Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни

Существовал ли способ завладеть эссенцией жизни? Выделить то самое, что делает создание живым, и навсегда заключить его в бутылку? Из попыток сделать это, по сути, и возникла химия: люди, занимавшиеся алхимией, искали эликсир, способный сохранять и продлевать жизнь и отгонять разложение и смерть. Хотя целью алхимии, согласно расхожему мнению, было получение золота из неблагородных металлов, в действительности эти превращения мыслились лишь частью более обширной программы, призванной обнаруживать и покорять глубинные, часто очень хитро спрятанные сущности природного мира[2]. Наиболее вожделенной субстанцией была чистая эссенция самой жизни. Алхимики видели свою задачу в том, чтобы силой вырвать эту тайну у хранящих ее живых существ, выделить вечное и стойкое и очистить его от подверженной порче бренной материи. Их излюбленным методом была возгонка, или дистилляция, отделявшая летучие элементы от инертных, тяжелых. Растения вянут и засыхают, но ведь некоторые их компоненты поддаются возгонке и сохранению на длительное время. Быть может, здесь и таится дразнящая воображение разгадка жизненной силы или даже бессмертия?

Принцип дистилляции был прост: летучая часть вещества при нагревании испарялась, а затем пар стекал по трубке в сосуд, где охлаждался и вновь сгущался, отделившись от более тяжелых частей, которые оседали на стенках. Но просто это лишь на словах, на деле же искусство возгонки было темным и весьма хитроумным. Каждый шаг требовал тонких и осторожных действий, зависевших от свойств конкретного вещества, и для этого было изобретено множество сосудов самых замысловатых форм. По преданию, первым алхимиком была женщина – Мария Еврейка, жившая в Египте приблизительно в I веке нашей эры. Это в честь нее получила свое название водяная баня бенмари (bain-marie – “баня Марии”); а еще ей приписывали изобретение аппарата, состоявшего из перегонной колбы, в которую помещалось нагреваемое вещество, и амбика, или колпака, куда по трубке отводился пар. К Х веку арабские алхимики уже довели процесс возгонки до совершенства, и греческое слово “амбик(с)”, к которому присоединился арабский артикль “аль-”, превратилось в “аламбик”, которым называют сейчас весь перегонный аппарат. Восточные алхимики специализировались на изготовлении розовой воды. Для этого они помещали розовые лепестки с небольшим количеством воды в аламбик и медленно нагревали. Ибн Сина, более известный на Западе под именем Авиценна, одобрительно высказывался о разнообразных целебных свойствах розовой воды, а также о ее применении в кулинарии ¹.

Летучие эссенции душистых растений были первыми и наиболее желанными объектами возгонки – гораздо более востребованными, чем алкоголь. Хотя арабские алхимики и замечали способность дистиллированного вина к горению, его низкокипящие компоненты с досадным упрямством сопротивлялись любым попыткам. Получить эссенции удалось лишь в XII веке, когда изменить процесс позволили некоторые усовершенствования, введенные в Италии: например, добавление соли и винного камня, чтобы оттянуть больше воды ². Венецианские стеклодувы также сумели изготовить новые, цельностеклянные аламбики, не лопавшиеся при нагреве. В XIII веке по указаниям флорентийского врача Таддео Альдеротти местные стеклодувы произвели червячный охладитель (как назвал его сам изобретатель) – длинную извилистую трубку из выдувного стекла. Позднее его стали называть змеевиком, потому что часто он обвивает охлаждающий желоб, подобно свернувшейся кольцами змее. Этот агрегат оказался особенно полезным для дистилляции ферментированных жидкостей вроде вина.

