценок, заключив:

― А ты, мать, ты больше не.

Однако, Фульвия, одним прыжком очутившись вплотную с дочерью, приняла строгий и язвительный вид и с холодным спокойствием отрезала:

― Замолчи! Больше ни слова. Не думала я, что пригрела на груди змею!..

Но, поняв, что ситуация может стать непредсказуемой из-за своих великих ошибок, как матери, как супруги и просто женщины, она воскликнула почти медоточивым голосом, словно давала небольшой урок своей собственной дочери:

― Ну-ну, Аврелия!.. Не сердись!.. Если я что и говорила, то чтобы дать тебе понять, что мы не можем обрести мужчину в гарантированном состоянии замужней женщины, давая ему всё и сразу. Нервный и галантный мужчина, такой как сын Фламиния, завоёвывается постепенно. Ему надо уступать понемногу, тем не менее, даря ему много нежности.

Ты прекрасно знаешь, что основная проблема в жизни женщины нашего времени сводится, прежде всего, к обретению мужа, так как времена нынче жестокие, и мы не можем зависеть от тени дерева, которое укрывает нас от тягостных сюрпризов в трудностях нашего пути.

― Правда, мама, ― ответила молодая девушка, полностью изменившись, жертва своих лукавых размышлений; ― то, что ты говоришь мне — реальность, и так как у тебя большой опыт, что ты посоветуешь мне для осуществления моих планов?

― Прежде всего, ― ответила извращённая Фульвия, ― мы должны прибегнуть к аргументам ревности, которые всегда сильнее, если присутствует более или менее искренний интерес в достижении чего-либо в любовных делах. И так как ты уже отдавалась сыну Фламиния, постарайся воспользоваться первыми празднествами цирка, чтобы вызвать в нём импульсы ревности и досады.

За тобой ведь ухаживал протеже квестора Британика?

― Эмилиен? — с интересом спросила девушка.

― Да, Эмилиен. Здесь речь идёт также о хорошей партии, и правда, что его будущее в военных классах, кажется, имеет прекрасные перспективы. Постарайся привлечь его внимание перед Плином, нам надо сделать всё, чтобы обрести наследника Северов, который действительно является наиболее выгодной партией среди всех прочих.

― Но если, на нашу беду, этот план рухнет?

― Нам останется прибегнуть к помощи наук Аракса с его мазями и магической властью.

Между двумя женщинами повисло тяжёлое молчание, они как бы изучали возможность прибегнуть позже к силам мрака одного из самых знаменитых колдунов римского общества того времени.

Шли дни, но младший сын Фламиния не возобновлял попыток ухаживания за дочерью Сальвия Лентула. И когда пришло время праздничного и шумного циркового представления, было не удивительно встретить в узком кругу знакомых Эмилиена ту, к которой он ощущал простое влечение, хрупкую похотливую привязанность порочных привычек того времени.

Но Аврелия не смирилась полностью с одиночеством, на которое её обрёк Плин. Она планировала в нужное время свершить свою месть, потому что Плин, почувствовав эмоциональные вибрации любви к Флавии Лентулии, казался полностью изменившимся. Он постепенно отошёл от обычных оргий той эпохи, избегал старых своих компаньонов, которые тянули его в круговорот всех пороков и лёгкости поведения. И казалось даже, что какая-то новая сила вела его теперь по жизни, готовя его сердце к ласковой и истинной атмосфере семьи.

Во дворце Лентулов жизнь протекала в относительном спокойствии.

Кальпурния проводила здесь свои первые месяцы после кончины мужа, в компании своих сыновей, а Плин и Флавия уже писали свой роман надежды и любви в свете своей молодости, под благословением богов, которых они не забывали в лучистом апогее своей нежной чувственности.

Отойдя от оживлённости эпохи, Плин, насколько это было возможным, предавался размышлениям в своих покоях дворца Авентина, и занимался живописью или скульптурой, в которых он был мастер, моделируя в ценном мраморе прекрасные образцы Венеры и Аполлона, которые он дарил Флавии, как символ своей большой любви. Она же, в свою очередь, сочиняла тонкие поэтические картинки, положенные её руками на музыку лиры, даря цветы своей души своему жениху-кумиру и щедрому духу, на которого она направляла прекрасные мечты своего сердца.

Был лишь один человек, который не выносил этих прекрасных встреч двух душ-близнецов. Этим человеком был Агриппа. С того момента, когда он впервые увидел дочь сенатора в порту Остии, он верил, что нашёл свою будущую супругу. Он полагал, что он единственный претендент на сердце этой молодой римлянки, таинственной и интеллигентной, на чьём светлом лице всегда прорисовывалась улыбка чрезвычайной доброты, словно Палестина придала ей новой красоты, полной таинственных и особых черт.

Но перед намерениями брака своего брата с Флавией его планы полностью были разбиты. Напрасно он считал, что нашёл женщину своей мечты, потому что нежность и капризы Флавии принадлежали исключительно его брату. Именно поэтому в одно и то же время с отъездом Плина из семейного очага для решения своих будущих планов, Агриппа всё больше отдалялся к длинной череде неосмысленных поступков и с каждым разом всё более акцентировал свою экстравагантность, предпочитая самые неприятные и порочные компании.

Во время своих многочисленных увёрток он серьёзно заболел, и таким образом привлёк внимание своей матери, которая была одинаково предана обоим сыновьям с той же постоянной любовью.

Итак, одним прекрасным римским вечером он оказался на террасе в горьких раздумьях, словно Публий Лентул много лет назад.

Ласковый бриз освежал сумерки, всё ещё освещённые отблесками жаркого сияющего солнца. Рядом с ним Кальпурния осматривала несколько кусков льна, бросая на него любящие взгляды матери. В какой-то момент почтенная дама обратилась к нему со словами:

― Ну, сын мой, воздадим должное богам, потому что теперь я вижу, что тебе лучше, и ты на пути исцеления.

― Да, мама, ― пробормотал выздоравливающий молодой человек, ― мне уже лучше; и я надеюсь, чтомы вернёмся домой через два дня, чтобы я мог укрепить своё здоровье, постаравшись забыть.

― Что забыть? — с удивлением спросила Кальпурния.

― Да, мама, ― философски произнёс молодой человек, — тело не может обрести здоровье, если дух остаётся больным!..

― Сын мой, открой мне своё сердце с искренностью и откровением. Доверь мне свою самую глубокую боль, я постараюсь дать тебе хоть немного утешения!..

― Нет, мама, я не могу сделать этого!

Говоря так, Агрипа Север, то ли в состоянии угнетённости, в котором он ещё находился, то ли из-за настоятельной необходимости довериться кому-либо, разразился слезами, что горько сразило сердце матери своей неожиданностью.

― Да что с тобой, сын мой? Что происходит в твоём сердце, чтобы так страдать? — спросила у него Кальпурния в тягостном предчувствии, сжимая его в своих любящих объятиях. — Расскажи мне всё! — с грустью продолжала она. — не скрывай своей боли, Агриппа, может, я смогу каким-либо образом излечить ситуацию!

― Матушка, моя матушка!.. — сказал он тогда, в своей истинной доверчивости, ― я страдаю с того дня, как Плин отнял у меня женщину, которую я желал. Я чувствую в душе таинственную тягу к Флавии и не могу смириться с болезненной реальностью этого приближающегося брака.

Думаю, если бы отец был сейчас жив, он постарался бы спасти мою ситуацию, повернув этот брак в мою сторону, с мудрыми решениями, которые всегда были ему присущи.

Я всегда ждал, в своих приключениях молодости, что вот-вот на моём пути возникнет женщина моей мечты, и мы создадим семейный очаг, образуем семью. И вот когда появилась женщина моих чаяний, её у меня крадут, и кто?!.. Потому что истина в том, что если бы Плин не был моим братом, я не колебался бы в самых жестоких средствах, чтобы достичь успеха в своих планах!

Кальпурния молча слушала сына, разделяя все его тревоги и слёзы. Она и не знала об этой молчаливой дуэли чувств, и только теперь она могла понять ту бесконечную грусть, что пожирала и полностью охватывала её старшего сына.

Но её сердце обладало достаточным опытом жизни и обычаев эпохи, чтобы оценить ситуацию с большой мудростью и, превратив свою женскую чувствительность и материнские опасения в солидную крепость, она взволнованно ответила ему, нежно гладя его по голове:

― Агриппа мой, я понимаю твою душу и могу оценить силу твоих моральных страданий. Но тебе надо понять, что в жизни существуют тягостные неизбежности, проблемы которых мы должны решать мужественно и терпеливо. Именно для этого боги поставили нас в высшие ряды общества, чтобы мы могли обучать более невежественных и более слабых традициям нашего духовного превосходства, противостоя тяжким перипетиям жизни и судьбы.

Эта неоправданная страсть затухает в твоём сердце, потому что я чувствую, что Флавия и твой брат рождены в этот мир, уже связанные своими судьбами. Плин был ещё ребёнком, когда твой отец уже планировал этот брак, который сейчас должен осуществиться.

Крепись, продолжала благородная матрона, вытирая его молчаливые и печальные слёзы, потому что существование требует от нас иногда подобных жестов бесконечного самоотречения!..

Тем не менее, вознесём наши молитвы богам! Юпитер принесёт утешение твоей израненной душе.

Агриппа после этих слов матери почувствовал какое-то облегчение, словно сердце его утихло после грозы самых противоречивых чувств.

Он верил, что утверждения матери представляют собой истину, и внутренне готовился, хоть и в тягостном всё ещё состоянии психики, окончательно смириться с этой тяжёлой и необратимой ситуацией.

Кальпурния выждала несколько минут, прежде чем снова обратиться к нему, словно ждала оздоровительного эффекта от его первых размышлений, затем продолжила:

― А ты не хотел бы сейчас съездить в наше имение в Авенио? Я знаю, что силой твоего призвания и требованиями обстоятельств, твоё место здесь, как наследника отца; но это путешествие стало бы решением многих срочных проблем, включая твои собственные.

Агриппа с большим интересом выслушал предложение и, наконец, ответил:

― Мама, твои любящие слова приносят мне утешение, и я согласен на твоё предложение постараться найти чудесный эликсир забытья; но я желал бы уехать уже с полномочиями Государства, потому что в таком случае я мог бы остановиться в Массилии и жить там в том звании, которое мне было бы необходимым в этих обстоятельствах.

― А тебе легко этого добиться?

― Не думаю. Чтобы просить разрешения на это путешествие с официальными полномочиями, я смогу достичь своих целей лишь в военном контексте.

― А почему бы тебе не использовать наши престижные дружеские связи, чтобы добиться того, чего ты хочешь? Ты же знаешь, что с помощью Публия и сенатора Корнелия Дока уже через несколько дней Плин получит звание офицера, с широкими перспективами прогресса и новыми будущими реализациями в рамках наших армейских классов. Говорят даже, что Император Клавдий, укрепляя централизацию власти с новой администрацией, доволен сменой политических преимуществ на преимущества военные.

Единственное, чем я могла бы гордиться и быть довольной, это подарить своих двух сыновей Империи, для усиления её суверенных побед.

― Я так и сделаю, ― ответил Агриппа с уже высохшими глазами, словно предложения матери являлись мягким лекарством его тягостным заботам.

Мало-помалу вырисовывались на горизонте последние красноватые отблески вечера, уступая место прекрасной ночи, полной звёзд.

Поддерживаемый матерью, молодой патриций в утешении удалился в свои покои, ожидая возможности предпринять меры для своих новых проектов.

Оставив его в уюте и комфорте, Кальпурния вернулась на террасу, где постаралась отвлечься от своей сильной моральной усталости. Прося милости у богов, она глядела в звёздное небо глазами, полными слёз.

Ей казалось, что сердце останавливается у неё в груди, как бы для участия в череде самых нежных и радостных воспоминаний, но всё же с душой, измученной горькими тягостными мыслями.

Прошло более шести месяцев со смерти её супруга, а благородная матрона уже чувствовала себя полностью чужой обществу и миру. Она делала гигантские психологические усилия, чтобы достойно противостоять своему общественному положению, тем более, что она чувствовала в своей смиренной старости, что бег времени оставлял определённые существа на берегах бесконечной реки жизни. Она чувствовала в атмосфере и в сердцах тех, кто её окружал, особую разницу, словно ей не хватало какой-то детали в механизме её разума, чтобы дополнить точное суждение о вещах и событиях. Этой деталью было присутствие супруга, забранного у неё смертью; этой деталью были его возвышенные и любящие слова, нежные и мудрые.

С первых дней пребывания в доме своих друзей она выслушивала, отдельно друг от друга, самые болезненные откровения Ливии и Публия насчёт событий, произошедших в Палестине, и навсегда уничтоживших их семейное счастье и покой. Тем не менее, собирая все свои способности к наблюдению и анализу, она не могла прийти к окончательному решению в пользу невиновности своей доброй подруги. Да, в её глазах Публий Лентул оставался тем же целостным человеком в осознании своих благородных обязательств перед государством и перед самыми дорогими традициями патрицианской семьи. Ливия показалась ей чрезвычайно изменившейся в области веры и чувств.

Полная гордыни и тщеславия своей расы, она не могла допустить этих принципов смирения, этого братства и этой активной веры, которые в полной мере проявляла Ливия перед своими собственными рабами, таким образом прилагая на деле указания нового учения, которое охватывало уже все слои общества.

О, как желала она, чтобы муж снова был рядом, чтобы поведать ему о своих интимных делах и принять его мнение, всегда взвешенное и мудрое. Но сейчас она была одна и в размышлениях, и в поступках, с полной эмансипацией своего сознания. А кроме того, она искала в самой себе решение болезненной супружеской проблемы своих друзей и не могла ничего извлечь из своих наблюдений и анализа семейных традиций, взращённых своим разумом с великой гордостью и вниманием.

В эту ночь на небе сияли мириады созвездий, подчёркивая тайну его тягостных блужданий. И в этот миг до её ушей долетел шум приближающихся шагов.

Это был Публий, который, закончив ужинать, тоже пришёл на террасу, чтобы немного отдохнуть.

― А, это ты? — доброжелательно спросила матрона.

― Да, мой друг, мне нравится возвращаться в мыслях в прошедшие дни. Иногда я прихожу на эту террасу, чтобы полюбоваться небом. Мне кажется, именно оттуда, из этого огромного звёздного купола мы получаем свет и жизнь; и именно там должен быть сейчас наш незабываемый Фламиний, укачиваемый любовью щедрых богов!..

И действительно здесь, благородная Кальпурния, ― продолжал с вниманием сенатор, ― было одно из наших любимых мест для разговоров и размышлений, когда мой друг делал мне честь своим посещением в этом доме. И именно здесь множество раз мы обменивались идеями и впечатлениями по поводу моего отъезда в Иудею, накануне моего самого долгого отсутствия в Риме, шестнадцать лет тому назад!..

Образовалась долгая пауза, казалось, оба они любовались приятным светом ночи в общей духовной вибрации, раскапывая свои самые дорогие воспоминания в тягостном смиренном молчании.

Несколько минут спустя, словно желая сменить течение своей памяти, почтенная матрона воскликнула:

― Хорошо, что я вспомнила о твоём путешествии в прошлом, я ведь хотела тебя предупредить, что Агриппа должен уехать в Авенио, как только почувствует себя здоровым.

― Но почему? — с большим интересом спросил Публий.

― Вот уже несколько дней, как я размышляю о необходимости проверить там многочисленные интересы нашей собственности, ведь перед смертью мой супруг был настроен лично заняться этим делом.

― А что, решение этой проблемы нельзя отложить? А как же свадьба Плина? Агриппы не будет на ней?

― Не думаю; но взамен его отсутствия, его будет представлять Сауль, бывший вольноотпущенник нашего дома, который уже прислал нам гонца из Массилии, чтобы предупредить о своём приезде.

― Какая жалость! — пробормотал расстроенный сенатор.

― И я должна тебе сказать, ― спокойно продолжила матрона, ― что рассчитываю на твою дружескую престижную поддержку перед Корнелием Доком, чтобы ты получил от Императора Клавдия доброе расположение для нашего путешественника, который желает уехать с официальными полномочиями. А для этого надо его политические права сменить на военные привилегии, которые ему принадлежат по праву рождения.

― Не так-то легко будет добиться этого. Теперешняя администрация интересуется больше повышением престижности военных классов.

Снова в разговоре установилось молчание. И после долгой паузы сенатор, словно желая воспользоваться возможностью, чтобы решить, наконец, свою горькую проблему, сказал: ― Кальпурния, говоря о моём тогдашнем путешествии, ты поведала о спешном путешествии Агриппы сегодня. А я всё вспоминаю о своём упущенном приключении, о потерянном счастье, которое мне уже не обрести снова!..

Сенатор наблюдал за психологической реакцией своей почтенной подруги, горя нетерпением уловить какой-нибудь утешительный её жест. Он так желал, чтобы, в качестве советчицы и почти что матери Ливии, связанная вечными святыми узами души, она рассеяла все его сомнения и поведала ему о невиновности своей супруги, и чтобы она придала ему уверенности, что его капризное и эгоистичное мужское сердце ошибалось. Но напрасно он ждал этой непринуждённой защиты, она не появилась в нужный и решительный момент. Почтенная вдова Фламиния бросила на ветер тот же тягостный вопрос, бормоча своим грустным голосом, пока лунный свет обрамлял её седые волосы: ― Да, друг мой, боги даруют нам счастье и забирают его у нас. Мы с тобой — два существа, плачущие на могиле приятных сердцу мечтаний!..

Эти обескураживающие слова проникали в чувствительное и гордое сердце сенатора, словно острая сабля, медленно пронзающая его тело.

― Но всё же, друг мой, ― почти вскричал он, словно ожидал решительного ответа на тревожную неуверенность своей души, ― что ты теперь думаешь о Ливии?

― Публий, ― спокойно ответила Кальпурния, ― я не знаю, является ли, в определённых обстоятельствах, откровенность злом, но я предпочитаю быть откровенной.

С самого начал твоих тягостных откровений о событиях, произошедших в Палестине, я наблюдаю за нашей подругой, чтобы хоть как-то обнаружить её невиновность перед тобой, но, к несчастью, я замечаю у Ливии очень странные неожиданные изменения духовного плана. Она смиренна, нежна, разумна и щедра, как всегда, но, как мне кажется, пренебрегает всеми нашими семейными традициями и самыми дорогими верованиями.

В наших откровенных спорах и разговорах она уже не выказывает той очаровательной стеснительности, которую я знала в ней в иные времена. Напротив, она проявляет чрезвычайную непринуждённость в своих высказываниях о наших социальных проблемах, которые, по её словам, она решила, соприкоснувшись с новой верой. Её мысли о шокируют меня своими самыми абсурдными концепциями о равенстве; она, не колеблясь, называет наших богов неудавшимися иллюзиями общества, в отношении которого она при каждом удобном случае выносит строгие вердикты. Она проявляет любопытные изменения в способе мышления, доходя в рассуждениях до слияния в дружбе со служанками своего дома, словно простая плебейка.

Может, это помутнение рассудка после какого-либо падения, в котором её достоинство было задето грубой реакцией, или, скорее, влияние среды или даже рабов, среди которых она жила в течение столь долгого отсутствия в Риме? Я не знаю. истина в том, что на данный момент осознанно я не могу дать окончательное заключение насчёт твоих супружеских проблем. Я советую тебе подождать проявления времени.

После короткой паузы пожилая матрона живо поинтересовалась:

― А почему ты позволил Ливии примкнуть к этим новым идеям, оставив её на милость еврейского реформатора, известного под именем Иисуса из Назарета?

― Ты права, ― пробормотал обескураженный Публий Лентул, ― но этого разрешения требовали тогдашние обстоятельства, потому что Ливия верила, что Пророк-назареянин исцелил нашу дочь!..

― Ты наивен, тебе не следовало допускать этого перед эволюцией наших знаний, что спасло бы от опасного духовного влияния податливый разум твоей жены. Известно, что это новое кредо превозносит унижающее состояние разума и ниспровергает самые глубинные предрасположенности существ, которые принимают его. Богатые и учёные мужи, поддающиеся этим одиозным принципам в лоне Империи в пользу воображаемого царства, кажутся несущими бред под воздействием наркотиков, которые заставляют забывать и презирать своё богатство, своё имя, традиции и собственные семьи!..

Я помогу тебе отдалить Ливию от этих моральных предрассудков, я возьму её с собой, как только мы отметим свадьбу наших дорогих детей. По правде, я уже сделала всё, чтобы переубедить её, но напрасно.

― Однако, моя добрая подруга, ― в расстройстве пробормотал сенатор, словно защищаясь о благородной матроны, ― я вижу, что Ливия остаётся существом простым и скромным, она не требует от меня чего-то необычного или сверхъестественного. В эти семнадцать лет нашего сердечного разлада в семье она попросила лишь разрешения, необходимого ей для своих христианских практик со служанкой нашего дома. Я был вынужден уступить ей, учитывая её продолжительное молчаливое и грустное самоотречение в семье.

― Я тоже считаю, что она очень мало требовала, особенно сегодня, когда все женщины города уже привыкли требовать от своих мужей больших экстравагантностей и роскоши Востока; но я всё же хочу посоветовать тебе, хранящему нетронутыми самые дорогие нам традиции, подождать ещё какое-то время перед тем, как забыть о тягостных событиях прошлого. И тогда мы увидим, воспользуется ли Ливия постоянством нашего к ней отношения, и, в конечном счёте, вернётся к нашим традициям и верованиям!..

После этих слов снова образовалось тягостное молчание между ними.

Кальпурния посчитала свой долг выполненным, и Публий ушёл в свои покои, обескураженный, как никогда.

Спустя несколько дней Агриппа, достигнув своих целей, отъезжал в Авенио, несмотря на просьбы своего брата и Флавии остаться на торжества их брака. Но решение было принято, и старший брат Фламиния, ослабленный под тяжестью разочарований, покидал Рим на несколько лет, долгих и мучительных.

Дни протекали быстро, и видя, что её окончательно оставил мужчина её выбора, Аврелия, мучимая ядовитым презрением, решила принять руку и сердце, которые предлагал ей Эмилиен Луций с любовью и самоотверженностью.

Фульвия, продолжавшая молчаливый бой, отравленная своими дурными чувствами, решила выждать момента для свершения своих зловещих планов мести.

И скоро во дворце Авентина, со сдержанной пышностью, был отмечен брак Плина и Флавии. Жених, покрытый военными знаками отличия и почётными титулами, а также его будущая супруга, в неописуемой красоте и прелестной простоте, чувствовали себя абсолютно счастливыми, как если бы счастье заключалось лишь в вечном слиянии их сердце и душ. Этот день, без сомнения, являлся самым святым и самым прекрасным в их судьбах.

Среди ограниченного числа помощников, состоявшего из самых близких родственников, можно было заметить присутствие одного молодого человека, который выделялся в картине, характеризуемой в основном стилем той эпохи.

Этим человеком был Сауль де Жиорас, который, оставив имя своего отца, представлял на сегодняшний день новое римское имя, согласно давнишнего разрешения Фламиния, для лучшего продвижения социальной значимости своего богатства.

Напрасно сенатор старался определить, что это за еврей, который казался ему лично давним знакомым. А Сауль узнал своего давнишнего палача. Он узнал его и хранил молчание, усмиряя в глубине души свои страстные чувства, потому что, как и его отец, вынашивал самые мрачные планы жестокой мести.

Глава 3 Мрачные Намерения

После церемонии брака Плина еврей-вольноотпущенник, против всякого ожидания, не вернулся в Массилию, оправдывая своё присутствие многочисленными делами, задержавшими его в столице Империи.

Устроившись в частном отеле семейства Северов, куда переехали и новобрачные вместе с Кальпурнией, Сауль много раз имел возможность встречаться с сенатором Публием Лентулом. Они вели беседы насчёт Иудеи и её важных областей.

В ходе одной из таких частных бесед с этим странным персонажем сенатор, заинтригованный его пылающим взглядом и чертами его лица, которые показались ему знакомыми, и хорошо помня того встревоженного и удручённого отца, который разыскивал его в Иерусалиме, неожиданно коснулся этого вопроса:

― Господин Сауль, вы же родились в окрестностях Иерусалима. Случайно, не звали ли вашего отца Андрэ де Жиорас?

Вольноотпущенник, не ожидавший такого прямого наступления на самый деликатный вопрос его существования, закусил губу и сдержанно ответил:

― Нет, сенатор. У моего отца другое имя. В то время, когда я был отдан в рабство жестокими руками, я был плохо образованным и бездумным ребёнком, ― с глубокой иронией заметил он, ― мой отец был жалкий земледелец, у которого не было ничего, кроме двух рук для ежедневного тяжкого труда. Но мне повезло найти щедрые руки Фламиния Севера, которые привели меня к свободе и богатству. Сегодня мой отец, с помощью той малой толики, что я дал ему, расширил свои возможности работы. Он пользуется определённым весом в Иерусалиме, а также исполняет высшие функции в храме. А почему вы спрашиваете об этом?

Сенатор заморгал ресницами в растерянности от такой непринуждённости ответа, но, чувствуя облегчение от того, что в его грустных воспоминаниях речь идёт не о деле Сауля, ответил с более спокойной совестью:

― Я как-то знал одного израильского земледельца по имени Андрэ де Жиорас, который чем-то похож на вас.

И беседа вернулась в свой привычный ритм безобидных разговоров об условностях общественной жизни.

Несмотря на всё это, у Сауля был какой-то странный блеск в глазах, словно он был дьявольски доволен своей судьбой, ожидая случая, чтобы привести в исполнение свои мрачные планы мести.

Какой-то тёмный скрытый предлог держал его в Риме, хотя многочисленные коммерческие дела требовали его присутствия в Массилии, где его имя связывалось с крупными финансовыми и материальными сделками. Этой причиной было его сильное желание показаться молодой супруге Плина, чей взор тянул его в бездну страстной и безудержной любви.

С тех пор, как он увидел её в свадебном украшении в тот блаженный день их союза, ему показалось, что эта женщина уже приходила к нему в его самых интимных и давних сновидениях.

В реальности сыновья его бывших господ заслуживали его уважения и самого большого почтения; однако, сила, превосходящая все эти чувства благодарности, вела его к желанию обладания Флавией Лентулией любой ценой, даже ценой собственной жизни.

Эти прекрасные мечтательные глаза, эта непринуждённая влюблённая грация, эта светлая деликатная интеллигентность ― все эти физические и духовные качества, которые он наблюдал в течение нескольких дней своего пребывания в городе, позволяли ему думать, что эта женщина представляет собой его идеал.

И он был погружён в этот вихрь мрачных мыслей, пока не пролетели два месяца в его тайных и тревожных ожиданиях. Он никогда не упускал ни малейшей возможности выказать Флавии силу своих чувств, своего восхищения и уважения под дружеским и доверчивым взором Плина.

В одиночестве своих внутренних тревог Сауль считал, что если бы она его любила и отвечала на бурную страсть его требовательного и эгоистичного разума, он бы навсегда забыл о своей мести её отцу, отыскал бы Марка Лентула и привёл бы его в семью. Таким образом, он избавился бы от своих прошлых мрачных видений. А если бы произошло наоборот, то он исполнил бы свои дьявольские планы и забылся бы в ненавистном вине смерти.

Уже заканчивался 47-й год. Фульвия и её дочь находились под влиянием тех же жестоких и мрачных чувств.

Напрасно Аврелия вышла замуж за Эмильена Луция. Он представлял для неё не тот тип мужчины, который её темперамент нашёл в младшем сыне Фламиния.

И случилось так, что после своих первых разочарований и ссор в семье, по совету своей матери и в её сопровождении она пыталась прибегнуть к помощи таинственных наук Аракса, знаменитого египетского колдуна, у которого был свой магазинчик экзотических товаров недалеко от Эсквилина.

Все знали о преступной торговле Аракса, как неисчерпаемого источника чудесных снадобий любви, увечности и смерти. Он был инициированным древнего Египта, отошедшим от святой миссии милосердия и покоя, в своей страстной приверженности к деньгам многочисленной римской клиентуры, которая купалась в то время в изобилии суматошных пороков и уничтожала самые прекрасные обычаи священного института семьи.

Эксплуатируя дурные страсти и порочные наклонности своих клиентов, египетский маг использовал почти всю свою духовную науку для нагнетания порчи и исполнения преступлений, тем самым причиняя своими ядовитыми снадобьями и странными советами огромный ущерб обществу.

Фульвия с дочерью тайком пришли к нему. Он справился о цели их визита, и здесь же, посреди больших рогов, пакетиков с растениями и различными веществами, он охватил голову руками, словно пытаясь разумом проникнуть в самые мельчайшие тайны невидимого мира, перед треножником Дельфийского храма и других инструментов оккультных наук, с помощью которых он старался произвести впечатление, как великий психолог, на слабые умы многочисленных людей, просивших у него решения их жизненных проблем.

После долгих минут размышлений египетский маг, со странным блеском в глазах, обратился к Аврелии со странными словами:

― Госпожа, я вижу перед собой тягостные картины вашей духовной жизни в далёком прошлом!.. Я вижу Дельфы в славные дни их оракула и наблюдаю вашу личность, старающуюся соблазнить мужчину, который не принадлежит вам!.. Это тот же мужчина, что и сегодня. Эти же души обитают в других телах, и вы должны, госпожа, подумать о реальности проходящих дней, смирившись с чётким разделением линий судьбы!..

Аврелия слушала его, напуганная и удивлённая, а тонкий ум матери, тронутой неописуемым впечатлением, следил за их разговором.

― Что вы говорите? — возразила молодая девушка, остро ощущая затронутое самолюбие. — Другие жизни? Мужчина, который не принадлежит мне? Что всё это значит?

― Да, наш дух в этом мире, ― ответил колдун с совершенным спокойствием, ― это долгая серия существований, которые обогащают наше сознание самыми большими познаниями о долгах, которые наложены на нас у жизни!

Госпожа, вы уже проживали в Афинах и в Дельфах, в долгий период глубоких ошибок в любви и, чувствуя себя сегодня объектом своих бурных и преступных страстей прошлого, вы думаете, что имеете те же самые возможности удовлетворения своих жестоких и недостойных желаний!..

Многие личности уже побывали здесь. Многим из них я советовал упорство в их планах, иногда неоправданных и низких; но в вашем случае, более сильный голос говорит с моим сознанием. Если ваша бездумность дойдёт до провоцирования этого мужчины, до теперешнего дня честного и открытого, то может статься, что ваше растревоженное сердце также ответит на его капризы; но постарайтесь не делать этой глупости, потому что судьба соединила теперь его с душой-близнецом, и жестокий путь горьких испытаний ждёт их в будущем, чтобы укрепить их взаимное доверие, любовь и духовное величие!.. Не становитесь на пути у этой женщины, которую ваш разум считает сильной соперницей!.. Стать между ней и её супругом означает для вас, госпожа, большие трудности, потому что истина в том, что ваше сердце не готово к великим священным отречениям, и то, что вы считаете глубокой возвышенной любовью, есть не что иное, как порочный каприз вашего женского упорствующего сердца, мало расположенного к принесению себя в жертву любви влюблённого спутника, и желание умножить количество любовников ваших искусственных желаний.

Слушая эти слова, Аврелия сильно побледнела, она считала их жестокими и оскорбительными.

Она хотела защищаться, но мощная сила, казалось, сковала ей горло, отняв силы у голосовых связок.

Тем не менее Фульвия, охваченная горечью от оскорбительных речей этого человека, взялась защищать дочь, энергично обвиняя его:

― Аракс, бессовестный колдун, что ты хочешь сказать этими словами? Ты хочешь оскорбить нас?* Мы могли бы призвать на твою голову правосудие Империи и отвести тебя в тюрьму, раскрыв перед обществом твои зловещие тайны!..

― А вы, благородная госпожа? — возразил он с непроницаемым спокойствием, ― вы сами разве не совершали ошибок, чтобы, не колеблясь, осудить меня?

Фульвия закусила губы, дрожа от ненависти, и в бешенстве воскликнула:

― Замолчи, негодяй! Разве ты не знаешь, что перед тобой стоит супруга претора?

― Мне так не кажется, ― пробормотал колдун со спокойной иронией, ― на самом деле, благородные матроны такого рода не пришли бы в этот дом, чтобы требовать моей помощи в совершении преступления. Кроме того, что сказали бы в Риме о патрицианке, которая доходит до того, чтобы тайком разыскивать старого колдуна Эсквилина.

Это правда, я делал много зла в своей жизни, но все знают, что я действую именно так и не ищу тени добрых общественных положений, чтобы скрыть мерзость своего ничтожного существования!.. И даже так я хочу ещё спасти молодость твоей дочери от мрачного пути твоей извращённости, потому что если она последует за твоими змеиными извилинами по пути преступной и неверной супруги, её единственным концом станет проституция и несчастье, которое закончится низкой смертью на конце меча.

Фульвия хотела энергично ответить на оскорбления Аракса, отбросив его гнусные выражения. Но Аврелия, боясь новых осложнений, и понимая виновность своей матери, взяла её за руку, и обе они молча вышли из комнаты, под насмешливым взглядом старого египтянина, который стал раскладывать пакетики с растениями посреди многочисленных ваз, наполненных странными субстанциями.

Но он смог уделить лишь малую толику времени своей одинокой и молчаливой работе.

Два часа спустя новый персонаж постучал в его двери.

Аракс был удивлён визитом хитрого еврея, долго искавшего его. Блеск его глаз, характерный нос, гармония его израильских черт делали из этого, ещё молодого человека личность особенную и притягательную.

Это был Сауль, который прибегал к тем же таинственным средствам в деле завладения любой ценой супругой Плина, ища чудесный талисман или эликсир колдуна, который помог бы его тёмным намерениям.

Принятый в тех же обстоятельствах, что и две других героини этой тягостной драмы, Сауль выложил кудеснику свои любовные мучения в отношении этой достойной и честной женщины.

После обычной концентрации внимания у треножника Дельфов, где он обычно совершал свои молитвы, Аракс выдавил лёгкую и скромную улыбку, словно нашёл ещё одно странное совпадение в великом изучении человеческой психологии. Его колебания, однако, длились недолго, потому что скоро он заговорил поставленным и мрачным голосом:

― Еврей! — высокопарно сказал он, ― благодари бога за свои верования, потому что твоё лицо было поднято из пыли рукой человека, которого ты сегодня собираешься предать. Строгие законы твоей родины запрещают тебе желать даже в мыслях жену своего ближнего и ещё меньше преданную и верную супругу одного из твоих самых великих благодетелей. Отступи на шаг назад на своём грустном и несчастном пути! Было время, когда твой дух жил в теле священника Аполлона в славном Дельфийском храме. Ты преследовал молодую женщину священных устоев, доведя её до нищеты и смерти своими тягостными и тёмными домогательствами. Не смей сегодня вырывать её из рук, которые защищали и поддерживали тебя в этом мире!.. Не вмешивайся в судьбу двух существ, которых силы небесные создали друг для друга!..

Молодой еврей, тем не менее, хоть и будучи под впечатлением этого решительного приговора, не повторил бурной реакции обеих женщин, которые предшествовали ему в своём таинственном визите.

Он выхватил кошелёк с деньгами и стал гладить его, словно хотел возбудить жадность колдуна, затем воскликнул почти молящим голосом:

― Аракс, у меня есть золото. много золота. И я дам тебе, сколько пожелаешь, за ценную помощь твоей науки. Ради любви твоих богов, добудь мне симпатию этой женщины, и я щедро вознагражу твои усилия.

Глаза колдуна зажглись, словно отблеск странного чувства, и, глядя на кошелёк в форме рога изобилия, наполненный золотом, словно сильно желая его, он пробормотал с большей деликатностью:

― Друг мой, эта женщина желанна не только для тебя, и я думаю, что тебе стоило бы поспособствовать, чтобы она не отдалилась от своего супруга!..

― Так значит, существует и другой мужчина! ― Да, знаки судьбы открыли мне, что это создание также любимо и желаемо братом супруга.

Сауль сделал жест отвращения, чувствуя горькую и резкую ревность, и процедил сквозь зубы:

― Ах да!.. теперь мне понятен поспешный отъезд Агриппы в Авенио!..

И возвысив голос, словно играл ва-банк своих амбиций, он с тревогой сказал:

― Аракс, я ещё раз прошу тебя!.. Сделай всё возможное!.. Я заплачу по-королевски!..

Голова мага снова склонилась в состоянии глубокой медитации, словно его дух искал в невидимом мире какую-то мрачную силу, полезную для его зловещих намерений.

Через несколько минут он уже говорил тем же дружеским и доброжелательным тоном:

― Кажется, для вашей любви подвернётся случай через какое-то время!..

Молодой еврей слушал его с тревожным ожиданием, а маг в то время продолжал свои утверждения:

― Знаки судьбы говорят, что в укреплении своей глубокой любви, взаимного доверия и духовного прогресса обоим супругам предстоят тяжкие испытания через несколько лет! Случится что-то, что я не могу сейчас определить, и это «что-то» разлучит их в лоне семьи. Я только знаю, что оба они будут жить в большом аскетизме и в тягостном самоотречении в священном институте семьи. И в этом случае ты, друг мой, мог бы попробовать завоевать эту любовь, которой так страстно добиваешься!..

― А что случится тогда? — с любопытством и грустью спросил Сауль, пытаясь умом проникнуть в это дело, ― что могло бы разлучить их в лоне семьи?

― Я сам не смог бы тебе сказать.

― И они оба предадутся аскетизму и нерушимой преданности?

― Детерминизм судьбы хочет, чтобы это было так, но не только супруг, как и его подруга, могут вмешиваться в эти испытания, то ли обретая новый моральный долг, то ли выкупая их тягостное прошлое духовными ценностями, необходимыми в страдании; используя в детерминизме очистительные испытания, по доброй либо по дурной воле. Знайте, что человеческие тенденции сильнее для зла, и они облегчат конкретизацию ваших намерений в тот момент.

― А сколько же я должен ждать, пока это случится? — спросил вольноотпущенник, глубоко озабоченный.

― Несколько лет.

― И бесполезно прилагать какие-либо усилия раньше?

― Абсолютно бесполезно. Я знаю, что у моего благородного клиента множество интересов в дальнем городе, и ему уместнее было бы в этот период заняться своими материальными делами.

