Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни

Париж, рю Бур-л’Аббе, 1770

Блез Ложье, дед Эдуарда, в молодости уехал из южной Франции в Париж, чтобы попытать там счастья в торговле духами. Вскоре после переезда у них с женой Мари-Жанной родился первенец – сын. Их родной город, Грас, давно уже славился по всей Европе как центр парфюмерной промышленности, но Ложье не удалось вступить в местную гильдию: новичков туда пускать очень не любили. В Париж он перебрался как раз потому, что там система гильдий была устроена свободнее, столичная клиентура была многочисленна и зажиточна, а для победы над парижским зловонием, которое давно сделалось притчей во языцех, требовалась вся мощь парфюмерного искусства. Жители столицы вечно жаловались на дурной местный запах, который “не под силу вынести ни одному чужестранцу”. И с ними соглашались лучшие умы той эпохи. Первым, что привлекло внимание Руссо, когда он прибыл в Париж, стали “грязные и вонючие улицы” города, а Вольтер в пору изгнания сетовал на его “сумрак и смрад” ¹.

Илл. 1. Кладбище Невинных служило местом массовых погребений еще со Средних веков. Вдоль его южной стороны тянулся оссуарий (костница).

Чтобы добраться до магазина Ложье на рю Бур-Л’Аббе, нужно было побороть страх перед самыми характерными и сильными запахами, какие только издавал Париж. Если идти с Левого берега, то необходимо было пересечь Сену по мосту Менял (Pont au Change) и оказаться на рю дю Пье-де-Бёф, которую крайне придирчивый хроникер Парижа Луи-Себастьян Мерсье называл “самым вонючим местом в мире”. Там на небольшой площади располагались переполненная тюрьма, склад для хранения мертвых тел, мясницкая, скотобойня и грязный рыбный рынок. Стекавшие по открытому каналу человеческие нечистоты сливались с потоками крови с бойни и вместе неслись прямо в Сену – главный источник питьевой воды для жителей Парижа.

Илл. 2. Рю Бур-Л’Аббе проходила между двумя оживленными улицами – рю Сен-Мартен и рю Сен-Дени, что видно на карте Тюрго, выпущенной в 1739 г. (Улицы, обозначенные здесь как Grand Heuleu и Petit Heuleu, позже носили название Hurleur.)

За рекой путь продолжался по рю Сен-Дени, мимо кладбища Невинных (Cimetière des Innocents), зловонность которого вызывала возмущение горожан еще в 1770-х годах. С XII века там хоронили парижских бедняков – зачастую в братских могилах и без гробов, просто в саванах. А к XVIII веку слои почвы, служившие основанием некрополя, сместились, обнажив полуразложившиеся тела, и порой соседи жаловались, что к ним сквозь стены погребов буквально ломятся мертвецы. Все вокруг пропитывалось запахом смерти, и в некоторых подземных кладовых воздух становился настолько ядовитым (“мефитическим”), что, войдя туда, можно было задохнуться.

Дальше располагался Ле-Аль – открытый продуктовый рынок, где каждый из торговых рядов источал собственный неповторимый запах. При движении на север по рю Сен-Дени сначала нужно было миновать рю о Фер, где продавали сено, а затем рю де ла Коссонери, где шла торговля домашней птицей. Неподалеку оттуда стояли торговцы сыром и рыбой, и исходившие от их товара запахи безошибочно различались даже с изрядного расстояния. В Париже за каждым углом органы обоняния улавливали все новые сигналы. Это хорошо подметил русский писатель Николай Карамзин, совершивший путешествие по Европе в 1780-е годы. Он предупреждал читателей, что, прогуливаясь по Парижу, можно увидеть “везде грязь и даже кровь, текущую ручьями из мясных рядов, – зажмете нос и закроете глаза”. Но стоит ступить еще шаг – “и вдруг повеет на вас благоухание счастливой Аравии или, по крайней мере, цветущих лугов прованских: значит, что вы подошли к одной из тех лавок, в которых продаются духи и помада и которых здесь множество” ².