Дистиллят, капавший по спиральным кольцам змеевика, стал чудом. Он сгущал отравляющие продукты ферментации и, очищая вино от случайных примесей, выделял его сущность – эссенцию. Прозрачная и бесцветная, она выглядела совсем как вода, но вела себя совершенно иначе: горела синим пламенем, которое обычно наблюдалось в самой жаркой части огня. Из-за этого свойства Альдеротти назвал ее aqua ardens – пылающая, или огненная, вода. Он также отметил ее замечательную способность сохранять в себе растительные эссенции и составил рецепты приготовления смесей из плодов, трав и пряностей, вместе с которыми можно было проводить дистилляцию. (Слово “алкоголь” – ал-коль – тогда уже существовало, но обозначало нечто другое и не использовалось применительно к новому веществу. Изначально арабы так передавали древнеегипетское слово, обозначавшее порошок темно-серого минерала с сурьмой, которым подводили глаза. К тому времени, когда появились арабские алхимики, алкоголем уже называли самую тонкую или очищенную часть чего-либо.)

Илл. 6. Перегонный куб XVI века – из книги Конрада Геснера “Новое сокровище здоровья”. Жидкость нагревалась в котле (справа), а летучие компоненты поднимались к его горлу, проходили по трубке через холодную воду в бочке и, вновь сгущаясь, оседали в принимавшем их сосуде (слева).

Было непонятно, каким образом это удивительное вещество вписывается в существующий естественный порядок. Аристотелева система, продержавшаяся к тому времени уже полтора тысячелетия, исходила из того, что все в мире состоит из четырех элементов: земли, воды, воздуха и огня (в порядке возрастания тонкости и разреженности). Потому aqua ardens, похожая на воду, но горевшая подобно огню, воспринималась как нарушительница этого стройного порядка земных элементов. Но нашлась и лазейка. Был ведь еще пятый элемент (“квинтэссенция”[3], или эфир), настолько разреженный, что из него могли состоять лишь тела, находившиеся в небесных сферах. Считалось, что этот элемент не может присутствовать на Земле, но, из-за того что выделить aqua ardens оказалось таким трудным делом, многие алхимики в XV веке пришли к выводу, что она и есть тот самый пятый элемент. Сколько бы раз они ни пытались повторить процесс возгонки, им никак не удавалось полностью отделить подлинную эссенцию aqua ardens от тех ее элементов, которые они называли водяными и земными. Впрочем, другого результата ожидать и не приходилось, когда речь заходила о поиске небесного элемента – настолько совершенного и тонкого, что он мог принадлежать одним небесам. Небесная гипотеза наводила и на другие мысли о природе загадочного вещества. Солнце и звезды вечны и неизменны, в отличие от тленной земной материи, в самой себе несущей разложение и смерть. А значит, квинтэссенция – особая форма материи, не подвластная порче со временем, – словно бы намекала на тайны вечной жизни.

Желая очистить aqua ardens, алхимики снова и снова прогоняли ее через аламбики. Их целью было получить aqua vitae – “воду жизни”, как ее стали со временем называть. “Это название удивительно удачное, – писал в XIII веке врач Арнольд из Виллановы, – ведь это воистину вода бессмертия. Она продлевает жизнь, очищает тело от вредных гуморов[4], укрепляет сердце и сохраняет молодость” ³. Это наименование широко распространилось и закрепилось во многих языках: французское eau-de-vie, скандинавское aquavit, шотландское whiskey – все эти слова переводятся как “вода жизни” (можно вспомнить еще и славянское “водка”). У английского слова brandy был другой источник: оно произошло от голландского Brandwijn, что значило “жженное вино”, однако и оно указывало на свое происхождение из пламени аламбика.