Сауль внимательно посмотрел на этого человека, который, казалось, знал самые глубокие секреты его жизни, пропуская свои наблюдения сквозь решето сознания.

Он отдал ему полный кошелёк, поблагодарив за внимание и обещая вернуться в нужный момент.

Прошло несколько дней. Накануне своего отъезда молодой еврей, воспользовавшись несколькими минутами чистого и простого разговора с молодой Флавией, обратился к ней с такими словами:

― Благородная госпожа, ― начал он почти робким голосом, но с тем же странным блеском в глазах, ― я не знаю причины своей личной проблемы, о которой хочу вам поведать, но истина в том, что я уезжаю в Массилию, храня образ ваш глубоко в моём сердце!..

― Господин, ― покраснев, в нерешительности сказала Флавия, ― я должна жить лишь для сердца того, кем боги осветили мою судьбу!..

― Благородная Флавия, ― дипломатично возразил еврей, понимая, что попытка была преждевременной и неуместной, — моё восхищение не привязано к какому-либо низкому чувству. Для меня вы вдвойне благородны, не только вашим высоким положением патрицианки, но также тем фактом, что вы супруга одного из самых великих благодетелей моей жизни.

Не опасайтесь моих слов, потому что в сердце у меня лишь самый преданный интерес в вашем счастье, рядом с достойным супругом, которого вы избрали.

К вам я чувствую то, что должен чувствовать раб по отношению к благодетельнице своего существования, потому что моё грустное состояние вольноотпущенника не позволяет мне представить вашей щедрости верительные грамоты брата, почитающего вас и питающего к вам глубокое уважение.

― Хорошо, господин Сауль, ― с облегчением сказала молодая женщина, ― мой муж считает вас братом, и я горда тем, что могу разделить это чувство.

― Я благодарю вас, ― воскликнул Сауль, ― и так как вы отлично понимаете мою братскую мысль, то лишь с заинтересованностью брата я обращаюсь к вашей щедрой душе, чтобы предупредить вас об опасности.

― Опасности?… — с тревогой спросила Флавия.

― Да. Я говорю это только вам, и прошу хранить в глубоком секрете моё братское признание.

Молодая женщина слушала его с большим интересом, а Сауль продолжал свои коварные инсинуации.

― Вы знаете, что Плин чуть не стал мужем дочери претора Сальвия Лентула, вашего дяди, сегодняшней супруги Эмильена Луция?

― Да. ― ответила бедная женщина, внутренне начиная волноваться.

― Действительно, я должен вас предупредить, как брат, что ваша кузина Аврелия, в ущерб своим высокопарным супружеским обязательствам, не отказалась от мужчины своего выбора; сегодня один мой друг проинформировал меня, что она обращалась за помощью к многим колдунам Рима с намерением любой ценой вернуть себе свою давнюю любовь!..

Слушая его вероломные слова, Флавия Лентулия ощутила первый укол в своей супружеской жизни и почувствовала терзания самой острой ревности.

Плин являлся её идеалом и счастьем женщины. Она направила на его сердце все свои женские мечтания, все свои лучшие расцветающие надежды. Охваченная первым противоречием в своей общественной жизни в великом городе его родителей, она чувствовала в этот момент всепоглощающую жажду дружеского разъяснения, любящего слова, которое восстановило бы равновесие души, растревоженной первыми терзаниями. Ей не хватало чего-то, что могло бы дополнить благородные качества её женского сердца, чего-то, что могло бы быть материнским поступком в образовании, потому что Публий Лентул, в своём духовном ослеплении, выковал её характер в гордости за свой род, в тщеславных традициях её предков, не развив качеств взвешенности, которые, без сомнения, влияние Ливии помогло бы взрастить в очевидном расцвете её чувств.

Молодая патрицианка ощутила, как её сердце вянет от жестокой ревности; но понимая последствия, которые налагали на неё подобные предположения, она взяла себя в руки, чтобы должным образом отреагировать на первый свой испытательный бой, и ответила молодому еврею, выказывая своё строгое и мудрое благородство:

― Благодарю вас, ― с признательностью сказала она, ― за интерес к этой новости; но ничто мне не даёт права сомневаться в чистой совести моего супруга. Плин олицетворяет в себе все мои идеалы как супруги, так и женщины!

― Госпожа, ― возразил еврей, кусая себе губу, ― женский разум в плодовитости воображения далёк от реальности, и может дать себя обмануть внешним видом.

Я слушаю вас и возношу хвалу вашему великому доверию, однако, хочу, чтобы вы знали, что в любой момент в можете рассчитывать на меня как на искреннего защитника вашего счастья и ваших добродетелей!..

И в этот момент Сауль де Жиорас откланялся, оставив бедную женщину в состоянии удивления и горечи.

Первые трудности затронули супружескую жизнь Флавии Лентулии, а она ещё не умела предотвращать опасность, которая угрожала её счастью.

В эту ночь Плин Север не обнаружил в ней привычной уже нежного и обожаемого субъекта его преданности и глубокой любви. В атмосфере алькова он нашёл спутницу, охваченную горькой и непонятной грустью, полной неуместных и ненужных укоров. И между ними возникли первые конфликты, которые могли навсегда разрушить счастье семейной пары, когда сердце недостаточно готово в духовному пониманию в испытаниях прощения. Но божественный путь душ-близнецов ― всё же славный путь самых возвышенных судеб.

Спустя несколько дней Сауль прибыл в Массилию в надежде заключить несколько сделок материального плана, чтобы вернуться в Рим как можно быстрее.

А жизнь наших героев в столице Империи продолжалась, оставаясь почти без изменений.

Сенатор Лентул продолжал пребывать в своих политических раздумьях и каждый раз при возможности навещал покои своей дочери, где проводил долгие беседы с Кальпурнией о прошлом и потребностях настоящего.

Что касается Ливии, против воли отдалённой от своей дочери в силу обстоятельств и от лучшей подруги прошлого в силу непонимания, всегда далёкая от супруга в своём чувственном мире, она нашла себе приют в преданной дружбе Анны и в страстных искренних молитвах.

Каждый день они обе старались молиться в своём тягостном одиночестве, у основания того скромного креста, который дал им Симеон в свои последние часы жизни.

Много раз в восторге они замечали, что маленький крестик покрывался чрезвычайно мягким светом, и им казалось, что они одновременно слышали вдалеке, на алтаре сердца и мыслей, чудесные особенные молитвы и призывы.

Им казалось, что нежный и дружественный голос апостола из Самарии приходил к ним из царства Иисуса, чтобы придать им веры и преподать долг братского милосердия, смирения и жалости. И тогда обе они плакали, как если бы в их любящих чувствительных душах вибрировали гармонии божественных прелюдий к небесной жизни.

В эту пору Анна, обучавшаяся у нескольких более скромных христиан, поставила в известность свою госпожу о собраниях в катакомбах.

Только там могли собираться адепты нарождавшегося христианства, потому что с самого своего появления в римском обществе их идеи считались подрывными и извращёнными.

Созданная при режиме Августа, Империя, оставившая самое глубокое во все эпохи мира проявление сильного государства, после демократических обретений Республики, не выносила никаких группировок сторонников каких-либо социальных и политических учений.

В Риме можно было видеть, как это происходит сейчас с современными народами, которые колеблются между самыми различными формами правления, всю ось экстремизма. Люди упорствуют в своём невежестве непонимания, что реформа учреждений и форм должна начинаться внутри самих существ.

Единственными разрешёнными ассоциациями оставались тогда погребальные кооперативы, с их программами жалости и защиты тех, кто уже не мог больше тревожить временную власть Цезаря.

Преследуемые законами, не выносящими их новаторских идей, с отвращением гонимые мощными приверженцами старинных традиций, адепты Иисуса знали, что им предстоит тревожное и мучительное будущее. Несколько строгих эдиктов запрещали им демонстрировать свою веру, хотя правление Клавдия всегда старалось наводить порядок и равновесие в обществе, не прибегая к излишествам в исполнении своих намерений.

Несколько более просветлённых в вере спутников публично защищали свои тезисы в эпистолах во вкусе эпохи; но намного раньше мрачных преступлений Домиция Нерона первые христиане уже жили в угнетении, в тревоге и в тяжких трудах. Несмотря на это, собрания в катакомбах происходили регулярно, невзирая на свой абсолютно тайный характер.

Большое количество апостолов из Палестины приходило в Рим и приносило своим братьям в метрополии созидательные и утешительные проповеди.

Там, в молчании великих построек из камня, в покинутых временем пещерах, слышались глубокие морализирующие голоса, комментировавшие Евангелие Господа, или славящие возвышенность Его Царства, находящееся над всеми преходящими властями человеческой извращённости. Горящие факелы освещали эти подземные закоулки, защищённые плющом, и каменные двери придавали ощущение тревоги, грусти и высшего одиночества.

Каждый раз, когда какой-нибудь преданный паломник прибывал к воротам города, всем новообращённым передавался один и тот же знак.

Знак креста в любой форме был молчаливым символом братьев по вере, и сделанный в особой форме, означал предупреждение, смысл которого становился сразу же всем понятен.

С помощью постоянных таких общений Анна знала все события в катакомбах и извещала свою госпожу обо всех фактах, происходивших в Риме, касающихся искупительного учения Распятого на кресте.

Таким образом, когда объявляли о прибытии апостола из Галилеи или из соседних районов, Ливия шла пешком туда в сопровождении своей преданной и верной служанки, и теперь она носила одежды патрицианки, в соответствии с разрешением своего мужа, чтобы свободно открыто заявлять о своей вере. Она осознавала, что мнение общества представляло определённую серьёзную опасность, но жертва Симеона была тем светлым ориентиром, который освещал их судьбы на Земле. Она обрела мужество, спокойствие, смирение и знание самой себя, и уже не прибегала к ухищрениям в ущерб своей страстной и чистой вере. Если бывшие знакомые и друзья причисляли её внутренние изменения к безумию, если её собственный муж не понимал её, если Кальпурния и Плин углубляли большую пропасть, которую Публий установил между ней и её дочерью, то её дух обладал в своей вере божественным путём, чтобы избегать все земные горечи и ощущать, как

Божественный Учитель из Назарета успокаивал раны её души и сочувствовал её разрываемому тревогой сердцу. Вера для неё была светлым факелом, освещавшим тягостный путь. Факелом, откуда струились лучи человеческой веры в Божественное Провидение, преображающее тяжкие испытания Земли в предвкушение бесконечных радостей Вечности.

Глава 4 Трагедии И Надежды

Повседневная жизнь всегда прозаична, без фантазий и мечтаний.

Так и протекает существование героев этой книги, в живом полотне голой и тягостной земной реальности.

Те, кто достигают определённого социального положения, как и те, кто приближаются к сумеркам преходящей жизни на Земле, мало что могут рассказать о пролетающих днях.

Есть период в существовании человека, когда ему кажется, что он больше не ощущает необходимого влияния сердца на разум, когда его ранние мечты и чаяния не обновляются, и он думает, что его духовное состояние застыло на месте. В глубине своей души у него уже нет больше места для новых иллюзий или расцвета старых надежд, а душа, словно в тягостном ожидании и вынужденном молчании, останавливается на пути, созерцая всё то, что проходит, будучи узником рутинных пут и похожих друг на друга недель.

Сейчас, в год 57-й, жизнь героев этой тягостной драмы остаётся почти без изменений в бесконечном повторении общих и тревожных периодов.

Единственное большое изменение произошло в резиденции Кальпурнии.

Плин Север, будучи в расцвете своей физической жизнедеятельности, уже получил самые высокие отличия со стороны военных структур, которые гарантировали стабильность Империи. Долгие и периодические пребывания в Галлии ив Испании стоили ему весьма почётных наград, но в глубине его души быстро росли тщеславие и гордость, несмотря на щедрость сердца. Первые суровые приступы ревности супруги получили своё продолжение, тягостное и неприятное.

К преступным планам Сауля добавились вероломные доверительные россказни её хитрых подруг, и Флавия Лентулия, вместо того, чтобы наслаждаться семейным счастьем, на которое она имела полное право по своим возвышенным качествам души, опускалась, сама того не замечая, в мрачную бездну страданий и испытаний из-за своей невероятной ревности.

Такой мужчина, как Плин, очень легко сменить семейную среду на шумное окружение циркового празднества в компании легкодоступных женщин, которых всегда хватало в метрополии греха.

Скоро привязанность супруги он заменил фальшивой любовью многочисленных любовниц.

Кальпурния пыталась как-то вмешаться и помочь своими добрыми услугами и любящими советами, но напрасно: молодая супруга римского офицера продолжала жить в своей постоянной и молчаливой жертве.

Редкие жалобы Флавии хранились в благородном сердце матери супруга или передавались её отцу в горьких и тягостных исповедях.

Публий Лентул, понимая важность участия женщин в обновлении обычаев и переоценке семейного очага, настраивал свою дочь на смирение и терпимость, говоря ей, что супруга является честью мужского имени и питанием его жизни и что даже если муж вращается в вихре бешеных страстей, отталкивая все дары жизни, иногда достаточно одной женской слезы, чтобы супружеский покой вернулся в своё русло и заблистал на безоблачном небе чувств и взаимопонимания.

Для разума Флавии слово отца было бесповоротным образом реальности, и она старалась опираться на его обещания и советы, которые она считала ценными для неё, ожидая, что однажды её супруг вернётся к своей любви под благословениями пути.

А в это время Плин Север проматывал в играх и удовольствиях настоящее состояние. Его расточительность с женщинами уже стала притчей во языцех в самых высоких кругах городского общества, он стал редко появляться в семье, где, тем не менее, его встречали любовь и нежность, и робкие мягкие попытки просветить его дух, отклонившийся от истинного пути.

Смерть старого претора Сальвия Лентула, незадолго до 50-го года, навязала на семью Публия и близких Фламиния социальные обязательства по отношению к Фульвии и её дочери, из-за обещаний, данных при сожжении покойника, который, окутанный тайной своей смиренной и непонятной пассивности, покинул этот мир.

Этот случай заставил Аврелию вновь ухватиться за упущенную возможность. Один взгляд, одна встреча, одно слово, и младший сын Фламиния, увлечённый её преступными прелестями, возобновил связь, оборванную ранее освящённой любовью.

Скоро их обоих стали замечать в театрах, в цирке или на больших спортивных состязаниях того времени, сопровождаемых многозначительными взглядами.

Эту боль Флавия Лентулия превратила в свою голгофу молчаливых агоний в кругу семьи, которому её верность придавала чести. В своих молчаливых раздумьях она часто сожалела о былых размолвках, вызванных её неоправданной ревностью, и открывших дверь отклонениям мужа от своих священных семейных обязательств. Но в своей гордости патрицианки она думала, что уже слишком поздно раскаиваться, и внутренне считала, что единственным средством было ждать с великим смирением и терпением возвращения супруга к её верному и преданному сердцу. В такие моменты грусти она создавала горькие и светлые тексты возвышенных концепций, которые выражали то жалость богов и страстные мольбы, то описания своих интимных переживаний в трогательных стихах. И единственным читателем этого был её отец, который плакал над ними, часто спрашивая себя, не было ли супружеское несчастье его бедной дочери каким-то особенным и тягостным наследием.

К 53-му году один из основных героев этой истории исчез при трагических обстоятельствах в мрачных объятиях смерти.

Это была Фульвия, которая два года спустя после смерти своего супруга стала выказывать серьёзные расстройства рассудка, не говоря уже о физических недомоганиях, явившихся следствием её прошлой разгульной жизни.

Раковая опухоль пожирала её жизненные центры, и в течение двух лет её похудевшее тело нуждалось в долгом и успокаивающем отдыхе. Её широко раскрытые встревоженные глаза, казалось, выпадали из орбит, словно в своих галлюцинациях она видела самые мрачные и зловещие сцены.

В такие моменты у неё не было поддержки своей дочери, которую она не сумела воспитать, и которая была всегда занята празднествами и встречами в своих многочисленных светских собраниях.

Но божественное милосердие, никогда не оставляющее даже самых ничтожных из людей, дала ей любящего и сочувствующего сына в своих искупительных тяготах.

Эмилиен Луций, муж Аврелии, был одним из таких достойных и значимых людей, редких в своём терпении и самых возвышенных семейных добродетелях.

Все ночи без отдыха он выхаживал несчастную старушку, которую нещадно одолевали физические боли жестокими пытками.

В свои последние дни её слова были отрывисты и мучительны. Ночь прибавилась, и рабы уже спали, побеждённые усталостью и сном. Казалось, что её слух безумной утончился, чтобы она могла слышать ужасные шумы невидимого мира. Она проклинала свои былые жертвы, которые приходили к ней их низших духовных сфер, чтобы окружить её постель страданиями и смертью. С широко раскрытыми глазами, словно перед ней вставали ужасные и роковые видения, бедная старуха вскрикивала, повисая на своём зяте, охваченная приступом подсознательного страха и отчаяния:

― Эмильен!.. — кричала она с испуганным видом, ― эта комната полна мрачных существ!.. Разве ты не слышишь их? Послушай внимательно. Я слышу их жестокие упрёки и зловещие раскаты хохота!.. Разве ты не узнаёшь Сульпиция Тарквиния, великого ликтора Пилата? Вот он идёт со своими легионерами, скрытыми в тени!.. Они говорят мне о смерти, они говорят мне о смерти!.. Помоги мне, сын мой!.. У Сульпиция Тарквиния тело дракона, я боюсь его!..

За этими тревожными замечаниями следовали приступы рыданий и слёз.

― Успокойся, мама. — восклицал военный, растроганный до слёз. ― Доверимся бесконечной доброте богов!

― Ах, богов! — кричала несчастная, разражаясь истеричным приступом смеха, ― богов!.. Где боги в этом подлом доме?

Эмильен, мы сами создаём богов, чтобы оправдать отклонения от жизни! Олимп Юпитера — это ложь, нужная государству. На Земле мы не что иное, как череп, посыпанный кучкой пыли!.. Единственное место, которое действительно существует ― это ад, где живут демоны со своими трезубцами, на раскалённых углях!.. Вот они идут сюда своими мрачными фалангами!..

И крича абсурдные вещи она сильно прижималась к груди офицера, словно стараясь спрятать своё лицо от угрожающих теней.

― Никогда вы не уведёте меня с собой, проклятые!.. Назад, канальи!.. У меня есть сын, он защитит меня от ваших мрачных нападок!..

Эмильен Луций ласково гладил седые волосы несчастной дамы, моля её просить у богов милосердия, чтобы облегчить её страдания.

Иной раз Фульвия Прокула, когда, казалось, божественный свет пробуждал у неё разум, она спокойно говорила сыну, которого ей подарила судьба:

― Эмильен, я скоро умру и хочу поведать тебе о своих ошибках и больших слабостях! Прости меня, сын мой, если я доставляю тебе столько хлопот! Моё ничтожное существование было долгим преступным бегом, чьи ужасные пятна не могут быть смыты даже слезами болезни, которая ведёт меня сейчас к непроницаемым тайнам другой жизни! Но я никогда не могла представить себе, какая ужасная горечь ждёт меня. Теперь, когда я нахожусь в тяжком душевном мраке, я чувствую, что моё сознание окрашено в чёрный цвет потухшего угля былого огня зловредных страстей, которые сожрали мою болезненную судьбу!.. Я была неверной и жестокой супругой, извращённой матерью!..

Кто сжалится надо мной, если существует свет после пепла могилы? С этой постели безумия и отчаянной агонии я вижу нескончаемый поток отвратительных привидений, которые ждут меня у края могилы!..

Все они заявляют о моих прошлых преступлениях и ликуют, видя страдания, ведущие меня в бездну!

Без искренней веры я чувствую себя отданной на растерзание этим драконам воображения, которые толкают меня к воспоминаниям моего преступного и тёмного прошлого!..

За подобными головокружительными моментами просветления разума следовал поток слёз раскаяния. Эмильен Луций нежно гладил её по морщинистому лицу, погружаясь и сам в эти тягостные заботы.

Эта навязчивая картина представляла собой сокрушительный конец существования в мечущихся ошибках.

Да. Он понимал это теперь. Возмущение своей супруги, её непонимание, её супружеские ссоры, эта ненасытная жажда шумных празднеств в компании фальшивых друзей должны были стать горьким плодом порочного и ошибочного воспитания. Но его сердце было наполнено безгранично щедростью. Храбрый духом, он понимал ситуацию, а тот, кто понимает, всегда прощает.

В ночь, когда больная стала страдать от острых и глубоких приступов боли, офицер приказал служанке выйти из комнаты.

Бедная умалишённая говорила без остановки, словно поддерживаемая неисчерпаемой и непонятной энергией.

Охваченная сильной и непрекращающейся лихорадкой, она обильно потела, и сверкающий пот покрывал её лицо.

― Эмильен, ― в отчаянии кричала она, ― где Аврелия, она уже и не пытается остаться у моего ложа накануне моей смерти? Неужели и она, как все фальшивые друзья, боится моего тела?

― Аврелия, ― спокойно объяснил офицер, ― должна сегодня встречаться со своими друзьями, в каких-то социальных службах!

― Ах! — воскликнула безумная разражаясь зловещим смехом, ― значит, социальные службы?… Социальные службы!.. Как ты мог верить всему этому, сын мой? Твоя жена в это время должно быть, рядом с Плином Севером, своим давнишним любовником, в каком-нибудь укромном месте этого ничтожного города!..

Эмильен Луций старался сделать всё, чтобы безумная прекратила эти ужасные и впечатляющие откровения; но Фульвия продолжала своё трагическое и тягостное признание.

― Нет, не мешай мне продолжать. ― в отчаянии говорила она. — Послушай меня! Все мои обвинения представляют собой преступную реальность. Истина часто с теми, кто погружён в безумие!.. Я сама подвела свою собственную дочь к супружеским изменам. Плин Север был врагом, которого она должна была завоевать как женщина. Я облегчила ей измену, и она произошла здесь, под этой крышей!.. Вдумайся, сын мой, в протяжённость моих ошибок!.. Ужаснись, но прости меня!.. И следи за своей женой, чтобы она не могла продолжать тебе изменять со своим низким вероломством, и чтобы однажды ей не пришлось вот так же гнить, как мне, в постели под надушенными шелками!..

Благородный военный, раскрыв рот от изумления, слушал эти потрясающие откровения.

Значит, его супруга, не принимая его идеализма, постыдно изменяла ему в святом лоне семьи? Тягостные эмоции охватили его сердце, но все эти слова, конечно же, были не чем иным, как жалким бредом неизлечимой безумной. Ужасные и жестокие сомнения зародились в его растревоженном сердце. Несколько слезинок выкатились из его грустных больших глаз, пока больная отдыхала от своих болезненных откровений.

Но через несколько минут сильным оглушающим голосом она продолжила:

― А где Аврелия? Почему её здесь нет? Где моя бедная дочь, преступница и изменница? Завтра, сын мой, я поведаю тебе о подлых тайнах нашего несчастного существования.

Между тем, кто-то проник в смежные покои, осторожно и молча. Эта была Аврелия, вернувшаяся с шумного праздника, где вина и удовольствий было в изобилии.

Переступив соседнюю дверь, она смогла ещё подслушать последние слова своей матери, находившейся в состоянии болезненного лихорадочного отчаяния. Она уже раньше слышала грустные откровения и посчитала, что на следующий день больная могла бы осуществить своё ужасное обещание, и поэтому она проанализировала в одно мгновение возможности осуществления мрачной идеи, которая перевернула её преступный и несчастный разум. Её глаза казались стеклянными от гнева, под влиянием нездоровой мысли, которая внезапно расцвела к её холодном и беспощадном сердце.

Она сняла с себя праздничные одежды и переоделась в привычные домашние вещи. Она открыла дверь и направилась прямо к постели своей матери, фальшиво приласкала её, пока ничего не понимающий супруг, в хаосе и боли мыслей, наблюдал за ней, охваченный самыми острыми сомнениями.

― Мама, что случилось? — спросила она, делая видимость озабоченности. — Ты просто устала. Тебе надо немного отдохнуть.

Фульвия внимательно взглянула на неё, как если бы отблеск света внезапно просветил её угнетённый разум. Присутствие дочери успокаивало в какой-то мере её изболевшееся сердце и омертвевшую совесть. С усилием она присела на постели, погладила волосы дочери, как она обычно это делала, затем снова легла и, казалось, была расположена расслабиться и отдохнуть.

Эмильен Луций вышел, посчитав, что его присутствие здесь не совсем обязательно. А Аврелия продолжала говорить с притворной нежностью:

― Мама, может, тебе выпить немного успокоительного, чтобы хорошо отдохнуть?

Бедная сумасшедшая, в своей духовной немощи, утвердительно кивнула головой.

Молодая женщина направилась в свои личные покои. Из своей любимой шкатулки она достала маленький флакончик, откуда налила несколько капель успокоительного в кубок, говоря сама с собой: «Да!.. Тайна всегда остаётся тайной. им только смерть может хранить её как следует!».

Она без колебаний направилась к постели матери, где вот уже более двух лет лежала несчастная, поражённая раком, и мучимая самыми зловещими и мрачными видениями.

Ужасное отравление было совершено в одно мгновение. Как только больная проглотила порцию сильной отравы, Аврелия попросила двух рабов следить за уснувшей больной, как она это делала и раньше, когда возвращалась с ночных оргий, и таким образом стала ждать результата своего преступного и неоправданного поступка.

Два часа спустя Фульвия уже проявляла очевидные признаки удушья под действием яда, который ещё оставался одним из таинственных убийственных снадобий того времени.

Эмильен Луций смотрел ей в глаза, которые постепенно затухали за вуалью смерти, и безуспешно пытался услышать хоть одно слово умирающей. Её холодные конечности медленно деревенели, а изо рта потекла розоватая пена.

В самый последний момент позвали экспертов в медицине, но без какого-либо результата. В ту эпоху даже эскулапы не знали анатомических тайн организма, и тем более не было настоящих технических средств для проведения расследований таинственных смертей. Отравление Фульвии было отнесено на счёт непонятных болезней, которые вот уже несколько месяцев пожирали её жизненно важные центры.

Но эта быстрая агония не прошла незамеченной для глаз Эмильена. Она добавила ещё больше тягостных и горьких сомнений, омрачавших его душу.

Аврелия постаралась правдиво сыграть комедию чувств в этих обстоятельствах, и после быстрой и упрощённой церемонии, по причине быстрого разложения тела, которое требовало кремации через несколько часов, бывший семейный очаг претора Сальвия Лентула стал приютом двух сердец, возненавидевших друг друга.

И если супруга, сразу же после первых дней траура, вернулась к своей обычной жизни обильных удовольствий, то Эмильен Луций уже не мог забыть откровений Фульвии накануне своего разделения[9], и окутался завесой грусти, покрывавшей его сердце в течение двух лет.

В 54-м году Домиций Нерон пришёл к власти в сопровождении развращённого двора приближённых-извращенцев и многочисленных сожителей и распутников.

Агриппина слишком поздно признала неуместность своего авторитета матери, заставив своего супруга, Императора Клавдия, аннулировать брак их дочери Октавии с тем, что позже убьёт её со всей утончённостью своего развратного существа.

Форум и Сенат с ужасом узнали мрачную новость о провозглашении нового Цезаря преторианскими легионами, потому что заранее знали, что невежественный и жестокий наследник станет лёгкой игрушкой в более амбициозных и извращённых умах римского двора.

Однако никто не посмел протестовать ни тогда, ни во время целой серии мрачных преступлений совершённых безнаказанно, чтобы Домиций Нерон достиг кулис высшей власти.

В 56-м году отравление молодого Британика дрожью ужаса прокатилось по всем патрициям.

Для унижения сенаторов Империи, которым не удалось выполнить свой формальный долг оппозиции, стали применять низкие средства. Все самые важные и знатные семьи города знали, что противостоят ядовитым снадобьям Локуста, тирании и извращённости Тигелия или кинжалу Аницерта.

Неожиданная смерть Британика всё же вызвала определённое недовольство и дала возможность проявить себя некоторым более мужественным умам.

Среди них был и Эмильен Луций, который сразу же оказался перед серьёзной перспективой изгнания, и потому за ним следили множество агентов Императора.

Благородный офицер пытался быть как можно более незаметным, чтобы избегать случайных конфликтов. Его внутренние тревоги усилились, а размышления стали более глубокими и более тягостными.

Таким образом, однажды, в первые спокойные ночные часы, в момент, когда он возвращался к себе домой, в противоположность своим старым привычкам, он услышал оживлённые и радостные голоса в покоях своей супруги. Он заметил, что Аврелия и Плин предавались своему ядовитому наслаждению. И своими собственными изумлёнными глазами он увидел, как его супруга изменяет ему в их супружеской постели.

Эмильен Луций почувствовал, как острый шип вонзился ему в чувствительное сердце, осознавая, наконец, жестокую реальность происходящего. Он хотел было вызвать любовника на поединок чести, чтобы умереть или устранить его, но посчитал, в то же время, что Аврелия не заслуживает подобной жертвы. В отвращении от всего, что относилось к этой эпохе, чувствуя себя побеждённым несчастьями своей грустной судьбы, благородный офицер удалился в бывший кабинет претора Сальвия, который он оборудовал под рабочий кабинет, и, охваченный зловещей и болезненной решимостью, открыл старинный шкаф, где стояли в ряд маленькие флакончики, вытащил один из них какой-то особенной формы, с целью осуществить свои горькие планы истощённого духа.

Сидя перед кубком цикуты, он на несколько минут погрузился в раздумья; внутренне проанализировав все возможности счастья, он в отчаянии решил, что измене жены, угрозам проскрипций и изгнания или возможности нападения на него во мраке ночи, он предпочитает смерть, как последнее утешение.

И в один миг, до того, как его духовные друзья успели его отвлечь от его ужасного намерения, торопливым жестом отчаяния и не раздумывая, он выпил содержимое кубка и затем уронил свою молодую голову на руки, вытянутые на постели триклиния, установленного в его старом кабинете, набитом мрамором и ценными свитками.

Ужасная смерть не заставила себя ждать. И в широких кругах его друзей, когда Аврелия вновь играла комедию грусти и скорби, смерть Эмильена толковали не как прямое следствие его глубоких разочарований в супружеской жизни, а как плод политической тирании нового Императора, во время правления которого под покровом ночи совершалось столько преступлений.

Оставшись в одиночестве в своей жизнедеятельности, Аврелия свободно предалась наслаждению и излишествам, углубляя таким образом свои порочные наклонности и стараясь с каждым разом всё сильнее удержать возле себя мужчину своего выбора, объект своих суматошных амбиций.

В доме Лентулов и в доме Северов жизнь продолжала орошать розарий несчастий.

В 57-м году исполнилось уже пятнадцать лет, как Сауль де Жиорас окончательно перебрался в Рим, не отрекаясь от своих планов насчёт супруги своего друга и благодетеля. Умножив своё богатство продажей мехов Востока, он не терял ни малейшей возможности выказать превосходство своего материального положения женщине, которую он желал вот уже столько долгих лет. Но Флавия Лентулия превратила своё существование в голгофу смирения, трогательная и молчаливая.

Общественная жизнь её супруга была для неё продолжительной и тягостной моральной мукой. Сауль время от времени дела намёки по этому поводу с целью привлечь её внимание к своей любви, но бедная дама не видела в нём никого другого, кроме друга или брата. Напрасно молодой еврей выказывал ей своё восхищение жестами чрезвычайной вежливости, стараясь навязать ей свою компанию. Но призывы его требовательной и страстной души не находили отклика в сердце этой женщины, болью украшавшей достоинство своего брака.

Тронутый величием его богатства, Аракс подпитывал его надежды, не давая ему, однако, возможности предаться своим опасным инстинктам.

Плин Север лишь время от времени появлялся дома, под предлогом службы или многочисленных путешествий, которыми оправдывал своё долгое отсутствие. Он едва замечал, что его астрономические траты постепенно истощали его финансовые ресурсы и лишали семью поддержки и помощи.

Несколько раз он вёл любовные разговоры с супругой, к которой он чувствовал привязанность узами вечной глубокой любви, но соблазны мира уже сильно укоренились в его сердце, и вырвать их оттуда не было никакой возможности. Внутренне он хотел вернуться к покою семейного очага, к любимой и спокойной жизни; но вино, женщины и окружение, состоящее из бахвальства, стали постоянным одержанием его ослабевшего духа. Иной раз, хоть он и нежно любил свою супругу, но не прощал ей морального превосходства и раздражался даже от смирения, который она демонстрировала перед лицом судьбы. Затем он возвращался снова в объятия Аврелии, напоминая нерешительную жертву, мечущуюся между силами добра и зла.

В 57-м году сильно подорванное здоровье Кальпурнии вынудило всю семью собраться у постели благородной матроны. Впервые после брака своего брата Агриппа Север возвратился из своих долгих приключений в Массилии и Авенио к больной и угнетённой матери, ответив на её тревожные призывы. Увидеть вновь Флавию Лентулию и участвовать с ней в счастье семейной атмосферы было для него равным пробуждению заснувшего вулкана.

В первого взгляда он понял семейную ситуацию Плина и заменить его в проявлении чувств его преданной и нежной супруге. Он желал поведать ей о своей страстной и несчастной любви, но хранил в сердце возвышенное братское уважение к этой женщине, которая доверяла ему как любимому брату. И поэтому, как альтернативу ухода за Кальпурнией, она приняла его компанию, чтобы немного отвлечься на нескольких зрелищах этого оживлённого города того времени.

Этого единственного факта хватило, чтобы Сауль отравил все события, предположив в своём невежестве недостойную связь, что наполняло его жестокое и страстное сердце ужасающей ревностью.

При первой возможности он выложил Плину Северу свои гнусные подозрения, рисуя в своём больном воображении ситуации и события, которые никто не проверит. Супруг Флавии был одним из тех капризных мужчин, которые, разрешая себе неограниченную свободу, всё запрещают своим жёнам, даже бескорыстной и чистой дружбы. Поэтому Плин Север в глубине души стал прислушиваться к словам Сауля, давая этим бессмысленным подозрениям большой кредит доверия. Он, оставивший свою любящую супругу в одиночестве и в течение долгих лет провоцировавший самые тягостные разочарования в супружеской жизни, вдруг почувствовал муки острой ревности. Он стал шпионить за малейшими поступками брата и подозревать, что у его супруги есть тайные мысли, ожидая что неизлечимая болезнь его матери найдёт своё разрешение в смерти, которая была не за горами, чтобы более определённо заявить о своих претензиях на супружеские права.

Итак, начинался 58-й год, полный горьких перспектив.

Однако один факт начинал привлекать внимание всех героев этой реальной и тягостной истории.

Преданность Ливии своей старой больной подруге была редким примером братской любви и бесконечной доброты. В течение восьми месяцев, молча, со всей своей деликатностью, она оставалась на своём посту днём и ночью, без отдыха, у постели Кальпурнии, своим примером доказывая превосходство своих религиозных принципов.

Много раз благородная матрона внутренне убеждалась в моральной возвышенности этого щедрого учения, которое пришло в мир, чтобы поднимать тех, кто упал, утешать больных и грустящих, распространяя самые прекрасные надежды на тех, кто уже ни на что не надеется. Она сравнивала своих старых богов, которые любили самых богатых и тех, кто приносил им самые крупные жертвоприношения в храмах, с этим скромным и бедным Иисусом, босоногим и распятым, о котором говорила Ливия в своих чувственных и интимных беседах.

Незадолго до смерти Кальпурния полностью изменилась. Постоянное общение со своей старой подругой обновило её мысли и самые закоренелые верования. Она стала лучше обращаться с рабами, окружавшими её постель, и попросила Ливию научить её молитвам распятого в Иерусалиме пророка. И обе они молились со сложенными ладонями, когда покои больной оставались молчаливыми и пустыми. В эти мгновения вдова Фламиния Севера чувствовала, что её боль стихает, как если бы приятный бальзам укреплял её жизненные центры. Её тяжёлая одышка прошла, и дыхание почти вернулось к нормальному, словно какая-то мощная энергия невидимого мира оживляла её склеротическое и усталое сердце.

Эти признаки морального изменения у старой матроны не прошли незамеченными для глаз Публия, он даже заметил благородное поведение своей супруги, которая без устали ухаживала за ней с тех пор, как увидела её немощной и истощённой. Страдания жизни также сильно изменили структуру его духовной организации, и, более чем когда-либо, сенатор ощущал потребность в примирении со своей супругой, чтобы противостоять трудным зимам приближающейся старости.

Ливия, как и он, уже перешагнула пятьдесят лет своего существования, и теперь, когда он так хорошо разбирался в жизни и её тягостных механизмах совершенствования, он чувствовал себя готовым простить все прошлые ошибки своей супруги. Он считал, что двадцати пяти лет моральных терзаний в священном лоне семьи достаточно для искупления ошибок, которые она, возможно, совершила в иллюзиях молодости, в чужой стране, веря своим плохим наблюдениям, кстати, рождённым от клеветы, которая разрушила его счастье и покой всего существования.

В первые дни 58-го года внезапно усилились страдания Кальпурнии. В любую минуту можно было ждать тягостной развязки.

Её сыновья и близкие окружали её постель, взволнованные, осознавая необходимость отдыха для этого больного и усталого тела.

За день до своей смерти почтенная матрона попросила, чтобы её оставили наедине с сенатором на несколько часов, под предлогом тог, что она должна передать Публию Лентулу несколько распоряжений «in extremis».

Её желание было сразу же исполнено, и они повели доверительную беседу, как будто собрались здесь в последний раз, чтобы обсудить важные и высшие темы.

У Публия, который был ещё в полном расцвете физического здоровья, глаза переполнились слезами, в то время как матрона смотрела на него, и в её спокойном и глубоком взоре виднелся отблеск живого света.

― Публий, ― серьёзным тоном начала она, словно давая последние советы, ― для духов нашего состояния не должно существовать страха смерти. Именно поэтому я хотела поговорить с тобой в свои последние часы.

― Но, добрая моя подруга, только боги могут решать наши судьбы, и только им ведомы наши последние мгновения!.. — ответил сенатор, моргая ресницами и стараясь скрыть волнение, охватившее его сердце, вспоминая, что при тех же обстоятельствах и Фламиний говорил с ним в последний раз в стенах этой комнаты.

― Я не сомневаюсь в этих истинах, ― ответила мужественная патрицианка, ― но я уверена, что мои часы на Земле подходят к концу, и не хочу уносить с собой в могилу угрызения совести от ошибки, которую я совершила более десяти лет тому назад.

