Если нам судьба...

ГЛАВА 9

Проснулась я по-прежнему в кресле — передо мной все так же стояли фотография Игоря и Снежинка, а на коленях все так же лежал Васька. Часы показывали половину восьмого — надо было собираться, причем очень быстро. Я осторожно переложила кота в другое кресло и, чтобы взбодриться, полезла под контрастный душ. Времени на завтрак уже не оставалось, поэтому я только развела себе чашку крепчайшего кофе, который, обжигаясь, выпила, насыпала так и не проснувшемуся Ваське в миску завтрак и вышла из дома.

Предварительно заправив машину под завязку — ведь совершенно непредсказуемо, сколько и куда нам придется ездить, я приехала в аэропорт встречать Власова и Катьку.

Они появились в калитке одними из последних. Власов аккуратно поддерживал ее под локоток, приговаривая:

— Не торопись, Катенька, осторожно, потихонечку, полегонечку, вот так… Подожди, здесь ступенька…

Она же с видом великомученицы, страдающей за правое дело, отвечала ему слабым голосом:

— Не волнуйся, Сашенька, я себя хорошо чувствую… Не волнуйся, тебе же вредно волноваться… — В мою сторону она даже не взглянула.

— Вас не затруднит получить наши сумки? — холодно произнес Власов и, словно был заранее уверен в моем ответе, протянул мне два багажных талона.

— Нисколько, — вежливо ответила я, — С приездом, Екатерина Петровна, и вас с приездом, Александр Павлович. Добро пожаловать!

Власов подвел Катьку к скамейке:

— Посиди, Катенька, отдохни. Не надо было тебе со мной лететь. Ну, зачем ты так собой рискуешь?

— Нет, Сашенька, я лучше постою. Мне потом встать с нее трудно будет, — с видом умирающего лебедя ответила Катька. — Да разве я могла тебя одного отпустить, вдруг случится что-нибудь? Я же себе никогда этого не прощу.

Ну, воркуйте, воркуйте, думала я. В чем, в чем, а уж в том, что обязательно что-нибудь случится, я была абсолютно уверена. Для чего же иначе я так старалась?

Получив две нетяжелые сумки из какого-то дорогого искусственного материала, я повела их к машине. Брезгливо оглядев мою давно не мытую «девятку» (интересно, а когда бы я успела заехать на мойку, по его же делам моталась), Власов осторожно, как дорогую хрупкую вещь, посадил туда Катьку, и мы поехали в гостиницу.

Слух о приезде Власова с супругой еще вчера взбаламутил весь отель, поэтому прием им был оказан по высшему разряду. Встретить их вышел Олег Васильевич, тот самый, с которым я вчера разговаривала, он их радушно приветствовал, что-то говорил. Я не прислушивалась, занятая совершенно другим делом — внимательно оглядывала холл, отыскивая тех, кто обещал мне помочь, и вдруг встретилась глазами с красивым смуглым брюнетом, который сидел, развалясь, в кресле и курил, небрежно пролистывая какой-то глянцевый журнал. Рядом с ним на столике лежал сотовый телефон. Ну и ну, в этом холеном мужчине, одетом в дорогой костюм и белоснежную рубашку, я с трудом смогла узнать одного из тех цыган, которых видела вчера в доме Прохоровых. Он чуть-чуть прикрыл глаза, давая мне понять, что все в порядке, и я успокоилась.

Проводив Власова с Катькой до номера, я подошла к столу дежурной.

— Ирина Валентиновна, — тихонько спросила я, — вы поменялись дежурствами?

— Конечно, я же обещала, — удивилась она. — Буду работать еще сегодня и завтра. А что?

— Мне нужно будет сегодня вечером, а может быть, и ночью побыть недалеко от их номера. Это можно будет устроить? — мне очень хотелось послушать, как Власов будет рассказывать Катьке о внуках и как она на это отреагирует, зря я, что ли, жучок устанавливала.

— Да. Соседний с ними номер сегодня вечером освобождается. Вы там и поспать сможете, если захотите. А почему у Власова такой сердитый вид, вы поругались?

От такого предположения я даже засмеялась.

— С клиентами, Ирина Валентиновна, я не ругаюсь. Не обращайте внимания, это у него скоро пройдет. А автограф я вам устрою, обещаю.

Ну, что ж, все, что можно было сделать, я сделала, оставалось только ждать звонка Чарова.