Если свернуть от открытого рынка на рю оз Урс, то вскоре она выводила к началу рю Бур-Л’Аббе, по обеим сторонам которой располагались лавки, предлагавшие товары покупателям из разраставшегося буржуазного сословия. Эта улица тянулась между рю Сен-Дени и рю Сен-Мартен, параллельно двум главным городским артериям, которые пролегали через центр Парижа с севера на юг. У этих двух улиц была совершенно разная репутация: Сен-Дени славилась (как тогда, так и сейчас) проститутками и ночными заведениями, а Сен-Мартен – церквями и благопристойностью. Встрявшая между ними рю Бур-Л’Аббе служила своего рода мостиком между этими не пересекавшимися сферами человеческой деятельности. Размещавшиеся вдоль нее магазины предлагали респектабельному среднему классу все товары, в каких только нуждалось хорошо устроенное домохозяйство, и заодно потакали потаенным позывам к роскоши и сладострастию.

До магазина Ложье, расположенного в доме № 30, нужно было пройти примерно две трети длины улицы. Уютно устроившись между цветочной лавкой и заведением, где продавались надушенные веера, он служил редким островком отдохновения посреди душного смрада городской жизни. Его окна были обращены к темным и узким пассажам улицы Гранд-Юрлёр, где промышляли своим ремеслом продажные женщины. И даже там, куда свет проникал свободнее, чрезмерное изобилие магазинов создавало впечатление, что за деньги можно купить что угодно. Магазины, тянувшиеся вдоль улицы, заполоняли модные и прихотливые товары, зачастую весьма специфические и изготовлявшиеся в соответствии со строгими цеховыми предписаниями. Например, имелись специализированные лавки для торговли лентами, бумагой, дамскими шляпками, ювелирными изделиями, кружевами, струнами для музыкальных инструментов, игральными картами и так далее. По одну сторону улицы располагался магазин, где продавались только подтяжки для брюк, а по другую – магазин ремней ³.

Идя по этой улице дальше на север, вы оказывались возле аббатства Сен-Мартен-де-Шан, которое, собственно, и дало ей название. И монастырь, и улица возникли, самое позднее, в эпоху Каролингов, и тогда они находились за пределами каменных стен, некогда опоясывавших Париж. Аббатство возвело собственные оборонительные сооружения, и улица оказалась внутри этого укрепленного огороженного пространства – “бурга” аббатства. Потом, в XII веке, городские стены Парижа были перенесены дальше от центра, так что улица оказалась уже не снаружи, а внутри этих стен, но старое название так и осталось, хотя со времен Средневековья район превратился из захолустья в оживленный и преуспевающий торговый центр.

Там-то и открыл свое заведение Блез Ложье, который сознательно представлял его клиентам как “магазин товаров из Прованса и Монпелье” ⁴. В течение следующих десятилетий в Париж вслед за ним приехали с юга Франции и другие парфюмеры, в том числе знаменитые Жан-Франсуа Убиган и Жан-Луи Фаржон ⁵. Но если они оба выбрали более модные адреса поближе к Тюильри и поставляли свои духи королевскому двору, то Ложье сохранял первенство на рынке товаров для буржуа в центре Парижа и привносил в сумрак его узких улочек пропитанное солнцем цветочное изобилие своего родного города, Граса.

Благоуханные холмы над Грасом

Казалось бы, прованскому городу Грасу на роду написано выращивать цветы, ведь он угнездился в идеальном месте между предгорьями Альп и Средиземным морем. Его длинные, узкие, вырубленные террасами склоны обращены к югу и потому получают максимум солнечного света, и в то же время они защищены от холодных сухих ветров – мистралей, дующих с северных гор. Необычайно ровный климат обеспечивает из года в год особую природную устойчивость, благодаря чему там по очереди зацветают, волнами сменяя друг друга, разнообразные цветы. Но эти бескрайние цветочные поля, которые и по сей день покрывают склоны окрестных холмов, появились лишь относительно недавно – в XVIII веке. И высаживать эти культуры стали специально для того, чтобы перебить другие – гораздо менее приятные – запахи ⁶.