― Ошибки? Никогда. Ваша жизнь, Кальпурния, всегда была редким примером добродетели в эту эпоху исчезновения и разложения наших самых прекрасных обычаев!

― Благодарю тебя, мой верный друг, но твоя вежливость не освобождает меня от той исповеди, которую я должна тебе. Более десяти лет назад я ошиблась в суждении, и сегодня прошу тебя принять мои исправления, возможно, запоздалые, но у нас ещё есть время освятить самым великим уважением и почтением одну жизнь, полную жертв и самоотречения!

Публий Лентул догадался, что речь идёт о его жене, и голосом, срывающимся от волнения и слёз, он попросил свою старую подругу продолжать. Она же, осушив свои слёзы, проявляла самое большое моральное мужество перед приближающейся смертью.

― Я хочу поговорить о Ливии, ― продолжила Кальпурния взволнованным тоном, ― потому что я высказывала на её счёт своё ошибочное и несправедливое мнение. И таким образом я лишила её последнего шанса счастья на Земле; но смерть обновляет наши концепции жизни, и те, кто готов покинуть этот мир, обладают более ясным видением всех проблем существования.

Сегодня, друг мой, я со спокойной душой говорю тебе, что твоя супруга незапятнанна и невиновна.

Сенатор чувствовал, как из его глаз льются слёзы, а внутри было облегчение и покой от осознания того, что его почтенная подруга подтверждает теперь его убеждения, окрепшие со временем, в отношении своей благородной спутницы жизни.

― Я это говорю не из-за личного эгоизма, а как выражение благодарности за высшую преданность Ливии ко мне в ходе моей тяжёлой болезни, ― мужественно продолжала она. — Для дуа нашего качества истина должна быть превыше всего, и моя исповедь проверена не только моей чисто человеческой слабостью.

Реальность, друг мой, в том, что с той ночи, когда ты спросил моего мнения насчёт твоей супруги и моей преданной подруги, я чувствую шипы жестоких сомнений в своём разбитом сердце. Ливия всегда была моей лучшей подругой, и неправедно способствовать её несчастью было высшей ошибкой всей моей жизни.

В течение одиннадцати лет я постоянно молилась и оставляла множество жертвоприношений в храмах, чтобы боги вдохновили меня на это дело, и в течение этого времени я терпеливо ждала откровений с небес. Но только сегодня мне разрешено было получить их, стоя на пороге смерти!..

Возможно, моя бедная душа, уже наполовину освобождённая, будет в состоянии проникнуть в непонятые тайны жизни по ту сторону могилы, и возможно, поэтому я сегодня всё утро видела образ Фламиния в этой комнате!..Было очень рано, и я была одна, в своих размышлениях и молитвах!..

При этих словах голос больной прервался от сильных эмоций, овладевших ею, в то время как Публий плакал в тягостном молчании.

― Да. ― продолжала Кальпурния после долгой паузы, посреди рассеянного голубоватого света, ― я видела, как Фламиний протягивает ко мне любящие и понимающие руки. В его взоре я заметила обычное выражение нежности, а в его голосе незабываемый семейный тембр. Он предупреждал меня, что через два дня я проникну в неразгаданные тайны смерти, но это откровение о моём конце не могло удивить меня. потому что для меня. живущей уже столько лет в изгнании горечи и теней. и в постоянных тревогах этой долгой и тягостной болезни. уверенность в смерти подтвердила моё высшее утешение. Успокоенная нежными обещаниями этого видения, предсказывающими то мягкое облегчение в ближайшие часы. Я спросила дух Фламиния о своём жестоком сомнении, разрывавшем меня столько лет. Достаточно было моего мысленного изложения, чтобы лучистая сущность ответила мне вслух. покачав деликатно головой словно чтобы выразить бесконечную и тягостную грусть: «Кальпурния, ты сомневалась в плохой момент о той, которую должна была бы любить. и защищать как собственную любимую дорогую дочь. потому что Ливия. это существо незапятнанное и невиновное.»

― В этот момент, ― продолжила больная, ― с определённым трудом, который не был тягостным впечатлением моей души. я была удивлена таким ответом. потому что больше не ощущала любящего и утешительного видения. Словно меня внезапно призвали к грустной реальности повседневной жизни.

У старой матроны глаза омылись слезами, а сенатор молча рыдал в расстроенных чувствах.

Оба оставались в таком состоянии долгие несколько минут, давая выход угрызениям совести и страданию.

Наконец, мужественная матрона снова прервала тяжёлое молчание и, взяв в свои бледные исхудавшие руки руку друга, воскликнула:

― Публий, с тобой говорит сердце старой подруги, оно говорит тебе спокойные и грустные истины смерти. веришь ли ты искренне моим тягостным откровениям?…

Сенатор сделал усилие, чтобы осушить свои слёзы, обильно лившиеся из глаз, и, мобилизовав всю свою энергию, решительно ответил:

― Да, я верю им.

― И что нам делать теперь. чтобы исправить наши ошибки. перед благородным сердцем твоей жены?

В его глазах промелькнуло выражение нежности, и, охватив руками голову, словно найдя счастливое решение. Он обратился к больной с выражением радости и спокойствия на лице:

― Вы в курсе, что через несколько дней состоится великий праздник в Империи, где сенаторы, прослужившие более двадцати лет государству, будут коронованы миртовыми и розовыми венками, как триумфаторы?

― Да, ― ответила матрона, ― поскольку я просила своих сыновей. несмотря на свою скорую смерть. сопровождать тебя в этом заслуженном торжестве. потому что ты будешь одним из тех, кого наши высшие власти будут награждать.

― О, друг мой! Никто не может ждать вашей смерти, потому что нам не обойтись без вашей бесценной жизни; но так как мы занимаемся исправлением серьёзной ошибки моего тягостного прошлого, я подожду ещё неделю, чтобы принести Ливии выражение моей признательности, благодарности и глубокой любви. Я пойду на эти торжества, которые состоятся под эгидой Сенеки, сделавшего всё возможное, чтобы сгладить тягостное впечатление от жестокого поведения Императора, его бывшего ученика. После получения короны высшей победы моей общественной жизни я положу все свои награды к ногам Ливии, как свидетельство моего глубокого почтения к её жизни, измученной тяжкими семейными жертвами. Я встану на колени перед моей святой супругой, сниму ореол Империи со своей головы, брошу символические цветы к её ногам, которые я покрою поцелуями со словами раскаяния и слезами, выражая ей свою бесконечную благодарность и любовь!..

― Какая благородная идея, сын мой, ― воскликнула растроганная больная, ― я прошу тебя сделать это. в подходящий момент. И в момент. когда ты выразишь Ливии свою высшую любовь, попроси её простить меня. потому что я заплачу от радости. видя вас обоих счастливыми. там, в спокойной тьме моей могилы.

И оба они молча расплакались.

Затем больная матрона пожала руки своему другу, словно прощаясь с ним навсегда. Кальпурния посмотрела на него своими большими ясными глазами, в которых сиял таинственный свет, и со слезами невыразимых чувств трогательно попросила:

― Публий. прошу тебя. не забудь обещания. Стань на колени у ног Ливии. как перед богиней. отречения и доброты. не беспокойся о моём уходе из этого мира. иди на торжества Сената. исправим. нашу ошибку. а теперь, друг мой. последняя просьба. присматривай за моими сыновьями. как за своими. научи их чести. силе. искренности и добру. однажды. мы все. соединимся. в вечности.

Публий Лентул с чувством пожал ей руки, поправил подушки под её седой головой. Сильные эмоции сжимали ему горло.

Уже давно больная страдала внезапными приступами одышки, периодическими и продолжительными.

Сенатор открыл двери широких покоев, куда спешно прибежала Ливия, как постоянная сиделка, а Флавия и несколько рабов бежали уже на помощь со снадобьями и другими панацеями того времени.

Кальпурния, тем не менее, казалась охваченной последними приступами, которые сведут её в могилу. В течение двадцати четырёх часов подряд её грудь трепетала с хрипами и свистом, словно грудная клетка была готова разорваться от импульсов несокрушимой таинственной силы.

Только в конце этой тревожной хаотичной ночи больная почувствовала лёгкое облегчение. Её дыхание стало менее тяжёлым, а её глаза выражали великое спокойствие, несмотря на то, что тело покрылось голубоватыми и фиолетовыми пятнами, предвестниками смерти. Потеря голоса была необратима, но в какой-то момент она сделала жест рукой, позвав Ливию к своему изголовью с нежной давнишней фамильярностью. Супруга сенатора ответила на молчаливый призыв, став на колени, с глазами, полными слёз, и понимая своей духовной интуицией, что настал тягостный миг прощания. Было видно, что Кальпурния безуспешно пытается что-то сказать. Она с любовью прижала к себе Ливию, с огромным усилием погладила её волосы и лицо, и приложив губы к её уху, она прошептала с бесконечной нежностью: «Ливия, прости меня!». Казалось, её мужественная душа нуждалась только в этом последнем призыве, чтобы смочь отделиться от Земли и вознестись к Небесам.

В объятиях своей неутомимой подруги умирающая снова уронила голову на подушки, уже навсегда. Обильный пот выступил на её теле, которое слегка успокоилось, и следом за этим наступило сильное трупное окоченение. И несколькими минутами позже её глаза закрылись, словно готовясь к великому сну. Её дыхание постепенно затихало, а из глаз выкатилась тяжёлая белая слеза на уже застывшее лицо, словно луч света, осветивший её могильную ночь.

Двери дворца открылись для церемонии прощания. На похоронах мужественной матроны были все те, кто в этом городе считался самыми благородными и утончёнными в своей духовной аристократии, принимая во внимание особые добродетели умершей.

После церемонии кремации, как только пепел благородной патрицианки был оставлен на хранение в семейном склепе, Флавия Лентулия взяла на себя руководство по дому, пока её родители возвращались в резиденцию Авентина, чтобы отдохнуть.

Оставалось всего четыре дня до начала великих торжеств, где более сотни сенаторов получат ореол высшего триумфа в общественной жизни. Публий Лентул будет там одним из тех, кому отдадут почести на этом памятном празднике. Несмотря на траур в семье, он с тревогой ждал этого момента. Действительно, как только он получит этот символ победы государственного мужа, он принесёт его к ногам своей супруги, как вечный символ своей любви и признательности за всю свою жизнь. В глубине души он выбирал уже самый нежный способ обращения к своей спутнице, с ласковым приятным тембром, который его голос потерял двадцать пять лет назад. И подтверждая свою постоянную любовь к супруге, он с тревогой ждал момента своего возвращения в блаженство семейного очага.

Ночью, пока текли долгие часы, его старое сердце готовилось к благословениям супружеского счастья, и спустя несколько дней, он пошёл к покоям своей супруги, которые располагались довольно далеко от его покоев все эти долгие годы бесконечной горечи.

За день до великих празднеств, около одиннадцати часов вечера он остановился перед апартаментами своей спутницы, предвкушая счастливый момент раскаяния, которое представляло для него высшую радость.

Пока его мысль погружалась в пропасть далёкого прошлого, его духовное внимание было внезапно привлечено приятной мелодией, в исполнении женского голоса, нежно певшего в молчании ночи. Сенатор медленно подошёл поближе к двери и стал прислушиваться. Да! Это пела Ливия потухшим усталым голосом, словно покинутый всеми жаворонок, слегка подыгрывая себе на гармоничных струнах лиры своих самых дорогих воспоминаний.

Публий от волнения заплакал, слушая эти серебристые нотки, звучавшие в ограниченном просторе комнаты. Ливия будто пела для себя самой, убаюкивая своё смиренное разбитое сердце, чтобы наполнить утешением грустные и пустые часы ночи. Это было то же сочинение муз её супруга, которое срывалось у него с губ в тот момент, когда голос звучал странными чудесными переливами, неописуемой меланхолией, словно всё это пение было болезненной жалобой раненого кинжалом соловья: «Душа-сестра моего существа, Светлый цветок моей жизни, Возвышенная звезда, упавшая С красот бесконечности!.. Когда я блуждала по миру, Грустный, одинокий на своём пути, Ты пришла, такая нежная, И заполнила собой моё сердце. Ты шла с благословением богов, В божественном свете, Чтобы соткать моё счастье Цветущими улыбками!.. Ты — моё бесконечное сокровище, Я клянусь тебе в вечном союзе,

Потому что я — твоя надежда, А ты — моя любовь.

Душа-сестра моего существа, Если я тебя потеряю однажды, Я буду мрачной агонией Горечи в её завесах. Если однажды ты покинешь меня, Нежный свет моей любви, Я буду ждать тебя среди цветов Света Небес.».

Прошло несколько мнут, и гармоничный голос умолк, словно остановленный в божественной неподвижности. Сенатор удалился с глазами, полными слёз, говоря себе: «Да, Ливия, через два дня я докажу тебе, что ты всегда была светом всей моей жизни. Я буду целовать твои ноги с признательным смирением, и смогу разлить в твоём сердце благоухание моего раскаяния.».

Ливия стояла на коленях в своих покоях, положив лиру своих воспоминаний на любимую свою мебель. Она, как всегда склонилась над крестиком Симеона, крестиком, который в этот день в её духовных глазах сиял ярче обычного.

Во время своих молитв она услышала слова невидимого друга, чей глубинный тон навсегда запечатлелся в глубине её сознания: «Дочь моя, восклицал дружеский голос из духовного мира, возблагодари Господа, потому что канун твоего вечного счастья настал! Возвысь свою смиренную мысль к Иисусу, потому что близок счастливый момент твоего славного входа в его Царство!».

Во взгляде Ливии светилась радость и удивление, и, полная доверия и веры в Божественное Провидение, она сохранила глубоко в своём сердце эти святые слова.

Глава 5 Катакомбы Веры И Цирк Жертвы

На следующий день после этой сцены обе большие подруги оказались вновь вместе. Это уже были не госпожа и её служанка, а две души, соединённые одними идеалами и самыми святыми узами сердца.

Анна только что вернулась домой после того, как сделала несколько покупок на форуме Олитории[10], нашла Ливию, сидевшую в одиночестве, и тихо сказала ей:

― Госпожа, этим вечером в катакомбах прозвучит новый голос, в проповедях нашей веры. Кое-кто из наших друзей предупредил меня этим утром, что уже несколько дней в Риме находится посланник Церкви Антиоха, прозванный Жаном де Клеофасом[11]. Он принёс важные откровения для нас, христиан города.

В глазах у Ливии промелькнуло выражение внутреннего удовлетворения, и она воскликнула:

― Ах! Да. Нам надо сегодня вечером пойти в катакомбы. Мне нужно пообщаться с братьями по вере, побыть с ними в одних и тех же вибрациях нашей веры! Кроме того, мне надо отблагодарить Господа за милосердие его огромных щедрот!..

И слегка повысив голос, словно она собиралась поделиться со своей подругой восторгом самых интимных надежд, с нежной улыбкой, осветившей её спокойное лицо, она сказала:

― Анна, со дня смерти Кальпурнии я заметила, что Публий стал более спокойным и просветлённым. В эти последние дни он обращался ко мне с прежней нежностью и заявил вчера, что его сердце готовит мне сюрприз на завтра, после коронования его высшей победы в общественной жизни. Я чувствую, что мне уже поздно вновь обретать счастье в этом мире, но всё же я была внутренне довольна, потому что никогда не хотела умереть в разногласиях со своим спутником, которого дал мне Бог для борьбы и радости жизни. Думаю, он никогда не простит мне преступления неверности, которое, как ему кажется, я совершила двадцать пять лет назад. Но я плачу от радости, зная, что Публий верит в моё искупление и смотрит на меня уже спокойным взором!..

И она взволнованно заплакала, а служанка тем временем продолжала:

― Да, госпожа, возможно, он признал ваше святое отречение в лоне семьи за все эти долгие годы благословенной жертвы.

― Я благодарю Иисуса за такое милосердие, ― сказала растроганная Ливия. — Я даже думаю, что мне уже надолго осталось до отправления в мир небесной реальности, где все страждущие утешатся.

И после короткой паузы продолжила:

― Ещё вчера, во время молитвы у скромного креста в своей комнате, я услышала голос, объявивший мне, что Царство Иисуса близко.

Слушая её, Анна вдруг вспомнила о Симеоне и часах, предшествовавших его жертве, и погрузилась в тревожные заботы. Её воспоминания возвращали её в далёкое прошлое, но голос Ливии пробудил её:

― Анна, ― сказала она с героической решимостью веры, ― не знаю, как Мессия призовёт меня, но если близок мой уход, я прошу тебя оставаться в этом доме в апостольстве своей работы и жертвенности, и Иисус благословит твой священный труд.

Стара служанка Лентулов хотела повернуть разговор на другую тему и сказала с рассудительным спокойствием, присущим ей:

― Госпожа, один Бог ведает, кто из нас двоих уйдёт первой. Забудем на сегодня эту тему, чтобы сосредоточиться на вашем священном пути.

И, словно желая отогнать тревожное впечатление от этого разговора, она в заключение робко спросила:

― Итак, значит, сегодня мы пойдём в катакомбы?

― Да, решено. С наступление ночи мы пойдём к нашим молитвам и любимым воспоминаниям о Мессии-назареянине. Мне необходимо это духовное излияние, после долгих месяцев, державших меня возле благородной Кальпурнии; и кроме того, я хочу попросить наших братьев помолиться вместе со мной за неё и засвидетельствовать в то же время Господу мою искреннюю благодарность за божественные милости.

И напомни мне, когда будем выходить, чтобы я не забыла взять спостулу[12], предназначенную Церкви Антиоха.

Если завтра Публий получит высшую награду светского человека, я буду молиться Иисусу, чтобы он не покинул его отважное и щедрое сердце, и чтобы тщеславие Земли не помешало ему однажды искать чудесное Царство Небесное!

Как и было договорено, они расстались для выполнения домашних дел. И пока сенатор весь день принимал меры, чтобы ничто не помешало его личному успеху в великом триумфе на следующий день, Ливия проводила время в страстных молитвах, и душа её была открыта Христу.

Наступила ночь, и они, как было решено, пошли на тайное собрание первых примитивных практиков Христианства.

Все слуги высокого ранга дворца видели, как они выходили из дому, не тревожась и не удивляясь этому. За долгое время болезни Кальпурнии они не замечали присутствия Ливии и Анны внутри дома, и не было ничего удивительного в том, что обе они решили пойти к резиденции Северов в этот вечер, откуда, конечно же, они вернутся лишь на следующий день, после того, как утешат растревоженный разум Флавии в её двойной нагрузке по дому.

Так проходили часы, спокойные и беззаботные; и когда сенатор подошёл к покоям своей супруги, заранее предвкушая огромную радость следующего дня, он, судя по тяжёлой тишине, царившей там, решил, что она спокойно отдыхает в окружении лёгких ласкающих крыльев сна. Подумав так, Публий Лентул вернулся в свой личный кабинет с разумом, наполненным радужными чаяниями, в намерении раскаяться за все свои ошибки прошлого.

А Ливия в компании Анны воспользовалась первыми тенями ночи, чтобы отправиться в катакомбы.

Уже было за семь часов вечера, как обе они прятались среди покинутых камней, которые давали доступ к подземным ходам, где собиралась старая пыль умерших.

В просторном сводчатом зале, который раньше служил собраниям похоронных объединений, собралось великое множество людей вокруг симпатичного и благородного проповедника культа, пришедшего из далёкой Сирии. В углу возвышалась импровизированная трибуна, куда, несколько минут спустя, поднялся Жан де Клеофас в ореоле нежности, обрамлявшем его особенную личность.

На голове апостола из Антиоха были заметны первые седые волосы, и вся его личность излучала сильный магнетизм, который внутренне притягивал всех тех, кто приближался к нему, увлекаемых мягким сходством верований и глубоких чувств.

Все присутствующие, казалось, были в плену у его соблазнительных и впечатляющих слов, которые звучали почти два часа подряд, проникая в сердца аудитории, как утончённая роса небесного красноречия. Возвышенные концепции и пророческие замечания звучали среди молчаливых и мрачных аркад, слабо освещённых светом нескольких факелов.

И действительно, было от чего прийти в восторг в этом тягостном и возвышенном пророчестве, потому что Жан де Клеофас обратил к собранию глубокую по смыслу приветственную речь примерно такими словами:

― Братья мои, да пребудет мир Агнца Божьего, Нашего Господа Иисуса Христа, с вами, в вашем сознании и на алтаре ваших сердец!

Святой патриарх из Антиоха во время своих ежедневных молитв и медитаций получал множество откровений от Мессии, и он прислал вам посланника в ваших работах в столице Мира, чтобы вы объявили о великих вещах.

Через откровений Святого Духа христиане этого жестокого города были избраны Агнцем для великой жертвы. И я пришёл объявить вам о нашем близком вхождении в Царство Иисуса, во имя любимых им апостолов!..

Да, потому что здесь, где невежеством человеческим отторгается и унижается вся слава божественная, должны будут начаться великие битвы сил добра против сил зла, как прелюдия к окончательному установлению в мире божественного и вечного послания Евангелия Господня!

В первом общем собрании верующих Антиоха проявлялись голоса с Небес через язык огня, как это произошло в славные дни сенакля[13] апостолов, после божественного воскресения нашего Спасителя; и ваш покорный слуга был избран посланником этих утешительных новостей, потому что небесные голоса обещают нам через несколько дней Царство Господне.

Любимые мои, я верю, что мы накануне самых жестоких испытаний нашей веры через страдание обновления, но крест Голгофы осветит тягостную ночь наших мучений.

Я тоже имел радость услышать слово Господа в первые часы его тяжёлой агонии на Земле. И о чём же он просил, друзья мои, как не о бесконечном прощении Отцом Нашим безжалостных палачей, мучивших его? Да, не будем сомневаться в откровениях Небес. Беспощадные палачи уже следят за каждым нашим шагом, и я принёс вам послание любви и силы от имени Господа нашего Иисуса Христа!

Рим создаст свою новую веру кровью праведников и невинных; но надо сказать, что Незапятнанный агнец Бога Всемогущего погиб на подлом кресте, чтобы искупить грехи и заблуждения мира!..

Мы пройдём, возможно, по мрачным дорогам, как по новым улицам извращённого Иерусалима, полного разрушений и горечи. Голоса небесные заявляют, что здесь мы будем унижены, презираемы и побеждены; но высшая победа Господа уже ждёт нас ад колючими пальмами мучений, в мягком свете Его Царства, недоступного страданию и смерти!..

Мы омоем своей кровью и слезами неправедность этого бесценного мрамора, но однажды, братья мои, весь этот Вавилон тревог и греха сокрушительно падёт под весом своего низкого ничтожества. Опустошительный ураган смешает всю ложь и низвергнет фальшивых идолов со своих пьедесталов. Тягостные мучения уничтожения и времени обрушатся дождём на мощную Империю руинами бедности и самого грустного забытья. Жестокие цирки исчезнут под горсткой пепла, Форум и Сенат безнаказанных будут сметены высшей божественной справедливостью, а гордые воины этого греховного города однажды будут смыты водами Тибра!..

И тогда новые Иеремии будут плакать на этом мраморе, при милостивом свете ночи. Величественные дворцы этих прекрасных и гордых долин падут в тягостном вихре террора, и на их монументах гордыни, эгоизма и тщеславия будет стонать ветер молчаливых и грустных ночей.

Блаженны все те, кто заплачет теперь из любви к Божественному Учителю; блаженны все те, кто прольёт кровь во имя высших истин Агнца, потому что на Небесах есть божественные жилища для возлюбленных Иисуса.

Посланник Церкви Антиоха говорил мягким и одновременно грозным голосом, и его слова торжественно звучали в глубокой тиши необитаемых сводов.

Около двух сотен человек находились там и внимательно слушали его.

Почти все присутствующие христиане плакали от восторга. В глубине душ плавала приятная и таинственная экзальтация, которая давала почувствовать мягкие эмоции всех анонимных апостолов, павших на подлых аренах цирков, чтобы сцементировать свою кровь и созидательные слёзы новой веры.

После таких тягостных пророчеств все взоры наполнились неописуемым светом внутренней радости, в раннем видении словного Царства Иисуса. С Жаном консультировались многие из братьев по различным вопросам общего интереса по лучшему пути и развития нового учения, всё то, что происходило на первых собраниях зарождающегося Христианства, и все слушали с самым искренним выражением братской доброты.

Один помощник спросил его о причине его лучащейся радости в момент, когда откровения Святого Духа заявляли о таких великих испытаниях и стольких страданиях, на что благородный посланник с возвышенным оптимизмом ответил:

― Да, друзья мои, мы не можем ждать ничего более, чем святого исполнения объявленных пророчеств, но должны с радостью считать, что если Иисус позволяет безбожникам создавать чудесные монументы, как монументы этого развращённого величественного города, то что уготовил он в своём бесконечном милосердии добрым и праведным людям, среди света своего Царства?

Словно успокоительный бальзам, падали в души великого собрания эти утешительные ответы.

Все обменивались словами любви и любящими приветствиями, с самыми нежными выражениями радости и братства.

У Ливии и Анны в глазах сиял свет внутренней радости.

В конце собрания все встали на смиренную молитву, черпая из чистого источника первые уроки Христианства.

Снова раздался голос посланника Антиоха, сверкающий и ясный:

― Отче Наш, сущий на Небесах, да святится имя Твоё, да придёт к нам милосердное Царствие Твоё, да будет воля Твоя на Земле как на Небесах.

Но в этот момент его трогательные и мягкие слова были перекрыты зловещим бряцанием доспехов и оружия.

― Это здесь, Лукулл!.. — трубным голосом крикнул Клавдий Вар, подошедший со своими многочисленными преторианцами к оцепеневшей толпе беззащитных христиан, состоявших в большинстве своём из женщин.

Некоторые особо пылкие верующие бросились гасить факелы. Мрак вызвал хаос и неразбериху, но Жан де Клеофас сошёл с трибуны, лицо его впечатляло своим лучистым выражением.

― Братья мои, ― вскричал он странным вибрирующим голосом, словно наполненным каким-то сверхъестественным магнетизмом. — Господь советовал никогда больше не скрывать правду! Не гасите света, который должен осветить наш пример мужества и веры!..

В этот момент оба присутствовавших центуриона объединили свои силы и, располагая более чем пятьюдесятью воинами, пришедшими по их приказу в случая неповиновения собравшихся.

Все увидели, как апостол из Антиоха осторожно, под молчаливое оцепенение помощников, подошёл к Лукуллу Квитилию, протянул ему мирно руки и спокойно предложил:

― Центурион, исполни свой долг без опаски, потому что я пришёл в Рим лишь для того, чтобы восславить жертву.

Служащий Империи не смутился от этих слов и, потрясая своим мечом перед лицом посланника, в два приёма связал ему руки.

Два молодых верующих, возмутившись этой жестокостью и давая свободу своему искреннему и страстному темпераменту, вытащили свои мечи, переливавшиеся на бледном свету сумеречного интерьера, и подошли к солдатам с решительным намерением защищаться, но Жан де Клеофас ещё раз предупредил их своим магнетическим глубоким словом:

― Дети мои, не повторяйте в этом месте тягостной сцены ареста Мессии. Вспомните Мальтуса и спрячьте свои мечи в ножны, так как те, кто ранит железом, также будет ранен железом.

Тогда среди собравшихся установились тишина и удивление. Спокойное мужество апостола заразило все сердца.

В великих переломах жизни всегда существуют духовные вибрации, которые идут из иных миров для утешения жалких путешественников на земном их пути.

Так произошло неслыханное и нежданное. Все помощники последовали совету мужественного апостола, протянув свои безоружные руки и отдавая себя в жертву.

В тягостный момент Ливия вооружилась мужеством, которым никогда ранее не обладала. Многозначительные взгляды палачей подолгу останавливались на её благородной осанке и на одеждах патрицианки. В этом собрании она была единственной, на которой были знаки римского патрициата.

Клавдий Варр почтительно исполнил свой долг, и несколькими минутами позже длинный кортеж, окутанный плотным мраком ночи, уже был на пути в тюрьму.

Камера, в которой христианам предстояло провести столько часов с ночной сыростью, в ужасающей тесноте, но которая, в какой-то мере, представляла для них мягкое утешение, являлась придатком большого цирка. Мы представляем его описание, чтобы вы могли представить себе его гигантские пропорции.

Цирк Максим был расположен как раз в долине, которая отделяет Палатин от Авентина, и высился там как одно из самых прекрасных чудес непобедимого города. Созданные в первые годы появления римского государства, его грандиозные пропорции развивались вместе с городом, и во времена Домиция Нерона его размах был таков, что занимал 2190 футов длины на 960 футов ширины[14], заканчивался полукругом, и в нём могли комфортабельно рассесться триста тысяч зрителей. По обеим сторонам выстроились два ряда портиков, украшенных ценными колоннами и увенчанных комфортабельными террасами. Среди этой роскоши строений и вычурных украшений можно было видеть множество харчевен и бесчисленные места для занятий проституцией, в тени которых дремали нищие и отдыхала самая большая часть народа, разгорячённого и утомлённого в самых низких удовольствиях. Шесть квадратных башен, свидетельствовавших о прекрасном вкусе архитектуры того времени, высились над террасами, которые служили роскошными балконами для самых достойных граждан во время зрелищ великих гала-спектаклей. Широкие каменные скамьи, расположенные в амфитеатре, выстроились по трём сторонам. Затем, по прямой линии, располагались камеры, откуда выпускали лошадей и колесницы, а также рабов и узников, хищников и гладиаторов, для самых любимых развлечений римского общества. Над камерами высился величественный павильон Императора, где самые высокие властители и их приближённые сопровождали Цезаря в его развлечениях. Арена была разделена в длину стеной в шесть футов высотой и в двенадцать шириной[15], на которой высились алтари и ценные статуи из утончённой бронзы и позолоты. В центре этой стены, придавая декорации торжественное величие, возвышался на сто двадцать футов[16] знаменитый обелиск Августа, господствуя над ареной, раскрашенной в красный и зелёный цвета, что придавало ей вид приятной лужайки, которая вдруг покрывалась кровью.

Жалкие узники этой охоты на человека были брошены в эти камеры в первые утренние часы.

Солдаты лишили их, один за другим, всех ценных вещей и небольших сумм денег, которые были при них. Даже дамы не избежали этого унизительного грабежа, лишённые своих самых ценных подарков. Только Ливия, из почтения солдат к её одеждам, избежала такого низкого осмотра.

В своём личном кабинете Клавдий Варр отчитывался своему начальнику Корнелию Руфу об успехе миссии, которая была поручена ему этой ночью.

― Да, ― удовлетворённо сказал Корнелий, ― судя по тому, что я вижу, завтрашний праздник понравится Императору.

Первая охота на христиан была основным развлечением на славном событии великих почестей сенаторам.

― Но послушай, ― продолжил он тихим голосом, кивая на Ливию, ― кто эта женщина, одетая в тогу матрон элитарного общества?

― Не знаю, ― ответил центурион, слегка задумавшись. — Я и сам удивился. Когда увидел её в подобном окружении, но всё же я строго исполнил ваши распоряжения.

― Ты всё хорошо сделал.

Однако, словно внутренне принимая новое решение, Корнелий Руф заявил:

― Мы подержим её здесь до завтра, а когда начнутся зрелища, выпустим на свободу.

― А почему бы нам не освободить её сейчас?

― Она могла бы, в своём благородном состоянии, спровоцировать какое-нибудь движение протеста против решения Цезаря, и это поставило бы нас в очень затруднительное положение. А так как эти ничтожества будут брошены на съедение хищникам в качестве рабов, приговорённых к смертной казни, в последних развлечениях вечера, нам не следует компрометировать себя в глазах её семьи. Задержав её здесь, мы удовлетворим капризы Нерона, а выпустив её затем, мы не будем противоречить тем, кто пользуется привилегиями положения.

― И то верно; это самое рациональное решение. Но по каким причинам эти существа будут приговорены как рабы, хоть должны были бы умереть как христиане. Что, именно в этом кроется единственная причина их справедливого приговора? Не в унизительной ли доктрине, которую они исповедуют, причина их смерти?

― Да, но мы должны учитывать, что Император ещё не чувствует себя достаточно сильным, чтобы противостоять мнению сенаторов, эдилов и многих других авторитетов, которые, конечно же, захотели бы защищать в суде этих несчастных, в ущерб своему престижу и престижу своих самых близких советников. Но я не сомневаюсь, что преследование адептов одиозного учения Распятого станет официальным через несколько дней[17], как только имперская власть будет усилена и централизована.

― Конечно, подождём ещё какое-то время, а пока усилим престиж Нерона, так как обладатель власти должен всегда быть нашим лучшим другом.

Подошёл момент, дверь открылась, и на пороге появился ненавидимый всеми Клавдий, который иронично воскликнул:

― Цезарь беспощаден к тем, кто исповедует опасные учения Назареянина. Если вам надо уладить какие-либо дела материального плана, то знайте, что уже слишком поздно, и лишь несколько часов отделяют вас от хищников арены цирка.

И тяжёлая дверь захлопнулась за ним, пока грустные узники предавались горькому удивлению от этой тревожной и тягостной новости.

Сквозь усиленные мощные решётки они могли наблюдать за движениями солдат, охранявших их, что приводило, с первых мгновений, к самым тревожным предположениям. Но скоро спокойствие вернулось, и узники смиренно утихли. Кто-то страстно молился, кто-то тихим голосом обменивался с братьями своими мыслями.

Тюремщики, не теряя времени, отделили женщин, отведя их в смежную камеру. Каждая группа верующих, в последние моменты, когда их ожидала смерть, душой оставалась с Иисусом.

Ранним утром, сразу после того, как солнце полностью появилось на римском небосводе, Анна и Ливия вели почти безмятежную беседу за какой-то перегородкой, отделявшей их от всех тех, кто был в этом просторном зале, предназначенном для женщин. Многие их спутницы, казалось, дремали.

― Госпожа, ― сказала слегка встревоженная служанка, ― я вижу, что к вам здесь обращаются с симпатией и почтением. Почему бы вам не потребовать свободы? Мы не знаем, что может с нами случиться зловещего и ужасного в тягостные часы этого дня!..

― Нет, моя добрая Анна, ― спокойно ответила Ливия, — можешь быть уверенной, что моя душа как следует приготовилась к жертве. И даже если бы я не чувствовала себя успокоенной, ты не должна была бы давать мне такого совета, потому что Иисус, будучи Учителем всех учителей и Господом Царства Небесного, не требовал свободы у палачей, которые мучили и угнетали его.

― Это правда, госпожа, но думаю, что Иисус смог бы понять ваш жест, потому что у вас есть супруг и дочь. ― подчеркнула старая служанка, словно желая напомнить ей о человеческом долге.

― Супруг? — возразила благородная матрона с героическим спокойствием. — Да, я благодарю Бога за покой, который он мне дал, позволив Публию выказать мне своё раскаяние в эти последние дни. Для меня это единственное спокойствие было основным и необходимым, потому что вот уже двадцать пять долгих лет, как я потеряла своего супруга, в его человеческом виде. Напрасно я приносила в жертву все свои импульсы молодости, чтобы доказать ему свою любовь и невиновность, в противоположность клевете, которой он унизил моё имя. В течение четверти века я жила со своими молитвами и слезами. моя горечь была тревожной, и грустная духовная ссылка, куда я была сослана в плане своей самой чистой любви, была очень болезненной.

Не думаю, что былое доверие, полное блаженства и нежности, может ожить для меня в сердце моего старого спутника.

Что же касается моей дочери, я передала её Иисусу со времени её детства, когда мне пришлось расстаться с ней и её любовью. Отдалённая от её души навязанным распоряжением Публия, я была вынуждена сдерживать самый нежный энтузиазм своего материнского сердца. Господь знает мои тревоги и мучения в долгие молчаливые ночи, когда я поверяла ему свои горькие страдания. Кроме того, у Флавии сегодня есть муж, который, боясь моей веры, определённой всеми как безумие, постарался ещё больше изолировать её от моего бедного разума.

И после короткой паузы в своей тягостной исповеди она подчеркнула со спокойной грустью:

― Для меня не может быть расцвета надежд здесь на Земле. Теперь я лишь уповаю на смерть в покое своей чистой совести.

― Но, госпожа, ― с почтением возразила служанка, ― сегодня ведь день самой великой победы вашего супруга.

― Я не забыла об этом. Но уже двадцать пять лет, как Публий следует по пути, противоположном моему. И если он сегодня ищет такую высшую награду этого мира, как окончательный триумф своих желаний, то я тоже ищу не победу с неба, которой я не заслужила, а возможности показать Господу искренность своей веры, жаждущей благословений, приносящих свет его бесконечного милосердия.

И потом, моя дорогая Анна, сердцу весьма приятно мечтать о святом и милосердном Царстве. Видеть снова нежные руки Мессии, благословляющего наши души своими великими жестами благотворности и нежности!..

В глазах Ливии, омытых слезами, был божественный отблеск, словно ей на сердце упала райская роза.

Было очевидно, что её мысли были не на Земле, а воистину плавали в мире света чрезвычайной нежности, полные любящих воспоминаний прошлого и наполненные нежными надеждами на любовь Иисуса.

Она продолжала говорить как бы из глубины своей души: ― Последнее время я много думала о Божественном Учителе и его незабываемых словах. В тот памятный вечер его пророчеств, уже в сумерках, небо было усеяно звёздами, словно свет небосвода тоже желал послушать его. Волны Тибериады, так часто шумные при порывах ветра, молчаливо плескались у наших ног, омывая морской пеной лодки на пляже, и мы слышали посреди этого пейзажа его божественное учение! Все потихоньку успокаивалось; надо было видеть ангельские улыбки детей, играющих под нежным отблеском его глаз пастора людей и Природы.

В своей страсти, моя добрая Анна, я хотела взять к себе в семью этих оборванных и голодных детишек, которые приходили на народные собрания в Кафарнауме; но моё материнское желание поддержать этих брошенных женщин и их детей в лохмотьях, живших сами по себе, не могло осуществиться в этом мире. Но я думаю, что смогу реализовать идеалы своей души, если Иисус примет меня в свет своего Царства.

Старая служанка взволнованно плакала, слушая эти раздирающие душу признания.