Самое основательное теоретическое объяснение процессу дистилляции дал знаменитый провокатор эпохи Возрождения Парацельс, подвизавшийся одновременно в медицине, алхимии, натурфилософии и умудрявшийся возмущать и злить консерваторов из всех трех ученых станов. Ходили даже слухи, будто он диктует свои трактаты, напившись пьяным. Парацельс прославился необычайно широким размахом своего теоретического подхода: он объединил Аристотелевы четыре элемента с tria prima (тремя простыми началами) алхимиков-практиков: солью, серой и ртутью ⁴. Затем он составил собственный список из пяти основных субстанций, которые выделяются в процессе возгонки: дух (spiritus), соль, масло, земля и флегма (последняя получила название в честь того из галеновских гуморов, который заключал в себе аристотелевскую “водную стихию”). Парацельс проводил различия между пассивными началами – флегмой и землей – и активным началом, то есть духом; его он ставил на один уровень с алхимическим меркурием, а также с аристотелевской квинтэссенцией ⁵. Практическая задача, стоявшая перед возгонщиком, заключалась в том, чтобы разделить все субстанции и выделить самую летучую и наиболее ценную из них – дух. Это был духовный опыт в самом что ни на есть буквальном смысле: высвобождение бестелесного и вечного духа из тяжкого плена бренной земной материи. Для ароматных веществ им был spiritus rector, “направляющий” или “председательствующий” дух. У вина же имелся spiritus vini – винный дух ⁶. Осадок, который оставался в колбе после того, как дух (спирт) отлетел, называли caput mortuum – “мертвая голова”.

Парацельс, искавший бессмертия, умер в возрасте сорока шести лет. Но выработанные им представления о дистилляции намного пережили его – они господствовали среди алхимиков еще двести лет. Аромат растения продолжали считать физической субстанцией, пусть он и был летучей и более тонкой разновидностью, и называли его “направляющим духом”, подразумевая, что он направляет материю от ее более грубой формы к более сложному устройству, характерному исключительно для живых существ.

Духи как лекарство

Из-за того что аромат так тесно связывался с жизненными силами растений, попытки поймать его и заключить в склянку размывали границы между парфюмерией и медициной ⁷. Господствовавшие в ту пору медицинские теории дополнительно подкрепляли связь между этими областями, сводя причины большинства болезней к влиянию “дурного воздуха” и переносимых им неприятных запахов. Живший в XVII веке химик и натурфилософ Роберт Бойль в сочинении “Подозрения о некоторых скрытых качествах воздуха” называл воздух “смешанной совокупностью испарений”, способных воздействовать на здоровье человека ⁸. К XVIII веку подозрения, которые питал Бойль, уже переросли в твердое убеждение, что именно нечистый воздух – главная причина болезней. Считалось, что живые организмы сохраняют свою цельность благодаря скрепляющему началу, которому постоянно угрожают распад и разложение, что, в свою очередь, натурфилософы объясняли неким внутренним движением, нарушавшим должный порядок частей. Эти силы гниения, которые можно было опознать по изменению запаха, заражали воздух с каждым зловонным выдохом. Если другой человек вдыхал такой воздух, это ускоряло процессы разложения в его собственном организме. В медицинской литературе вредный для здоровья выдыхаемый “мефитический воздух” противопоставлялся вдыхаемому полезному “жизнетворному воздуху”. В свою очередь, врачи предупреждали о существовании “миазмов” – зараженного воздуха, через который, как тогда полагали, передаются почти все болезни. Единственным признаком этих невидимых болезней был запах, из чего следовал вывод, что наилучший способ сохранить здоровье и продлить жизнь – это очистить свою среду обитания от всех дурных запахов.

Если зловоние указывало на присутствие разлагающих сил и на подспудное разрушение организма, то приятные ароматы трав и цветов ассоциировались с вегетативным ростом и оздоровительным, укрепляющим воздействием на живой организм. Стремление заключить эти желанные запахи в сосуды и продавать их как целебные средства привело к появлению целой торговой отрасли в медицине. Возгонщики обнаружили, что можно выдерживать ароматные растения в вине и затем дистиллировать их для получения спиртовой настойки, которая сохранит запах. Это и было одно из самых замечательных свойств спирта – удерживать те летучие масла, которые обычно быстро рассеивались в воздухе, и сохранять в себе, казалось бы, эфемерное благоухание цветка.