Первоначально Грас славился как центр самой дурнопахнущей отрасли промышленности – дубления кожи. Этот процесс на разных его этапах требует вымачивать кожу в стоялой моче, натирать ее измельченным навозом и затем оставлять на длительное время в “мягчительном” растворе, иными словами, подвергать контролируемому гниению. Соединяясь, человеческие испражнения и медленно разлагавшиеся шкуры животных издавали столь сильную вонь, что в большинстве городов кожевенное производство разрешалось размещать лишь на самых отдаленных окраинах. Но Грас, с его многочисленными источниками, дававшими необходимые запасы воды, сделал дубление кожи своей главной отраслью. Репутация кожевенного центра закрепилась за Грасом еще в Средние века, а к концу XVI века он прославился своими перчатками из тонкой кожи.

В том же XVI веке некоторые грасские кожевники начали обрабатывать свои перчатки цветочными лепестками, чтобы отбить остаточный неприятный запах. Этот метод зародился в Италии, а французский двор познакомила с ним Екатерина Медичи, вышедшая замуж за короля Франции. Именно по ее настоянию перчаточники в Грасе обзавелись специальными лабораториями, в которых создавали копии тех дорогостоящих духов, что привозили из Аравии и Испании ⁷. Поначалу использовали местные цветы, в первую очередь садовую лаванду. Но вскоре окрестности преобразились. Негоцианты из французской Ост-Индской компании, основанной в 1664 году, привозили на родину душистые растения со всего мира, и среди прочего жасмин из Индии и дамасскую розу – кустарник с более мелкими, но более благоуханными цветами, чем у розовых кустов местных разновидностей ⁸. В 1670-е годы начали высаживать туберозу – цветок родом из Мексики со сладким, напоминающим розу ароматом. Монахи из Леринского аббатства, находившегося не очень далеко от Граса, привезли померанец, или горький апельсин, цветы которого давали чрезвычайно востребованное неролиевое масло ⁹.

К XVIII веку производство духов уже затмило выделку кожи. Прежде единая гильдия разделилась на две: в 1724 году дубильщик Жан Галимар, сделавшийся поставщиком помад и духов ко двору Людовика XV, создал отдельный цех gantiers-parfumeurs – перчаточников-парфюмеров ¹⁰. Они придумали для своей корпорации герб – перчатку и два круга – и выработали ряд строжайших законов, делавших доступ в гильдию чрезвычайно трудным. Носить звание “мастера перчаточника-парфюмера” позволялось всего двадцати одному человеку, от новых соискателей заявки не принимались. Из-за изменений в законах, регулировавших кожевенный промысел, заниматься дублением кожи в городе стало почти невозможно, и в результате это нарушило равновесие в пользу парфюмерного дела и в ущерб перчаточному ¹¹.

Когда наконец исчезли ямы со стоялой мочой, воздух вокруг Граса сделался намного приятнее. Сельские жители уверяли, что могут точно определить время года по запаху: ведь цветы в полях распускались, последовательно сменяя друг друга. Первыми – в феврале – зацветали мимозы: по склонам холмов ненадолго словно разлетались желтые брызги, и нежный, медовый, мучнистый аромат знаменовал конец зимы. Следующими – в марте – появлялись фиалки, в апреле распускались нарциссы, в мае – апельсиновые цветы и розы, а в июне приходила пора тубероз. Завершал сезон восхитительный жасмин, пора его цветения растягивалась с августа по октябрь, и он требовал от селекционеров особенно продуманных и взвешенных действий. У каждого цветка есть свое излюбленное время, когда его аромат выделяется сильнее всего, и для жасмина это первые рассветные минуты. Розы же сильнее всего пахнут в предвечернее время, и их можно собирать только в эти часы. Герань, мята, лаванда, ирис, гиацинт, шалфей, кассия – все они требовали к себе индивидуального подхода ¹².