После долгой паузы Ливия продолжила, словно желая воспользоваться последними часами:

― Анна, ― сказала она с энергичным спокойствием, ― мы обе были призваны к священному свидетельству веры в проходящие часы, которые должны стать славными для нашего духа. Прости меня, моя дорогая, если однажды я обидела твоё сердце каким-нибудь неуважительным словом. Ещё до того, как Симеон приставил тебя охранять меня, я уже нежно любила тебя, как если бы ты была моей сестрой или собственной дочерью!..

Служанка роняла обильные слёзы, а Ливия тем временем с любовью продолжала:

― А теперь, моя дорогая, у меня последняя просьба к тебе.

― Госпожа, ― прошептала служанка с глазами, полными слёз, ― я ваша навек рабыня.

― Анна, если правда, что мы должны сегодня свидетельствовать нашу веру, я хотела бы предстать в жертве, как эти покинутые всеми существа, которые слушали божественные утешения на берегу Тибериады. Если можешь сегодня исполнить мою просьбу, давай поменяемся — надень мою тогу хозяйки дома, а я надену твою тунику служанки! Я хочу предстать в жертве в скромных и бедных одеждах моего народа не потому что чувствую себя униженной по отношению к людям моего сословия в счастливый час свидетельства. Вырывая навсегда последние предрассудки своего рождения, я отдам своей христианской совести утешение последнего акта смирения. Я, рождённая в пурпуре знати, хочу отыскать Царство Иисуса в скромных одеждах тех, кто прошёл через мир в тягостном вихре испытаний и труда!..

― Госпожа!.. — возразила, колеблясь, служанка.

― Не сомневайся, если хочешь доставить мне последнюю радость.

Анна не смогла отказать таким жалобным словам своей благородной хозяйки, и в один миг, в тени этого импровизированного уголка, отделявшего их от других женщин, они обменялись тогой и туникой, которые были сделаны на манер длинных накидок на сложную одежду того времени. Ливия избавилась от тоги, сделанной из очень тонкого льна, которую теперь надела служанка, и от скромных украшений, которые она имела привычку носить. Она отдала ей два драгоценных кольца и грациозный браслет. У неё лишь осталось ценное украшение, проведя рукой себе по шее и погладив с огромной нежностью маленькое колье, Ливия решительно сказала своей спутнице:

― Очень хорошо, Анна, мне остаётся лишь это маленькое колье и камея с рельефным профилем Публия, это его подарок, который он сделал мне в тот далёкий день нашей свадьбы. Я умру вместе с этим украшением, как символ, соединяющий две любви — моего мужа и Иисуса Христа.

Анна, не протестуя, приняла все инструкции своей госпожи, и в один момент скромная постать служанки, в своей старинной целомудренной красе, была тронута импозантным благородством, словно важная фигура из старинного мрамора.

Для всех узников в их ужасной угнетающей тревоге, хоть внутренний свет молитвы и придавал им морального мужества, необходимого для жертвенности, дневные часы текли медленно и тяжело. Жан де Клеофас со смиренным героизмом своей религиозной страсти, поддерживал жар веры в сердцах; многие спутники, более мужественные, в восторженной своей вере в Божественное Провидение, повторяли песнопения духовной славы, готовясь последнему мгновению жертвы.

Во дворце Авентина все домашние слуги думали, что Ливия гостит у своей дочери; но около полудня Флавия Лентулия приехала к отцу, чтобы обнять его перед его триумфом.

Проинформированная сенатором в отношении его планов восстановить было счастье в семье, с самыми выразительными публичными проявлениями доверия и любви к супруге, Флавия, к великому удивлению отца, стала разыскивать свою мать, чтобы выразить ей свою радость.

И тогда на лицах у всех повис тревожный вопрос.

За двадцать пять лет это было впервые, что Ливия и Анна отсутствовали в доме целых два дня, что вызвало самые оправданные опасения.

Сенатор ощутил, как его сердце пронзают тревожные предчувствия, а рабы тем временем уже собрались, готовые отвезти его во Сенат, где пополудни начнутся первые церемонии в присутствии Цезаря.

Видя угнетённость и тревогу в его глазах, Флавия Лентулия постаралась успокоить его словами, которые помогли бы рассеять и её собственные тревоги:

― Поезжай спокойно, отец. Я вернусь домой и приму все необходимые меры, и когда ты вернёшься к вечеру с венком триумфа, мы с мамой обнимем тебя и наполним вестибюль цветами, чтобы мы обе могли принять тебя с лепестками твоей преданной любви.

― Да, дочь моя, ― ответил сенатор с тенью тревоги, ― да позволят боги свершиться этому, так как розы домашнего очага будут для меня лучшей наградой.

И сев в носилки, приветствуемый многочисленными друзьями, ожидавшими его, Публий Лентул направился в Сенат, где восторженная толпа уже дрожала от нетерпения и радости в знак признательности за обильное распределение зерна, которым римские власти отметили это событие, и приветствовали аплодисментами тех, кому отдавались эти почести в оглушающем хаосе больших народных гуляний.

От благородного политического дома, где, по всем законам ораторского искусства, были произнесены элегантные речи, воздававшие хвалу личности Императора, представленного впечатляющим персонажем Цезаря, который, в качестве былого актёра, никогда не брезговал участвовать в шумных и ярких зрелищах, сенаторы направились к знаменитому Храму Юпитера, где герои триумфа должны были получить миртовые и розовые венки, как триумфаторы. Так они подчинялись вдохновению Сенеки, который делал, что мог, чтобы развеять тягостное впечатление от жестокого правления своего бывшего ученика, который позже отдаст приказ умертвить его в 66-м году.

В Храме Юпитера великий артист, каким был Домиций Нерон, короновал головы ста сенаторов Империи под банальные благословения священников. Таким образом, церемония, в своём сложном религиозном виде, длилась несколько часов подряд. И только в три часа пополудни великий безразмерный кортеж выехал из Храма по направлению к цирку Максиму. Компактная процессия с торжественным видом, редко наблюдавшаяся в Риме в предыдущие века, направилась в первую очередь на Форум, пересекая огромную массу людей, склонявшихся с великим почтением перед кортежем.

Представляем описание чудесного кортежа, соответствующего великим публичным церемониям того времени.

Впереди шла прекрасная колесница, чудесным образом украшенная, где развалившись, восседал Император. За ней следовали многие колесницы, перевозившие награждённых сенаторов, а также их любимых приближённых.

Домиций Нерон, рядом с одним из своих любимых приближённых, сидел нахмуренный в своих красных одеяниях триумфатора с кричащей роскошью, свойственной его поведению.

Затем следовала группа многочисленных молодых пятнадцатилетних людей, которые шли пешком и ехали на конях, сопровождая почётные кареты, и таким образом открывая общий марш.

За ними шли возницы, ведущие колесницы, квадриги, сежуги, ведомые двумя, четырьмя и шестью лошадьми, для разжигания безумных эмоций традиционных бегов.

За возничими[18], в своей почти полной обнажённости, появились атлеты, которые будут делать номера больших и малых игр вечером; за ними шли три классических группы танцовщиков, первая состояла из взрослых, вторая из гибких подростков, и третья из грациозных детей, все облачённые в пунцовые туники, перетянутые кожаными ремнями, у каждого меч на боку и копьё в руке, на голове каска из бронзы, украшенной плюмажем и кокардами, дополнявшими экстравагантное одеяние. За танцовщиками следовали музыканты, отбивавшие ритмические движения, исполняя воинственные танцы под звуки арф из слоновой кости, коротких флейт и многочисленных лютней. За музыкантами, словно банда зловещих комедиантов, появились Сатиры и Смолёвки, странные герои, представлявшие отвратительные маски, покрытые козлиной шкурой, под которыми они делали самые ужасные жесты, вызывая нервный смех у зрителей, делая смешные и странные ужимки. Потом снова шли музыкальные группы, которых сопровождали различные второстепенные министры культа Юпитера и других богов, неся в своих руках большие ёмкости в качестве кадил из золота и серебра, откуда шёл ароматный дым фимиама.

За министрами, украшенными золотыми украшениями и драгоценными камнями, провозили статуи многочисленных божеств, вырванных на какое-то время из своих величественных и мирных храмов. Каждая статуя, в своём символическом выражении, сопровождалась богомольцами или их коллегами-служками. Все эти образы перевозились на колесницах из слоновой кости или из серебра, которых тянули кони-тяжеловозы, тонко управляемые мальчиками в возрасте от десяти до двенадцати лет, с внимательным эскортом патрициев, которых в большой городе насчитывалось великое множество.

Это было ослепительное собрание золотых корон, пурпура, роскошных тканей Востока, блестящего металла и сверкающих драгоценных камней.

Кортеж замыкался последним легионом священников и министров культа, сопровождаемым бесконечной толпой анонимных неизвестных людей.

Гигантская процессия осторожно входила в великий цирк, соблюдая высшие торжества. Молчание время от времени прерывалось отрывистыми восклицаниями различных групп граждан, когда проносили статую какого-либо божества, которое защищало их роды деятельности и профессии в повседневной жизни.

После торжественного круга по арене цирка молчаливые фигуры из мрамора были поставлены в павильон[19] возле камер, под блеском павильона Императора, в которых совершались молитвы и жертвоприношения знати и плебеев, в то время, как Цезарь и его приближённые, в сопровождении награждённых сенаторов, занимались обильными возлияниями.

Рим развлекался, и все слои его общества были ослеплены этой роскошью.

Состязания колесниц были представлены первым номером. Но восторженные аплодисменты раздавались лишь тогда, когда на арене погибали, раздавленные под колёсами, первые возничие и первые лошади.

Игроки различались по цвету своих туник. Они были одеты в красное, голубое, белое и зелёное, представляя тем самым различные стороны, тогда как партер разделялся на восторженные группы,

ставшие уже безумными. Администраторы и их помощники из каждой службы страстно кричали, выражая радость, опасения, тревогу или нетерпение. К концу первых номеров уже начались драки между противниками той или иной стороны. Были также и серьёзные столкновения, которые сразу же превратились в преступную яростную давку, откуда впоследствии были вынесены несколько трупов.

После бегов начались жестокие бои между людьми и хищниками, где молодые рабы расставались со своими жизнями при трагических обстоятельствах, под дикие восклицания невежественных масс.

Император довольно улыбался и непринуждённо продолжал свои личные возлияния вместе со своими близкими друзьями. Шесть арфистов играли свои любимые мелодии в павильоне, и лютни разносили свои приятные и ясные звуки.

Прошли различные игры, развлекательные и ужасные, и после нескольких экзотических танцев, исполненных на арене, один из любимых приближённых Домиция Нерона робко склонился над его ухом:

― Настал нужный момент, о, Величественный, большого сюрприза в играх этого вечера!..

― Теперь христиане выйдут на арену? — спросил Император низким голосом, со своей жестокой холодной улыбкой.

― Да, уже отдан приказ, чтобы выпустили на арену двадцать африканских львов, как только приговорённые предстанут перед зрителями.

― Прекрасные почести для сенаторов! — язвительно хохотнул Нерон. — Этот праздник станет счастливым воспоминанием о Сенеке, потому что у меня будет возможность показать Сенату, что сила — это закон, и что любая сила должна быть со мной.

Оставалось лишь несколько мнут до представления удивительного вечернего номера, когда Клавдий Варр приказал одному из своих доверительных помощников:

― Атон, ― осмотрительно сказал он, ― займись сейчас выходом заключённых на арену, но незаметно уведи женщину, которая находится там, одетая в тогу патрициата. Оставь её последней, затем выдвори на улицу, нам не нужны осложнения с её семьёй.

Солдат склонил голову в знак того, что исполнит приказ, и приготовился к действиям. Прошло несколько мгновений, и многочисленная группа христиан равнодушно направилась навстречу своей жертвенной смерти, под ругательства и улюлюканье служителей цирка.

Жан де Клеофас был в первом ряду, он тихо шептал свою последнюю молитву.

Но в момент открытия большой двери, через которую слышны были угрожающие рыки голодных хищников, Атон подошёл к Анне и, заметив его тогу из тонкого льна и скромные украшения, выдававшие её благородное происхождение, а также тонкую золотую цепочку, которая грациозно поддерживала волосы, он почтенно сказал, изумлённый благородством её вида:

― Госпожа, вы останетесь здесь вплоть до нового распоряжения!

Старая служанка Лентулов бросила многозначительный и тревожный взгляд на свою госпожу, но ответила со спокойной гордостью:

― И почему же? Вы хотите лишить меня славы жертвы?

Атон и его коллеги были удивлены таким состоянием глубокого духовного героизма, и, сделав неопределённый жест рукой, который, должно быть, означал колебания, он почтительно ответил:

― Вы будете последней!

Объяснение казалось исчерпывающим, и Ливия с Анной в этот решающий момент расставания обменялись взглядом любви, незабываемой и тревожной.

Всё оказалось делом нескольких секунд, потому что зловещая дверь уже открылась, и угрожающие мечи слуг Домиция Нерона вынудили узников идти на арену, словно группу приговорённых — к ужасу своей последней казни.

Почтенный апостол из Антиохии возглавлял череду узников с мужественным спокойствием. Его сердце бесконечно рвалось ввысь в искренних и страстных молитвах. В несколько мгновений все узники оказались вместе у выхода на арену, преисполненные моральной силы, которой до сих пор они не знали. И всё потому, что за величественными пурпурными одеяниями и над этим резким смехом и зловещими проклятиями уже подходил легион небесных посланников, чтобы укрепить духовные энергии тех, кто должен был пасть подлой смертью, чтобы окропить зерно Христианства плодотворными слезами. В голубой выси небосвода открывался светящийся путь, невидимый глазам смертных, и по нему спускалась целая армия архангелов Божественного Учителя, чтобы увенчать благословениями своей славы мужественных работников дела Христова.

Под безумные оглушительные аплодисменты безликой толпы на арену были выпущены голодные львы. И предстала взорам ужасающая сцена жестокости, безумия и крови, но ни один из неизвестных апостолов, шедших навстречу смерти на неправедном празднестве Нерона, не почувствовал никаких мучений такой ужасной смерти, потому что в самый мучительный момент их разорванные и изболевшиеся сердца были окутаны мягким обезболивающим средством божественных сил.

Измученные тревогой и волнением последнего момента, под взглядами кровожадной публики, бедные жертвы не успели собраться вместе на арене страха и боли. Изголодавшиеся хищники, казалось, были чем-то встревожены. И в то время, когда тела узников раздирались на куски, Домиций Нерон приказал всем группам танцовщиков и всем музыкантам отметить это зрелище песнопениями и танцами победного Рима.

Включая огромное количество людей, которые собрались в долине, почти полмиллиона человек взрывались ужасным и оглушительными аплодисментами, следя за тем, как сотни человеческих существ превращались в куски окровавленного мяса.

Выйдя на арену, Ливия преклонила колени перед величественным и великим павильоном Императора, где она, в последний раз, пыталась отыскать силуэт своего супруга, чтобы сохранить в глубине души своей болезненное впечатление от этой последней картины, вместе с внутренним образом Распятого Иисуса, который накрывал волной спокойствия его бедное разбитое сердце в последние минуты жизни. Её показалось, что она смутно, в мягком свете сумерек, различила прямой силуэт сенатора, коронованного розами, как триумфатор, и когда её губы приоткрылись в последней молитве, смешанной с жаркими слезами, которые обильно текли из её глаз, она внезапно почувствовала, как лапы дикого зверя охватили её. Но она не ощутила никакого жестокого и болезненного потрясения, которое обычно сигнализирует о тёмной минуте смерти. Её показалось, что она испытала лёгкий шок, чувствуя теперь себя окутанной светлым прозрачным туманом, который она наблюдала, удивлённая в высшей степени. Она попыталась определить своё место в цирке и признала возле себя благородную фигуру Симеона, который божественно улыбался ей, придавая ей молчаливую и мягкую уверенность в том, что она пересекла порог вечности.

В этот момент, находясь на почётном балконе Императора, Публий Лентул почувствовал в своём сердце невыразимую тревогу. В вихре этого оглушительного хаоса сенатор никогда не ощущал такого глубокого угнетения и такого горького разочарования жизнью. Эти ужасающие убийственные зрелища теперь доставляли ему неприятие и ужас своим страхом и смертью. Не будучи в состоянии объяснить причину, он в мыслях вернулся в далёкую Галилею, и ему показалось, что он вновь увидел мягкий силуэт Мессии из Назарета, провозглашавшего ему: «Вся власть в твоей империи слаба, и все богатства ничтожны!..».

Публий склонился к своему другу Евфанилу Друзу и тихонько поведал ему о своём горестном впечатлении:

― Друг мой, сегодняшнее зрелище ужасает меня!.. Я чувствую здесь тревогу, какой я никогда в жизни не испытывал. Те, кто сейчас принимает смерть от жестоких лап хищников — это рабы, приговорённые к смертной казни?

― Не думаю, ― ответил Сенатор Евфанил, шепча ему на ухо. — Ходят слухи, что бедные приговорённые — беззащитные христиане, схваченные в катакомбах!..

Не будучи в состоянии объяснить себе мотив своего глубокого отвращения, Публий Лентул вдруг вспомнил о Ливии и погрузился в самые тягостные предположения.

Пока разворачивались все эти события, Анна, сразу же после выхода своих спутников на жертвенную арену, была убеждена, что Иисус сохранил для неё последнее место в болезненном моменте жертвоприношения. Бывшая служанка поддерживала свой мужественный дух в искренних и страстных молитвах. Её глаза, тем не менее, не покидали силуэта Ливии, ушедшей в конец арены, где она опустилась на колени, и увидели, как большой африканский лев нанёс ей фатальный удар лапой на уровне груди. В этот миг бедная служанка ощутила слабость, представив перспективы такого свидетельства, но внезапно, до того, как её мысли приняли новый ход, Атон и один из его коллег подошли к ней и сказали: ― Госпожа, следуйте за нами!

Видя, как солдаты ведут её вглубь коридора, она энергично запротестовала:

― Солдаты, я не желаю ничего другого, как умереть в этот час во имя веры в Иисуса Христа!

Но служащий Империи, заметив её несомненное мужество, сильно схватил её за руку и увлёк к переходу из камер, выходившему на публичную дорогу. Атон обратился к ней почти угрожающим тоном:

― Уходи отсюда, женщина! Беги, мы не хотим осложнений с твоей семьёй!

И говоря так, он закрыл большую дверь, а бывшая служанка, наконец, поняла всё. Встревоженная, она не могла сразу же прийти к заключению, что одежды её госпожи спасли ей жизнь. Она почувствовала, как слёзы в изобилии потекли из её глаз. Эти слёзы были смешением невыразимых моральных страданий и, в глубине души, она спрашивала, почему Господь не дозволил ей прославления жертвы в этот памятный и тягостный вечер.

Она слышала смешанный шум более чем трёх сотен тысяч голосов, которые сконцентрировались в оглушительные крики и аплодисменты, одобряя зловещий ход борьбы человека и хищника. И шаг за шагом, неся в себе мучительный груз бесконечной тревоги, она направилась во дворец Авентина, который был недалеко от этого гнусного цирка, и в молчании и бессилии вошла в него.

Только несколько приближённых рабов несли охрану резиденции Лентулов, как обычно, в великие дни народных гуляний, в которых участвовали почти все слуги. Никто не заметил возвращения служанки, которой удалось снять с себя тогу с необходимым для неё спокойствием. Она сняла ценные украшения с одежд, рук и волос и, преклонив колени в покоях, дала свободу своим тягостным слезам и потоку горьких молитв, которые она возносила к Иисусу, под гнётом своих тревожных ран.

Она не знала, сколько нескончаемых минут она просидела в таком состоянии мольбы и боли, находясь между страстными просьбами и горькими предположениями о своём неожиданном удалении от мучений цирка, чувствуя себя недостойной свидетельства Спасителю своей глубокой и искренней веры, когда усилившийся шум за окном возвестил о возвращении сенатора.

Была уже почти ночь, и первые звёзды сверкали в синеве прекрасного римского неба.

Вернувшись домой в расстроенных и тревожных чувствах, Публий Лентул вышел в пустой вестибюль. К нему сразу же подбежал слуга Фабий Тулий, который вот уже долгие годы заменял Комедия, вырванного смертью из этой домашней службы.

Приблизившись к сенатору, который вернулся домой один, без компании своих друзей, которым он сказал, что его супруга серьёзно больна, старый слуга с глубоким почтением сказал:

― Господин, ваша дочь прислала гонца, и через него она сообщает, что продолжает свои поиски, и скоро даст знать о себе и о госпоже.

Сенатор поблагодарил его лёгким кивком головы, который лишь подчёркивал его чрезвычайную озабоченность.

Анна, в одиночестве своих молитв, в комнате, предназначенной для неё, увидев возвращение своего хозяина, поняла, что ей предстоит грустная обязанность поставить его в известность обо всех событиях дня. Через несколько минут Фабий снова появился в покоях сенатора, чтобы сказать, что Анна просит о личной аудиенции. Сенатор, несказанно удивившись, сразу же исполнил просьбу старой служанки дома.

Анна, с распухшими от слёз глазами, и голосом, часто прерываемым жестокими и тягостными эмоциями, изложила ему все факты, не упустив ни малейшей подробности трагических событий, в то время, как сенатор, широко раскрыв глаза, старался понять эту болезненную исповедь в своей недоверчивости и ужасающего удивления.

В конце ужасного изложения холодный пот струился по его измученному лицу, а в висках отдавался тревожный стук сердца.

Сначала, у него, охваченного первым порывом возмущения своей гордости и тщеславия, было желание убить смиренную служанку, как ядовитую гадюку. Он не хотел верить в эту страшную исповедь, но сердце его сильно билось, а нервы прыгали в стремительных вибрациях.

Публий Лентул испытал самую ужасную боль своего жалкого существования. Все его мечты, все чаяния и нежные надежды внезапно и непоправимо рассыпались в прах навсегда, в мрачном болоте жестокой реальности.

Чувствуя себя самым несчастным обвиняемым справедливостью богов, в момент, когда он собирался осуществить своё высшее счастье, он больше не видел ничего, кроме давящей реальности бесконечной боли.

Под взволнованным взглядом Анны, которая со страхом смотрела на него, он выпрямился и, без единой слезинки, с безумными блестящими глазами, со странной и какой-то болезненной решимостью, словно само воплощение привидения неописуемых возмущения, боли, мести и страдания, ничего не отвечая служанке, которая молчаливо молила Иисуса смягчить его раны, пошёл к двери. Словно автомат, он сделал несколько шагов и открыл дверь, через которую влетел мягкий и освежающий ночной бриз.

Шатаясь от дикой боли, он решительно прошёл сквозь колоннаду, словно собирался вызвать мрак на дуэль, чтобы защитить свою оклеветанную и преданную супругу, замученную преступниками этого подлого двора. Не замечая беспорядка в своей одежде, он быстро направился к цирку, где плебс уже охлаждал жестокий пыл своего бездушного Цезаря.

Но перед его потухшим взором вдруг возникло ещё более ужасное зрелище.

Опьянённые низкими инстинктами своей извращённой грубости, солдаты и народ выложили зловещие останки чудовищного пира хищников в этот незабываемый вечер на опоры и колонны, которые служили основаниями для факелов, что освещали весь внешний двор ограждения, и на них сжигали оставшиеся фрагменты человеческих тел.

Публий Лентул почувствовал острую беспомощность перед этой высшей демонстрацией ужаса и жестокости, но всё же, шатаясь от боли, шёл вперёд, словно пьяный или безумец, к удивлению тех, кто его видел идущим пешком в этих местах, разглядывая с раскрытым от ртом зловещие факелы, сделанные из изуродованных и обгоревших голов.

Он давал волю своим мыслям, изболевшимся от тревоги и возмущения, и его разум представлял собой бешеного тигра, запертого в клетке его старой груди, когда заметил двух пьяных солдат, дравшихся из-за какой-то драгоценности, которая привлекла вдруг его внимание, хотя он и не мог объяснить причину своего неожиданного интереса к чему-либо.

Это было небольшое колье, на котором висела ценная и древняя камея. Его глаза впились в этот странный предмет, и его сердце подсказало ему всё остальное. Он узнал его. Эта драгоценность была его свадебным подарком, который он сделал своей любимой супруге, и только сегодня он вдруг вспомнил о сильной привязанности своей жены к камее, которая хранила его профиль молодого человека, и напоминала ему о единственной любви своей молодости.

Он остановился перед двумя соперниками, которые тотчас же приняли подобающее положение почтения в его присутствии.

Строго допрошенный им, один из солдат смиренно и с дрожью в голосе объяснил:

― Знаменитейший, эта драгоценность принадлежала одной женщине, приговорённой к растерзанию хищниками в сегодняшнем зрелище.

― Сколько вы хотите за неё? — мрачно спросил Публий Лентул.

― Я купил её у моего компаньона за две сестерции.

― Отдайте её мне! — отрезал сенатор угрожающим и повелительным тоном.

Солдаты смиренно передали ему колье, и сенатор, порывшись в своих одеждах, вытащил тяжёлый кошелёк золотых монет и бросил его к ногам молодых людей жестом отвращения и высшего презрения.

Публий Лентул удалился от этой ужасающей картины, с трудом сдерживая слёзы, которые теперь поднимались словно поток из его угнетённого и разбитого сердца.

Прижимая к груди эту маленькую драгоценность, он, казалось, был охвачен какой-то таинственной силой. Ему представлялось, что если он сохранит это последнее, что осталось от жены, то у него навсегда останется что-то от её личности и души.

Уйдя далеко от зловещих факелов, мрачно освещавших всю дорогу, сенатор свернул на маленькую тёмную улочку.

Сделав несколько шагов, он заметил, что перед ним высилось старое огромное дерево, представлявшее собой какую-то особенную красоту своей пышной листвой. Он оперся о ствол дерева, шатаясь, жаждущий отдыха и утешения. Он смотрел на звёзды, которые покрывали ласковым мерцанием весь небосвод над Римом. Он вспомнил, что, конечно же, в этот момент чистая душа его спутницы уже отдыхает в возвышенном покое небесного света, под благословения богов.

Бессознательным жестом он поцеловал маленькое колье, прижал его к своему сердцу и, думая о сухой пустыне своей жизни, заплакал так, как он никогда и ни при каких обстоятельствах своего мучительного существования не плакал.

Заглянув глубоко в своё горькое прошлое, он увидел, что все его благородные чаяния получили лишь насмешку от богов и людей. В своей несчастной гордости он заплатил миру самую тяжёлую дань тревоги и горьких слёз, а его мужское тщеславие получило самые тягостные унижения судьбы. Он запоздало признавал, что Ливия сделала всё, чтобы он был счастлив, в жизни радости и любви, простой и без претензий. Он вспоминал о мельчайших инцидентах своего болезненного прошлого, как бы проводя скрупулёзный глубокий анализ всех своих мечтаний, надежд и иллюзий в плотном тумане времени.

Как мужчина, он был занят государственными судебными процессами, которые отнимали у него самые очаровательные развлечения семейной жизни, а как супруг, он был недостаточно энергичен, чтобы вооружиться против гнусной клеветы. Как отец, он считал себя самым обездоленным из всех. Что теперь значили для него политические победы и общественное признание благородных титулов, а также его значительное состояние под беспощадной рукой его жестокой судьбы в этом мире?

Его размышления терялись в глубоких безднах теней и острых сомнений, когда в его измученном разуме возник нежный и мягкий образ возвышенного пророка из Назарета, с его нерушимым богатством покоя и смирения.

В полноте своих воспоминаний ему показалось, что он ещё слышит те мудрые советы, которые он адресовал ему любящим и сочувственным голосом на берегу бурных вод Тибериады. Ясно вспоминая Иисуса, он почувствовал, что сейчас горько заплачет обильными слезами, которые в какой-то мере давали бальзам пустыне его сердца. Став на колени под пышной листвой дерева, как он это делал однажды в Палестине, с глазами, полными слёз, вспоминая о моральной силе, которую придало христианское учение сердцу его супруги, духовно питая её, чтобы с достоинством и героизмом принять все страдания, он обратился к небесам:

― Иисус из Назарета! — сказал он болезненным и молящим голосом, ― мне надо было потерять всё самое лучшее и дорогое из моих сокровищ, чтобы вспомнить о правоте и мягкости твоих слов!..

Я не могу понять твоего креста и ещё не могу принять твоего смирения в своей мужской искренности, но если ты видишь серьёзность моих ран, помоги ещё раз моему жалкому и несчастному сердцу!..

Горестный приступ слёз подступил к его горлу при этом прошении, тронутом грубой откровенностью, агрессивной и тягостной.

Но ему показалось, что какая-то неописуемая энергия помогает ему теперь пережить это тревожное состояние.

Как только закончилась мольба, шедшая из глубины его души, гордый патриций заметил, что присутствие необъяснимой силы меняет все его чувства, и, стоя на коленях, он отметил внутренним видением своего духа, что рядом с ним появляется быстро растущая световая точка, и в тягостном покое этого тяжкого момента своей жизни он с изумлением увидел явление, которое стало навевать его мыслям самые неожиданные предположения.

В конце концов, узел света принял человеческую форму, и перед собой он увидел лучистый силуэт Фламиния Севера, который пришёл поговорить с ним в мучительной ночи его бесконечной горечи.

Публий, напуганный и удивлённый, признал его присутствие и узнал его лицо и гостеприимные жесты, как в то время, когда он обращался к нему на Земле. Его лицо осталось тем же, в своём нежном выражении спокойствия, тронутого теперь грустной и горькой улыбкой. На нём была та же тога, окаймлённая пурпуром, но уже не было того воинственного и импозантного вида во время земных дней. Фламиний смотрел на него, словно охваченный бесконечной жалостью и безграничной горечью. Его пронзительный взгляд духа проникал в самые потайные закоулки его сознания, в то время, как сенатор успокаивался, изумлённый, почтительный и расчувствованный.

― Публий, ― с любовью сказал ему дружеский голос духа, ― не восставай против божественных намерений, которые сегодня изменили ход твоей жизни!.. Послушай меня внимательно! Я говорю тебе с той же искренностью и той же любовью, которая соединяет наши сердца вот уже многие века!.. Перед лицом смерти все наши тщеславия исчезают. в возвышенном свете; наша земная власть ничтожно хрупка!.. Гордыня, друг мой, по ту сторону могилы открывает нам двери в плотный мрак, где мы теряемся в своём эгоизме и нераскаянности!.. Возвращайся к себе и пей терпкое содержимое кубка своих тяжких испытаний со спокойствием и духовным мужеством, потому что ты ещё далёк от того, чтобы опустошить чашу своей очистительной горечи через возвышенное искупление. Великая неизлечимая боль в этом мире откроет твоему разуму новый путь в вечных горизонтах веры!.. Наши боги — это чистое и уважительное выражение веры, а Иисус из Назарета есть Путь, Истина и Жизнь!.. Пока наши иллюзии о Юпитере ведут нас к воздаянию культа самых сильным и власть имущим, считающимся любимцами наших божеств, через ценное выражение их богатых жертвоподношений, бесценное учение Мессии-назареянина ведёт нас к размышлениям о нищете нашей фальшивой власти перед лицом мира, включая самых бедных и покинутых, чтобы подтолкнуть все существа на путь к Его Царству, завоёванному жертвенностью и усилиями каждого, в поисках единственной истинной жизни, которой является жизнь Духа. Сегодня я знаю, что ты в один день потерял свою возвышенную возможность, но Сын Всемогущего Бога, в своей бесконечной жалости и бесконечной любви, отвечает теперь на твой призыв, позволив моей старой любви прийти к тебе и облегчить болезненные раны твоего измученного сердца!..

Сенатор потерял ход своих мыслей в бурном потоке самых благословенных слёз в своей жизни. Задыхаясь в рыданиях, он мысленно молил:

― Да, друг мой и учитель, я хочу понять истину и хочу от всего сердца прощения своих огромных ошибок!.. Фламиний, вдохновение моей разорванной души, будь моим гидом в мучительной ночи моей грустной судьбы!.. Помоги мне своей добротой и мудростью!.. Возьми снова меня за руку и просвети моё сердце на мрачном пути!.. Что мне делать, чтобы достичь небес забытья своих ошибок?…

У спокойного видения, словно взволнованного от такого призыва, глаза просветлились божественной и трогательной слезой.

Публий, не понимая механизма этого необычного явления, заметил, что силуэт его друга понемногу стал рассеиваться во мраке, удаляясь от духовного полотна видения; но даже в таком состоянии он понял, что губы его шептали с жалостью два слова: «Умей прощать!».

Этот мягкий совет упал в его душу словно успокоительный бальзам. И он почувствовал, что его глаза открылись для окружавшей его материальной реальности, словно он возвратился из созидательного сна.

Он почувствовал некоторое облегчение от глубокой боли и поднялся, чтобы уже со всей решительностью вновь взвалить на себя тяжкий груз земного существования.

Вернувшись к себе к десяти часам вечера, он увидел Плина и Флавию, которые удручённо ждали его.

Видя его глубоко удручённое и преображённое лицо, встревоженная дочь обняла его в порыве невыразимой нежности и в слезах воскликнула:

― Отец мой, мой дорогой отец, до сих пор у нас не было никакой возможности узнать что-либо.

Но Публий Лентул заметил грустные обескураженные взгляды своих детей и молча обнял их.

Затем он проводил их в свой личный кабинет, куда также пригласил Анну, и все четверо, семейным советом, проанализировали незабываемые события этого дня очень горьких и тяжких испытаний.

По мере того, как сенатор передавал своим детям тягостные откровения Анны, следившей за его словами с чрезвычайным волнением, лица Флавии и его супруга отображали самые сильные и особенные эмоции, вызванные впечатлением от рассказа.

В конце детального комментария Плин Север вскричал в своей бездумной гордыне:

― А не возложить нам вину за все события на эту жалкую женщину, которая вот уже сколько лет недостойно служит вашему дому?

Произнося эти слова, офицер указал пальцем на служанку, которая смиренно склонила голову, моля Иисуса укрепить её дух для свидетельства этого момента, который был слишком тягостным для тонких чувств её души.

Публий Лентул, казалось, поддерживал мнение своего зятя; но ещё слышны были слова Фламиния на пороге его сознания, и он решительно ответил:

― Дети мои, не будем делать поспешных суждений. Если я и признаю ошибку Анны в том, что она приняла одежды своей госпожи, то я хочу навсегда увековечить в этой служанке память о Ливии. Она была её верной спутницей в своих смертельных муках в течение двадцати пяти лет подряд и будет продолжать пользоваться в этом доме теми же правами, которые были даны ей своей благодетельницей. Я требую только, чтобы её сердце смогло сохранить в тайне события той ночи, потому что я желаю публично отметить память своей жены после её ужасной жертвы на этих подлых празднествах.

Плин и Флавия удивлённо отметили его истинное благородство по отношению к служанке, которая, в свою очередь, благодарила Иисуса за милость его просветления.

Сенатор, казалось, глубоко изменился, благодаря ужасному шоку, который испытал его дух.

В этот момент вмешался Плин Север: ― Многим нашим друзьям, пришедшим сюда поздравить вас, я объявил, что по причине траура по моей матери вы не будете отмечать своего политического триумфа сегодня, и также проинформировал их, с намерением оправдать ваше отсутствие, что госпожа Ливия серьёзно больна и находится в Тибре, куда она уехала, чтобы подлечиться. Кстати, к этим новостям наши близкие друзья отнеслись очень естественно. И действительно, ваша супруга не посещала общественных празднеств с самого своего возвращения из Палестины. Поэтому понятно, что все наши друзья поверили в то, что она больна.

Сенатор слушал эти объяснения с интересом, словно нашёл решение той проблемы, которая давила на него.

Через несколько минут, после размышлений о возможности приложить свою идею, которая всплыла в его измученном разуме, он оживлённо сказал:

― Твоя идея, сын мой, в данном случае дала мне перспективу разумного решения тревожного вопроса, который удручает меня.

Мне предстоит защищать память о своей жене, продолжал сенатор со слезами на глазах, и если бы было возможно, я бился бы с подлым менталитетом нашего жестокого правления, которое марает наши лучшие социальные завоевания; но если бы я стал лично высказывать своё возмущение и гнев на публичной площади, меня приняли бы за безумца; и если бы я бросил вызов Домицию Нерону, это было бы то же самое, что попытаться остановить воды Тибра цветочным лепестком. А если то так, то я буду действовать за кулисами политики, чтобы свергнуть тирана и его сторонников, даже если это займёт много времени и терпения.

Теперь мне надо отдать все возможные почести незапятнанным чувствам своей спутницы, унесённой вихрем беззакония и жестокости.

Плин и Флавия молча и взволнованно слушали его, не прерывая спешный бег его слов, а он продолжал:

― Уже более десяти лет прошло, как римское общество считало мою бедную спутницу больной или безумной. А так как наши друзья предупреждены, что Ливия находится в Тибуре, может, в ожидании смерти, то я поеду туда в сопровождении Анны сегодня же.

И словно озабоченный идеей-фикс отдать почести незабываемой покойнице, Публий Лентул продолжил:

― Наш дом в Тибуре сейчас необитаем, потому что уже двадцать дней, как Филоратор уехал в Помпеи, подчиняясь моему распоряжению. Я поеду туда вместе с Анной, забрав урну с прахом, которая будет содержать останки бедной Ливии. Наши слуги также должны будут отправиться завтра, а я отошлю посланников в Рим, чтобы поставить наших друзей в курс событий, чтобы удовлетворить прагматиков общественной жизни!.. В Тибуре мы отдадим памяти Ливии все почести. Затем я официально переведу прах сюда, где организую самые торжественные похороны для публичных визитов и, хоть и запоздало, но засвидетельствую своё уважением к святой сущности, пожертвовавшей ради нас своей жизнью.

― Но. как же кремация? — осторожно спросил Плин Север, предполагая возможный успех плана.

Сенатор, тем не менее, не колеблясь, выправил дело с обычной энергией вынесения своих решений:

― Если эта церемония требует присутствия священников, я сумею дойти до министра культа в городе, и сделаю всё в ограниченном кругу семейных родственников и близких.

Мне остаётся лишь надеяться на то, что вы, слушающие меня, будете молчать о болезненных мерах этой ночи, чтобы не задеть восприимчивость общественных предрассудков.