Официант из ресторана вкатил в их номер столик с завтраком, и я тоже решила сходить в буфет. Поела, потом спустилась к киоску «Роспечати», купила газеты, вернулась на третий этаж и села в холле в кресло у окна, чтобы почитать. Заодно прикрепила под низким подоконником приемник — очень дорогую, но совершенно незаменимую в моей работе вещь. С его помощью можно было как записывать разговоры, так и, при подключении к нему крохотного наушника, слышать все, что происходит в радиусе пятидесяти метров от жучка. Все это я проделала неторопливо, просто нараспев — спешить мне было пока совершенно некуда и незачем.

Все завертелось, когда в половине одиннадцатого позвонил Чаров:

— «Линкольн» и джип проехали в сторону города. Стекла подняты, кто внутри, не знаю, может быть, и сам Матвеев, — быстро сказал мне Володя.

Я тут же бросила газеты и постучала в дверь их номера.

— Войдите, — раздался изнутри голос Власова.

Я вошла. В кресле, все в том же костюме, в котором и прилетела, расслабленно сидела Катька, судя по виду, от смерти ее отделяли считанные секунды. На журнальном столике рядом с ней лежали лекарства и стояла бутылка минеральной воды, Власов сидел в кресле напротив.

— Собирайтесь, Александр Павлович. Они только что выехали, и нам нужно успеть перехватить их на въезде в город. На все про все у нас не больше пятнадцати минут. Нужно торопиться, — напористо сказала я.

Власов заметался. С одной стороны, ему очень хотелось снять внуков, а с другой — он боялся оставить Катьку одну. Он растерянно переводил взгляд с нее на меня, явно не зная, что делать. Я сняла очки и посмотрела ему прямо в глаза. Не знаю, что уж он прочел в моем взгляде, но только он поднялся и стал суетливо собираться, поминутно оглядываясь на Катьку.

— Катенька, я совсем ненадолго. Ты уж поскучай тут без меня, пожалуйста. Если вдруг почувствуешь себя плохо, немедленно, слышишь, немедленно вызывай врача. Здесь в отеле, как они говорят, очень неплохой врач. Ты мне обещаешь?

— Сашенька, не волнуйся, мне совсем не так плохо, как тебе кажется, — еле слышно прошептала она. — Только ты не задерживайся, очень тебя прошу. А я постараюсь тебя дождаться.

Она, видимо, подразумевала, что не сможет себе позволить умереть в его отсутствие, не попрощавшись.

Власов опять заколебался и посмотрел на меня, но я продолжала сверлить его взглядом, и он решился.

— Катенька, я быстренько, только несколько снимков сделаю и вернусь, — он осторожно поцеловал ее в щеку, а она в ответ сделала слабую попытку улыбнуться, но тут же сморщилась, якобы от боли, и тихонько застонала.

Да уж! Если Власов был, безусловно, очень талантливым артистом, то она была просто гениальной. Не пришлось бы мне его отсюда силой выволакивать! Я оценивающе посмотрела на него. Ничего, навыки кое-какие есть, справлюсь.

Поняв, что ему от меня не отделаться, Власов все-таки вышел из номера. Мы не стали ждать лифта и начали спускаться по лестнице.

— Елена Васильевна, как вы можете быть такой безжалостной! Ну, что вам стоило немного отложить свой отдых? Я же вам обещал, что отправлю вас отдыхать, куда только душа пожелает. Не на один же день внуки сюда гостить приехали. Поправилась бы Катенька, и мы с ней успели бы их повидать, и вы отдохнуть, — возмущался Власов.

— Да еще выдумали, будто она не хочет, чтобы я внуков и детей увидел, — продолжал разглагольствовать он, когда мы уже ехали в машине. — Ну и что, что она к вам приезжала и просила сыновей моих не искать? Ее вполне понять можно, она же волнуется за меня. Вдруг бы они действительно уголовниками оказались? Она меня любит, вы можете это понять? Лю-бит, — по складам произнес он. — Меня, и не артиста Власова, а меня, человека Власова. Да что я вам объясняю, вы же, кроме денег, ничего на свете любить не можете.

Когда я такое услышала, у меня перехватило горло и потемнело в глазах. Я резко нажала на тормоз, хорошо еще, что сзади в этот момент никто не ехал, а то не миновать бы аварии.

— Вы что, с ума сошли? — заорал Власов, который почти что вышел из машины через лобовое стекло, хорошо, что он пристегнулся, и его ремни удержали. — Вы что вытворяете?