К XVIII веку вся эта деятельность настолько разрослась и усложнилась, что Грас стал первым местом, где производство духов обрело промышленные масштабы. Прошли те времена, когда поверх кожаных изделий просто наваливали цветочные лепестки. Теперь проводилось множество процедур, призванных силой извлечь из растения ароматные масла. Не существовало такой, которая годилась бы для всех случаев, и потому грасские парфюмеры, имея дело с десятками видов растений, прибегали к весьма разнообразным методам – как древним, насчитывавшим уже тысячелетия, так и новым, изобретенным специально для конкретной задачи ¹³.

Древнейший процесс, известный как экспрессия, сводился просто к физическому выдавливанию масел. Он не отличался сложностью и применялся испокон веков, но давал хороший результат только при использовании с самыми крепкими материалами вроде кожуры цитрусовых или семян. В Грасе этот метод применялся в работе с такими важными ингредиентами духов, как апельсин, лимон, грейпфрут и бергамот (масло последнего было одной из главных составляющих любимого аромата Екатерины Медичи aqua del regina).

Другим методом, имевшим в Грасе лишь ограниченное применение, была паровая дистилляция. Пар помогал отделить летучие масла от других растительных материалов, однако воздействию этого процесса хорошо поддавались лишь немногочисленные растения; обычно это были наиболее жесткие травы с ароматными стеблями – например, розмарин, тимьян (чабрец) и перечная мята, – а также гвоздика и можжевельник. Из столь желанных цветочных растений дистилляции при помощи пара поддавалась только лаванда. Этот процесс был относительно прост. Растения срезали, давали им немного привянуть, а потом укладывали на подставку над кипятильным котлом. Когда вода вскипала, поднимавшийся пар проходил через растения и вбирал в себя летучие масла, выступавшие на их поверхности. Затем пар охлаждался в конденсаторе, а вода и масло разделялись на два несмешиваемых дистиллята. Немного подождав, пока они окончательно разделятся, можно было слить масло, всплывавшее наверх.

Более нежным растениям требовался процесс анфлёража, при котором аромат цветка заманивался в твердый жир и сохранялся в нем. Этот основополагающий подход использовался тысячелетиями: душистые мази и ароматические масла были важным предметом торговли в Средиземноморье еще со времен Нефертити. Но грасские парфюмеры поставили этот метод на поток и создали предприятие, требовавшее большого числа работников и в корне изменившее представление об изготовлении духов.

Самым распространенным методом был enfleurage à chaud (“анфлёраж с нагреванием”), который иначе называют вывариванием или мацерацией. Очищенный жир (обычно говяжий или олений почечный) или растительное масло растапливали в бенмари – водяной бане, где происходит медленное, контролируемое нагревание при температуре ниже точки кипения воды. Парфюмер помещал цветы в расплавленный жир и оставлял томиться на медленном огне, пока из них не выходил весь аромат (как правило, на это уходило от двенадцати до сорока восьми часов). Затем из жира вынимали уже отдавшие весь свой дух цветы и клали туда новые; процесс повторялся от десяти до пятнадцати раз. Конечным результатом становилась помада, которой присваивался номер, теоретически обозначавший соотношение массы цветов, использованных при производстве продукта, и массы жира.

Илл. 3. Сцена из Граса, изображающая мацерацию, или “анфлёраж с нагреванием”, при котором цветочные лепестки нагреваются в чане с маслом.

Но методом, который принес Грасу наибольшую славу, стал enfleurage à froid (“анфлёраж без нагревания”) – еще более кропотливый процесс, получивший применение в промышленных масштабах только в Грасе. Эту технику приберегали для тех цветов, аромат которых не выносил ни малейшего нагревания, а к их числу как раз принадлежали две суперзвезды парфюмерного мира: жасмин и тубероза. Сборщики жасмина спешили в поля в предрассветное время, когда цветы испускали самое сильное благоухание. При этом им приходилось действовать крайне осторожно, чтобы не помять лепестки, потому что малейшее повреждение могло сказаться на аромате. После взвешивания корзин и оплаты труда сборщиков лепестков отправляли в le tri – на сортировку. Там они сидели среди гор лепестков, возвышавшихся над их головами, и отбирали материал: отбрасывали поврежденные лепестки, листики и любые другие нежелательные элементы. Лепестки, прошедшие отбор, высыпались на полотняные полосы, предварительно покрытые тонким слоем твердого жира. Эти куски ткани натягивались на деревянные рамы, или шасси, а те ставились друг на друга. Все это требовалось проделывать быстро, и лепестки раскладывались по тканевым полкам уже через несколько часов после сбора. Порой на работы выходил чуть ли не весь город. Когда лепестки отдавали весь свой запах (обычно у жасмина на это уходили сутки, у туберозы – два или три дня), работники выбрасывали старые выдохшиеся цветы и заменяли слоем свежих. Этот процесс повторяли неделями – до тех пор, пока слой жира не напитывался ароматом в достаточной мере.