Удивлённый такой энергией в подобных тягостных обстоятельствах, Плин Север составил ему компанию в эти предрассветные часы, чтобы купить погребальную урну. Она была очень быстро приобретена у одного из коммерсантов, который, принимая во внимание социальное и политическое состояние, а также большую значимость покупки, сделанной с достаточной пользой для него, ничего не стал спрашивать у странного клиента.

И в эту же ночь Публий Лентул и Анна выехали вместе с несколькими рабами в город отдыха для старых римлян. Они за несколько часов пересекли плотную темноту пути и прибыли в город с наибольшим спокойствием, чтобы создать атмосферу для воздаяния последних почестей памяти Ливии.

Были предприняты все меры, к великому удивлению всех слуг, которые не осмеливались оспаривать полученные приказы и даже приказы патрициев города, которые были знакомы с больной супругой сенатора, но ничего не знали о болезненном эпизоде её смерти.

На следующий день Флавию и Плина позвали, чтобы соблюсти все приличия и обычаи социального порядка в тягостной церемонии соболезнований.

Более щедрый дар Публия Лентула культу Юпитера разрешил ему, со стороны тибуртинского священного люда, внести труп супруги в пределы семьи, которая таким образом отдала почести памяти Ливии со всем церемониалом древнего культа богов, призывая защиту предков и домашних божеств.

В Рим были посланы многочисленные гонцы, и два дня спустя погребальная урна была доставлена в центр Империи и помпезно вошла во дворец Авентина, где её ждал величественный катафалк.

В течение трёх дней подряд символический прах Ливии оставался выставленным для посещения народа. Сенатор распорядился, чтобы были розданы значительные дары продуктами питания и серебром плебсу, который придёт отдать последние почести памяти дорогой покойницы. Длинные очереди проходили днём и ночью в дворце, придавая важный вид храму, открытому всем социальным слоям населения. Вся римская знать, во главе с жестоким Императором, помпезно представила свои соболезнования на похоронах, которые словно представляли собой угрызения совести и попытку оправдания со стороны измученного супруга. Публий Лентул считал, что только так он мог бы раскаяться публично перед своей женой, которая вновь обрела бы уважение в широком кругу аристократических друзей семьи.

Как только закончился последний номер церемонии, сенатор попросил свою дочь и своего зятя, а также Агриппа вернуться жить во дворце Авентина вместе с ним, чем он был бы удовлетворён, в соответствии с тем, что Плин гарантировал своей жене. В эту ночь он, с душой, разрываемой горечью и раскаянием, вместе с Анной перевёз все предметы личного пользования своей супруги в её личные покои.

Закончив эту задачу, Публий Лентул спросил у служанки с особым интересом:

― Здесь всё?

Получив утвердительный ответ, и словно всё же чего-то не хватало, он всё же спросил, ссылаясь на крест Симеона, бережно хранимый преданностью Анны, словно никто другой не мог оценить особого значения этого сокровища:

― А где тот деревянный крестик, столь уважаемый моей женой?

― Ах, да, и правда!.. — воскликнула служанка, с удовлетворением замечая изменения в этой высокомерной душе.

Она принесла из своей комнаты скромный сувенир апостола из Самарии и передала его ему с любящим почтением. Сенатор положил крестик в потайной ящичек. Но в своём горьком существовании он мог созерцать его каждую ночь, в одиночестве своих покоев, как ценный символ веры его спутницы.

И когда во дворце медленно гас свет, и все старались обрести покой в молчании ночи, гордый патриций вытаскивал крестик Симеона из кофра своих самых дорогих воспоминаний и, преклонив колени, как это делала Ливия, прерывал механизм светских условностей, чтобы поразмышлять и горько поплакать.

Глава 6 Серенады Царства Господня

Возвращаясь к тягостной и трогательной сцене принесения в жертву христиан на арене цирка, мы покажем величественный путь сущности Ливии к Царству Иисуса.

Никогда горизонты Земли облагораживались такой красотой, как та, которая открылась в сферах, ближайших к планете, во время массового отхода первых апостолов Христианства, уничтоженных человеческой безжалостностью в золотой и славный век утешительного учения Назареянина.

В этот день, когда голодные хищники разрывали на куски беззащитных сторонников новых идей, весь легион учёных и благожелательных духов под эгидой Божественного Учителя окружал их измученные жертвой сердца, напитывая их силой, смирением и мужеством для высшего свидетельства своей веры.

Власти небесные развертывали над разбушевавшимися дурными страстями невежественной и жестокой толпы бесконечную мантию своего милосердия, и над зловещим и оглушительным хаосом другие голоса благословляли жертвы Господа, предоставляя им фонтаны нежных и счастливых утешений.

Уже было поздно, когда пали последние жертвы под мощными ударами лап разъярённых львов.

Открыв глаза в любящих объятиях своего старого и благородного друга, Ливия сразу же поняла, что тягостный страх закончился. У Симеона на губах играла божественная улыбка, он по-отцовски гладил её волосы, с нежностью и любовью. Странное чувство, тем не менее, вибрировало в освобождённой душе супруги сенатора, охваченной горькими слезами. Рядом с собой она заметила, к своему неприятному изумлению, окровавленные останки своего тела. Она поняла, несмотря на весь ужас, мягкую тайну духовного воскресения, о котором говорил Иисус в своих божественных уроках. Она хотела что-то сказать, выразить свои самые потайные мысли, но её сердце было переполнено неописуемыми тревожащими эмоциями. Понемногу она стала замечать, что с кровавой арены поднимаются сущности, как и она сама, неловко пытаясь делать шаги, поддерживаемые эфирными существами, в ореоле несравнимой милости, которой она никогда не видела ни при каких обстоятельствах жизни. Перед её глазами исчезли красочные и кричащие декорации жестокого цирка, и в её ушах уже не раздавались взрывы иронического и извращённого смеха жестоких зрителей. Она заметила, что со звёздного небосвода струился милосердный и щедрый свет. Казалось, какой-то новый, неведомый на Земле свет чудесно зажёгся во тьме ночи. Огромная толпа сущностей, которые казались ей крылатыми, окружила их всех, окутывая божественными вибрациями.

Очарованная, тогда она заметила, что между Землёй и Небесами образовался лучистый путь.

Вдоль неописуемого светового следа, который даже не заслонял ласкающий и нежный свет звёзд, которые обрамляли мягкую голубизну небосвода, она увидела новые духовные легионы, которые быстро опускались из чудесных областей бесконечности.

Захваченные в плен деликатными звуками несказанной атмосферы, её уши слушали возвышенные мелодии невидимого мира. Казалось, в Небесах, в согласии с лирами и флейтами, арфами и лютнями, пели божественные райские птицы, посылая свои звёздные радости на мрачные и грустные пейзажи Земли.

Её духу, словно подталкиваемому какой-то таинственной силой, удалось наконец проявить свои самые потайные и дорогие эмоции.

Обнимая своего старого и щедрого друга из Самарии, она смогла пробормотать сквозь слёзы:

― Симеон, благодетель мой и учитель, помолись со мной Иисусу, чтобы этот час был для меня менее болезненным.

― Да, дочь моя, ― ответил почтенный апостол, прижимая её к своему сердцу, словно ребёнка, ― Господь, в своей бесконечной милости, бережёт свою нежность для всех тех, кто прибегает к его величию души со страстной и искренней верой сердца!.. Успокой свой дух, потому что ты на пути к Царству Господа, предназначенному сердцам, которые много любили!..

В этот момент какая-то необъяснимая сила стала подталкивать к Высотам всех тех, кто были здесь, свободные от тяжёлого одеяния Земли.

Ливия почувствовала отсутствие почвы, и всё её существо летало на просторе, испытывая странные ощущения, хоть её и поддерживали добрые руки её почтенного друга.

Это, действительно, был лучистый караван очень чистых сущностей, которые возносились в эфире с ними вдоль всей этой сверкающей дороги, отмеченной светом!..

Смакуя странные ощущения лёгкости, супруга сенатора почувствовала себя погружённой в океан очень нежных вибраций.

Все её спутники, также поддерживаемые божественными посланниками, улыбались ей. Она же, глядя на них, узнавала, одного за другим, всех тех, кто были её братьями в камере, в жертве и в подлой смерти. В определённый момент, словно её память призвали вспомнить все детали окружающей реальности, она вспомнила об Анне и ощутила её отсутствие в этом путешествии прославления Иисуса Христа.

Достаточно было этому воспоминанию коснуться её мысли, как голос Симеона объяснил ей со сказочной добротой:

― Дочь моя, позже ты всё узнаешь, но в своих чувствах всё же склонись перед божественными намерениями, вдохновлёнными полным знанием и милосердием. Не огорчайся из-за отсутствия Анны на этом банкете небесных радостей, потому что Иисусу понравилось подержать её ещё какое-то время в мастерской своих благословений, среди мрака земной ссылки.

Ливия выслушала его и молча смирилась.

Она заметила, что они продолжали всё тот же чудесный путь, который её глазам казался связью между Небесами и Землёй в своём братском световом объятии. И ей мерещилось, что все божественные существа светового каравана качались и плыли в своём вознесении в поисках славных и неведомых областей. Среди воздушных элементов ей было всё же удивительно, что она сохраняла весь механизм своих физических ощущений на лучистом эфирном пути.

Вдали, в безднах огромного простора, она, казалось, видела новые звёздные небосводы, которые чудесным образом множились в лоне бесконечности. Она любовалась стремительными излучениями, которые время от времени ослепляли её зачарованные глаза.

Иногда, украдкой оглядываясь назад, она видела кучи компактных движущихся теней, где локализовались жизненные сферы на далёкой уже Земле.

По обоим сторонам пути она заметила грациозные и приятно пахнущие цветы, как если бы земные лилии, с более тонким проявлением жизни, были перенесены в Райские сады.

Ей была представлена вечность в очаровании и невыразимых радостях!..

Симеон любящим тоном говорил ей о своей адаптации к новой жизни и возвышенным красотам Царства Иисуса, вспоминая с радостью тягостные тревоги жизни на Земле, когда в его ушах зазвенели серебристые гармоничные голоса небесных соловьёв, отмечавших в Небесных сферах Искупление жертв Христианства, словно они прибывали в окрестности новой Галилеи, украшенной мелодиями и чарующими запахами, вставшей в свете Бесконечности, словно гнездо освящённых и чистых душ, которые плавали на благоухающем ветру нескончаемой весны, на чудесном бесконечном дереве Творения.

Этот ясный и чарующий гимн то возносился к небесам в щедрых звуках, как утончённый фимиам душ, ищущих трон Вечного в осаннах любви, радости и признательности, то ниспадал в прекрасных мелодиях в поисках теней Земли, как крик веры и надежды в Иисуса Христа, предназначенный пробуждать мирские самые зачерствелые и развращённые сердца.

Человеческий язык не может верно выразить гармонические вибрации мелодий Невидимого, но мы должны напомнить об этом славном песнопении, хотя бы смутно, как нежном воспоминании о Рае:

― «Слава Тебе, о Господь Вселенной, Творец всех чудес!..

Твоим недоступным знанием зажигаются созвездия в безднах Вечного и твоей добротой растёт нежная трава на тёмном теле Земли!..

Твоим бесценным величием и милосердной справедливостью Время открывает свои безграничные сокровища душам!..

Твоей любовью, священной и возвышенной, расцветают и смех, и слёзы в сердцах существ!..

Благослови, Господь Вселенной, святые надежды этого Царства. Иисус для нас — это Твоё Слово любви, покоя, милосердия и красоты!.. Укрепи наши чаяния на сотрудничество в Святом Урожае!..

Умножь наши энергии и пролей дождь на священный огонь веры, чтобы мы могли распространять на Земле божественные зёрна любви Твоего Сына!..

Достаточно одной капли божественной росы Твоего милосердия, чтобы очистились наши сердца, погружённые в грязь преступлений и нераскаянностей земных, и достаточно одного луча Твоего могущества, чтобы все Духи повернулись лицом к высшему благу!..

А теперь, о Иисус, Агнец Божий, убирающий грехи мира, прими наши страстные и искренние мольбы!

Благослови, о Божественный Учитель, тех, кто приходит, искуплённый созидающим дыханием Твоих святых благословений!..

Жертвы развращённости человеческой, твои посланники мужественно исполнили все обязательства, которые привязывали их к камере тягостной ссылки!..

Мир, в вихре своих тревог и несправедливостей, не понял этих влюблённых сердец, но в Своей доброте и милосердии Ты открываешь жертвам истины божественные двери Своего Царства света.».

Строфы глубокой красоты оставляли на светлых и возвышенных дорогах вселенского эфира благословения покоя и гармоничной радости!

Низшие сущности из духовных сфер, близких к планете, принимали эти святые потоки небесного банкета, проливаемые Иисусом на жертв своего учения об Искуплении, словно они также были приглашены милосердием Божественного Учителя. И многие из них, принимая в глубине своих душ эти чудесные вибрации, навсегда обращались к любви и высшему благу.

Приятнейшие гармонии пропитывали все духовные атмосферы, разливая на Землю возвышенный и ясный свет.

В этой области щедрых и неведомых красот, которые невозможно выразить бедным человеческим языком, Ливия обрела свои моральные силы после возвышенного исполнения своей божественной миссии.

Здесь она поняла выражение концепции о «множестве жилищ» учения Иисуса, созерцая, рядом с Сименоном, самые различные сферы труда, собранные на подступах к Земле, или изучая величие миров, разбросанных божественным знанием в неизмеримом океане эфира, в своём бессмертии. Подчиняясь позывам своего сердца, она помнила, в этих духовных просторах, о своих бывших друзьях, оставшихся в земных пределах.

После нескольких дней нежных и любящих эмоций все Духи, объединённые в этом световом пейзаже, готовились к визиту Господа, как во время его божественного присутствия в рамках буколики Галилеи.

В день неописуемой красоты, когда свет божественных оттенков разливал пахучий мёд радости на все сердца, Агнец Божий спустился из высшей сферы своей возвышенной славы. И взяв слово в этом вместилище чудес, он вспоминал свои незабываемые пророчества на берегах спокойных вод небольшого «Галилейского моря». Никоим образом невозможно точно выразить новую красоту его вечного слова, субстанции любви, истины и всей жизни. Но мы считаем своим долгом в этой книге напомнить о его безграничном знании, осмеливаясь воспроизвести, далеко несовершенно и в лёгком приближении, смысл его божественного урока в этот незабываемый момент.

Перед всеми присутствующими вырисовывалась точная копия грациозных и ясных картин Тибериады. Слово Учителя проливалось в души с глубокими таинственными звуками, а из Его глаз лучилась та же вибрация милосердия и спокойного превосходства.

― Придите ко мне, совершившие посев слезами и кровью в небесном винограднике моего царства любви и истины!

В бесконечных жилищах Отца моего достаточно света, чтобы рассеять любой мрак, утешить любую боль, искупить любую нераскаянность.

Славьтесь в знании и в любви Бога Всемогущего, вы, уже стряхнувшие пыль с жалких сандалий плоти в очистительных жертвах Земли! Вас ждёт возвышенный вечный покой в обширном бесконечном царстве, обетованный божественными алелуйя Доброй Вести, потому что вы не питали других чаяний в мире, кроме надежды отыскать Царство Бога и его справедливости.

Между Колыбелью и Голгофой я наметил для своих овец вечный и светлый путь. Евангелие теперь расцветает, как бессмертный неисчерпаемый урожай божественных благословений. Но мы не будем отдыхать, возлюбленные мои, потому что придёт время на Земле, когда все эти уроки будут вышвырнуты и забыты. После долгой эры жертв ради укрепления его в душах учение Искупления будет призвано просвещать временные правления народов; но гордыня и амбиции, деспотизм и жестокость возродятся вновь в злосчастных злоупотреблениях свободой! Старинный культ с его помпезными руинами будет стараться восстановить гнусные храмы золотого тельца. Религиозные предрассудки, касты святош и фальшивые священники вновь откроют рынок святынь, притесняя свободу и знание Отца Нашего, который усмиряет малейшую волну в пустыне моря и утирает самую малую слезинку человек, пролитую в молчании его молитв или в тягостном спокойствии своей невыразимой горечи!..

Хороня Евангелие в гнусности святых мест, религиозные злоупотребления не смогут, тем не менее, погрести под собой отблеск моих истин, похищая их из сердец людей доброй воли!..

Но даже если констатируют затмение эволюции моих учений, я всё равно не перестану интенсивно любить стадо своих овец, заблудившихся в хлеву!

Из сфер света, господствующих во всех кругах земной деятельности, я пойду со своими возмущёнными подзащитными, как ранее, среди жестоких и зачерствевшими сердец Израиля, в один прекрасный день я избрал посланником божественных истин одно из племён, отошедших от огромной семьи человеческой!

Во имя Бога Всемогущего, Моего и Вашего Отца, я радуюсь здесь вместе с вами за те духовные степени, которых вы достигли в моём царстве покоя своими благословенными жертвами и очистительным самоотречением! Ещё многие из посланцев моего учения падут бездыханными на арене жестокости, но они вместе с вами составят апостольский караван, который никогда не исчезнет, поддерживая всех тружеников, которые будут упорны до конца на долгом пути оздоровления душ.

Когда мрак станет более густым в сердцах Земли, определяя использование всего прогресса человеческого на пути уничтожения, нищеты и смерти, я пролью свой свет на любую плоть, и все те, которые завибрируют вместе с моим царством и поверят в мои обещания, услышат наши голоса и священные призывы!..

Через знание и истину, в мягких откровениях Утешителя, снова в мире проявится моё слово для существ, заблудших на извилистом пути, проявится через ваши уроки, которые будут повторяться бесконечное количество раз на огромных страницах будущих веков!..

Да, возлюбленные мои, придёт день, когда вся ложь человеческая будет смущена светом откровений небесных. Мощное дыхание истины и жизни вычистит всю Землю, которая тогда заплатит за эволюцию своих учреждений самую тяжкую дань страданий и крови. Устав получать ядовитые флюиды низости и несправедливости своих жителей, планета сама станет протестовать против нераскаянности человеческой, разрывая своё лоно в болезненных катаклизмах. Земнаое безбожие создаст тяжёлые тучи боли, которые в нужный момент взорвутся грозами слёз на тёмном лице Земли, и тогда из света своего милосердия я будут смотреть за своим стадом и скажу, как говорили мои посланники: «О, Иерусалим, Иерусалим!..»

Но Отец Мой, который есть святое выражение всякой любви и всякого знания, не хочет, чтобы хоть одно из его созданий заблудилось на мрачных тропах безбожия!..

Мы с любовью будем трудиться в мастерской будущих веков, мы реорганизуем все разрушенные элементы, проанализируем со вниманием все руины, ища подходящий материал для новых целей, и когда земные организации восстановят свою жизнь в братстве и добре, в мире и справедливости, после естественного отбора Духов и внутри обновительных конвульсий планетарной жизни, мы организуем для мира новый эволюционный цикл, соединяя вместе с божественными истинами Утешителя определяющий прогресс духовного человека.

Голос Учителя, казалось, наполнял собой всю бесконечность, словно посылая его духовным маяком своей любви в глубины пространства и времени, в лучистое сердце Вечности.

Заканчивая изложение своих возвышенных пророчеств, он тянулся к высотам, а целый океан голубоватого света, смешанного со звуками божественных, ни с чем не сравнимых мелодий, захватывали эти духовные области ласкающими оттенками земных сапфиров. Все присутствовавшие, преклонив колени в своих нежных чувствах, плакали слезами признательности и радости, обретая освящённое мужество для возвышенных целей, которые им предстояло довести до хорошего конца в бесконечном беге веков. Цветы чудесной небесной голубизны сыпались дождём с небес на головы, расцветая в момент касания тонких субстанций, которые формировали почву этого пейзажа полной гармонии, словно флюидические лилии из благоухающего тумана.

Ливия плакала от избытка неописуемых чувств, а Симеон, со своим благородным учением, обучал её новым миссиям священного труда, которые ждали её преданности в духовном плане.

― Друг мой, ― в слезах сказала она, ― земная тоска — это жалкая цена за лучистые и бессмертные награды!.. Если бы все люди напрямую знали о подобных радостях, они бы искали славное Царство Бога и Его Справедливости.

― Да, дочь моя, ― добавил Симеон, словно его глаза спокойно разглядывали картины будущего, ― однажды все существа Земли познают Евангелие Учителя и последуют его учениям!.. Для этого нам надо будет отдавать себя в жертву во имя Агнца Божьего столько раз, сколько будет необходимо. Мы организуем продвинутые трудовые посты в земных тенях, мы будем стараться пробуждать сердца, уснувшие в тягостных перевоплощениях, во имя возвышенных гармоний этих божественных утренних серенад!..

Если необходимо, мы снова вернёмся в мир со святыми миссиями мира и истины. Мы снова падём на подлом кресте или отдадим нашу кровь в пищу хищникам амбиций и гордыни, ненависти и безбожия, которые дремлют в душах наши спутников земного существования, обращая таким образом все сердца к любви Иисуса Христа!..

Но в этот момент Ливия заметила, как одна грациозная группа ангельских сущностей распространяла милости Господа в расцветшем пейзаже Вечности, организовав в небесах нечто вроде станции отдыха, вознаграждая тех, кто покинул тревоги земные после исполнения своей божественной миссии.

Все те, кто достиг победы небесной своими усилиями в святой жертве, теперь вновь обретали свои моральные силы т желали познания новых сфер духовных радостей, новых выражений жизни в иных мирах, заводя новые знакомства в лучистых возвышенных храмах Вечности и восстанавливая в то же время равновесие своих чувств.

Возвышенные планы были выработаны с великодушием посланников Иисуса: новые декорации, новые учебные классы, новые эмоции во встречах с незабываемыми любимыми существами, которые предшествовали этим посланникам Господа в тёмной и холодной ночи смерти.

Но настал черёд выражения самых потайных желаний, и наша благородная спутница сенатора, после изучения своих самых глубоких чувств, ответила со слезами на глазах посланнику Иисуса, звавшего её:

― Посланник Блага, чудеса Царства Господа обрели бы для меня новую красоту, если бы я могла проникнуть в их расцвет в сопровождении сердца, которое наполовину моё, с моей душой-близнецом, а также в знания Божьи, с их глубокими нежными тайнами, о том, кем я призвана быть, с начала времён!..

Я не хочу пренебрегать возвышенной славой этих областей блаженства и невыразимого покоя, но в радостях, окружающих меня, я чувствую, что мне не хватает существа, которое является дополнением моей жизни!..

Подарите мне милость возврата к теням Земли, чтобы поднять из тины, гордыни и нещадного тщеславия спутника моей судьбы!.. Позвольте мне защищать его дух, чтобы я также могла привести его однажды к стопам Иисуса, а он мог бы получить свои божественные благословения!..

Ангельское существо улыбнулось с глубоким пониманием и нежным сочувствием и сказало:

― Да, любовь — это вечный свет, объединяющий все миры и существа в своей огромности; без него бесконечное творение даже не имело бы смысла существовать, потому что Бог — это его высшее проявление. Чудесные перспективы счастливых сфер потеряли бы свою божественную красоту, если бы мы не хранили надежды участвовать однажды в этих безграничных радостях, рядом со своими любимыми, которые находятся на Земле или в других кругах испытаний во Вселенной.

И посмотрев своим ясным взором в спокойные и горящие глаза Ливии, он продолжил, словно догадываясь о её самых потайных и глубоких мыслях:

― Я знаю всю твою историю и в курсе твоих бесконечных искупительных сражений в воплощениях прошлого, которые, как следствие, оправдывают твои планы продолжать трудиться в духе на Земле ради совершенствования тех, кого ты так любила!..

Агнец Божий также, любя человечество, не побрезговал унижением, жертвой, отречением.

Иди, дочь моя. Ты сможешь свободно трудиться среди лучистых фаланг, которые работают на тёмной поверхности земной планеты. Ты будешь возвращаться сюда каждый раз, когда тебе нужны будут новые просветления и новые энергии. Ты вместе с Сименоном будешь возвращаться, когда пожелаешь. Поддержи своего несчастного спутника на долгой борозне его жестоких и горьких искуплений, потому что воистину несчастный Публий Лентул недалёк от своего самого тяжкого испытания в теперешнем существовании, потерянный, к несчастью, в своём безмерном тщеславии и холодной гордыне!..

Ливия ощутила себя охваченной невыразимыми эмоциями перед этим тягостным откровением, и в то же время в глубине своего любящего и чувствительного сердца выразила свою признательность божественному милосердию.

В этот же день, в сопровождении Симеона, благородное существо возвращалось к Земле, временно удаляясь от этих цветущих областей.

С помощью этой духовной экскурсии, возвышенной и стремительной, она наблюдала те же чарующие и чудесные перспективы пути, получая в восторге возвышенные учения почтенного друга из Самарии.

За короткое время оба они приблизились к широкой тёмной точке.

Очутившись в атмосфере Земли, Ливия почувствовала особенное отличие окружающей природы, испытывая самый тягостный флюидный шок.

Внезапно она заметила, что они находятся в Риме её детства, юности и горьких испытаний.

Была полночь. Вся полусфера была погружена в бездну теней.

Поддерживаемая руками и опытом Симеона, она прибыла в свой бывший дворец Авентина, узнавая драгоценный мрамор.

Проникнув туда, Ливия и Симеон сразу же направились к комнате сенатора, освещённой тёплым светом.

За исключением улиц, где шумно сновали рабы в своих ночных службах транспорта, в соответствии с обычаями эпохи, весь остальной город отдыхал в темноте.

На коленях перед реликвией Симеона, в своей недавней привычке, Публий Лентул медитировал. Его мысль спускалась в мрачную бездну прошлого, где он старался увидеть вновь незабываемую любовь, которая опередила его на грустной тропе смерти. Вот уже более месяца, как его супруга также ушла в поисках тайн могилы при трагических обстоятельствах.

Погружённый во мрак своей огорчительной ссылки сожалений, горделивый патриций усмирял тягостные тревоги дня, чтобы лучше видеть тайны существа, страдания и судьбы. В определённый момент, когда тягостные воспоминания стали более глубокими и меланхоличными, сквозь завесу слёз он заметил, что маленький деревянный крестик стал излучать тонкие лучи серебристого света, словно его искупали в свете милосердной и мягкой луны.

Публий Лентул, поглощённый тяжёлыми и тёмными вибрациями плоти, не увидел благородного силуэта своей жены, которая была возле почтенного апостола из Самарии, благодаря Господа за глубокие и благостные духовные изменения его души-близнеца, в повторяемом паломничестве земных воплощений. Охваченная радостью и признательностью к Божественному провидению, Ливия поцеловала его лоб в порыве неописуемой нежности, пока Симеон возносил к Небесам молитву любви и благодарности.

Сенатор прямо не ощутил её мягкого и светлого присутствия, но в глубине души он ощутил, как новая сила тронулась его, в то время, как его омертвевшее сердце окуталось ласкающим светом несказанного утешения, до сих пор неведомого ему.

Глава 7 Картины Неудач

Казалось, 58-й год предназначен был отметить самые тягостные случаи в жизни сенатора Лентула и его семьи.

Смерть Кальпурнии и неожиданная кончина Ливии были очень болезненными событиями, которые наложили на дом постоянный траур и заставили Плина Севера сблизиться с семьёй, где он сделал передышку своим похождениям ещё молодого мужчины, чтобы пожить в относительном покое рядом с супругой.

Но Аврелии, в ярости своих претензий, не нужна была отсрочка. Ей удалось ввести хитроумную служанку к Флавии. И в соответствии со старым проектом, выработанным её больным разумом, она развязала зловещее осуществление дьявольского плана, намереваясь медленно и постепенно травить свою скромную и несчастную соперницу.

Сначала дочь сенатора заметила на своей коже несколько случаев кожной сыпи, но, считая это малозначительным, лечила сыпь лишь пастой из хлебного мякиша, смешанной с молоком кобылицы. Это было специфическое наиболее эффективное снадобье, существовавшее в ту эпоху, для защиты кожи. Но супруга Плина жаловалась ещё и на общую слабость, выказывая самую глубокую озабоченность.

Что касается Плина, то его возврат к старым своим привычкам светской жизни и к страстной любви Аврелии был делом всего лишь нескольких дней. Он снова стал выходить в свет со своей любовницей, хотя его семейная ситуация теперь усложнилась клеветническими изысками Сауля по поводу любовных отношений между Агриппой и Флавией.

Плин Север, будучи благородным, всё же был слишком импульсивен; в семейном плане он был одним из тех домашних тиранов, которые, ведя самый беспутный образ жизни, не выносил ни малейшей ошибки в домашнем алтаре. Несмотря на свою ошибочную и достойную упрёков позицию, он стал постоянно следить за своим братом и своем супругой с жестокой импульсивностью обиженного льва.

Сауль де Жиорас, в свою очередь, раздосадованный возвышенными братскими отношениями Флавии и Агриппы, не упускал возможности травить бурное сердце офицера, сообщая ему самые недостойные и лживые детали их отношений.

Агриппа, в своём благородстве и сентиментальности, не мог и догадываться о кознях, творящихся вокруг него в повседневной жизни, и продолжал с чутким внимание свою дружбу с женщиной, которую мог любить лишь возвышенной и братской любовью.

Бывший раб Северов всё же не оставлял своих надежд. Часто посещая старого Аракса, жадность и амбиции которого росли по мере его старения, он с тревогой и нетерпением ждал момента осуществления своих страстных чаяний.

Заметив, что Флавия Лентулия изъявляла глубокие чувства к Агриппе, и видя в малейших жестах искреннее доказательство сильной взаимной любви, он, не колеблясь, вмешивался любыми средствами во всё это, чтобы уловить её интерес и её внимание.

Как-то ночью, после двух месяцев тревожного ожидания в достижении своих недостойных целей, ему удалось приблизиться к молодой госпоже, когда она в одиночестве отдыхала на широком диване в просторной беседке.

Оттуда можно было любоваться прекрасной панорамой города, освещённого отблесками первых звёзд в мягком изнеможении сумерек. Ласковый спокойный вечерний бриз доносил звуки лютней и арф, звучавших поблизости, словно гармоничные голоса в ночном просторе.

Сауль смотрел на вожделенную женщину, видел её прекрасный и тонкий профиль мадонны, бледной как снег, охваченной болезненной и необъяснимой меланхолией!.. Это существо представляло объект всех его сильных и жестоких чаяний, цель его невозможного и бурного счастья. В материализме своих чувств он не мог любить её как брат, а только с грубостью своих нечистых желаний.

― Госпожа, ― решительно сказал он после долгого созерцания её лица, ― вот уже много лет я жду такой минуты, как эта, чтобы смочь выразить вам свою огромную любовь, которую я к вам питаю. Я хочу вас больше всего на свете, даже больше собственной жизни! Я знаю, что для меня вы недоступны, но что я должен делать, если мне не удаётся превозмочь это обожание, эту сильную любовь своей души?

Флавия широко раскрыла свои спокойные грустные глаза, охваченная тягостным удивлением.

― Господин Сауль, ― мужественно возразила она, ― побеждая своё волнение, вы успокоите сердце. Если вы питаете ко мне такую любовь, то оставьте мне путь моих обязательств, где должна находиться любая жена, любящая свои добродетели и своё имя! Так что успокойте свои эмоции в этом направлении, потому что любовь, о которой вы мне говорите, есть ни что иное, как жестокое и нечистое желание!..

― Невозможно, госпожа! — в отчаянии добавил отпущенник. — Я делал всё возможное, чтобы забыть о вас. Я постарался удалиться из Рима с того самого несчастного дня, как впервые увидел вас!.. Я вернулся в Массилию, решив больше никогда не возвращаться, но теме не менее, чем больше я удалялся от вас, тем больше душа моя наполнялась грустью и горечью! И я снова устроился здесь, где я переживал своё несчастье и грустные надежды!.. Более десяти лет, моя госпожа, я терпеливо ждал. Я всегда выражал уважение вашим несомненным добродетелям, надеясь, что однажды вы устанете от неверного супруга, которого судьба жестоко поставила на вашем пути!..

Теперь же, как я догадываюсь, вы испили свою чашу семейной горечи, потому что вы, не колеблясь, уступили любви Агриппы. С тех пор, как я увидел вас в компании мужчины, который не является вашим мужем, я дрожу о ревности, потому что чувствую, что вы созданы исключительно для меня. Я горю от ревности, моя госпожа, и все ночи я жажду ваших ласок и мягкой нежности ваших слов, которые наполняют всю мою душу, словно всё моё блаженство зависит только от вас!..

Ответьте на мой призыв безграничной любви! Не заставляйте меня больше ждать, я ведь могу и умереть!..

Флавия Лентулия теперь слушала его, удивлённая и ошеломлённая. Она хотела было подняться, но ей недоставало необходимой силы. Но даже в таком состоянии она набралась мужества, чтобы ответить:

― Вы ошибаетесь! Между Агриппой и мной существует лишь освящённая и чистая братская любовь, любовь братьев, узнающих друг друга в испытаниях и жизненной борьбе.

Я не принимаю ваших гнусных инсинуаций в отношении личной жизни моего мужа, потому что даже он ведёт то существование, которое ему нравится, я должна оставаться на страже его семейного очага и чести его имени.

Если вы ещё способны уважать должным образом женщину, уйдите отсюда, потому что ваши предложения измены вызывают у меня глубокое отвращение!..

― Оставить вас? Никогда!.. — воскликнул Сауль ужасающим тоном. — Ждать столько лет и ни к чему не прийти? Никогда, никогда!..

И подойдя к беззащитной женщине, которая в последнем усилии встала, он схватил её в страстном желании, держа её в своих импульсивных объятиях какое-то время.

Но Сауль, даже в своём возбуждении и ужасной импульсивности, не осмелился противостоять той нечеловеческой силе, с которой бедная дама рвалась из этого тягостного состояния для её чувствительной души. Он выпустил узницу, которая быстро выскользнула из преступных рук и сразу же спустилась в свои покои, где дала волю слезам своего оскорблённого достоинства, стараясь избежать развития скандала в отношении этого случая.

Только вечером следующего дня Плин Север вернулся домой и нашёл супругу в угнетённом и расстроенном состоянии.

Слыша упрёки за отсутствие в семейном кругу, неверный супруг сухо ответил:

― Снова сцены ревности? Ты же знаешь, что это бесполезно!

― Плин, дорогой мой,― в слезах ответила она, ― речь идёт не о ревности, а о праведной защите нашего семейного очага!..

И вкратце несчастное создание рассказало ему обо всём; однако офицер лишь выдавил недоверчивую улыбку, акцентируя определённое равнодушие:

― Если эта долгая история — ещё одно средство ревнивой жены, чтобы удержать меня в сером семейном кругу, но все усилия напрасны, потому что Сауль — мой лучший друг. Ещё вчера, когда я был в затруднительной финансовой ситуации, чтобы выкупить свои долги, именно он одолжил мне восемьсот тысяч сестерций. Поэтому было бы лучше, если бы ты больше почитала часть нашего имени, и оставила свои отношения с Агриппой, о которых уже многие судачат, вплоть до того, что у меня возникают сомнения!

Сказав это, он снова вернулся к удовольствиям ночной жизни, а его супруга молча страдала, чувствуя себя покинутой и непонятой, без всякой надежды.

Медленно протекли несколько горьких и тягостных дней.

Флавия, по причине своей естественной женской стыдливости, не осмелилась поведать отцу, и так уже испытавшему немало ударов судьбы, своё огромное несчастье.

Агриппа, видя её состояние, старался утешить её сердце ласковыми щедрыми словами, размышляя о перспективах лучших дней в будущем.

А бедная дама худела на глазах, под игом необъяснимых болей, которые охватили её жизненные центры, и под пыткой своих мучительных секретов.

Сауль де Жиорас, возбуждающийся при малейшем воспоминании о том, что он держал в страстных руках женщину своих желаний, внутренне поклялся, что добьётся обладания ею любой ценой, строя самые ужасные планы мести старшему сыну Фламиния. Итак, он продолжал посещать дворец Авентина, охваченный самыми зловещими намерениями.

Соблюдая старинные традиции семейства Северов, которые всегда обращались с этим отпущенником, как с близким другом, Публий Лентул, несмотря на свою антипатию, предоставлял ему большую свободу передвижения по резиденции, не имея ни малейших подозрений насчёт его преступных планов. Сейчас уже Сауль не искал больше атмосферы семьи и не пытался даже каким-либо образом увидеться с супругой Плина или её отцом, и оставался в компании слуг дома или был в личных покоях Агриппы или его брата, который никогда не отказывал ему в самом искреннем доверии.

Оставаясь в тени, он пытался следить за малейшими жестами Агриппы, который, занимаясь угнетённым состоянием Флавии Лентулии, часто часами находился в компании старого сенатора в её личных покоях, то погружаясь в свои грустные надежды будущего, с вероятным пониманием брата, то читал ей самые любимые стихи города, по-братски рассказывая ей очаровательные сплетни социальной жизни.

Ежедневно хитрец Сауль искал мужа Флавии, чтобы ставить его в известность о якобы правдивых и тайных событиях интимной жизни его жены.

Плин Север полностью доверял извращённому умствованию своего фальшивого друга, и каждый раз всё больше воспламенялся страстью к Аврелии, которая околдовала его сердце, обложила его и ослепила самыми непристойными соблазнами материальной жизни.

Отравленный преступными интригами Сауля, офицер подал в отставку, чтобы со своей любовницей совершить путешествие в Галлию, удовлетворяя её капризным желаниям.

В день своего отъезда в Массилию, откуда он намеревался уехать вглубь провинции, его отыскал Сауль в доме Аврелии, который находился рядом с Форумом, и выслушал от него с нервной ненавистью самую ужасную и пугающую клевету, которую Сауль закончил дипломатичным предложением:

― Если ты хочешь сам убедиться в измене Агриппы и твоей жены, приди сегодня вечером тайком к себе домой и постарайся внезапно войти в свою комнату. И тогда тебе уже не понадобятся мои дружеские заверения, потому что ты обнаружишь своего брата в подобающем состоянии.

В этот момент Плин Север заканчивал приготовления к путешествию и ещё утром распрощался со своими близкими; чтобы оправдать настоятельную потребность своего отсутствия, он выдумал срочный вызов в свой военный штаб, хотя истинные причины его объезда были совершенно иными.