После эпидемии бубонной чумы (“черной смерти”) репутация спиртосодержащих снадобий окрепла, но они по-прежнему оставались редкостью и стоили очень дорого. Практика возгонки распространялась медленно, тем более что ее методы и рецепты старательно оберегались. Особого успеха в дистилляции достигли монахи: они придумывали сложные составы и передавали собратьям по ордену, но хранили в строжайшем секрете от посторонних. Монахи-картезианцы использовали 130 видов растений и цветов для изготовления своего “эликсира долголетия” – шартрёза, который и по сей день можно найти в винных отделах. Монахи-кармелиты из Нарбонны специализировались на Eau de Mélisse – “мелиссовой воде”, для приготовления которой использовались лимонная мелисса, лаванда и еще более двадцати державшихся в секрете ингредиентов. Эту настойку дамы версальского двора, затянутые в тугие корсеты, носили при себе в маленьких флакончиках – против обмороков и воздействия вредных испарений.

Аптекари, не дававшие, в отличие от монахов, обета бедности, начали массово продавать целебные экстракты трав и горькие настойки. Они старательно нахваливали спирт как “лучшее лекарство” за его способность вбирать в себя растительные эссенции ⁹. В XV веке в руководствах по дистилляции уже приводились целые списки рецептов эликсиров: они делились на simplicia, то есть простые, односоставные, и composita, изготовленные из нескольких компонентов. В этих руководствах рассказывалось и о целительном действии эликсиров: им приписывалась способность излечивать чуть ли не от всех недугов, известных человечеству, – от плешивости до водянки и от укусов бешеных собак до метеоризма.

Огромную популярность обрел рецепт “воды венгерской королевы”, которая готовилась на основе спирта и эссенции розмарина. Врачи рекомендовали эту “воду” нюхать, пить или втирать в кожу, и считалось, что она помогает при самых разных недомоганиях, от головных болей до колик, да и в целом укрепляет организм. В более поздних рецептах часто советовали добавлять лаванду, бергамот, жасмин и другие душистые цветы, так что получавшуюся настойку высоко ценили не только за целебные свойства, но и за дивный аромат ¹⁰. Еще более распространенным, хотя и более жгучим средством была ранозаживляющая вода, которую иногда называли Eau d’Arquebusade, потому что изначально ее изобрели для обработки ран, полученных от выстрелов из аркебузы (разновидности мушкета, какие использовались в XV веке). Но если придумавшие рецепт этой воды монахи заботились прежде всего о том, как облегчить рубцевание, предупредить заражение и гангрену, которыми были чреваты тяжелые ранения, то со временем “противоаркебузной” воде нашли и другие применения: например, ею часто полоскали горло, чтобы просто освежить дыхание. Рецепты различались, в некоторых приводилось более семидесяти растительных ингредиентов, но в большинстве вариантов, как правило, присутствовали шалфей, дягиль, полынь и иссоп.

Илл. 7. Лаборатория аптекаря XVIII века, заполненная различными аламбиками и перегонными сосудами. Через дверной проем видно, что помещение примыкает к аптечной лавке.

Торговали аптекари и еще одной ценной жидкостью – уксусом, у которого имелось общее с жирами и спиртом замечательное свойство: вытягивать из растений душистые эссенции. Английское слово vinegar произошло от французского vin aigre, что значит “кислое вино”[5]. Уксус был известен с древности как побочный продукт брожения: если вино слишком долго находилось в контакте с воздухом, оно прокисало. Но в XIV веке врачи и алхимики включили уксус в перечень своих materia medica, целебных компонентов, и составляли сложные рецепты на его основе с добавлением растительных эссенций. Очень популярен был “уксус четырех воров”, получивший такое название благодаря преданию о шайке разбойников, которые грабили дома людей, умерших от чумы. Когда разбойников схватили, судьи первым делом спросили их: как им удалось самим не заразиться чумой? В результате они избежали смертного приговора, раскрыв тайну своего рецепта. Это оказалась сложная смесь из двенадцати ингредиентов, среди которых были гвоздика, горькая полынь, можжевельник и камфора.