Переведя дыхание, я взяла себя в руки и как можно спокойнее сказала:

— Александр Павлович, я вас очень прошу, не будем обсуждать эту тему — кто что любит и кто кого любит. Мы с вами встретились по совершенно конкретному делу, вот давайте и будем им заниматься. В данный момент я вам нужнее, чем вы мне. Так что оставьте при себе ваши мысли и не мешайте мне вести машину.

Власов даже извиниться не соизволил.

Как ни тянула Катька время, мы все-таки успели встретить матвеевские машины и поехали за ними. Очень скоро я сориентировалась и поняла, что они едут в наш городской парк — настоящее раздолье для ребятни. Чего там только не было: и карусели, и качели, и чертово колесо, и даже небольшой зоопарк.

Ничего, успокаивала я себя, вот увидит Власов малышей и застрянет там надолго, что бы он Катьке ни обещал.

Когда мы подъехали к стоянке у парка и вышли из машины, Лидия Сергеевна с внуками в окружении охранников уже удалялись по аллее в направлении аттракционов, и мы пошли за ними.

Девочки были в светленьких платьицах сплошь в оборочках, с вертолетными бантами на голове, в беленьких гольфиках и сандаликах. Судя по тому, что одна из них никак не хотела чинно идти, а все время крутилась и вертелась, это была Милочка, о чем я Власову тут же и сказала. Мальчики были в коротких штанишках на лямочках и белых рубашечках. Они вели себя поспокойнее, особенно тот, который, как ни странно это звучит по отношению к двум абсолютно похожим мальчикам-близнецам, казался старше. На Печерской было необыкновенной красоты бледно-розовое легкое шелковое платье и либо очень удачно подобранная в тон ему, либо составлявшая часть этого комплекта большая шляпа от солнца.

Они подошли к карусели, и дети побежали усаживаться с помощью двух поднявшихся с ними охранников, кто на что хотел. Карусель начала крутиться, и дети заверещали от восторга.

Власов поднял камеру, чтобы снять эту сцену, но тут один из телохранителей, наверное, старший, подошел к Печерской и стал ей что-то негромко говорить, показывая в нашу с Власовым сторону. Она повернулась и сразу же узнала Александра Павловича. Не знаю, из чего была сделана ее шляпа, но падавшая ей на лицо розоватая тень не только необыкновенно молодила Лидию Сергеевну, но и придавала ее облику некоторую загадочность. Она на минуту задумалась и что-то ответила охраннику, видимо, разрешила снимать, потому что тот мгновенно потерял к нам всякий интерес.

Камера в руках Власова дрогнула и опустилась.

— Кто эта женщина?.. — потрясенно спросил он.

— Лидия Сергеевна. Она…

Но тут зазвонил мой сотовый, и я отошла немного в сторону, чтобы спокойно поговорить.

— Елена Васильевна, это Ирина Валентиновна. Она только что вышла из номера в костюме и с сумочкой, видимо, в город.

Я вернулась к Власову.

— Александр Павлович, я вас ненадолго покину. Заняться вам пока есть чем, вот и занимайтесь. А я приеду, как только освобожусь. Если они, — я кивнула на малышей, — к тому времени уедут, то ждите меня в кафе около входа. Я увижу, что их машин на стоянке нет, и буду знать, что вы там.

— Да-да, — ответил Власов, не глядя в мою сторону, он был целиком поглощен съемкой детей. Он меня, кажется, даже не услышал или услышал, но не понял.

А я поехала в «Приют странника», где на кресле в холле, все так же небрежно развалясь, сидел смуглый красавец, поднялась к Ирине Валентиновне и молча, вопросительно кивнула ей, не передумали, мол. В ответ она также молча взяла ключи, и мы вошли в номер.

Осторожно осматривая Катькины вещи, я, как ни старалась, не могла найти в них ничего подозрительного. Честно говоря, я искала флакончик с травкой «от скорби душевной», как называла ее баба Дуся — было у меня опасение, что она ее опять может в ход пустить при неблагоприятном для нее развитии событий, но не нашла. Может быть, она его с собой в сумочке носит? Надо проверить. А вот непонятный запах в ее сумке, слабый такой, меня очень смущал. Я сначала даже и не поняла, что это. Зато стоявшая рядом со мной Ирина Валентиновна несколько раз потянула носом и удивилась:

— Кожей пахнет. Уж этот-то запах я ни с чем не спутаю, нанюхалась за свою жизнь, — и объяснила мне: — Муж ведь у меня военный в отставке.