Но выслушав серьёзные предположения еврея-отпущенника, офицер стал готовиться к любой неожиданности, и, как только настала ночь, направился ко дворцу Авентина, мучимый жестокими подозрениями.

Бывший раб, который давно хотел осуществить свои преступные планы, безжалостные и ужасные, с наступлением ночи был в личных покоях Агриппы и старался сделать так, чтобы слуги и рабы не могли обнаружить там его присутствия.

Настала ночь, и Плин Север внезапно вернулся к себе домой, к удивлению слуг, которые знали о его отъезде, и, не говоря ни слова, ослеплённый клеветническими измышлениями своего фальшивого друга, с предосторожностями проник в кабинет своей супруги и там услышал беспечный голос своего брата, правда, не слыша, о чём он говорит.

Отдёрнув тонкую шёлковую занавеску, он увидел Агриппу, который говорил слова братской любви, гладя руку Флавии, легко и нежно улыбаясь.

Некоторое, довольно долгое время он с тревогой следил за их малейшими жестами, удивляясь их взаимной нежной братской привязанности, представленной теперь его ослеплённым ненавистью и ревностью глазам, как самые откровенные признаки супружеской измены.

В отчаянии резким движением он отдёрнул шторы и вошёл в супружескую комнату, словно разъярённый тигр.

― Подлые! — сказал он тихим, но энергичным голосом, стараясь не привлекать внимания слуг. — Так вот, значит, как вы проявляете уважение к достоинству нашего имени!

Флавия Лентулия, физические страдания которой усилились, стала бледной как снег, а Агриппа с особенным удивлением противостоял ужасному взору своего брата.

― Плин, по какому праву ты оскорбляешь меня? — с возмущением спросил он. — Давай выйдем отсюда. Мы поговорим о твоих оскорбительных допросах в моей комнате. Здесь находится больная и покинутая своим супругом бедная женщина, который унижает её имя и ранит её чувствительность низостью своего преступного и неоправданного поведения, дама, которой нужны наша поддержка и уважение!..

Глаза Плина Севера сверкали от ненависти, пока его брат спокойно поднимался и выходил к своим покоям, выходил в компании офицера, трясущегося от ярости, усиленной унижением, которое он испытывал от превосходящего спокойствия его противника.

Войдя в покои Агриппы, импульсивный офицер, после стольких оскорблений и упрёков, взорвался восклицаниями:

― Ну, давай объяснимся, предатель!.. Значит, ты бросаешь грязью своей низости в моё имя и при этом остаёшься непонятно спокойным?

― Плин, ― уравновешенно сказал Агриппа, вынуждая своего противника замолчать на несколько мгновений, ― пора тебе положить конец своим выходкам.

Как ты можешь верить подобной клевете против меня, который всегда желал тебе только добра? Любое недостойное рассуждение о поведении твоей жены — это непростительное преступление. Я говорю с тобой в этот серьёзный час наших судеб, призывая безупречную память наших родителей и нашего прошлого искренности и братского доверия.

Яростный офицер почти застыл на месте, словно раненый лев, слушая его возвышенные и спокойные рассуждения, а Агриппа продолжал высказывать свои самые интимные и искренние впечатления:

― А теперь, ― спокойно сказал он, ― так как ты требуешь права, которого никогда не воспитывал в себе из-за своих бесконечных экстравагантных светских похождений, я должен сказать тебе, что всю свою жизнь я обожал твою жену больше всех на свете!.. Когда ты транжирил свою молодость рядом с взбалмошной Аврелией, мы с тобой впервые увидели юную Флавию, сразу же после её возвращения из Палестины. И я увидел в её глазах любящий и нежный свет, который мог бы зажечь семейный очаг, который я идеализировал в те потерянные дни!.. Но одновременно и ты открыл тот же свет, а я, не колеблясь, признал твои права, шедшие от твоего сердца, потому что она соответствовала силе твоей любви. И мне казалось, что она соединена с тобой неописуемыми узами какой-то священной тайны!.. Флавия любила тебя, она всегда любила тебя, и я должен был забыть о ней, стараясь никому не показывать свои мучительные переживания!..

Из-за твоей свадьбы, видя её в твоих объятиях, и выслушав слова нашей матери, любящей и мудрой, я решительно уехал в другие места, с мучительно надорванным сердцем! Десять горьких и грустных лет я метался между Массилией и нашим поместьем в Авенио в преступных и безумных приключениях. Я уже не мог представить себе создание своей семьи, постоянно мучимый воспоминаниями о своём молчаливом и неизлечимом несчастье.

Недавно я вернулся в Рим с последними остатками моих тягостных и разбитых иллюзий.

Я нашёл тебя в бездне порочных любовных похождений, но не стал упрекать за твои неоправданные поступки.

Я знаю, что ты растранжирил три четверти нашего общего состояния, чтобы удовлетворить безумную расточительность своих несчастных и деградирующих авантюр, но не стал указывать тебе на недостойное поведение.

И здесь, в этом доме, под этой крышей, которая для нас является любящим продолжением отцовской крыши, я был для твоей жены ничем иным, как преданным братом и другом!..

Ясно видя себя обвиняемым за свои ошибки и ощущая себя затронутыми в своём мужском самолюбии, Плин Север жёстко отреагировал и в отчаянии неистово воскликнул:

― Подлец, нечего из себя разыгрывать непогрешимое превосходство! Мы с тобой равны в наших чувствах, и я не верю в твою искреннюю преданность в этом доме. Ты уже давно живёшь с Флавией в своих преступных авантюрах, но теперь мы решим это дело мечом, потому что один из нас должен исчезнуть!..

И вытащив свой меч, которым он запасся на всякий случай, он решительно подошёл к брату, который спокойно, сложа руки, ждал его беспощадного удара.

― Ну, где твоя мужская честь? — воскликнул в отчаянии Плин. — Твоё спокойствие — не более чем трусость. Становись в позицию и защищайся, потому что если два брата спорят из-за женщины, то один из них должен умереть!

Но Агриппа Север грустно улыбнулся и возразил: ― Не слишком мешкай в исполнении своих планов, ты предоставишь мне высшее благо могилы, потому что моя жизнь, с ежеминутными мучениями, является ни чем иным, как извилистой и долгой дорогой к смерти.

Признавая благородство его героизма, но веря в то, что жена изменяла ему, Плин держал меч в руке и кричал:

― Отлично! Я мог бы уничтожить тебя, но не делаю этого из уважения к памяти наших родителей; но я продолжаю верить в твою подлость. Я уеду отсюда навсегда, увозя с собой уверенность, что в твоём образе изменника у меня остаётся самый большой и непримиримый враг.

Не говоря больше ни слова, Плин быстро вышел из комнаты, тогда как его брат, подбежав к двери, любящим тоном напрасно призывал его не уезжать.

Кто-то, однако, следил за всей этой сценой, не упуская ни малейшей детали. Это был Сауль, который, выйдя из своего укрытия и потушив внезапно свет в комнате, одним прыжком подскочил к Агриппе сзади и нанёс ему сокрушительный удар по голове. Бедный парень без чувств упал посреди лужи своей крови, не в силах вымолвить ни слова. После своего преступного действия отпущенник вышел из дома, напустив на себя беспечный вид, чтобы никто не догадывался, что здесь произошло.

А Флавия в своей комнате с удивлением заметила, что решение дела, в котором она оказалась замешанной, затягивается.

Она с большими усилиями поднялась и направилась к двери, которая соединяла покои Агриппы с перистилем, и, удивлённая темнотой и молчанием, царившими в комнате, услышала едва различимый шум снаружи, похожий на звуки прерывистого дыхания усталого человека.

Охваченная тягостным предчувствием, несчастная женщина почувствовала, как сильно бьётся её сердце.

Отсутствие света, звуки учащённого дыхания и, в особенности, глубокая пугающая тишина заставили её отступить из комнаты и прибегнуть к опыту и помощи Анны, которая завоевала её сердце своей преданностью и смирением за эти дни горького периода её существования.

Пользуясь всеобщим уважением, старая служанка Ливии теперь почти полностью управляла поместьем, и ей, по распоряжению хозяев, должны были подчиняться все рабы во дворце Авентина.

Вызванная Флавией в свои личные покои, старая служанка Лентулов, выслушав короткую исповедь своей госпожи и разделяя её опасения, проводила её в комнату Агриппы, где также остановилась в раздумье, хотя уже не было слышно звуков дыхания, отмеченных несколькими минутами ранее супругой Плина.

― Госпожа, ― с любовью сказала она, ― вы просто устали, вам надо отдохнуть. Возвращайтесь в свою комнату; если ваши опасения оправданны, я постараюсь решить проблему, сообщив вашему отцу о том, что здесь могло произойти.

― Спасибо, Анна, ― ответила явно взволнованная госпожа, ― я согласна с тобой, но подожду здесь, в перистиле, результатов принятых тобой мер.

Старая служанка, помолясь, вошла в комнату, разожгла небольшой огонь и, почти в ужасе, остановила свой взгляд.

На ковре, в луже крови, лежало опрокинутое навзничь неподвижное тело Агриппы Севера, и из его глубокой открытой раны, нанесённой смертельным орудием Сауля, ещё текла кровь.

Анне пришлось мобилизовать всю свою веру и спокойствие, чтобы не закричать и поднять на ноги весь дом. Но даже ей, пережившей столько страданий на протяжении всей своей жизни, было нелегко добавить ко всей своей горечи, которую она стойко и спокойно выносила, ещё одну тревожную ноту.

Однако, не в силах скрыть свою тревогу и чрезвычайную бледность, она снова вернулась в перистиль и обратилась к Флавии, с волнением наблюдавшей за малейшим её жестом:

― Госпожа, не пугайтесь, но, кажется, господин Агриппа ранен.

И при первых движениях тревожного любопытства дочери сенатора, которая вспомнила о глубоком отчаянии своего супруга несколькими моментами ранее, Анна успокоила её словами:

― Нам нельзя терять ни минуты! Я расскажу всё сенатору, он примет необходимые меры; но я хотела бы заняться этой задачей сама, а вам советую всё же пойти в свою комнату и отдохнуть.

Но они обе, молчаливые и взволнованные, спешно направились к кабинету Публия, погружённого в чтение политических судебных процессов под спокойным покровом ночи.

― Агриппа ранен? — в высшей степени изумлённый, спросил сенатор после короткой информации Анны. — Но кто бы мог совершить подобное покушение у нас в доме?

― Отец мой, ― в слезах ответила Флавия, ― недавно Плин и Агриппа были у меня в покоях и серьёзно поссорились!..

Публий Лентул понял серьёзность доверительных слов своей дочери в подобных обстоятельствах, и, не в состоянии поверить, что сыновья Фламиния, всегда такие дружные и щедрые, могли дойти до вооружённой ссоры, решительно и веско сказал: ― Дочь моя, я не верю, что Плин и Агриппа могли дойти о таких крайностей.

И так как здесь присутствовала Анна, хоть и пользовавшаяся самым большим доверием дома, сенатор не стал менять структуру устоявшихся семейных традиций и, словно предупреждая мысли дочери против неподобающих возможных откровений, которые могли бы втянуть его имя в публичный скандал, добавил:

― Кроме того, мне кажется, что ты не совсем уверена в своих воспоминаниях, потому что Плин распрощался с нами ещё утром, чтобы отплыть в путешествие в Массилию. Не будем забывать об этом обстоятельстве. Может, кто-то видел неизвестного, пробравшегося в дом?

― Господин, ― смиренно ответила Анна, ― несколько минут назад я видела, как господин Сауль торопливо покидал комнату раненого. По моим наблюдениям, и принимая в расчёт его фамильярность с вашими друзьями, я полагаю, что он и должен дать нам некоторые пояснения.

Глаза старого сенатора странным образом заблестели, словно он нашёл разгадку к тайне.

В этот момент, когда он спешно раскладывал бумаги, чтобы пойти оказать первую помощь раненому, Флавия Лентулия, которой замечания Анны прояснили разум, разразилась рыданиями.

― Отец мой, отец, только теперь я понимаю, что должна была раньше поставить вас в курс всех дел!..

― Дочь моя, ― решительно оборвал он, ― ты больна и устала, вернись в свою комнату, я постараюсь сам всё здесь исправить!.. Слишком поздно для каких-либо обсуждений. Серьёзные вещи всегда плохи, и зло, не вырванное с корнем, при любом благоприятном случае всегда является зерном бедствия, которое мы храним в сердце, и которое взрывается слезами горечи в самые непредвиденные моменты жизни!.. Мы поговорим об этом позже. А теперь мне предстоит заняться самым срочным и необходимым.

Быстро направившись вместе со служанкой к покоям молодого человека, он отметил, что Флавия смиренно подчинилась его воле и вернулась в комнату.

Войдя в покои Агриппы в сопровождении старой служанки, Публий Лентул смог оценить всю серьёзность трагедии, произошедшей здесь, под крышей его уважаемого дома.

Закрыв входную дверь, сенатор констатировал, что старший сын его друга Фламиния мёртв. Ему оставалось узнать о скрытых деталях тягостной драмы, чем кровавый конец был единственной сценой, открывшейся ему.

Он стал на колени перед трупом, так же как и служанка, и с раскаянием сказал:

― Анна, уже слишком поздно!.. Мой бедный Агриппа мёртв, и с такой раной мы вряд ли смогли бы спасти его!.. Кажется, он мгновенно испустил дух!..

Подняв к Небесам свои глаза, омытые слезами, он горько воскликнул:

― О, предки моего несчастного сына, примите наши мольбы о вечном покое для его души!..

И эта молитва умолкла в его сердце. Его голос бессильно и угнетённо умолк. Это безобразное зрелище глубоко подорвало его. Он хотел было сказать что-то, но не смог, так как его горло сжалось и перестало слушаться его, охваченное рыданиями сердца, которые тихо замолкали к одиночестве его властной духовной силы.

Анна грустно наблюдала за ним. Она никогда не видела его в таком беспомощном состоянии за всё время долгих лет службы в этом доме.

Публий Лентул в её глазах был всегда человеком хладнокровным и беспощадным, в его груди билось железное сердце, которое могло вибрировать и отзываться лишь на безумное светское тщеславие.

В этот момент, напуганная и взволнованная, она заметила, то сенатор тоже может плакать. Из его всегда высокомерных глаз текли яростные слёзы и молча и грустно капали на голову бездыханного молодого человека, которого Публий считал за своего сына, и ему не оставалось больше ничего, кроме утешения обнять с любовью его останки, сквозь тёмную завесу своих тревожных сомнений.

Глубоко растроганная горечью сцены, Анна со смирением воскликнула, желая утешить огромную боль от неисправимого зла:

― Господин, будем мужественны и спокойны. В своих скромных молитвах я всегда прошу пророка из Назарета, чтобы Небеса поддержали вас, утешая ваше страдающее сердце!

Мысль сенатора блуждала в лабиринте мрачных сомнений. Сравнивая замечания своей дочери и слова Анны, он пытался пробудить в глубине души интуицию о виновности кого-либо в этом преступлении. Которому из двух ― Плину или

Саула — мог бы он приписать ответственность за это ужасное покушение? Он, проведший столько трудных судебных процессов в жизни, он, сенатор, никогда не терявший возможности участвовать в римском городском управлении, теперь чувствовал высшую боль от того, что надо было применять правосудие в собственном доме и, возможно, в дальнейшем разрушить счастье своих любимых детей!..

Но слушая утешительные выражения служанки, он вспомнил необыкновенный образ Иисуса-Назареянина, чьё учение о милосердии и жалости укрепило стольких людей, чтобы противостоять самым жестоким ситуациям в жизни, или чтобы героически умереть, как это сделала его собственная жена. И неожиданно робко он обратился к служанке трогательным жестом благородной простоты, который служанка никогда, ни при каких обстоятельствах жизни, не замечала за ним:

― Анна, я всю свою жизнь не переставал быть энергичным человеком, но приходит момент, когда сердце чувствует себя усталым перед жестокостью борьбы, которую навязывает нам мир вместе со своими горькими и тягостными разочарованиями!

Хоть ты простая служанка, но сегодня я, пусть и с опозданием, но могу оценить твоё сердце!..

Слеза прервала его слова, но всё же старый патриций продолжил:

― Всё своё существование я судил многочисленные различные процессы, касающиеся правосудия в мире; но с некоторых пор мне кажется, что я сам судим какой-то беспощадной силой высшего правосудия, чей трибунал находится не на Земле!..

Со времени смерти Ливии я чувствую, что в сердце произошли перемены на пути чувственности, которой я ранее не знал.

Приближение старости мне кажется предсказанием смерти всех наших мечтаний и надежд!..

Перед лицом этого бездыханного тела, которое, без сомнений, лишь усилит тень наших семейных тайн, я чувствую, сколь тягостна задача обвинения существ, которых мы любим. И так как ты ссылаешься на Учителя из Назарета, чьё учение покоя и братства научило стольких людей умирать со смирением и высшим героизмом, через смерть на кресте своих земных жертв, скажи мне, как бы он поступил в подобном случае, когда на сердце мне давят самые ужасные сомнения в отношении виновности любимого сына?

― Господин, ― глубоко взволнованная, смиренно ответила она, ― перед лицом такого испытания уравновешенности и любви Иисус нам много раз говорил, что мы не должны судить, чтобы не быть самим судимыми.

Сенатор был удивлён, получив от такого простого существа такой чудесный сплав человеческой философии, который отправлял его разум в его несчастное прошлое.

― Но, ― сказал он, словно желая оправдать глубокие ошибки своего прошлого публичного человека, ― те, кто не судит, прощают и забывают; а если законы жизни требуют от нас быть признательными за благо, сделанное нам, то мы не можем прощать зло, которое бросают нам на пути!..

Но Анна не стала терять возможности укрепить евангельское учение и мягко добавила:

― Даже в моей стране старинный закон требовал око за око и зуб за зуб, но Иисус из Назарета, не разрушая основ учения Храма, пояснил, что те, кто больше всего заблуждается в мире — самые несчастные и самые нуждающиеся в нашей духовной поддержке, советуя в своём учении любви и милосердия прощать не один лишь раз, а семь раз по семьдесят раз.

Публий Лентул с изумлением впитывал эти щедрые концепции своей служанки насчёт безграничного прощения. Прощать? Он никогда не делал этого в своих лютых сражениях мира. Его воспитание не допускало жалости или сочувствия к врагам, потому что любое прощение и любое смирение означало для людей его класса измену или трусость.

Но он вспоминал теперь, что во время многих политических процессов он мог бы прощать, и что при многих обстоятельствах его жизни он мог бы закрыть глаза своей строгости забвением любви.

Не зная, почему, словно какая-то новая энергия вела его мысль к ушедшим временам, но его воспоминания перенесли его в далёкий период его путешествия в Иудею. Внутренним взором своего воображения он снова увидел сцену, где он своей властью сделал жалкого парня рабом. Да, этого молодого человека тоже звали Саулем. И теперь Публий мучительно сомневался и колебался между этим Саулем, отпущенником своих друзей, и образом Плина, всегда хранившего в своём разуме ореол любви и щедрости.

Прощать?

И мысль сенатора задерживалась в горьких и тягостных раздумьях в такие тревожные и долгие минуты. Это, возможно, был один из тех редких случаев в его жизни, когда его разум сомневался, опасаясь обрушить высокомерие суда на голову своего любимого сына.

Но выйдя из этой сиюминутной апатии, он решительно воскликнул:

― Анна, пророк-Назареянин, должно быть, действительно божественное существо здесь на Земле!.. А я всё же человек, и мне не хватает новых сил, чтобы прожить существование вне своей эпохи. Я хочу прощать и не могу. Я хочу осудить этот случай, и не знаю, как это сделать. Но я всё же смогу разрешить эту ужасную проблему! Я сделаю всё возможное, чтобы следовать советам твоего Учителя, храня молчаливое состояние, пока не найду истинного виновного.

Поэтому я постараюсь судить не как человек, но попросить проявления божественного правосудия, чтобы поддержать мои мысли и просветить мои поступки.

И, вновь обретя свою обычную энергичность для сражений жизни, старый патриций решил:

― А теперь займёмся тягостной реальностью жизни.

Он положил труп Агриппы на постель и, попросив подготовить дочь, поддержав её сердце в этом тревожном событии, открыл двери покоев и созвал всех домашних слуг. Он заявил о произошедшем событии властям и одновременно начал собственное детальное расследование, чтобы вытащить на свет причину преступления, хотя подобные случаи считались довольно банальными в зловещие дни правления Домиция Нерона в Риме.

Несколько рабов заявили, что видели Плина Севера со своим братом в тот вечер; но слово сенатора опровергло их информацию утверждением, что брат жертвы уехал ещё днём в порт Массилии.

Следовательно, Сауль был тем подозреваемым, который должен был дать разъяснения. И пока не началась церемония похорон, сенатор лично опросил его и предположил, что у него есть основания верить в его виновность, потому что слыша его уклончивые и неточные намёки и ответы, которые не удовлетворяли его требованиям психологического допроса. Его утверждения и намёки не совпадали в точными утверждениями Анны, чью прямоту слов он прекрасно знал. В некоторых своих ответах он отрицал своё присутствие в покоях Агриппы, и этого было достаточно, чтобы сенатор мог убедиться, что он лжёт.

Что касается Плина, его не могли найти, и только обнаружили лаконичное свидетельство его отъезда в Массилию, что действительно имело место в ночь трагедии, после решительной ссоры с братом во дворце Авентина.

Таким образом, в компании Аврелии он отплыл к Галлии на величественной галере, держа курс через спокойные воды старинного Римского моря.

Но сенатору нужно было послушать и признания своей дочери, чтобы вырвать последнюю исповедь ничтожного вольноотпущенника, в чьей виновности он уже не сомневался. Итак, он постарался организовать очень скромные похороны сына своего друга, на которых Сауль де Жиорас имел неосторожность присутствовать со всей своей ядовитой безмятежностью хитроумного разума.

Под влиянием смертельных токсических веществ, которые передавала Атея, изменница-служанка, подкупленная Аврелией, отравившая в своём невежестве все косметические средства, предназначенные для лечения кожи и век, которыми пользовалась её хозяйка, у Флавии Лентулии усилились физические страдания, не считая её ужасного психологического состояния перед лицом тягостного события, придавившего её тяжестью неразрешимых сомнений.

Казалось, зло детства вновь ожило, на её теле снова появились болезненные рубцы и раны, а глаза казались серьёзно затронутыми беспощадной болезнью.

Через три дня после похорон Агриппы Публий Лентул, глубоко озабоченный, с большим вниманием, любовью и интересом выслушал её интимный и тревожный рассказ. Закончив слушать подробное изложение своей дочери, чьё супружеское несчастье глубоко трогало его, старый сенатор решил снова допросить Сауля в её присутствии. Но, послав гонца за отпущенником Фламиния, он был изумлён пришедшей новостью.

Сауль де Жиорас, ответив на личные обвинения Публия Лентула до начала церемонии похорон Агриппы, ясно понял отношение Публия к нему и заключил, что ему не удастся обмануть старого сенатора дважды.

Два дня спустя после погребальной церемонии отпущенник, встревоженный и настороженный, отправился к Араксу в его жалкий приют в Эсквилине.

Искренне веря в чудесные вмешательства мага с его волшебными способностями, которыми, правда, пользовались мрачные потусторонние силы, и привязанного к своим зловещим финансовым амбициям, Сауль отметил, что прорицатель принимает его со своей обычной таинственной флегмой. Он оставил на виду объёмистый набитый деньгами кошелёк, словно желая показать ему свои богатые финансовые возможности, с целью приобрести талисман своего счастья.

Старый колдун, с годами покрывшийся морщинами, видя щедрую предрасположенность клиента, благожелательно и таинственно улыбался ему, и его взор, казалось, проникал в его напуганные и тревожно бегающие глаза.

― Аракс, ― воскликнул Сауль почти умоляющим тоном, ― я устал ждать любви от женщины, которую я обожаю! Я угнетён и озабочен. Мне надо успокоиться. Послушай меня! Мне нужно получить из твоих рук талисман блаженства для моей несчастной любви!..

Старый прорицатель на несколько минут обхватил голову руками в свойственной ему манере, и затем почти потухшим голосом ответил:

― Господин, голоса из невидимого мира говорят мне, что ваша скорбь не является результатом непонятой и отчаявшейся любви.

Но отпущенник Фламиния, который в своём сознании испытывал глубокое отчаяние оттого, что убил друга и добродетели в самом расцвете его юности, оборвал его на полуслове, решительно воскликнув:

― Как ты смеешь перечить мне, подлый колдун?

Но Аракс, со странным блеском в искрящихся глазах, быстро отреагировал:

― Значит, вы считаете меня подлым колдуном? И тем не менее, я не перестану говорить истину, когда посчитаю это уместным.

― На какую таинственную истину ты здесь намекаешь? — спросил отпущенник в глубоком отчаянии.

― А истина в том, друг мой, ― сказал маг с почти зловещим спокойствием, ― что если вы так расстроены, то только потому, что вы — преступник. Вы хладнокровно убили своего благодетеля и друга, и совесть злодея опасается жёстких действий правосудия!

― Замолчи, ничтожество! Как ты узнал об этом? — возбуждённо вскричал Сауль, в то же время ощупывая кинжал в складках своей накидки.

И приблизившись к беззащитному старику, глухим тоном добавил:

― Так как твои оккультные науки дают тебе знания, опасные для спокойствия людей, то ты тоже должен будешь исчезнуть!..

Аракс понял, что настал решающий момент. Этот разгневанный человек был способен уничтожить его одним ударом. В мгновение ока просчитав ситуацию, он мобилизовал все словесные уловки, чтобы сохранить свою бесценную жизнь, и выдавил из себя приторную благожелательную улыбку, воскликнув при этом:

― Ну, ладно, ладно! Если я и сказал истину, то только, чтобы вы могли оценить мои духовные возможности. Но если хотите, я могу вам немедленно передать необходимый талисман. С ним вы будете глубоко любимы женщиной вашей мечты. С ним вы измените свои самые сокровенные чувства этой женщины, которая составит счастье всей вашей жизни. К тому же, вы не первый, кто забирает жизни у себе подобных, потому что ко мне каждый день ко мне приходят клиенты в ситуации, подобной вашей, и стучат в эту дверь. Кроме того, у нас должно быть взаимное доверие друг к другу, вы же мой клиент вот уже добрых десять лет.

Слушая его благожелательные и спокойные слова, отпущенник Фламиния вновь спрятал свой меч, рассчитывая на новые счастливые перспективы и соглашаясь во всём с прорицателем, который усадил его и занимал его внимание в течение часа описаниями подобных случаев с тем, кто к нему приходил, показывая теоретически эффективность своих чудесных амулетов. Беседа приняла добрую форму, когда Сауль потребовал немедленной передачи ему талисмана, эффективность которого он хотел проверить в этот же день, на что Аракс поспешно ответил:

― Ваш талисман готов. Я могу передать эту ценность вам сейчас же, всё зависит только от вас, потому что надо ещё выпить магического снадобья, которое введёт вас в духовное состояние, необходимое для этого акта.

Сауль ничего не заподозрил в предписаниях старого египтянина, в его странных действиях, и прошёл в комнату, украшенную различными экстравагантными символами, неведомыми ему. Аракс делал самые таинственные мизансцены. Он надел на его обычную тогу широкую тунику, похожую на его одеяние, и после совершения неких магических непонятных жестов вошёл внутрь небольшой лаборатории, где взял очень сильный яд, тихо говоря себе: «Ты получишь тот талисман, который лучше всего подходит тебе в этом мире».

Он налил в кубок вина несколько капель опасного напитка и, с широкими зрелищными жестами, словно подчиняясь какому-то неведомому ритуалу, дал Саула выпить содержимое кубка, продолжая свои экзотические жесты, которые были красочными и зловещими выражениями экстравагантной магии смерти.

Выпив вино с твёрдым намерением сохранить свой амулет счастья, отпущенник почувствовал, как немеют его ноги и руки под воздействием какой-то неведомой разрушительной силы, даже голос, чтобы выразить свои сокровенные эмоции, стал куда-то исчезать. Он хотел закричать, но не смог, а все его усилия встать были напрасными. Постепенно его глаза мрачно преобразились, словно затянувшись плотной неописуемой тенью. Он хотел выразить свою ненависть магу-убийце, как-то избавиться от силы, сжимавшей ему горло, но его язык одеревенел, а все жизненные центры сковал пронизывающий холод. Он опустил голову на локти, которыми он опирался о стол, и понял, что все его живые силы организма разрушает жестокая смерть.

Аракс спокойно закрыл комнату, словно ничего не произошло, и вернулся в свою лавочку принимать многочисленных клиентов, не теряя своей обычной безмятежности.

А ночью он зашёл в комнату, опустошил кошелёк покойника и тщательно переложил монеты в свои обильные запасы скупого.

В одиннадцать часов ночи, когда весь город спал, старый колдун Эсквилина, везя небольшую ручную тележку с большим мешком, смешался с рабами, работавшими ночными перевозчиками.

После долгого пути он вышел в окрестности Форума, между Капитолием и Палантином, где отдохнул немного, ожидая последней четверти зари.

Тогда он выложил свою поклажу в тёмное место на проезжей дороге и спокойно вернулся домой.

Утром труп Сауля легко опознали, и сенатор, искавший отпущенника, чтобы обвинить его, с великим удивлением узнал об этом. Он спрашивал себя о причинах столь неожиданной и странной смерти. Изумлённый действием механизма божественного правосудия, он спрашивал свою совесть, не был ли Сауль одним из тех преступников, которых судят законом воздаяния на бесконечном пути судеб.

Его сердце, никогда ранее не склонявшееся к глубоким философским вопросам, терялось в бездне предположений, вспоминая советы духа Фламиния и возвышенные уроки Анны из Евангелия: с лучшими побуждениями его сердце старался решить проблему прощения и жалости. Желая удовлетворить свою совесть в ежедневной деятельности, он старался противоречить своим традициям и обычаям перед лицом события, и, придя в резиденцию палача своих детей, он предпринял все меры, чтобы были соблюдены все приличия и уважение в церемонии похорон. Рабы и слуги доверия были уполномочены решить все проблемы, касающиеся дел, оставленных покойником, но участвуя на похоронах, Публий Лентул чувствовал себя удовлетворённым, победив свою личную неприязнь, и отдал последние почести и памяти Фламиния.

Находясь вместе со своей новой подругой в Авенио, Плин Север от друзей узнал о трагедии, произошедшей в Риме в ночь его отсутствия. Его также поставили в известность о тягостных сомнениях о его невиновности. Глубоко уязвлённый в своей чувствительности, вспоминая брата, который столько раз доказывал ему свою любовь, он захотел вернуться, чтобы соответственно прояснить ситуацию и отомстить за его смерть; Но, размякший в объятиях Аврелии, боясь осуждения старого сенатора, которого он почитал как отца, не считая подозрений, которые внушала ему новость о необъяснимой болезни его супруги, он продолжал свою непонятную жизнь, болтаясь между Авенио, Массилией, Прелатом[20], Антиполисом[21] и Ниццей, пытаясь забыть в вине удовольствий о великих обязанностях, наложенных на него.

Под боком у Аврелии жизнь офицера протекала в преступном спокойствии вот уже долгих три года, когда однажды он с неприятным удивлением застал свою вероломную подругу в объятиях музыканта и певца Сергия Ацеррония, прибывшего в Массилию с шумными радостями столицы Империи.

В этот горький день своего существования сын Фламиния застал изменницу с оружием в руке, намереваясь лишить её распутной и преступной жизни. Но в момент своего реванша он посчитал, что убийство женщины, хоть и дьявольски развращённой, не должно входить в бег его жизни. Он посчитал, что оставить её жить на извилистом пути своих жестокостей было бы лучшей местью для его обманутого и несчастного сердца.

И тогда он навсегда покинул эту ничтожную личность, которая позже была убита в Антии[22] беспощадный кинжалом Сергия, который не вынес её неверности и упорства в грехе.

Чувствуя себя одиноким, Плин Север с горечью оценивал суетные ошибки своей жизни. Он вновь пережил прошлое недостойных мелочных обид и безумств. Почти обнищавший, он посчитал себя слишком ничтожным, чтобы вернуться в римское общество, где столько раз блистал в молодости, в своих счастливых и безумных авантюрах.

Напрасно сенатор посылал любящие призывы. Призванный к чести тягостными уроками своей собственной судьбы, офицер, поддерживаемый несколькими друзьями из Рима, предпочёл усилия для своего восстановления в городах Галлии, где он жил долгие годы в молчаливом тяжком труде для восстановления своего имени о отношению к имени родителей и своих самых близких друзей.

Уже в зрелом возрасте глубоких размышлений ему понадобились великие усилия для восстановления, вдали от своих самых дорогих существ.

Что касается старого сенатора, в своих жестких духовных структурах, он с решительностью сопротивлялся резким ударам судьбы. Обращая каждодневную борьбу в лучший путь просветления, он наблюдал, как проходят годы, без устали и лени.

Со дня трагических событий, когда Агриппа и Сауль таинственным образом лишились своих жизней, Флавия Лентулия, окончательно покинутая своим мужем, навсегда подорвала своё здоровье. На её кожном покрове эффект от ядов Атеи прошёл и был побеждён, благодаря действию медикаментов, но свет в её глазах потух навсегда. Слепая, с надорванным здоровьем, она всё же нашла в щедром сердце Анны материнскую любовь, которой ей так не хватало в этих тягостных обстоятельствах жизни.

А физическая конструкция сенатора, тем не менее, сопротивлялась всем потрясениям и невзгодам.

Между любящей помощи для своей дочери и политическими сражениями, которые требовали от него всё больше внимания, его дни летели, полные острой борьбы, но молчаливые и грустные, как всегда. Его разум теперь располагал самыми лучшими и искренними намерениями усвоения святой сущности учения Христианства, и в таком состоянии его сердце встречало старость, как если бы тени освещались ласковыми и приятными звёздами. В глубине его души царила невозмутимая безмятежность. Но в жизни мужчины всегда присутствовало беспокойное дуновение усилий по осуществлению своего времени. Сердце его смирилось с тягостными и горькими разочарованиями судьбы, но высшая власть Империи была в руках тирана, который должен был пасть для пользы восстановления права и семьи; и ради этого, вместе со множеством своих спутников, он начал тонкий труд внутренней политики во имя падения Домиция Нерона, который продолжал подчинять город отвратительным зрелищам своего ужасного правления.

Кай Пизан Сенека, вместе с другими почтенными личностями эпохи, наиболее преданные делу патриотизма и любви к справедливости, попали в преступные руки злодея, который заливал кровью корону. А Публий Лентул, вместе со спутниками своего пути, трудившимися в молчании и тени тайной дипломатии рядом с военными и народом, ждал смерти или отстранения тирана от власти в предвкушении света будущего, возникшим с эфемерным правлением Сергия Сульпиция Гальбы, который, по словам Тацита, считался достойным высшего правления Империи, если бы не стал императором.

Глава 8 Разрушение Иерусалима

С 58-го года прошло более десяти лет, молчаливых и горьких, в повседневной жизни героев этой истории.

И только в 68-м году примирительная политика большого числа патрициев, среди которых был и Публий Лентул, смогла окончательно свергнуть Домиция Нерона и его невероятные жестокости. Однако вознесение на трон Гальбы продлилось всего лишь несколько месяцев, и 69-й год готовил великие события в жизни Империи.

Многочисленные сражения наполнили город страхом и кровью.

Ужасная ссора между Отконом и Вителлием поделила все классы римской семьи на враждебные фракции, крайне ненавидевшие друг друга.

Наконец, знаменитое сражение Бедриака предоставило трон Вителлию, который установил новый круг жестокостей во всех политических секторах.

Однако внутренняя дипломатия, оставаясь в тени, внимательно следила за ситуацией, чтобы помешать наступлению ново волны политических убийств и подлостей.

Вителлий продержался у власти лишь восемь месяцев, потому что в том же 69-м году легионы из африканской территории, управляемые тонкой политикой тех, кто низверг Нерона и его сторонников, провозгласили Веспазиана кандидатом на высшую инвеституру Империи. Новый император, который ещё находился на полях своих военных действий, задействованный в усмирении далёкой Иудеи, удовлетворял самым смелым требованиям всех светских и военных классов и был принят с триумфом на высший пост. Начиналась престижная эра Флавианов.

Веспазиан составлял часть этой группы трудолюбивых патрициев, которые безо всякого тщеславия способствовали падению тиранов.

Личный друг Публия Лентула, Император стал знаменитым не только за свои военные победы, но и за разумное политическое обучение, отмеченное в Риме со страшных дней правления Калигулы.

Под его административным руководством должна была остановиться правительственная безнравственность, начинался новый период понимания нужд народа, и по пути его экономических и финансовых планов Империя шла к установлению новой эры.

Публий Лентул переживал все эти события с радостью, после шестидесяти семи лет борьбы и трудных испытаний жизни. Но в спокойном свете своей старости его моральная и физическая устойчивость оставались теми же.

В перспективе лучших дней для патриотических свершений он рассматривал теперь время, которое он отрывал от своей слепой дочери для работы на коллективное благо, как потраченное с пользой. И именно с таким настроением, с сознанием выполненного долга, в соответствии со своими концепциями, он отправился во дворец на личный призыв Императора, который не пренебрегал помощью и советами многочисленных своих старых друзей и единомышленников.

― Сенатор, ― сказал ему Веспазиан в спокойной обстановке одного из прекрасных кабинетов имперской резиденции, ― я позвал вас, чтобы вы поддержали свою традиционную преданность Империи в решении дела, которое я считают очень важным[23].

― Слушаю вас, Светлейший!.. — взволнованно ответил Публий.

Но Император дипломатично прервал его:

― Нет, дорогой мой, давайте говорить как давние друзья. Оставим на время протокол.

И видя, что лицо сенатора тронула улыбка признательности в ответ на его естественные и искренние слова, он продолжил изложение вопроса, который его интересовал:

― Призванный в Рим на высший пост, я не смел не подчиниться святым предписаниям, которые обязали меня к исполнению этого великого долга. Я был вынужден оставить своего сын в деле усмирения мятежной Иудеи. Всю свою жизнь я считал эту работу лучшим усилием для сохранения жизнеспособности Империи, в развитии её славных традиций.

Тем не менее, получается так, что осада Иерусалима длится уже бесконечное время, что ведёт за собой самые серьёзные последствия для моих экономических проектов в программе обновления, которую я обязался осуществить в лоне правительства.