Регулирование деятельности возгонщиков во Франции началось в 1624 году, и поначалу их определили в одну группу с аптекарями и бакалейщиками. В 1639 году они образовали отдельный цех, и мастера носили звание “возгонщиков винного спирта, крепких жидкостей, масел, эссенций и духов” ¹¹. Первоначально изготовление уксуса находилось в ведении аптекарей, но затем им занялись возгонщики. В конце концов производители уксуса образовали отдельную корпорацию. Антуан Майль, официальный поставщик двора Людовика XV, был записан как “возгонщик-уксусодел”. В магазине, который он открыл в 1747 году на рю Сент-Андре-дез-Ар, продавался ароматический уксус 180 видов; его можно было нюхать, пить, наносить на кожу или использовать для консервирования продуктов ¹². Уксус стал одним из основных средств для очищения воздуха: его разбрызгивали по комнате, чтобы заглушить неприятные запахи, или же подносили к лицу пропитаннную им тряпицу.

К 1770-м годам – к тому времени, когда в Париж приехал Ложье, – преуспевавшие столичные аптекари и дистилляторщики уже заметно обогнали грасских парфюмеров. В Грасе перчаточники очень цепко держали в своих руках рынок духов, а в Париже в этой сфере было куда больше свободы, и ни одна корпорация не имела полного контроля над торговлей духами. Здесь перчаточники соревновались, причем с переменным успехом, с аптекарями, торговцами пряностями и галантерейщиками. Так, в XVI веке перчаточникам в Париже запретили продавать те духи, которые не изготовлены ими собственноручно: это было сделано для того, чтобы вытеснить их с рынка аптекарей. В законах 1656 года запрет был смягчен, но аптекари все равно сохранили за собой более прочное положение. К 1725 году Париж сделался одним из важнейших парфюмерных центров в мире, и там насчитывалось уже в четыре раза больше торговцев духами, чем в Грасе.

Приехав в Париж, Блез Ложье примкнул к местному аптекарскому цеху. Вначале его имя появилось в списках столичных аптекарей, а позже он назвал себя “парфюмером-возгонщиком” ¹³. Ложье корпел над аламбиком и торговал всеми расхожими снадобьями: ранозаживляющей и мелиссовой водой, “водой венгерской королевы” и множеством эликсиров, спиртовых “вод” и квинтэссенций различных растений. Он продавал “уксус четырех воров”, а также “противочумное” средство, изготовленное по собственному рецепту и будто бы “разгонявшее дурной воздух” ¹⁴. Ложье предлагал покупателям до семидесяти девяти видов уксуса, разделяя их на разные категории. Это были уксусы “для бани”, имевшие в своем составе лаванду, тимьян, лавр и другие травы, “для туалета”, изготовленные с добавлением розы, жасмина и других цветов и продававшиеся в скляночках поменьше. Были еще и разновидности уксуса “для стола”, они предназначались в пищу, и в них клали все что угодно, от ягод до трюфелей и анчоусов. (Из этих съедобных самыми дорогими были уксусы с гвоздикой и корицей.) И наконец, были еще уксусы “для чистоты”: их наносили на кожу, и они, как утверждалось, могли разглаживать морщины, высветлять веснушки, заживлять порезы от бритвы, отбеливать кожу и устранять пятна, мозоли и прыщи.

Где же научился Блез всем этим премудростям, так отличавшимся от простой паровой дистилляции, которой он занимался в Грасе? По его словам, он следовал наставлениям аптекаря Антуана Боме, который раскрывал всем желающим давние секреты своего ремесла.

Философский дух

Париж, 1760-е

И парфюмерное дело, и дистилляция родились из алхимии – отрасли знания настолько секретной, что занимавшиеся ею ученые общались между собой при помощи тайнописи, непостижимой для непосвященных. Но Блезу Ложье повезло приехать в Париж как раз в ту пору, когда все стало меняться. Дух Просвещения рвался пролить свет на темные углы в области человеческого познания и сделать общедоступным все, что до сих пор оставалось тайным. Дидро только что начал выпускать первые тома “Энциклопедии”, и движимые тем же духом двое парижан, Антуан Боме и Пьер-Жозеф Макер, объединились, чтобы создать курс химии, предназначенный для широкой публики, и раскрыть в нем все тайны дистилляции ¹⁵. По их словам, подлинное знание должно опираться и на теорию, и на практику. И потому, пока Макер (чертами лица и раздвоенным подбородком немного напоминавший Руссо) читал теоретические лекции, Боме (которому задиристый вид и длинный острый нос придавали необычайное сходство с Вольтером) проводил наглядные опыты перед публикой, стекавшейся со всего Парижа (за время курса он продемонстрировал более 2000 опытов) ¹⁶.