Илл. 4. Еще одна сцена из Граса. Два человека на втором плане при помощи пресса выжимают из растений эфирные масла. Человек на переднем плане укладывает на раму ткань, смазанную жиром. Затем он выложит на нее цветочные лепестки; этот процесс называется “анфлёраж без нагревания”.

Условия труда были далеки от идеальных. При найме работников предпочтение отдавали детям – из-за маленьких пальчиков и низкого роста. Исходя из веса принесенного груза, женщинам платили вдвое меньше, чем мужчинам ¹⁴. Объем задействованного труда был колоссальным. Примерно час труда сборщиков уходил на то, чтобы добыть 4000 крошечных цветка, или фунт жасминового сырья, тогда как на производство одного-единственного фунта абсолю (абсолютного масла) жасмина требовалось 750 фунтов сырья (или 3 миллиона цветков) ¹⁵. Огромные площади, засеянные растениями, сжимались и сгущались в маленькие пузырьки, а затем отправлялись на север – к королевскому двору, становившемуся все более могущественным и все более требовательным.

Надушенный двор Версаля

Производство духов в Грасе разрасталось одновременно с ростом могущества французской короны, и королевское владычество последовательно мобилизовало парфюмерное дело на службу своих интересов. В XVI веке, когда Екатерина Медичи только приехала во Францию, трон все еще делил власть с представителями влиятельных семейств. Эти аристократы с большим подозрением смотрели на надушенные итальянские перчатки королевы и распускали слухи, будто она пользуется духами, чтобы перебить запах яда: якобы одну пару таких перчаток ее величество отослала в подарок своей сопернице Жанне д’Альбре, после чего та скончалась. Но прошел еще век, и Людовик XIV, взойдя на трон, сосредоточил в собственных руках почти всю государственную власть. К тому времени надушенные перчатки распространились уже повсюду – и были лишь вершиной благоуханного айсберга. “Еще никто и никогда так не любил ароматы”, – писал о короле герцог де Сен-Симон. И Версальский дворец, выстроенный Людовиком XIV как памятник абсолютизму, был ими буквально пропитан ¹⁶.

Почти все в Версале источало благоухание. Одним особенно ценным предметом – настолько ценным, что часто его дарили друг другу государи, – был тонко надушенный кусок ткани, называвшийся toilette – это уменьшительная форма от слова toile, означавшего по-французски “ткань”. Появилась новая мода: застилать такой тканью стол, на котором перед зеркалом расставлялись многочисленные баночки и скляночки, использовавшиеся для ухода за собой. Она-то и дала имя и столику, и процессу: la toilette – “утренний туалет”. В Версале же этот процесс сделался самым сложным и долгим.

Тремя главными компонентами туалетного ритуала были мази, порошки и помады, и все они были очень сильно ароматизированы. Мази, или густые кремы, наносились на кожу. К ним относились белила (blanc), которые осветляли кожу, и румяна (rouge), придававшие щекам розоватый оттенок. Порошки, или пудры, делавшиеся из тонко перемолотого крахмала, впитывали аромат свежих цветочных лепестков. К популярным ароматам относились роза, мускус, нарцисс и дубовый мох. Порошки наносили на кожу (для придания ей бледности) и на волосы. Топленые жиры вроде очищенного свечного сала или околопочечного жира, насквозь пропитанные ароматами, становились помадами для придания форм прическам и надушивания волос.