Действительно, кожей, но в сумке никаких кожаных вещей не было, и я открыла шкаф — там висел костюм, в юбке которого был кожаный ремешок. «Наверное, от него», — тодумала я.

Раздосадованная, я вышла из номера и потихоньку от Ирины Валентиновны достала из-под подоконника приемник, чтобы послушать запись. Катька звонила только один раз: в справочную железнодорожного вокзала, чтобы узнать, не опаздывает ли поезд «Москва-Баратов». А это ей зачем, что она еще замышляет?

Вернув приемник на место, я спустилась в холл и подошла к цыгану узнать последние новости и, услышав их, призадумалась.

Оказывается, Катька ездила на вокзал к приходу поезда «Москва — Баратов», где получила от проводника спального вагона какую-то коробку.

— Расскажите-ка мне все подробно, — попросила я.

Не знаю, каким образом, но они получили всю возможную информацию.

Вчера вечером в Москве Катька приехала к отходу этого поезда и попросила проводника отвезти в Баратов пластиковый пакет, внутри которого лежала завернутая в бумагу и заклеенная скотчем коробка. Тогда проводник подумал, что это были конфеты, потому что и по форме, и по весу похоже. Причем она записала его график и попросила привезти коробку обратно в Москву, если в Баратове ее почему-то не заберут. Она также записала его адрес на тот случай, чтобы человек, который должен взять в Баратове на вокзале посылку, если вдруг опоздает, смог приехать к проводнику домой. Увидев ее на перроне, проводник сильно удивился: зачем же было с поездом отправлять? А она ему объяснила, что в коробке лекарство для больной матери, которое должна была ее сестра забрать. Но матери внезапно хуже стало, вот она и вылетела в Баратов первым рейсом и пришла за лекарством сама.

— Только вряд ли это лекарство было, — сказал цыган. — Она на вокзале в туалет вошла, а вышла уже без пакета и коробки. Наши женщины проследили — она их в кабинке в мусорную корзину выбросила. А сумочка у нее маленькая, туда она все из коробки переложить не смогла бы, — и он вопросительно посмотрел на меня.

— А где она сейчас? — Ох, и не люблю я состояние, когда чего-то не понимаю.

— Судя по времени, уже должна к гостинице подходить, а что?

— Как бы ее сумочку проверить? А? — я посмотрела на цыгана. — Нет ли там флакона какого-нибудь? Или еще чего-нибудь интересного?

— Почему же не проверить? — усмехнулся он. — Можно.

Он вышел из отеля, завернул буквально на одну минуту за угол и, вернувшись, кивнул мне — мол, все в порядке.

Очень скоро я имела возможность увидеть целое представление, жаль, что продолжалось оно недолго. Катька приближалась к дверям отеля. На ней был уже не тот костюм, в котором она прилетела, а другой: юбка до середины колена и мешковатый пиджак, под которым ее фигуру — единственное, что было в ней сейчас привлекательного — было невозможно разглядеть. Ее тут же обступила со всех сторон живописная толпа цыганок с детьми. Одни уговаривали ее дать ручку, чтобы они ей погадали, другие просили дать денежку на хлебушек для голодного ребенка, дети дергали ее за юбку. Я получила несказанное удовольствие, глядя, как она растерялась, пытаясь выбраться из этой толпы. Вышедший из дверей охранник разогнал цыганок и завел Катьку в холл. Она явно старалась не привлекать к себе внимание, поэтому не стала ждать лифта, а быстро прошла к лестнице и взбежала наверх.

Цыган вышел, а когда вернулся, то пожал плечами.

— В сумочке у нее нет ни флакона, ни чего-то такого, что она могла бы достать из коробки и туда положить, — сказал он.

Что за ерунда, думала я по дороге в парк? Ладно, флакон она, в конце концов, могла и в Москве оставить, но что это за странная посылка, которую она сама себе отправила? И куда она ее дела? Не нравится мне все это, очень не нравится.

Матвеевские машины все еще были на стоянке. Значит, и Власов был где-то здесь, что-то не верилось мне, что его теперь можно будет так просто оторвать от малышни.

Я нашла его на скамейке на берегу пруда, где он сидел, красный от негодования, и что-то бурчал себе под нос.

— Что случилось, Александр Павлович? Чем вы так недовольны? Внуки не понравились?