Как теоретик Макер стремился модернизировать введенные Парацельсом понятия. Мысля себя Евклидом от химии, он выстроил целую философскую систему, которая отталкивалась от простых аксиом об Аристотелевых четырех элементах и доходила до сложных продуктов, полученных на основе спирта и масла. Макер определял спирт – esprit – как всякую жидкость, очищенную от примесей других веществ путем возгонки. Выделялось три рода спиртов: воспламеняющиеся, кислотные и щелочные. Самыми интересными и самыми летучими были воспламеняющиеся спирты. Они, в свою очередь, разделялись на две категории: esprits ardents – горючие спирты, получаемые из вина, пива и других ферментированных жидкостей, – и esprit recteur, получаемый из душистых масел растений.

В понимании Макера главная борьба, совершавшаяся в процессе возгонки, происходила между духом, или спиртом (летучей полезной для жизни частью), и флегмой (оскверняющей его вредной слизью). Освободить дух от слизи было нелегко. Разница в летучих свойствах часто оказывалась незначительной, и нередко вместе с желанным спиртом через аламбик поднималось и большое количество тех компонентов, от которых дистилляторы стремились избавиться.

Поскольку легко воспламенялись и эфирные масла, и спирт, напрашивался очевидный вывод: в них содержится флогистон. Это понятие было введено в число названий химических элементов в XVIII веке. Вслед за немецким химиком Георгом Шталем Макер определял флогистон как горючее начало, присутствующее в любом способном воспламеняться веществе и отсутствующее во всех остальных. Макер признавал, что здесь еще много непонятного, но в 1760-е годы он уже склонялся к мнению, что винный дух и есть сам флогистон, смешанный с водой. В мире химиков флогистон вытеснил прежнее алхимическое понятие философского камня и мало-помалу занял центральное место в объяснениях процессов, касавшихся жизни и разложения, так как его считали побочным продуктом и выдыхания, и гниения. Макер подчеркивал роль флогистона в образовании мефитического газа – тлетворного воздуха, испускаемого распадающейся материей и не способного поддерживать ни жизнь, ни горение. Именно на основании этих представлений городские власти Парижа приняли решение закрыть кладбище Невинных и выкопать оттуда всех мертвецов. Это произошло после того, как стали поступать жалобы от жителей соседних с кладбищем домов: когда они спускались в погреба, свечи у них в руках гасли из-за скопившегося там тяжелого мефитического воздуха.

Такова была теория. На практике же еще никому и никогда не удавалось выделить ни одно из этих веществ: ни флогистон, ни esprit recteur, ни esprit ardent. Из-за своей чрезвычайной летучести они моментально рассеивались в воздухе. Да и методы возгонки, применявшиеся для их получения, были все еще далеки от совершенства. И тут Боме как практик принял вызов. “Бесполезное и неуклюжее”, – такой приговор вынес он оборудованию, которое в тот момент использовали химики ¹⁷.

Илл. 8. Женщина продает водку на улицах Парижа, 1737 год. Заголовок поясняет, что она выкрикивает название своего товара так: “La vie! La vie!” – “Жизнь! Жизнь!”

Боме признавал, что esprit recteur, отвечающий за аромат, выделить невозможно, однако давал несколько практических советов, помогавших узнать его свойства. Есть один особенный цветок – ясенец, или неопалимая купина, – и он насыщает воздух вокруг себя таким густым ароматом, что тот способен воспламеняться. Он вспыхивает мгновенно, горение длится недолго, причем само растение остается не обожженным, но запаха уже не издает. По мнению Боме, это доказывало, что его душистые выделения состоят из горючего пара, который он называл “эфирной жидкостью флоры”. Невидимый пар можно было выявить и при паровой дистилляции лаванды или чабреца, как узнали на собственном горьком опыте некоторые парфюмеры: при возгонке распространявшийся пар первым устремлялся из куба наружу и мог запросто взорвать изнутри конденсатор, если тот был закупорен слишком туго.