Этот тщательный уход, как хорошо известно, не включал в себя мытья. Воды, в особенности горячей, избегали, считая ее вредной для здоровья: она якобы открывала ворота болезням. Но хотя Людовик XIV и не принимал ванны, от него всегда пахло так хорошо, что его даже прозвали “сладкоцветочным”. Чтобы очистить кожу, он часто втирал в нее ароматизированный esprit de vin, винный спирт. Другим распространенным средством очищения был уксус, а также разные вида мыла, например savonnettes de Bologne – с маслом апельсина, розовой водой и множеством других запахов ¹⁷. Тело обтирали специальными кусочками ткани, так называемыми mouchoirs de Vénus (“носовыми платками Венеры”), заранее обработанными особыми составами, куда входили, например, лимон и гвоздика.

Телесные выделения впитывало надушенное льняное нижнее белье, которое переменяли несколько раз в день. Прачки короля выдерживали его нательное белье в особой жидкости – aqua angeli, в состав которой входили розовая вода, росный ладан, жасмин и флёрдоранжевая вода. Придворные подвешивали к своей одежде маленькие саше с ароматными цветами и прятали в волосы розовые лепестки. Обязательным атрибутами были надушенные носовые платки и веера, и вокруг их применения буквально вращался весь придворный этикет. Лекарь короля изобрел особое устройство – cassolette royale, “королевскую курильницу”, которая распыляла ароматы при помощи пара, поднимавшегося от кипевшей воды. Король любил, чтобы каждый день его покои пахли по-разному, и это правило соблюдалось до тех пор, пока на склоне лет у него не развилась повышенная чувствительность: тогда ему сделались противны все запахи, кроме аромата апельсиновых цветов, собранных с его собственных деревьев в парке Версаля.

Илл. 5. Пример мужского утреннего туалета. Справа видна ткань, la toilette – скорее всего, надушенная, – накрывающая стол с помадами, щеточками и другими аксессуарами.

Преемник “сладкоцветочного” короля, Людовик XV, уделял запахам еще больше внимания. При его дворе, изобиловавшем различными ароматами, появились даже целые фонтаны духов. Все стороны туалетного ритуала были доведены до крайности. Белила и румяна наносились столь густым слоем, что не оставляли уже ни намека на естественную кожу. Помаду зачерпывали из огромных чанов, и с ее помощью вылепливали новые вычурные прически, громоздившиеся все выше и выше. Женщины часто дополняли собственные волосы накладными и напудривали их крашеным крахмалом – обычно серым или голубым, но иногда розовым или фиолетовым. Мужчины носили парики, которые пудрили добела. Все, что только можно, обрызгивалось и пропитывалось духами, и членам королевского двора приходилось платить за это очень высокую цену: они нанимали персональных парфюмеров, чтобы те разрабатывали для них личные неповторимые ароматы, и все это стоило огромных денег. Для мадам Помпадур, главной фаворитки короля, духи составляли одну из самых больших статей хозяйственных расходов.

Тех, кто расхаживал по залам Версаля, окутывало настоящее ароматическое облако; они обрызгивали себя духами с такой одержимостью, словно от них зависела сама их жизнь. И в каком-то смысле для них дело обстояло именно так. В эпоху, когда в распространении болезней винили “дурной воздух” и неприятные запахи, Версаль сделался крепостью и держал оборону от грязи и заразы, которые осаждали ее со всех сторон. Паровые распылители, рассеивавшие по комнате духи; уксус, разбрызгиваемый ради чистоты; склянки с ароматической водой, которые носили на шее; надушенные веера и носовые платки; травяные компрессы и банное мыло – все это слыло отнюдь не забавными пустяками, а наилучшими средствами, какие применяли в те времена для отпугивания страшных моровых поветрий и вредоносных миазмов. В этом неутомимом и изобретательном усердии, с каким монаршее окружение обзаводилось духами, можно усмотреть попытку завладеть сутью и духом, эссенцией самой жизни, выжать и вытянуть животворные соки из холмистого цветочного Прованса и доставить его на север, к королевскому двору.