— Ну, что вы, Леночка, — прежним, доскандальным голосом сказал Власов. — Сами подумайте, как же они могут не понравиться? Я тут другим возмущаюсь, — и он кивнул на пруд. — Вы только посмотрите на эту воду, это же болото какое-то, и по виду, и по консистенции. А на лодки посмотрите, они же на воде из последних сил держатся. Как можно было разрешить детям на них кататься? Утонуть они, конечно, не утонут, я тут слежу, да и дармоеды эти, — он имел в виду охранников, — тоже на что-нибудь сгодятся. Но если они этой воды наглотаются, то заболеют, обязательно заболеют! А вы знаете, как опасны кишечные инфекции в детском возрасте? — и он озабоченно и серьезно посмотрел на меня. — И вообще, — негодовал он, — она их ужасно балует, просто ни в чем отказать им не может, а они этим, сорванцы, пользуются. Они уже и «Кока-колу» пили, и гамбургеры ели, и эту картошку жареную ужасную, а это же сплошные канцерогены.

— Александр Павлович, но ведь это она их бабушка, ей, я думаю, виднее, как со своими внуками обращаться, — сказала я, а сама внимательно следила за его реакцией, не раскаивается ли он, что предпочел Катьку своим детям.

Видимо, мои слова упали на благодатную почву, потому что сидел он, о чем-то тяжело задумавшись, и неотрывно смотрел на воду.

Тем временем детей достали из причаливших лодок, они подбежали к Лидии Сергеевне и облепили ее со всех сторон.

— Бабуля, — на разные голоса кричали они, задирая к ней головы. — Попроси дядю Павлика, чтобы он нам завтра разрешил на яхте покататься. Он сказал, что если мы будем хорошо себя вести, то он разрешит. Мы ведь хорошо себя ведем, правда? А то на лодках неинтересно, они какие-то маленькие…

— Хорошо, котята. Завтра утром мы поедем в цирк, — тут запрыгала не только Милочка, но и остальные малыши, а визжали они все поголовно, — потому что он последний день работает, а после обеда, если будет хорошая погода, то вы покатаетесь на яхте. А теперь поехали домой, но если вы будете плохо кушать, то все отменяется. Ясно?

— Ясно, — хором ответила малышня, и они все двинулись к воротам.

Власов тоскливо посмотрел им вслед.

— А что это за дядя Павлик? — спросил он. — Я уже не в первый раз о нем слышу.

— Тот самый глава семьи, о котором я вам уже говорила.

— Я так понимаю, что и «Линкольн», и джип, и яхта

— это все его собственное. Да и костюм на Лидии… Это же «Балансиаг», его ни с чем не спутаешь, — вздохнул Власов. — Он один стоит столько же, сколько ваша машина, может быть, и побольше.

— Да, Александр Павлович, сами видите, что материальная помощь им не требуется, — ответила я, отметив про себя, что он назвал Печерскую просто Лидия, без отчества.

— Ну, и зачем я им нужен? — грустно задал он сам себе чисто риторический вопрос.

Его подавленное настроение мне совершенно не понравилось. Того и гляди, он придет к выводу, что, действительно, кроме Катьки у него никого и нет.

— А вы знаете, Александр Павлович, что Лидия Сергеевна так замуж и не вышла, хотя при деньгах и других возможностях ее приемного сына охотников было несомненно много. А она, вот, предпочла одна остаться. Фотографию вам послала, а ведь могла и не посылать. Кстати, вы помните наш самый первый разговор? Так, как вы думаете, почему она все это сделала? И замуж не вышла, и фотографию послала?

Власов заметно оживился.

— Так она не замужем? Вы серьезно? Такая невероятно очаровательная женщина и одна? — но, вспомнив вдруг о чем-то или о ком-то сразу сник и печально сказал. — Я не хочу гадать, Леночка, и думать об этом я тоже не хочу. А, если честно сказать, то просто боюсь. У Лидии дети, внуки. Счастливая она… — подумал и добавил: — Заслуженно счастливая. А у Катеньки никого нет, она такая беззащитная, и очень любит меня, она же без меня просто погибнет.

— Простите, что не в свое дело лезу, но мне кажется, что вы Екатерину Петровну просто жалеете, только не очень понимаю, за что. И потом, что значит, «она без меня погибнет»? Молодая, здоровая женщина, самостоятельная и состоятельная, да она, если захочет, еще и родить может, возраст вполне позволяет. Ведь вы не любите ее, правда? А насчет ее к вам любви… Знаете, если бы случилось так, что я стала бы препятствием, преградой между человеком, которого искренне люблю, и его детьми и внуками, если бы из-за меня его к ним близко не подпустили, то я сама ушла бы с его пути, и меня никто бы остановить не смог, потому что его счастье было бы для меня важнее моего собственного. Но для этого нужно любить по-настоящему, не на словах.