Но наибольшее внимание Боме притягивал esprit ardent, и в особенности изготовление водки, или, как ее тогда называли, eau-de-vie – “вода жизни”. К XVIII веку этот напиток уже начал завоевывать себе известность в Париже. Продавцы “огненной воды” расхаживали теперь по парижским улицам с большими плетеными корзинами, нагруженными бутылками и стаканами. Но продукт, который они предлагали, был очень скверного качества: обычно он приготовлялся из вина, “которое нельзя было продать из-за его дрянных свойств”, и пили его только “солдаты и простолюдины” ¹⁸. Мерсье, описывая жизнь рабочих кварталов Парижа, замечал: “Это пойло употребляют грузчики и крестьяне, а самые трезвомыслящие из них предпочитают вино” ¹⁹.

Боме винил в том, что получается такая “плохая водка” с “неприятным запахом”, устаревшие методы возгонки. Слишком многие возгонщики продолжали использовать одни и те же аламбики, доставшиеся им с “незапамятных времен”, нисколько не задумываясь о природе протекавшего в них процесса. Боме перечислял некоторые усовершенствования, к которым следовало бы прибегать, чтобы конечный продукт не “подхватывал запах”, и обращал внимание на то, что ни в коем случае нельзя кипятить вино над открытым пламенем ²⁰. Он указывал на существенную разницу между той eau-de-vie, что продавали уличные разносчики, и куда более чистым esprit de vin, который “ректифицировался”, то есть буквально “исправлялся”, многократно проходя через аламбик. В своем учебном пособии, выпущенном в 1762 году и называвшемся “Теоретические и практические начала фармации”, Боме подчеркивал, что фармацевтам надлежит использовать в изготавливаемых снадобьях исключительно ректифицированный esprit de vin, и в главе под названием “Тинктуры, эликсиры, квинтэссенции и спиртовые бальзамы” приводил пошаговые инструкции ²¹.

Наиболее заметную попытку обнародовать секреты дистилляции Боме предпринял в 1777 году, когда одержал победу в конкурсе, объявленном Обществом поощрения искусства, ремесел и полезных изобретений. Устроители конкурса предлагали 1200 ливров в награду тому, кто напишет лучший очерк на тему “Каковы наиболее предпочтительные формы перегонных сосудов, печей и инструментов, применяющихся в работе больших винокурен?”. Боме составил очень подробное описание устройства шести аламбиков нового типа, и Общество опубликовало и принялось распространять написанную им работу. В своем очерке Боме предсказывал, что Париж вскоре сделается центром возгонки высокого качества, потому что лишь “в крупных городах ученые и ремесленники объединяются, и можно надеяться, что искусство, столь полезное торговле, будет усовершенствовано” ²².

Илл. 9. Перегонный аппарат Антуана Боме из его учебного пособия Élements de pharmacie théorique et pratique (“Теоретические и практические начала фармации”).

Из более чистых спиртов, получавшихся в этих усовершенствованных перегонных аппаратах, выходила превосходная основа для духов. К тому времени, когда королевой Франции стала Мария-Антуанетта (а произошло это в 1774 году), вкусы любителей духов уже начали меняться: надушенные перчатки и помады на жировой основе уходили в прошлое, и их место теперь занимали спиртовые eaux de toilette и флаконы с ароматическим уксусом. В Версале по-прежнему витало множество самых причудливых запахов. “Что за буйство драгоценных украшений и духов!” – поразился шведский дипломат Ханс Аксель фон Ферзен, когда впервые оказался при дворе Людовика XVI и Марии-Антуанетты ²³. Королева расходовала восемнадцать пар надушенных перчаток в неделю и требовала все больше и больше пудры и помады для своей знаменитой прически, возвышавшейся над головой на несколько футов. Но тяжелые “животные” запахи, столь популярные в XVII веке, – например, мускуса, циветты и амбры – уже уступили место более легким “растительным” ароматам цветов, цитрусовых плодов и лесов. Откликаясь на запросы жаждавшей “естественности” королевы, парфюмер Фаржон создал новые духи, составленные исключительно из нежных цветочных ноток флёрдоранжа, бергамота, лаванды, гальбанума, ириса, фиалки, жасмина, нарцисса и туберозы. Он назвал эту смесь Parfum de Trianon в честь садов, где любила укрываться королева, разыгрывая любовь к деревенской жизни. Впрочем, и ее готовность “вернуться к природе” имела свои пределы: всех овечек, козочек и коровок, которых она пасла для собственного развлечения, старательно обливали духами, чтобы заглушить исходившие от них естественные запахи.