Полагаю, что мой мужественный Тит, кроме военных помощников, сопровождающих его в этом отважном предприятии, нуждается и в совете штатских людей. И я подумал создать этот совет из своих самых близких друзей из тех, кто знает Иерусалим и его окрестности.

Во время своих первых экскурсов в работу муниципалитета я познакомился с вашими трудами по административной реформе Иудеи, узнав, что вы прожили в Иерусалиме более двадцати лет.

И я бы очень хотел, чтобы вы, вместе с некоторыми из наших спутников, приняли на себя миссию направлять в нужное русло военную тактику моего сына. Тит сейчас нуждается в политической помощи кого-нибудь, кто знает город с его мельчайшими закоулками, а также разговорные наречия народа, чтобы преодолеть ситуацию, которая с каждым разом становится всё тягостней.

Публий Лентул сначала подумал о своей больной дочери, но, вспомнив об абсолютной преданности Анны, которая прекрасно могла бы заменить его на какое-то время, он решительно и энергично ответил:

― Мой благородный Император, ваше высочайшее слово есть слово Империи. Империя приказывает, и я подчиняюсь, считая для себя честью выполнить ваши решения и тем ответить на ваше доверие.

― Большое спасибо! — сказал Веспазиан, удовлетворённо протягивая ему руку. — Мы всё подготовим, чтобы ваш отъезд, вместе с отъездом двух-трёх наших друзей, состоялся не позже, чем через две недели.

Так и случилось.

После трогательного и тягостного прощания с дочерью, которая оставалась на попечении преданной служанки во дворце Авентина, сенатор сел на величественную галеру, которая отплыла от Ости и скоро вышла в открытое море, направляясь к Иудее.

Старый патриций переживал вновь все тягостные перипетии путешествия времён своей блаженной юности, в то время, когда он ещё не придавал счастью его истинного значения, в сопровождении супруги и двоих детей.

Да, маленькая фигурка Марка, исчезнувшего сына, казалось, вновь возникала перед его глазами, в ореоле лучистого и священного очарования.

Когда-то, в Кафарнауме, поддавшись клеветническим словам Сульпиция Тарквиния, он сомневался в преданности своей жены, думая позже, что похищение его ребёнка было последствием её неверности. Но сейчас суд его совести признавал Ливию свободной от всех своих ошибок. Её семейная жертва и героическая смерть в цирке составляли самое большое доказательство высшей чистоты её сердца. В минуты раздумий ему казалось, что он возвращается в прошлое с его нескончаемыми страданиями, всё время скользя в давящем мраке тайны, когда он старается перечитать страницы этой тягостной главы своего существования.

В какую неведомую бездну увели его сына, который мог бы продолжить дело его благородного имени?

Отцовские эмоции, казалось, вновь растревожили его после стольких лет и стольких страданий в семье.

Но хоть в глубине его души витали самые тягостные сомнения, сенатор, в строгости своих моральных убеждений, предпочитал верить, что Марк убит обычными разбойниками, промышляющими воровством и грабежами, чтобы никогда не призывать своих отцовских обязательств.

Так он хотел верить, но это путешествие представлялось ему как бы анализом своих самых дорогих и самых острых воспоминаний.

Вечером, в мягких сумерках Средиземноморья, ему казалось, что он видит силуэт Ливии, качающей малыша и говорящей с ним любящим и ласковым тоном, а также образ Комения, своего доверительного слуги среди прочих подчинённых ему слуг и рабов.

В компании трёх штатских советников он без малейших трудностей прибыл в место назначения. Этот малый совет близких друзей Императора, таким образом, сразу же предстал в распоряжение Тита, который смог воспользоваться их мнениями и с большим успехом использовать их советы, исходящие из богатого опыта и знания области и её обычаев.

Сын Императора был щедр и лоялен ко всем своим соотечественникам, которые считали его своим другом и благодетелем. Но к своим противникам Тит был абсолютно беспощаден.

Вокруг его страстной и бесстрашной личности находились многочисленные легионы солдат, которые дрались с яростным ожесточением.

Осада Иерусалима, оконченная в 70-м году, стала одной из самых впечатляющих в истории человечества.

Город подвергся осаде именно потому, что нескончаемые толпы паломников, приходящих из разных уголков провинции, объединились в знаменитом храме для празднования мацы. Откуда и колоссальное число жертв и яростная борьба печально известного сопротивления.

Количество мёртвых в ужасающем противостоянии дошло до одного миллиона, римляне взяли почти сто тысяч пленников, среди которых одиннадцать тысяч были вырезаны победными легионами, после отбора здоровых мужчин, посреди жутких сцен крови и дикости, совершённых солдатами.

Старого сенатора угнетало ужасное зрелище резни, но ему приходилось держать данное им слово, и он мужественно и добросовестно исполнял свою миссию.

Его мнения и знания много раз использовали с большим успехом, и поэтому он стал личным советником сына Императора.

Ежедневно, в компании своего друга, сенатора Помпилия Красса, он посещал самые передовые посты сил нападавших, проверяя эффективность нового направления, используемого в военной стратегии своих соотечественников. Руководители операций много раз предупреждали, чтобы они не заходили слишком далеко в своём бесстрашии, но Публий Лентул не проявлял ни малейшего страха, организуя, в своём преклонном возрасте, точные службы топографической разведки знаменитого города.

Наконец, накануне падения Иерусалима, битва шла почти врукопашную на всех точках проникновения в город. Как с одной, так и с другой стороны, были прорывы во вражеский стан, со взаимной жестокостью против к тем, кто имел несчастье попасть в плен.

Несмотря на охрану, окружавшую их, и из-за мужества, которое они проявляли, Публий и его друг попали в руки нескольких противников, которые, заметив их форму высоких сановников Имперского Двора, сразу же отвели их к одну из руководителей отчаянного сопротивления, расположившегося в каком-то большой доме, служившем казармой, расположенном вблизи башни Антонии.

Публий Лентул, наблюдая дикие кровавые сцены неизвестного взбунтовавшегося плебса, вспомнил о тягостном вечере Голгофы, когда милосердный пророк из Назарета изнемогал, неся свой крест, под улюлюканье и шум разъярённой толпы. И пока он шёл, изуродованный с невероятной жестокостью, старый сенатор также решил, что если пришёл момент его смерти, он должен умереть героически, как его собственная жена, в холокосте своих принципов, хоть разница между Царством Иисуса и Империей Цезаря всё же была основательной. Но его мучила мысль, что он оставляет Флавию Лентулию сиротой, он желал, чтобы у его дочери была такая же упорная и благородная преданность, как у Анны, и чтобы у Флавии была материальная поддержка его состояния.

В таком расположении духа, захваченный врасплох чередой событий, он шёл сквозь оживлённые улицы, полные криков, ругательств и крови.

Иерусалим, охваченный террором, мобилизовал свои последние силы, чтобы избежать полного разрушения.

Через несколько часов, изнемогающими от усталости и жажды, Публий и его друг были препровождены в мрачный кабинет одного из евреев-руководителей, который отдавал самые безжалостные приказы о пытках и смерти для всех узников-римлян, в ответ на жестокости врага.

Достаточно было одного взгляда Публия на характерные черты старого израильтянина, чтобы начать жадно искать похожий образ в массе своих самых сокровенных и далёких воспоминаний.

Но ему никак не удавалось сразу же опознать этого персонажа.

Старый руководитель, однако, посмотрел на него интригующим взором и удовлетворённо воскликнул с нотками ненависти, которые проявлялись в каждом его слове:

― Пресветлый сенатор, ― сказал он с ироническим и пренебрежительным пафосом, ― я знаком с вами вот уже много долгих лет.

И, внимательно глядя на Публия, он ехидно подчеркнул:

― Более всего я польщён присутствием гордого сенатора Публия Лентула, бывшего посланника Тиберия и его последователей в эту гонимую и избиваемую римскими прихвостнями провинцию. К счастью, силы судьбы не позволили мне уйти в мир иной, не отомстив за незабываемое оскорбление.

Подойдя к старому патрицию, который смотрел на него в крайнем изумлении, он повторял с раздражающей настойчивостью:

― Вы меня не узнаёте?…

На лице сенатора было видно физическое истощение перед лицом такого тяжкого испытания в его жизни; напрасно он всматривался в лицо коварному Андрэ де Жиорасу, имевшему теперь высокое влияние на работы в известном храме, по причине состояния, которое ему удалось накопить.

Видя неспособность узника, в высшей степени заинтересовавшего его, и на все вопросы отвечавшего молчаливым жестом отрицания, признать его, старый еврей с сарказмом бросил: ― Публий Лентул, я Андрэ де Жиорас, отец, которого ты оскорбил однажды своим приступом горделивого тщеславия. Теперь ты вспомнил меня?

Узник утвердительно кивнул головой. Видя, однако, что его дерзость не смутила того, руководитель Иерусалима в отчаянии настойчиво спросил:

― Почему ты не чувствуешь себя униженным в этот момент, когда ты в моей власти? Я ведь сегодня могу решить твою судьбу!.. Почему не просишь ты пощады?

Публий был истощён. Он вспомнил свои первые дни в Иерусалиме, вспомнил и посещение этого интеллигентного и возмущённого земледельца. Внутренне он пытался вспомнить, какие меры он предпринял как государственный муж, чтобы сын еврея вернулся в отчий дом, и не мог понять, почему в его непокорённом сердце было столько желчи. Он решил ничего не говорить этому отчаявшемуся и свирепому человеку, в согласии со своим внутренним душевным состоянием. Но перед этой отважной настойчивостью, не отрекаясь от своих старинных традиций гордости и тщеславия, которые были присущи ему раньше, и словно желая показать свою уверенность в столь тягостных обстоятельствах, он наконец энергично ответил:

― Если вы считаете, что выполняете свои святые обязанности, стоящие выше личных недостойных чувств, не ждите, что буду просить у вас пощады, если вы действительно исполняете свой долг.

Андрэ де Жиорас поморгал ресницами, в растерянности от столь неожиданного ответа, и стал вышагивать из одного конца кабинета в другой, выбирая лучший способ осуществления своей ужасной мести.

После нескольких мгновений мрачной тишины Он нашёл достойное решение своим жестоким планам и позвал глухим голосом одного из своих многочисленных охранников, приказав ему:

― Быстро сходи к Италу и скажи ему от моего имени, что он должен завтра быть здесь как можно раньше для выполнения моих распоряжений.

И пока гонец выходил, он обратился к обоим узникам с такими словами:

― Падение Иерусалима неминуемо, но я отдам последнюю каплю своей старой крови, чтобы уничтожить гадюк вашего народа. Ваша проклятая раса пришла обогатиться в этом избранном городе, и я наслажусь местью над вами обоими, гордыми сановниками империи жестокости и преступлений! Когда откроются ворота Иерусалима, я исполню свои неумолимые намерения!

Он замолчал, и достаточно было одного жеста, чтобы оба друга были брошены в мрачную и сырую камеру, где они провели ужасную ночь тягостных предположений, обмениваясь горькими мыслями.

На следующее утро их вызвали к последнему испытанию.

В городе уже были слышны первые звуки победных римских сил, которые предавались террору и грабежам униженного и безоружного населения.

Повсюду можно было видеть, как спешно бежали женщины и дети, в ушах стоял адский шум, слышны были тревожные крики; а этом большом каменном доме засело достаточно большое число руководителей и бойцов для последнего сопротивления.

Публия и Помпилия привели в большой зал, откуда они могли слышать усиливающийся шум победы имперских сил после драматических и жестоких событий, и везде — террор, грабежи и уличные бои. Но здесь, в этом просторном и укреплённом помещении, у них были сотни вооружённых воинов и политических руководителей израильского сопротивления, которые пристально смотрели на них.

Перед лицом победного наступления римских легионов можно было заметить тревогу и страх, царившие на их лицах, но всё же был и общий интерес к двум важным узникам Империи, словно они представляли собой последний объект, на котором можно было выместить всю свою ненависть и месть.

Андрэ де Жиорас всё же изменил ситуацию, заговорив странным зловещим голосом, который отдавался во всех углах дома:

― Господа! Наша отчаянная защита подходит к концу, но у нас есть утешение — два великих руководителя проклятой грабительской политики Римской Империи!.. Один из них — Помпилий Красс, который начинал свою карьеру государственного мужа в этой несчастной провинции, установив долгий период террора над нашими несчастными соотечественниками! Другой, господа, ― это Публий Лентул, горделивый посланник Тиберия и его последователей в униженной на все времена Иудее, посылавший в рабство наших юных сыновей и установивший преступные суды во всех провинциях, вызывая страх у наших гонимых и избиваемых братьев там, в своей резиденции в Галлии!.. И поэтому, перед тем, как проклятые солдаты имперских грабителей захватят и уничтожат нас, исполним наши намерения!..

Все присутствовавшие слушали его слова, словно это был последний приказ руководителя, которому надо слепо повиноваться.

Оба сенатора были привязаны к пыточному столбу; не имея возможности пошевелиться, они могли проявлять движения только своими глазами, молчаливыми и спокойными перед этой жертвой.

― Наша месть, ― продолжал объяснять отвратительный израильтянин, ― должна соответствовать критериям Античности. Первым умрёт Помпилий Красс, самый старый, чтобы тщеславный сенатор Публий Лентул оценил наши усилия по уничтожению силы его проклятой Империи.

Помпилий пристально посмотрел на своего друга, словно молча и тревожно прощаясь с ним, в этот последний час жизни.

― Никанор, эта задача возлагается на тебя, ― сказал Андрэ, повернувшись к одному из своих спутников.

И дав крепко сложенному солдату зловеще поблёскивающий меч, он добавил с глубокой иронией:

― Вырви ему сердце, чтобы его друг навсегда сохранил в своей памяти сегодняшнюю сцену.

Глаза приговорённого заблестели сильной тревогой, а его лицо чрезвычайно побледнело, выявив тягостные чувства, охватившие его душу. Он обменялся со своим спутником по несчастью незабываемым взглядом.

Публий Лентул пришлось увидеть эту страшную сцену, которая длилась всего несколько минут.

С первого удара меча седовласая голова мученика поникла, из рассеченной груди было вырвано ещё бившееся окровавленное сердце.

А между тем ещё живущий сенатор уже слышал шум приближавшихся победных своих соотечественников. Ему казалось, что бой уже идёт у ворот этого дома, где засело это сборище вендетты и преступлений. Чудовищная сцена ужасала его душу, всегда такую оптимистичную и решительную, но он не потерял своего высокомерного жёсткого вида, которое сам себе навязал в этом тревожном состоянии.

После поспешной казни Помпилия, хоть все присутствовавшие и осознавали чудовищность ситуации, Андрэ де Жиорас вновь возвысил голос:

― Друзья мои, ― глухо заявил он, ― старику досталась милосердная смерть, но этому подлому сенатору, слушающему нас, мы даруем горькую казнь жизни в могиле своих бредовых иллюзий, тщеславия и гордыни!.. Публий Лентул, бывший посланник Императоров, будет жить!.. но жить без глаз, которые освещали ему путь высшего эгоизма на нашем большом несчастье!.. Мы оставим его в живых, чтобы во мраке своей ночи он пытался видеть глазами рабов, которых он всю жизнь топтал.

Наступила тягостная тишина, хоть снаружи были слышны ржание лошадей и бряцанье оружия, сливавшиеся в зловещий хор криков, стонов, ругательств атаки и отчаянного сопротивления последней баррикады.

Андрэ де Жиорас, тем не менее, оживлённый в своей жажде мести, сохраняя уравновешенность в этот трагический час судьбы, которая всех их ждала, энергично воскликнул: ― Итал, эту задачу предстоит выполнить твоим рукам. Из тревожного собрания присутствовавших отделился мужчина, примерно сорока лет от роду, который изумил сенатора патрицианской утончённостью черт лица. Их взгляды пересеклись, и ему показалось, что он открыл в этой душе связь странного и необъяснимого сходства.

Итал? Не напомнило ли ему это имя что-то в окрестностях своего незабываемого Рима? Почему этот человек, по всей очевидности, благородной крови, находился здесь, сражаясь вместе с мятежными евреями, отравленными ненавистью?

В свою очередь, палач, названный спокойным голосом Андрэ, казалось, склонялся к любви и милосердию в отношении этого спокойного старика, привязанного руками и ногами к пыточному столбу, и колебался перед долгом исполнения зловещего и беспощадного намерения своего руководителя.

Прошло несколько минут, и у широкой мрачной двери появился израильский воин, который нёс на блюде раскалённый железный меч, заточенный конец которого лежал на горящих углях.

С интересом глядя на таинственное лицо Итала, в расцвете его взрослых лет, молчаливый сенатор не мог скрыть своего любопытства к этому утончённому силуэту.

Андрэ же наслаждался картиной, и, заметив скрупулёзное внимание приговорённого, вырвал его из этого состояния удивления, иронично заметив:

― Итак, сенатор, вы любуетесь благородной статью Итала?… Знайте же, что если патриции позволяют себе роскошь владеть израильскими рабами, то господа из Иудеи тоже ценят слуг римского типа. Правда, я вынужден отметить, что всегда опасно держать подобного раба в городе, по причине проклятия патрициата, которое царит сегодня повсюду; но мне до сих пор удавалось держать этого человека работником в сельском хозяйстве.

Публий Лентул едва мог понимать скрытый смысл этих ироничных слов. Ему не оставалось времени на подобный экскурс в прошлое. Он заметил, что Андрэ умолк, отдавая должное быстроте, с которой должна была произойти казнь, чтобы не успело остыть остриё предначертанного сенатору меча. Перед множеством ошеломлённых и отчаявшихся взоров, не знавших, то ли им присутствовать при этой ужасной сцене, то ли готовиться к оглушительному вторжению сил Тита, которые в этот момент пробили брешь в последней баррикаде, неумолимый палач передал Италу страшный инструмент казни.

― Итал, ― энергично сказал он, ― дорога каждая минута. Мы выжжем ему зрачки, даровав тем самым ему могилу вечных теней посреди жизни.

Но бедняга, растроганный до слёз видом орудия пытки, которую он должен был свершить своими руками, казался нерешительным и колеблющимся.

― Господин. ― умоляюще сказал он, не в силах сформулировать отказ.

― Что за колебания?… — возразил Андрэ, оборвав его на полуслове. — Или тебе нужен кнут, чтобы ты подчинился?

Итал униженно взял меч. Он медленно подошёл к приговорённому, полному смирения и внутренней силы. В это последнее мгновение их взгляды встретились, обменявшись вибрациями взаимной симпатии. Публий ещё раз взглянул на его силуэт, тронутый неоспоримым благородством, разрушенным линиями, характерными для тяжёлой физической работы. Застывшее в его глазах при полном освещении и в последний раз, притяжение, которое он ощутил к этому человеку, было настолько сильным, что он необъяснимым образом вспомнил о своём маленьком Марке, полагая, что если он всё ещё жив и находится во враждебном стане, то он должен был бы быть именно этого возраста и выглядеть именно так.

Руки Итала, дрожащие и колеблющиеся, приблизились к его утомлённым глазам, словно в мягком движении нежности; но раскалённый конец меча с быстротой молнии выжег его горделивые и ясные глаза, навсегда погрузив их во мрак.

В этот момент мученик услышал адские крики по всему залу.

Неописуемая боль исходила от выжженных глазниц, заставляя его испытывать ужасные страдания.

Он уже больше ничего не различал, кроме плотных теней застилавших его разум. Но он догадывался, что победные силы римлян запоздало пришли освободить его.

Посреди оглушительного шума Андрэ де Жиорас приблизился к нему и сказал на ухо:

― Я мог бы ещё убить тебя, подлый сенатор, но хочу, чтобы ты жил. Я открою тебе теперь, кто такой Итал, твой последний палач!..

Но под сильным ударом мечом, нанесённым римским легионером, старый израильтянин рухнул на землю без сознания, а метко нацеленный удар кинжала сразил Итала, стоявшего в нерешительности в своём ошеломлении и тяжело упавшем возле мученика, обняв его ноги многозначительным последним жестом.

Дружеские голоса окружали Публия Лентула в этой хаотичной обстановке. Ему сразу же развязали руки и ноги и вернули к свободе движений, пока другие легионеры убирали труп Помпилия Красса с выпотрошенной грудью, лежавшего посреди ужасающей картины кровавого варварства.

Когда утихли первые волнения, Публий Лентул, храня в памяти самые тягостные сомнения относительно слов своего неумолимого врага, прежде чем быть уведенным, поддерживаемым под руки своими спутниками на пост командования оперативными силами, где ему окажут первую помощь, попросил, чтобы с трупом Итала, который лежал возле кучи кровавых останков, обращались с наибольшим уважением, что и было исполнено. Однако один из его спутников возразил:

― Сенатор, прежде всего не забудьте, что ваше состояние требует от всех нас самых срочных мер помощи.

И словно провоцируя спонтанное объяснение раненого в отношении мёртвого, он деликатно спросил:

― Не этот ли человек совершил с вами такую пытку? Вопрос был неожиданным, и чувствуя необходимость оправдать такое своё отношение перед соотечественниками, слушавшими его, Публий резким голосом воскликнул:

― Вы ошибаетесь, друг мой. Этот человек, от которого остался лишь труп, был одним из наших, долгое время бывшим узником мстительного гнева властительного господина из Иерусалима. Взгляните на его благородные черты лица, и вы согласитесь со мной!..

И уходя, поддерживаемый своими друзьями, чтобы получить первую медицинскую помощь, он почувствовал, что исполнил свой долг, произнеся эти слова, потому что с его сердцем говорили какие-то таинственные голоса по поводу этого благородного взгляда, который тот направил в его глаза в последний раз в жизни.

Иерусалим на несколько дней был предан разграблению и хаосу, которым и занялась солдатня Империи, изголодавшаяся по удовольствиям и отравленная зловещим вином триумфа. Все руководители сопротивления были брошены в тюрьму, чтобы предстать перед Римом в своей последней жертве, на мемориальных празднествах победы. Среди них находился и Андрэ де Жиорас, который, восстановившись от полученных ран, был одним из тех, которые должны быть уничтожены на забаву публике в столице Империи.

После массового убийства одиннадцати тысяч узников, раненых и инвалидов, вырезанных победоносными легионерами, и после ужасающих зрелищ разрушения и разорения величественного храма, в котором Израиль видел своё бессмертное божественное творение для всех будущих плодовитых поколений, компактный кортеж победителей и побеждённых отправился в путь, полный несчётных богатств и чудесных трофеев, которые должны быть выставлены на обозрение в Риме как подтверждение победы, посреди хаотических вибраций и песнопений триумфа.

Смирившийся Публий Лентул плыл на комфортабельной и спокойной галере в абсолютном мраке своей слепоты, окружённый друзьями, предупреждавшими малейшее его желание, чтобы хоть как-то смягчить его моральные и физические страдания.

Перед тем, как прибыть в Рим, он много раз размышлял о том, как лучше обратиться к Андрэ, чтобы вырвать у него истину и облегчить его внутренние сомнения в отношении раба римского типа, который навсегда искалечил его, отняв бесценный дар зрения. Теперь он слеп, и чтобы осуществить своё желание, ему пришлось бы прибегать к долгому процессу договорённостей, особой помощи. Но и даже в таком случае, он не мог придумать, как лучше выслушать еврея, не роняя своих традиций личного достоинства, поддерживаемых на протяжении всей своей жизни.

Он всё ещё находился в тупике проблемы, когда снова прибыл во дворец Авентина в сопровождении многочисленных спутников по политической деятельности. Его дочь была вне себя от горя и шока, узнав о трагической новости его ослепления.

Анна, словно братский ангел, мужественная сестра всех несчастных, искренний ученик Христианства, с трепетным нетерпением ждала прибытия своего хозяина вместе с Флавией, полной неизъяснимого изнеможения:

― Отец мой, отец, о, какое несчастье!..

Но старый патриций, не теряя оптимизма, утешил её разум, сказав:

― Дочь моя, не предавайся глубоким догадкам о проблемах судьбы. Во всех событиях жизни мы должны славить божественные намерения Небес, и я желаю, чтобы ты собрала своё мужество, потому что теперь я только так и буду жить, рядом с тобой, во взаимных любящих утешениях! Сама судьба неизбежно отдалила меня от политических сражений, чтобы жить отныне единственно для тебя.

И они обнялись с чувством обнялись, их поцелуи и объятия смешались в одном общем несчастье, в вибрациях двух душ-узниц одних и тех же страданий.

Но Публий Лентул, несмотря на нужду в отдыхе и свою слепоту, которая делала невозможным все его инициативы, не утратил надежды услышать вновь слово своего ужасного врага, и ради этого он набрался терпения вплоть до дня празднования триумфа, тревожно ожидаемого римским народом.

Надо сказать, что старого сенатора, по причине его особого положения, сразу же привели в город; а победитель и его легионы собирались пройти по Риму со всеми пышными протоколами триумфаторов, в соответствии с многочисленными уложениями древней Республики.

В назначенный день вся столица и её населением в полтора миллиона жителей ждала пышных церемоний победы.

С первых часов рассвета уже начинали группироваться у ворот города победоносные легионы, без оружия, одетые в тонкие шёлковые туники, с выставленными напоказ замечательными лавровыми венками. Когда легионы вошли в ворота города под оглушительные аплодисменты нескончаемой толпы, им был предложено великолепное пиршество, во главе которого был сам Император со своим сыном.

Веспазиан и Тит, сразу же после церемоний Сената у портика Октавии, направились к Триумфальным Воротам, где совершили жертвоприношение богам и надели символы триумфа помпезных имперских празднеств. После окончания церемонии большой кортеж отправился в путь; Публий Лентул был там с тайным намерением выслушать откровенные слова главного узника, чей труп, после жертвоприношений дня, будет брошен в воды Тибра, согласно действующим традициям.

Все трофеи кровавых боёв, а также все побеждённые, которых насчитывалось довольно большое количество, были также приобщены к процессии в ходе этого неописуемого праздника.

Перед огромным кортежем проносили великое число произведений из чистого золота, украшенных живыми разнообразными цветами, а после них — драгоценные камни в немереном количестве, не только в коронах сверкающей красоты, но и в шкатулках, которые очаровывали зрителей своим разнообразием. Все эти сокровища несли молодые легионеры, одетые в пурпурные туники, грациозно украшенные позолотой.

После показа сокровищ, завоёванных триумфатором, сотнями проносили статуи богов необычайных размеров, выделанные из мрамора, золота или серебра.

За статуями богов следовал целый полк животных, самых разнообразных видов, среди которых различались многочисленные дромадеры и слоны, покрытые замечательными украшениями из камней.

За животными шла мрачная толпа обездоленных пленных, своими взглядами пытавшихся хоть как-то разжалобить равнодушных и неумолимых зрителей, На ногах и руках узников были тяжёлые кандалы.

За пленными несли макеты побеждённых и униженных городов. Макеты были сделаны со вкусом и тонким знанием дела. Их несли на плечах многочисленные солдаты, символизировавшие современные колесницы на празднествах карнавала. Были представлены все разрушенные города, победные баталии и разрушения на полях сражений, падение стен и опустошительные пожары.

За этими символами следовали богатейшие трофеи побеждённых народов и захваченных городов, в основном трофеи Иерусалима, с большой аккуратностью сложенные на повозки легионерами. Под аплодисменты и крики толпы, которой не видно было конца, продефилировали статуи Авраама и Сары, а также всех героев семьи царя Давида, и, кроме того, были продемонстрированы все священные предметы знаменитого Иерусалимского храма, такие как стол Освящённого Хлеба, сделанный из массивного золота, юбилейные трубы, семисвечник из золота, основные украшения огромной ценности, священные завесы Храма, и наконец, Закон Евреев, который следовал за всеми материальными трофеями, собранными силами триумфатора. Каждый предмет был уложен на ценные и красиво украшенные носилки, которые несли на плечах римские легионеры, коронованные лавровыми венками.

За текстами Закона следовал Симон, несчастный верховный руководитель всего движения сопротивления Иерусалима, в сопровождении своих трёх непосредственных помощников, одним из которых был Андрэ де Жиорас. Все эти руководители долгого и отчаянного сопротивления были одеты во всё чёрное и торжественно шествовали к своей смерти, которая свершится по окончании всего празднества триумфа.

Затем прогрохотали превосходные красочные колесницы триумфаторов. После пышного проезда Веспазиана продефилировал Тит в целом океане одежд из пурпура, шелков и киновари, символизируя самого Юпитера в опьянении своей славы.

В почётной свите прошёл и слепой больной сенатор, не столько для удовольствия получения почестей, сколько ради тайного желания услышать откровения Андрэ до того трагического момента, когда его тело будет брошено в грязные воды Тибра в последней своей жертве, под бешеные аплодисменты плебса.

После имперских колесниц победителей и их приближённых под звуки победного гимна прошла строем армия, за которой наблюдали бесчисленные толпы любопытных, заполонившие все улицы и площади, форумы и портики, террасы и окна.

Кортеж торжественно прошёл от Триумфальных Ворот к Капитолию. Долгие часы заняло это шествие по извилистому пути. Маршрут был специально проложен так, чтобы всю эту роскошь пронести через самые аристократические кварталы римского патрициата.

Но в какой-то момент, перед тем, как взойти на холм, весь кортеж остановился, и тревожные взгляды толпы повернулись к Симону и его трём спутникам, непосредственным помощникам в его руководстве сопротивления знаменитого города.

Публий Лентул, хоть и слепой, привык к традиционализму подобных празднеств и понял, что настал последний момент.

Памятуя об особом случае и почтении, которое власть оказывала сенатору, Император позаботился о ситуации внутри кортежа и попросил сына Домициана предусмотреть возможные нужды, которые могут появиться в этом случае.

В этот момент, под шум коллективного безумия, началось бичевание Симона на виду у всего Рима, опьянённого и победоносного. А Андрэ де Жиораса и его двух спутников отвели в Мамертинскую тюрьму, где они будут ждать возвращения своего шефа после бичевания, чтобы умереть вместе. Их трупы предадут поруганию и, на глазах всего народа, бросят в потоки Тибра.

С тревожной душой, но твёрдо желающий осуществить свои намерения, сенатор позвал сына Императора, чья помощь ему была обещана, и выразил ему желание поговорить наедине, втайне от всех, с одним из узников, что немедленно было ему предоставлено.

Домициан осторожно взял его за руку и отвёл в одно из помещений зловещей тюрьмы. Там он приказал, чтобы в отдельную потайную камеру привели Андрэ, согласно желания Публия, и затем, сразу же после того, как приговорённого ввели в камеру для разговора с бывшим политиком Сената, стал ждать окончания их беседы в соседней комнате в сопровождении нескольких охранников.

Очутившись лицом к лицу, оба врага ощутили странное чувство неловкости. Публий Лентул больше не мог его видеть, но если его навсегда выжженные глаза ничего не говорили, то его профиль ясно выражал те чувства, которые охватили его.

― Господин Андрэ, ― сказал сенатор в глубоком волнении, ― вопреки своим привычкам я попросил об этой тайной встрече, чтобы прояснить свои сомнения насчёт ваших недавних слов в Иерусалиме в тот день, когда вы исполнили свою месть в отношении меня. Теперь я не хочу вдаваться в подробности вашего состояния, я хочу лишь проинформировать вас в момент, когда правосудие Империи занялось вами, что я сделал всё, чтобы вернуть вам вашего сына-узника, что для меня было долгом гуманности после того, как я услышал ваши просьбы. Я сожалею, что моё запоздалое предрасположение не имело желаемых результатов, и, следовательно, вызвало такую глубокую ненависть в вашем сердце. Теперь у меня уж нет той власти. Слепой не может определять какие-либо меры перед лицом тягостных предположений своей собственной жизни. Но я прошу вас прояснить ситуацию о личности раба, который выжег мне глаза!..

Андрэ де Жиорас также выглядел изнемогшим в своей больной дряхлости. Взволнованный отношением униженного несчастного отца, внутренне просматривая в эти последние мгновения жизни свои преступные действия, он, чрезвычайно растроганный, ответил:

― Сенатор Лентул, час смерти отличается от всех других часов, которые даёт нам судьба перед лицом всего мира. Может, именно поэтому я ощущаю теперь, как моя ненависть преображается в жалость, оценивая ваши жестокие страдания. Со времён своего заключения я размышляю об ошибках своей преступной жизни. Я работал в Храме и жил ради культа Закона Моисея, и сегодня я признаю, что Бог дарует свободу действий всем своим детям, особенно своим священникам, но забирает сознание в момент смерти, когда не остаётся уже ничего, кроме представления души, потерпевшей неудачу, перед судом, который никто не может обмануть или подкупить!.. Я знаю, что уже поздно сожалеть о пройденном пути и переделывать свои поступки; но какое-то новое чувство заставляет меня говорить здесь с искренностью сердца, которое, вдохновившись божественным судом, не может более никого обманывать.

Почти сорок лет назад ваша гордая власть решила лишить свободы моего единственного сына, безжалостно отправив его на галеры. И напрасно я молил вашего снисхождения государственного мужа для своей отчаявшейся души. Несмотря на это, мой бедный Сауль был отправлен в Рим, где был продан на невольничьем рынке сенатору Фламинию Северу.

В этот миг слепой, внимательно и глубоко взволнованно слушавший его, узнал в этом рассказе палача своей дочери и прервал его, спросив:

― Фламинию Северу?

― Да, как и вы, он тоже был сенатором Империи. Ошеломлённый сенатор, связав все тягостные события своей семьи с личностью бывшего вольноотпущенника, с трудом нашёл в себе моральные силы оставаться спокойным, загнав вглубь души свою горечь и храня выразительное молчание. А тем временем приговорённый продолжал:

― Но Сауль был счастлив. Он получил свободу и заработал состояние, приезжая время от времени в Иерусалим и помогая мне процветать; но я должен открыть вам, что, несмотря на тексты Закона, которые я множество раз проповедовал, и которые требуют от нас желать своему ближнему того, что мы желали бы иметь сами, я не сложил руки перед лицом вашего преступного судилища и поклялся любой ценой отомстить. И поэтому однажды ночью я выкрал вашего малыша Марка у вас в резиденции в Кафарнауме при помощи одной из служанок, которая была моей сообщницей, и которую позже мне пришлось отравить, чтобы она не смогла открыть тайну и помешать этим зловещим планам. Вы же предложили, в своей отцовской заботе, в Иерусалиме, награду в одну большую сестерцию тому, кто откроет место, где находится малыш. Вы, конечно, помните служанку Семеле, которая внезапно умерла в вашем доме.

Пока Андрэ де Жиорас продолжал эту грустную исповедь, затронувшую все самые интимные фибры его души, в которой каждое слово ощущалось словно кинжал горечи, кромсавший его сердце, Публий Лентул запоздало осознавал все эти факты, вспоминая тяжкие жертвы своей супруги в качестве оболганной жены и любящей матери.

Удивлённый тягостным молчанием, Андрэ, тем не менее, продолжал:

― Действительно, Сенатор, подчиняясь своим подлым чувствам, я похитил вашего ребёнка, который вырос униженным в самой тяжкой работе. Я уничтожил всю его интеллигентность. Я упростил ему доступ к самым презираемым порокам для дьявольского удовольствия унижения римского врага. Я почти праздновал свою месть во время нашей нежданной встречи! Но теперь я у порога смерти и вижу ситуацию иначе, чем видели бы её два несчастных отца. Я знаю, что скоро предстану перед судом высших судей, и если возможно, я хотел бы, чтобы вы даровали мне немного покоя своим прощением!

Старый сенатор Империи не мог объяснить свою глубокую боль, слушая эти горькие и тревожные откровения. Следя за рассказом Андрэ, он всё хотел спросить, каким был его сын, его ребёнок, какими были тенденции его развития, чаяния его молодости; он желал узнать о его работах, о его предпочтениях, но каждое слово этой горькой исповеди было как удар кинжалом в самые святые чувства. Словно немая статуя несчастья, слушал он, как узник повторял почти слёзным голосом, вырывая его из мрачных и мучительных раздумий:

― Сенатор, ― грустно моля, настаивал он, ― простите меня! Я хочу понять дух моей Закона, несмотря на последний миг жизни!.. Простите мне моё преступление и дайте мне силы предстать перед Божьим светом!..

Публий слушал его умоляющий голос, и слезы неописуемой боли текли из его грустных потухших глаз.

Простить? Но как? Разве не был он, Публий обижен, и разве не стал он жертвой целого своего существования? Какие-то особые ощущения туманили его разум, а горло сжимали приступы рыданий.

Перед ним был неумолимый враг, которого он безуспешно искал долгие годы своего несчастья. Но оборачиваясь назад в прошлое, он признавал также и свои собственные ошибки, вспоминая чрезмерность своей тщеславной строгости. Он также был живым трупом посреди плотных теней. Какой прок был из его почестей и безудержной гордыни? Все надежды на счастье были мертвы. Все мечтания растаяли. Владелец значительного состояния, он отныне будет жить в мире лишь ради наполнения своей чёрной лодки разбитыми иллюзиями. Но душа его отказывалась от прощения в последний час. И тогда он вспомнил об Иисусе и его учении любви и милосердия к врагам. Учитель из Назарета прощал всех своих палачей и проповедовал своим ученикам, что человек должен прощать семьдесят раз по семь раз. Он также вспомнил, что ради Иисуса его незапятнанная супруга погибла на арене подлого цирка; ради Иисуса Фламиний вернулся в царство теней, чтобы однажды вдохновить его на прощение и милость.

Шум снаружи означал приближение последнего часа для Андрэ. Симон уже возвращался, шатаясь и весь в крови после бичевания, в тюрьму, тем самым показывая, что настал конец пыткам.

И тогда Публий Лентул, оставив все свои традиции гордыни и тщеславия, ощутил, что в глубине души забил фонтан кристально чистой воды. Обильные слёзы полились из его бесстрастных глазниц по худым и бледным щекам. Словно желая увидеть врага своими духовными глазами, дабы показать своё милосердие, он решительным голосом воскликнул:

― Я прощаю вас.

Он сразу же вернулся в зал, не ожидая какого-либо ответа, и понял, что для его врага наступили последние мгновения.

Несколькими минутами позже труп Андрэ де Жиораса был подвергнут надругательствам, а затем выброшен в молчаливые воды Тибра.