Париж, 1775

К заботе о том, чтобы французские косметические средства были полезными для здоровья и натуральными, подключилась даже Парижская академия наук. В 1775 году она заказала исследование имевшихся в продаже женских румян. Издавна этот непременный предмет придворного туалета изготавливали из смеси киновари (токсичной разновидности ртути[6]) и свинца (тоже токсичного), и все чаще слышались жалобы на то, что от румян со временем чернеет кожа и те, кто ими пользуется, тяжело заболевают. Академия поручила одному из своих самых молодых ученых, Антуану Лавуазье, обойти несколько десятков парижских парфюмеров и взять образцы румян, продающихся в их лавках. Лавуазье выяснил, что сделанные из минеральных компонентов румяна оказывают токсичное действие на организм, но обнаружилось, что некоторые продают и румяна из растительного сырья, например из шафрана или сафлора, и они-то безвредны и потому предпочтительны ²⁴. Среди тех, кто продавал более полезные для здоровья румяна, был и Ложье, и в статье, опубликованной позже в Le Mercure, особо отмечалось, что “огромному успеху” предприятия Ложье весьма способствовали “его превосходные растительные румяна” ²⁵.

Это был далеко не последний заказ, полученный Лавуазье, невероятно честолюбивым и серьезным молодым человеком из семьи, имевшей хорошие связи. Его отцом был видный адвокат, желавший, чтобы сын пошел по его стопам. Поэтому Лавуазье послушно отправился в Париж изучать право, но, оказавшись в столице, тайно увлекся химией и при любой возможности посещал лекции по химии и читал в свободные минуты “Словарь химии” Макера. Он сдал положенные экзамены и был допущен к юридической практике, но отказался от нелюбимого поприща и в том же году сделался членом Академии наук.

Поскольку занятия химией доходов не приносили, Лавуазье, чтобы как-то прокормить себя, решил попытать удачи в Генеральном откупе. Во Франции правительство не занималось сбором налогов и пошлин само – во всяком случае, это касалось “косвенных налогов” на такие товары, как соль, табак и алкогольные напитки, а именно они составляли чуть ли не половину всех государственных доходов. Правительство отдавало эту задачу на откуп частной компании финансистов, которая называлась Ferme générale (Генеральный откуп). Туда входило шестьдесят откупщиков, которые заранее вносили в казну требуемую сумму денег, а потом, закончив сбор податей, оставляли себе в качестве прибыли излишек – размер его трудно было определить заранее, но он всегда оказывался большим. Лавуазье купил себе место откупщика, когда ему было двадцать пять лет. Эта должность накладывала определенные обязанности: откупщик выступал в роли инспектора по выявлению мошенничества и наблюдателя за сбором в Париже aides (податей) на табак, алкоголь, игральные карты, мясо, растительное масло и мыло. Однако, как и надеялся Лавуазье, эта работа оставляла ему много свободного времени для тех занятий, которые его интересовали по-настоящему.

Нашел он себе и еще одну должность – директора Королевского управления по производству пороха и селитры. После того как Франция потерпела поражение в Семилетней войне из-за нехватки пороха, который поступал в армию от частного поставщика, Лавуазье убедил короля в необходимость взять под государственный контроль формирование запасов пороха и вскоре сам же возглавил новое ведомство ²⁶