Сенатор уже ничего не ощущал от многочисленных церемоний в Храме Юпитера.

Когда пали первые тени ночи, кортеж ярко осветился тысячами факелов, которые, по приказу Тита, держали рабы на сорока слонах. Но сенатор, изнемогая от моральных страданий, вернулся в своих носилках во дворец Авентина, где заперся в своих личных покоях, сказавшись усталым.

Двигаясь наощупь в ночи, он взял крестик Симеона, доставшийся ему от веры супруги, он омочил его слезами своего несчастья.

В глубоких тягостных раздумьях он смог, наконец, понять, что Ливия жила для Бога, а он — для Цезаря, и оба они принимали различные награды на пути своих судеб. Но если иго Иисуса было приятным и лёгким для жены, то его высокомерное сердце было узником ужасного ига мира, похороненное в неизлечимой боли, без света и надежды.

Глава 9 Горькие воспоминания

Сразу же после тягостных событий 70-го года сенатор переехал жить в свою комфортабельную резиденцию в Помпеях, вдали от шума столицы и по просьбе Флавии. Там он мог спокойно предаваться своим размышлениям.

Старый политик перевёз туда и свои объёмистые архивы вместе с самыми нежными и важными воспоминаниями своей жизни.

Два чрезвычайно образованных грека-вольноотпущенника были задействованы в работах по письму и чтению. Таким образом, сенатор, удалившись из столицы, был в курсе всех политических и литературных новостей Рима.

В те отсталые времена, когда человек был ещё далёк от ценных преимуществ изобретения Гутенберга, римские манускрипты были редки и подвергались спорам и дискуссиям интеллектуальной элиты эпохи. Издательство почти всегда располагало сотней образованных умных рабов-каллиграфов, которые производили около тысячи книг в год.

У Публия, кроме этого, в Риме были многочисленные и искренние связи к его услугам, и он в Помпеях получал информацию о событиях в городе, который отнял у него лучшие силы жизни.

Через своих преданных друзей он часто получал новости и от Плина Севера. Его радовало уже более достойное поведение Плина, тем более что благодаря своим заслугам, обретённым в Галлии, он в 73-м году был переведён в Рим. Там за своё прекрасное поведение, хоть и слегка запоздалое, он получил блестящую и почтенную должность, храня традиции отцовской чести в административных кругах Империи.

Однако Плин не пытался вернуться ни к своей супруге, ни к тому, кого он считал своим преданным и любящим отцом, хоть он и был в курсе несчастий этой семьи. В своём сердце бывший римский офицер не отвергал идею возврата к своим дорогим существам; но он хотел сделать это при условии, что он сможет рассеять все сомнения о его личном усилии своего восстановления. Получив доступ к должностям доверия в администрации Флавианов, он хотел достичь высокого морального превосходства с тем, чтобы его близкие были уверены в его духовном обновлении.

Год 78-й проходил в спокойствии расцветающих пейзажей Кампаньи. И если Тибур представлял собой лечебницу для восстановления здоровья для самых богатых римлян, то Помпеи были городом самых здоровых и самых счастливых римлян. На каждом шагу на улицах Помпеев можно было увидеть прекрасный мрамор и отличный вкус самых красивых строений аристократической столицы Империи. В его величественных храмах проходили блестящие собрания образованных и воспитанных патрициев, которые приезжали жить в этот город, населённый певцами и поэтами, у подножия Везувия, освещаемого голубым небом в лучах сияющего солнца или окружённого сверкающими в ночи звёздами.

Публий Лентул теперь бесконечно высоко ценил простые и убедительные слова Анны, состарившейся рядом с Флавией, словно красивая статуэтка их слоновой кости. Надо было видеть его внимание, его радость, когда он слушал, как она рассказывала о превосходстве христианских принципов, когда они вместе вспоминали далёкую Иудею.

В этих приятных беседах втроём после ужина, обсуждая личность Христа и возвышенные прагматические положения его учения, сенатор мог, в силу обстоятельств, более основательно размышлять о грандиозных постулатах Евангелия, ещё фрагментарного и почти неизвестного, увязывая благородные святые принципы Христианства с личностью его божественного создателя.

В течение долгих часов эти три создания, чьи лица были отмечены испытаниями многих лет, засиживались допоздна на широкой террасе, под мягким светом звёзд, наслаждаясь ласкающим бризом ночи, словно волнами небесного вдохновения.

Иногда Флавия играла на арфе, и её звуки походили на вибрирующие стоны боли и горечи, доходившие до отцовского сердца сенатора, погружённого в свои тягостные воспоминания. Музыка слепых всегда более духовна и чиста, потому что в своём искусстве душа затрагивает более глубокие струны, чем рассеянные ощущения физических чувств.

Мы находим трёх наших героев однажды вечером, как всегда, по сложившейся давней традиции, на просторной террасе виллы в Помпеях, погружённых в приятные воспоминания.

Уже более семи лет, как почти все разговоры касались одной темы — личности Мессии и чистоты его учения, предпринимая, однако, меры необходимой предосторожности, потому что адептов Христианства всё ещё преследовали, хоть и не с таким рвением, как раньше.

Каждый раз беседы неизменно касались увечных и стариков, что не вызывало интереса у их более молодых и более счастливых друзей.

После нескольких воспоминаний и комментариев Анны о тревожном вечере Голгофы старый сенатор вдруг убедительным тоном воскликнул:

― В глубине души я уверен, что Иисус навсегда останется в мире самым возвышенным символом утешения и моральной силы для всех угнетённых!..

С первых дней своей физической слепоты я внутренне пытаюсь понять его величие и не могу охватить размах его возвышенного учения.

Мне кажется, что только вчера был прекрасный вечер, когда я впервые увидел его на берегу Тибериады.

― Я тоже, ― пробормотала Анна, ― не могу забыть этих прекрасных и ясных вечеров, когда все нищие и страждущие Кафарнаума собирались на берегу большого озера в ожидании мягкого очарования его слов.

И словно созерцая прохождение своих самых дорогих воспоминаний глазами своего воображения, старая служанка продолжала:

― Учитель высоко ценил компанию Симона и сыновей Зеведея, и почти всегда он спешно приезжал на одной из их лодок, чтобы отвечать на наши просьбы и запросы.

― Больше всего меня удивляло, ― говорил впечатлённый Публий Лентул, ― что Иисус, насколько я знаю, не был Доктором Закона или священником, обученным в гуманитарной школе. Но его речь была словно отмечена божественной милостью. Его безмятежный необъяснимый взор проникал вглубь сердец, а его щедрая улыбка была проникнута сочувствием того, кто, владея истиной, умел понять и простить ошибки человеческие. Его учение, над которым я ежедневно размышляю все последние годы, революционно и ново. Оно действительно вычищает все предрассудки расы и семьи, соединяя души в великом духовном союзе братства и терпимости. Человеческая философия никогда не говорила нам, что угнетённые и кроткие счастливы на небесах; тем не менее, своими обновительными уроками мы изменяем концепцию заслуг, которые для милосердного Высшего Бога не у самого богатого и самого властительного человека мира, а у самого праведного и чистого, бедного и скромного.

Его сочувственное и любящее слово распространило учение, которое только сегодня, в плотном и грустном мраке своих страданий я могу понять.

― Отец мой, ― спросила Флавия Лентулия, глубоко заинтересованная разговором, ― ты часто видел пророка?…

― Нет, дочь моя. Перед тем ужасным днём его страшной смерти на кресте я видел его только один раз, в то время ты была ещё маленькой и больной. Но этого хватило, чтобы из его возвышенных слов я извлёк светлые уроки на всю жизнь. Только сегодня я понял его дружеские призывы не превращать своё существование в упущенную возможность!.. Кстати, уже в то время, в минуту нашей встречи, он говорил, что передо мной открывается чудесная возможность всей моей жизни, прибавив с чрезвычайной мягкостью, что я мог бы воспользоваться этим моментом или пропустить многие тысячелетия, в течение которых мне будет невозможно осмыслить символический смысл его слов.

― Все уступки Иисуса опирались на святую утешительную Истину, ― добавила Анна, которая теперь входила в узкий круг друзей своих хозяев.

― Да, ― сказал Публий Лентул, сосредоточенный на своих воспоминаниях, ― мои личные наблюдения позволяют мне верить в это.

Если бы я воспользовался призывом Иисуса в тот день, возможно, я был бы избавлен от более чем половины своих горьких испытаний, которые припасла для меня Земля. Если бы я понял его уроки любви и смирения, я лично пошёл бы на поиски Андрэ де Жиораса, чтобы исправить зло, которое я ему причинил, отняв свободу у его невинного сына. Я бы продемонстрировал ему своё личное внимание, прибегая не только к помощи безответственных чиновников, находившихся в моём распоряжении. Направляемый этой необходимостью, я бы легко нашёл Сауля. Действительно, Фламиний Север, который был бы в Риме доверенным лицом в моём желании исправления, помог бы избежать тяжкой трагедии моей отцовской жизни.

Если бы я достаточно понимал его благотворительность в исцелении моей дочери, я бы лучше знал духовное сокровище сердца Ливии, находясь в унисоне с вибрациями её веры, и я бы рал рядом с ней на подлой арене цирка, что было бы легче, по сравнению с медленной агонией моей судьбы. Я был бы менее тщеславным и более гуманным, если бы правильно понял его урок братства.

― Отец мой, сказала дочь, стараясь утешить резкую боль его сердца, ― если Иисус — это знание и истина, то он должен был бы понимать причину вашего отношения, зная, что вас вынуждали обстоятельства поддерживать тот или иной принцип в вашей жизни.

― Дочь моя, последние годы, ― в раздумье ответил Публий, ― я полагаю, что пришёл к более верному заключению по поводу проблем боли и судьбы.

Сегодня, с опытом, который предложили мне тягостные виды деятельности в мире, я верю, что мы приложили значительные усилия к усилению или подчёркиванию строгости нашего духовного состояния в задачах жизни. Теперь я допускаю существование Всмогущего Бога. Источника любого милосердия и любви. Я полагаю, что её вера была верой в высшее благо для всех существ. Сей код солидарности и любви должен править всеми существами и, внутри своих божественных предрасположений, счастьем и детерминизмом небес в отношении всех душ. Каждый раз, когда мы сходим со своего пути, благоприятствуя злу или практикуя его, мы осуществляем неправедное вмешательство в закон Божий нашей относительной свободой и нарабатываем долги с грузом несчастий.

Не ссылаясь на свои личные поступки, которые усилили мою внутреннюю боль, и считая Иисуса посредником между нами и Тем, кого его мудрое слово называет Отцом Нашим, я спрашиваю себя сегодня, не совершил ли я ошибку, вынуждая его к милосердию отцовскими мольбами, чтобы ты, в то время ещё малышка, продолжала жить в этом мире в любви нашей семьи!..

Флавия Лентулия и Анна, сопровождавшие сенатора уже долгие годы, следили за его моральными умозаключениями, полные удивления от той лёгкости, с какой он умел связывать тягостные уроки своей судьбы и принципами, которые проповедовал пророк-назареянин.

― Воистину, отец мой, ― сказала Флавия после долгой паузы, ― мне кажется, что божественные силы решили вытащить меня из мира, рассчитывая на тяжкие боли, которые ждали меня на извилистом пути моей несчастной судьбы.

― Да, ― прибавил сенатор, обрывая её на полуслове, ― к счастью, ты меня поняла. Жизнь и страдание учат нас лучше понимать план определений божественного порядка.

Древние инициированные таинственных религий Египта и Индии верят, что мы много раз возвращаемся на Землю в других телах!..

В этот момент старый патриций умолк.

Он вспомнил свои былые мечты, когда, видя себя в одежде Консула времён Катилины, он налагал на своих политических противников казнь ослеплением раскалённым железом. Тогда его звали Публий Лентул Сура.

Из этих мыслей стал образовываться поток новых утончённых заключений, как обновительное вдохновение божественного знания.

Но через несколько мгновений, словно часы его воображения остановились на несколько минут, чтобы его сердце смогло услышать рой воспоминаний в пустыне своего субъективного мира, он в утешении пробормотал, запоздало осознав ход своей горькой судьбы:

― Сегодня я верю, дочь моя, что если бы разумные силы небес разрешили твою смерть в детстве — что я, возможно, отодвигал своими тревожными отцовскими мольбами, и что открыл Мессия из Назарета в глубине моего гордого и несчастного сердца — то это было бы освобождением тебя из тюремной камеры, чтобы лучше подготовить тебя к смирению, к силе и страданиям. Ты бы, несомненно, вновь родилась позже и встретилась бы с теми же обстоятельствами и теми же врагами, но у тебя было бы более крепкое тело, способное противостоять тягостной борьбе земного существования.

Сегодня мы признаём, однако, что существует независимый и милосердный закон, которому мы должны подчиняться, не вмешиваясь в его механизм, сделанный из доброты и знания.

Что касается меня, у которого тело было крепким, а духовные струны были полны силы, то я чувствую, что в других жизнях я дурно поступал и совершал ужасные преступления.

Моё существование должно было быть долгой молитвой бесконечной горечи, но я запоздало вижу, что если бы я вступил на путь блага, я бы искупил гору грехов своего тёмного и преступного прошлого. Теперь я понимаю урок Христа в качестве бессмертного учения смирения и любви, милосердия и прощения, уверенного пути для всех преодолений духа, вдали от мрачных кругов страдания!

И вспоминая сон, который он рассказывал Фламинию в те далёкие годы, он заключил:

― Искупление не было бы обязательным в мире для совершенствования души, если бы мы понимали благо, практикуя его в своих поступках, словах и мыслях. Если правда, что я был рождён приговорённым к казни ослеплением в подобных трагических обстоятельствах, возможно, я бы избежал тогда этого испытания, если бы оставил свою гордыню и стал смиренным и добрым человеком.

Один лишь жест щедрости с моей стороны мог бы изменить внутреннее отношение Андрэ де Жиораса; но реальность такова, что, несмотря на все ценные советы Свыше, я продолжал свой эгоизм, тщеславие, своё преступное упрямство. И таким образом я осложнил своё суетливое существование в отношении Божественной Справедливости и не могу надеяться на великодушие ждущих меня судей.

У старого Публия Лентула показалась горькая слеза в уголке его потухшего глаза, а анна, тревожно слушавшая его слова и заключения, внутренне радовалась, видя, что горделивый сенатор достиг правильных умозаключений евангельского порядка. Она, также пришедшая к своим заключениям в размышлениях своей старости, добавила с добродушием, как будто простые и решительные утверждения пришли к ней в добрый час для всеобщего утешения:

― Сенатор, все ваши замечания справедливы и уместны. Я полностью принимаю эту веру многих жизней в его божественных уроках на пользу нашему ученичеству в тягостной борьбе мира. Иисус утверждал, что никто не мог бы попасть в Царство Небесное, не рождаясь вновь. Я полагаю, однако, несмотря на вашу физическую слепоту, что могу понять во всей своей тревожной интенсивности, что у вас, должно быть, душа полна веры и надежд в духовное будущее, ведь и Христос заверял нас, что Отец Наш не хочет, чтобы пропала хоть одна из его многочисленных овец!..

Публий Лентул ощутил, как какая-то необъяснимая сила бьёт из глубины его души, словно обильный и неведомый источник странного утешения, готовящего его достояно встретить все тяготы жизни.

― Да, ― пробормотал он как бы про себя, ― всегда Христос!.. Всегда Христос!.. Без него и его учения, которое наполняет нас мужеством и верой для достижения царства покоя в будущем души, я не совсем понимаю, что произойдёт с человеческими существами, прикованными к клеткам своих земных страданий. Семь лет бесконечных мучений в черноте мёртвых глаз кажутся мне семью веками жестокого и тяжкого ученичества! Тем не менее, только так я мог достичь понимания уроков Распятого на кресте.

Старый патриций, произнеся слово «распятый», вновь мысленно вернулся к Иерусалиму, на праздник Пасхи 33-го года. Он вспомнил, что процесс над Божественным Посланником был в его руках, и только тогда оценил ужасную ответственность, в которой он был замешан в тот незабываемый и тягостный день, воскликнув после долгой паузы:

― И говорить, что для такого духа, как он, не нашлось с нашей стороны даже решительного жеста в защиту в тревожный момент подлого креста!.. Мне, который теперь видит лишь своими горькими воспоминаниями, кажется, что он снова перед моими глазами, с кровавыми стигматами от бичевания!..

В нём концентрировалась вся высшая любовь небес ради искупления ничтожества Земли, а я не увидел никого, кто заступился бы за его свободу или стал бы эффективно действовать в его пользу!..

― Кроме одного человека. ― внезапно сказала Анна.

― Кто же осмелился на такой благородный жест? — удивлённо спросил старый слепец. — Я не помню, чтобы кто-то защитил его.

― Потому что вы до сегодняшнего дня не знали, что ваша достойная спутница и моя незабываемая благодетельница, ответив на наши мольбы, сразу же обратилась к Понтию Пилату после того, как тягостное шествие вышло со двора римской провинции, чтобы ходатайствовать в пользу Мессии из Назарета, неправедно приговорённого яростной толпой. Принятая правителем в его личном кабинете, благородная госпожа напрасно молила сочувствия и жалости к Божественному Учителю.

― Значит, Ливия обращалась к Понтию Пилату, чтобы вымолить у него защиты для Иисуса? — заинтересованно и озадаченно спросил сенатор, вспомнив тот тревожный вечер в его жизни и клевету Фульвии в адрес его супруги.

― Да, ― ответила служанка, ― ради Иисуса её великодушное сердце проигнорировало все условности и предрассудки, не колеблясь ответив на наши мольбы и сделав всё, чтобы попытаться спасти Мессию от низкой смерти!..

Публий Лентул ощутил лёгкое помешательство в мыслях, горло перехватило волнение, нахлынули тяжкие воспоминания, и его мёртвые глаза омылись слезами.

А Анна вспоминала все подробности того тягостного дня, переживая вновь свои ушедшие чувства, в то время как сенатор и его дочь слушали её слова, заливаясь слезами, на болезненном пути благодарности и меланхолии.

И таким образом, как и в конце каждого вечера, под сверкающим благоуханным небом Помпей эти три души готовились к утешительной реальности смерти в нежном и грустном свете горьких уроков судьбы, идя следом за своими любимыми воспоминаниями.

Глава 10 Последние Минуты Помпеи

Светлым лучистым утром 79-го года весь город Помпеи проснулся от шума празднества.

Город посетил известнейший квестор Империи, и в этот день все улицы были отмечены шумной оживлённостью. В ближайшие часы ожидались пышные торжества в амфитеатре где администрация хотел отметить этот визит посреди всеобщей радости.

Для старого сенатора Публия Лентула это обстоятельство имело особую значимость. Высокий гость Помпеи привёз ему многозначительное послание и почётные знаки отличия от Тита Флавия Веспазиана, теперешнего Императора, наследовавшего власть у своего отца.

И более того.

В свите известного квестора был и Плин Север, достигший расцвета своей зрелости, полностью обновлённый и считающий, что уже имеет право на уважение своей супруги и того, кого он почитал своим отцом.

В этот день, когда Анна оживлённым голосом руководила подготовкой к приёму, привлекая многочисленных рабов и слуг, Публий со своей дочерью обнялись, взволнованные приятным сюрпризом, который судьба, хоть и запоздало, приготовила им. Предупреждённые посланниками каравана известных патрициев, они дали свободу своим чувствам признательности, радостно ожидая встречи с блудным сыном, на столько лет отдалившимся от их любящих объятий.

До полудня множество носилок, колесниц, запряжённых пышно украшенными лошадьми, и людей в сверкающих одеяниях остановилось у ворот спокойной грациозной виллы, вызывая восхищение и любопытство соседей. Всё это сразу же превратилось в вихрь объятий, поцелуев, ласок, шуток, радостных и утешительных слов.

Почти все патриции, приехавшие в Кампанью, знали сенатора и его семью, что превращало это событие в нежную встречу родственных душ.

Публий Лентул долго обнимал Плина, как любимого сына, который вернулся издалека и чьё отсутствие было слишком долгим. В глубине души он ощущал порывы нежности, которые, дабы не вызывать удивления помощников, усмирялись его сердцем,

― Отец мой, отец, ― тихо и почти неслышно говорил сын Фламиния на ухо сенатору, когда тот целовал его лоб,― вы простили меня?

― О, сын мой, как долго тебя не было!.. Я как всегда люблю тебя, и хочу, чтобы небеса благословили тебя!.. — взволнованно ответил слепой старец.

Несколькими мгновениями позже, после нежной встречи Плина со своей женой, квестор, посреди всеобщей тишины, объявил:

― Сенатор, я имею честь привезти вам ценный сувенир от Цезаря вместе с посланием признательности от высшей политической администрации Империи. Именно это послужило одним из самых важных и оправданных мотивов моего пребывания в Помпее, и я прошу нашего друга Плина Севера передать вам эти реликвии, представляющие весьма значимые почести Империи за деятельность одного из самых преданных её служителей!..

Публий Лентул ощутил высшее блаженство этого часа.

Почести Императора, любящее присутствие его друзей, возвращение зятя к отцовским объятиям представляло чарующую радость для его души.

Но глаза его по-прежнему не могли ничего видеть. Из глубины своей ночи он слышал эти благородные призывы, словно изгнанник света, самые дорогие и нежные воспоминания которого эти слова пробуждали.

― Друзья мои, ― сказал он, вытирая набежавшую слезу, ― всё это означает для меня самую большую награду всей моей жизни. Наш Император ― это чрезвычайно щедрый дух, потому что я ведь ничего не сделал, чтобы заслужить такое признание моей родины. Но моя душа ликует вместе с вами, мои соотечественники, потому что наша встреча в этом доме — это символ объединения и труда в возвышенном служении Империи!..

В этот момент кто-то взял его иссохшие руки, поднеся их к своим влажным губам и оставляя на морщинках его кожи жаркие слёзы.

Плин Север нежданным жестом преклонил колени и, целуя его руки, таким образом выражал свою любовь и признательность, одновременно передавая имперское послание, которое старый сенатор уже не мог прочесть.

Публий Лентул плакал, не в состоянии произнести ни слова от чувств, охвативших его сердце, а все присутствовавшие наблюдали за его реакцией глазами, полными слёз.

В этот миг сын Фламиния более не стал сдерживаться и в подтверждение своего духовного обновления растроганно заявил:

― Дорогой мой отец, не надо больше плакать, мы здесь собрались, чтобы разделить вашу радость!.. В присутствии всех наших римских друзей, с почестями Империи, я передаю вам свою навсегда исцелённую душу!.. Если вы теперь и слепы физически, отец мой, то вы зрячи своим духом, который всегда старался рассеять тени и убрать препятствия с нашего пути!.. Вы и дальше будете направлять мои, или, скорее, наши шаги своими старинными традициями искренности и труда в справедливости поступков!.. Вы вернётесь со мной в Рим и вместе с вашим обновлённым сыном вы снова поселитесь во дворце Авентина. А я стану часовым вашего духа, буду любить и оберегать вас!.. Я обеспечу свою супругу всем, и день за днём буду ткать для нас троих ореол нового и бесконечного счастья своей вечной любовью! В нашем доме Авентина расцветёт новая радость, потому что я буду отдавать вам всю великую и освящённую любовь того, кто, познав самые тяжкие испытания жизни, умеет теперь ценить своё собственное сокровище!..

Старый сенатор, согнутый годами и тяжкими страданиями, держался теперь на ногах, нежно гладя волосы зятя, также посеребрённые зимой жизни, и обильные слёзы разрушали стену ночи, размягчая все сердца растревоженной и неописуемой эмоциональностью. Флавия Лентулия также плакала, охваченная внутренними ощущениями счастья, после столь долгих и отчаянных надежд и чаяний!.. Кое-кто из друзей хотел было прервать тягостную торжественность неожиданной сцены, но и сам квестор, руководивший караваном знаменитых патрициев, был растроган до слёз.

А Публий Лентул, понимая, что только он сам может изменить эту сентиментальную сцену, отреагировал на эмоции, воскликнув:

― Встань, сын мой!.. Я ничего не сделал такого, чтобы благодарить меня на коленях. Почему ты так говоришь со мной?… Да, мы вернёмся в Рим через несколько дней, потому что твои желания — эти и наши желания. Мы вернёмся в наш дом Авентина, где вместе будем жить, вспоминая прошлое и проникая в память наших предков!

И после долгой паузы продолжил оптимистическим тоном: ― Друзья мои, я взволнован и признателен вашей любви и добрым словам, которые вы мне говорите! Но что это? Почему такое молчание? Вспомните, я ведь могу видеть лишь с помощью слов. А как же сегодняшний праздник?…

Восклицания сенатора прервали всеобщее молчание, и праздничный весёлый шум, стоявший здесь всего лишь несколько минут назад, вернулся вновь. Потоки разговоров смешивались со звоном бокалов вина.

Пока посетители собирались в просторном триклинии на лёгкие возлияния, Плин Север и его супруга обменивались нежными доверительными словами о планах на годы вперёд, которые им осталось прожить вместе в этом мире, или вспоминали долгие и грустные дни далёкого прошлого.

Но настойчивые призывы возвещали и необходимости присутствия квестора и его свиты на месте празднества.

Цирк был подготовлен с особой тщательностью, и было использовано всё, чтобы не упустить ни малейшей детали в великих римских торжествах.

И пока все прощались с домом в спешке и хаосе светской радости, Плин Север, нежно обняв свою жену, обратился к Публию с такими словами:

― Отец мой, обстоятельства вынуждают меня сопровождать квестора в народных гуляниях, но я вернусь через несколько часов, чтобы быть рядом с вами в течение целого месяца, чтобы мы могли заняться подготовкой к возвращению в Рим.

― Очень хорошо, сын мой, ― ответил сенатор, внутренне успокоившись, ― составь компанию своим друзьям и будь моим представителем перед властями. Передай всем мои самые искренние пожелания и благодарности.

Оставшись снова один, сенатор почувствовал, что эти радостные и любящие эмоции, возможно, последние в его жизни. В его дряхлой груди учащённо билось сердце, словно окутанное тяжёлым облаком грустных мыслей. Да, возвращение Плина в его отцовские объятия было высшей радостью его безутешной старости. Теперь он знал, что дочь может рассчитывать на своего супруга на пути её мучительной судьбы, и что ему, Публию, остаётся лишь со смирением ждать смерти. Соизмеряя любящие слова сына Фламиния и свои воспоминания далёкого прошлого, Публий Лентул внутренне был уверен, что уже слишком поздно возвращаться в Авентин, и что его возвращение в Рим должно лишь представлять собой, для обновлённого духа, символ погребения.

А в самый разгар зрелищ Плин Север, уже встретив осень своей жизни, просчитывал планы на будущее. Он старался искупить все давние ошибки по отношению к своей любящей и любимой семье; он возьмёт на себя управление всеми делами старого отца своей супруги, освободив его от всех тревог и забот повседневной жизни.

Время от времени аплодисменты толпы прерывали его мысли. Большая часть населения Помпеи была здесь, на празднике, устраивая овации триумфаторам. Люди отовсюду и, в частности, из Геркулана, спешили на свои любимые развлечения того времени. Среди атлетов и гладиаторов были музыканты, певцы, танцовщики. Везде ― обилие шёлка, шум и возня оглушительных радостных криков, под звуки флейт и лютней.

Но в какой-то миг всеобщее внимание было привлечено странным и необъяснимым событием. Из вершины Везувия стала подниматься плотная пирамида дыма. Все старались понять причину такого неожиданного явления.

Игры продолжались с прежним оживлением, но теперь уже в центре дымной колонны, поднимавшейся извилистыми капризными спиралями вверх, появлялись впечатляющие языки пламени.

Плин Север, как и все остальные, был удивлён этим странным и необъяснимым фактом.

И уже через несколько минут в амфитеатре воцарились хаос и страх.

Посреди всеобщей и неожиданной растерянности сын Фламиния успел ещё подойти к квестору, окружённому своей семьёй, которая жила в городе, и сказать с оптимизмом, постаравшись скрыть от него свои тревоги:

― Друг мой, не будем волноваться! Клянусь бородой Юпитера!.. Ну же, где наши мужество и отвага?…

Но уже через несколько мгновений земля затряслась у них под ногами в неведомых зловещих конвульсиях. Несколько колонн тяжело рухнули на землю, а многие статуи уже катились из своих импровизированных ниш, покрытых золотом и драгоценными камнями.

Схватив на руки свою дочь, окружённый многочисленными дамами, квестор, чрезвычайно озабоченный, сказал:

― Плин, ждать больше нельзя, возвращаемся на галеры!..

Но римский офицер больше не слышал его призывов. В тревоге, он уступил панике толпы, которая хотела выбраться из цирка, и топтала детей и стариков.

Сверхчеловеческими усилиями ему удалось выбраться на улицу, но все закоулки были переполнены людьми, которые выбегали из своих домов, крича: «Пожар!.. Пожар!.. Везувий.».

Плин увидел, что все дороги полны отчаявшимися людьми, повозками и напуганными животными.

С огромным трудом он преодолевал все препятствия, а Везувий уже выбросил к небу огромный неописуемый столб огня, словно сама земля подожгла свои глубинные внутренности.

Пепельный дождь, вначале едва заметный, начинал падать с неба, а почва продолжала содрогаться с глухим шумом.

Время от времени слышен был ужасающий грохот падавших колонн и домов, которые рушились под сейсмическими сотрясениями, а дым вулкана застилал спокойную ясность солнца.

Погружённый в плотный полумрак и охваченный невыразимым ужасом, город Помпеи присутствовал при своих последних мгновениях жизни.

На вилле Лентулов рабы сразу же поняли приближающуюся опасность. В первые же моменты кони стали странно ржать и похрапывать, а встревоженные птицы в отчаянии улетали прочь.

После падения первых колонн, поддерживавших здание, все слуги сенатора в спешке покинули свои места, желая сохранить свои драгоценные жизни в другом месте. Одна лишь Анна оставалась рядом со своими хозяевами, рассказывая им о том ужасе, который их окружал.

Все трое с большой тревогой вслушивались в ужасный шум незабываемой катастрофы Империи. Сама вилла была наполовину разрушена, пепел проникал через мансарды, открытые при падении крыш, и начинали своё дело медленного удушения. Все с тревогой ждали немедленного возвращения Плина, чтобы предпринять какие-то меры, но старый сенатор, чьё сердце не позволяло захлестнуть себя горькими предчувствиями, сказал почти смирившимся тоном:

― Анна, принеси крест Симеона и давай прочтём молитву, которой тебя учили последователи Мессии!.. Сердце подсказывает мне, что наше паломничество на Земле подошло к концу!

Пока служанка спешно искала реликвию старца из Самарии, натыкаясь на шатающиеся стены, Публий Лентул слушал глухой шум раскалывающейся земли и пугающие зловещие крики людей, смешанные с ужасным рокотом вулкана, который, превратившись в огромную неописуемую печь, заполнял весь город пеплом и раскалённой лавой. И сенатор вспомнил утверждения Христа в те далёкие дни в Галилее о том, что всё римское величие ничтожно, а Империя в один короткий миг может превратиться в кучку пепла. В эту последнюю минуту его сердце бешено билось, но вернулась старая служанка, и оба они стали на колени, держа в своих руках воспоминание о Симеоне и Ливии, и стали молиться трогательными и глубокими голосами:

«Отче наш, сущий на небесах.

Да святится Имя Твоё.

Да Придет Царствие Твоё.

Да будет Воля Твоя.

На Земле, как на Небесах.»

И в этот момент голос служанки вдруг смолк. И пока тело её катилось, несомое обломками дома, щебнем и мусором, она вдруг почувствовала в духе, что её поддерживает почтенный Самаритянин, который сразу же отвёл её в высшие духовные сферы, соответствующие природе её сердца, просветлённого болью и самым болезненным свидетельством земного ученичества.

― Анна!.. Анна!.. — звали Публий и Флавия, рыдая, ощутив впервые несчастье полного одиночества без света и без провожатого!

Но послышались чьи-то шаги, переступавшие через обломки дома. Кто-то быстро вошёл во внутреннюю комнату и, обнимая Публия и его дочь, кричал глухим голосом: «Флавия! Отец! Я здесь».

Это в последний миг прибыл Плин. Флавия Лентулия с любовью сжала его в своих объятиях, а старый, наполовину задохнувшийся сенатор держал его за руки. Все трое так и остались в последнем своём объятии.

Флавия и Плин хотели сказать что-то, но плотное облако пепла обрушилось на них через огромные бреши почти разрушенной виллы.

Новое сотрясение земли — и колонны, остававшиеся стоять, рухнули на этих троих, отняв у них последние силы, и те так и упали на землю втроём, навсегда застыв в последнем объятии, под кучей обломков.

Но в плотных тенях уже летали крылатые лёгкие существа, в положении молящихся, активно успокаивая угнетённые сердца жалких приговорённых к разрушению.

Из-под трёх погребённых тел вставала лучистая сущность Ливии совместно с многочисленными спутниками, которые преданно и решительно помогали полному отделению умирающих тел.

Положив свои светящиеся чистые руки на изнеможенный лоб своего истощённого умирающего спутника, Ливия подняла глаза к почерневшему небосводу и стала молиться с мягкостью веры и драгоценных чувств:

― Иисусе, Нежный и Божественный Учитель, этот тревожный час — символ наших ошибок и преступлений с помощью мрачных аватар; но Ты, Господи, являющий собой саму надежду, само знание и само милосердие, благослови наши души в этот тягостный и жестокий миг!.. Смягчи мучения моей души-близнеца, даруя ей в этот миг милость свободы!.. Облегчи, великодушный Спаситель мира, все его боли, всю его разрушающую горечь!.. Даруй покой его растревоженному и изболевшемуся сердцу перед его новым возвращением к мрачной ткани перевоплощений на планете изгнаний и тягостных слёз. Господи, он уже не тот тщеславный деспот, каким был раньше, но сердце, склоняющееся к добру и жалости, которые преподаёт Твоё учение любви и Искупления. Под тяжестью горьких и спасительных испытаний его склонности одухотворились на пути Твоей Истины и Твоей Жизни!..

И пока молилась Ливия, сенатор, обнимавший своих уже ставших трупами детей, издал последний стон, и крупная слеза скатилась из его мёртвых глаз.

Многочисленные легионы духовных существ летали несколько дней в грустных и мрачных небесах Помпеи.

После долгих потрясений Публий Лентул и его дети пробудились там же, на туманной могиле мёртвого города.

Напрасно сенатор призывал Анну или кого-нибудь из слуг, оставаясь в своих тягостных иллюзиях материальной жизни.

В его психике всё ещё оставались впечатления от материальной слепоты, которая была для него долгой пыткой своих последних лет в плотской оболочке.

Но за первыми же своими жалобами он услышал голос, мягко говоривший ему:

― Публий, друг мой, не призывай на помощь земной план, потому что вся твоя власть окончилась вместе с твоими останками на тёмном и грустном лице Земли! Взывай ко Всемогущему Богу, чьё милосердие и знание даны нам любовью его Агнца, который есть Иисус Христос!..

Публий Лентул не мог различить своего собеседника, но узнал голос Фламиния Севера. И тогда его душа излилась в потоке молитв и жарких слёз.

Несмотря на постоянное внимание Ливии, уже несколько дней его дух был узником тревожных кошмаров с первых мгновений жизни по ту сторону. Ему, тем не менее, постоянно помогали Фламиний и другие преданные спутники, ждавшие его на духовном плане.

Но после своих искренних мольб, исходивших из глубины его сердца, он почувствовал, что его внутренний мир успокаивается. Рядом со своими любимыми детьми он вновь обрёл зрение и узнал дорогие ему существа со слезами любви и признательности, на пороге потустороннего мира.

Там находились многочисленные герои этой истории, такие как Фламиний, Кальпурния, Агриппа, Помпилий Красс, Эмилиен Луций и многие другие. Но напрасно тревожные глаза сенатора искали кого-то ещё в дружеском и любящем собрании.

После излияний нежности и радости Фламиний преднамеренно обратился к нему:

― Ты находишь странным отсутствие Ливии! — говорил он, сочувственно глядя на него, ― но ты не сможешь видеть её, пока не избавишься, с помощью молитвы и доброй воли, от всех тягостных и вредных впечатлений Земли. Она была рядом с твоим сердцем в искренних и страстных молитвах ради твоего вознесения. Но мы являемся группой духов, ещё сильно привязанных к земной сфере, и ждали возвращения последних членов, ещё на Земле, чтобы вместе смочь установить наш новый маршрут для будущих перевоплощений. Века труда и боли ждут нас на пути искупления и совершенствования. Но прежде всего нам нужно искать необходимую силу в Иисусе, источнике любой любви и веры, для возвышенных реализаций нашей мысли!..

Публий Лентул плакал, охваченный странными неведомыми эмоциями.

― Друг мой, ― с любовью продолжал Фламиний, ― проси для всех нас у Иисуса милосердия света нового дня!..

И тогда Публий преклонил колени и, весь в слезах, сконцентрировал своё сердце на Иисусе в страстной и молчаливой молитве. Там, в одиночестве своей бесстрашной и искренней души, он представлял Божьему Агнцу своё раскаяние, свои надежды на будущее, свои обещания веры и труда для будущих веков!..

Все сопровождали его сердце в молитве, охваченные эмоциями и погружённые в вибрации несказанного утешения.

И тогда увидели они, как светящийся и цветущий путь открылся в тёмных и грустных небесах Кампаньи. А перед ним, словно сходя с искрящихся садов рая, возникли фигуры Ливии и Анны, взявшихся за руки, словно Иисус снова посылал туда символическое учение этим душам-узницам Земли, как бы открывая им, что в любой ситуации развоплощённая душа может искать своё царство света и покоя, жизни и любви, как в скромной тунике раба, так и в помпезном одеянии господ.

Старый патриций созерцал лучистый силуэт своей подруги и в восторге закрыл глаза, полные слёз раскаяния; но скоро эфирные губы поцеловали его лоб, подобно мягкой ласке божественной лилии. И пока его очарованное сердце омывалось слезами радости и признательности Иисусу, весь караван, в мощном импульсе страстных молитв этих двух искуплённых душ, поднимался в высшие сферы на отдых и ученичество, перед тем, как начать новые этапы обновления и очистительных работ, напоминая одну из чудесных групп световых планет бесконечности!..

КОНЕЦ