— Легко вам рассуждать, Леночка. Со стороны все и всегда кажется так просто. Конечно, я ее жалею, но и благодарен ей. Если бы не она, я бы этой трагедии не пережил, — грустно улыбнулся он, — Мы теперь с ней вдвоем остались. Вот посмотрю я завтра в цирке на малышей, да и двинемся мы с Катенькой домой. И буду я по вечерам сидеть и на внуков любоваться, — сказал он, убирая камеру в сумку, и попросил: — Отвезите меня в отель, Леночка. Я Катеньке обещал, что скоро вернусь, а сам, видите, как задержался. А она волнуется за меня, переживает. Вы простите меня за то, что я вам наговорил. Не сердитесь на старика, хорошо?

— Какой же вы старик, Александр Павлович? Или вы в зеркало на себя не смотрите? Наизусть причесываетесь. и на ощупь бреетесь? — я постаралась приободрить его. — А над моими словами вы все-таки подумайте, хорошо?

Если все получится так, как я задумала, то завтра ему потребуются все оставшиеся силы, чтобы выдержать такой удар по нервам и психике, какой и очень закаленного жизнью человека способен надолго выбить из колеи.

Я отвезла Власова в отель и проводила до номера. Когда он вошел, я подошла к Ирине Валентиновне.

— С моим номером все в порядке? Он вечером точно освободится?

— Елена Васильевна, вы знаете, а он уже освободился, — и дежурная протянула мне ключи. — Оказывается, они поменяли билеты на более раннее время, а нас не предупредили, так что заходите и располагайтесь. Хотите, я вам чаю заварю, или может быть, кофе сделать? У вас такой вид уставший…

— Спасибо, Ирина Валентиновна. Сделайте-ка мне действительно кофе побольше и покрепче. Я всю ночь не спала, так, подремала в кресле под утро, и все.

Дождавшись, когда она повернется ко мне спиной, я достала из-под подоконника приемник и вошла в номер. Здесь я первым делом переключила аппарат на прием и стала слушать, что творится у Власова.

— Ты только посмотри, Катенька, какое чудо! — восторженно говорил Александр Павлович. — Вот эта кроха с розовым бантом — Милочка, видишь, непоседа какая, все время прыгает, как козочка маленькая. А с желтеньким — Ниночка, она поспокойнее. Вот этот, который сейчас на качелях, вот, у него еще лямочка от штанишек с плеча соскользнула, он поправляет ее, видишь? Это Сереженька. А вот это Павлик, он у них лидер, такой солидный, серьезный…

— Сашенька, — раздался слабый Катькин голос. — Я так рада за тебя, что ты их, наконец, увидел. А кто эта женщина в розовом платье?

— Это Лидия Сергеевна, мать Саши и Леши, бабушка моих внуков, — сказал он и запнулся, видимо, испугавшись, что обидел этим Катьку, но та словно и не заметила этого и спросила:

— А где они все живут? Где-нибудь за городом, наверное? Если вы их на въезде встречать должны были?

— Не знаю, Катенька. В доме каком-нибудь загородном. Если судить по машинам, яхте, охранникам, то глава семьи, как его Леночка называет, человек очень богатый. Да и платье на Лидии, ты не поверишь, от «Балансиага». А ты думала, что им деньги мои нужны, — Власов безрадостно хмыкнул. — Уж мы-то с тобой знаем, что никаких особых денег у меня нет, больше журналисты расписали, чем на самом деле есть.

От Катьки не укрылось, что Власов назвал Печерскую только по имени, потому что она спросила:

— Она тебе понравилась? Эта Лидия Сергеевна? На пленке она довольно мила, а в жизни?

— Она прекрасна! — вырвалось у Власова, но он тут же спохватился: — Ты что, Катюша, ревновать меня вздумала? Не надо. Ты, вообще, много лишнего нафантазировала: что они захотят в родню набиться, что им имя мое нужно, связи… Ничего им от меня не надо… Да и сам я им не нужен… — грустно добавил он. — Ладно… Пойду-ка я еще на внуков полюбуюсь.

Судя по звукам, Власов вышел в другую комнату, и в их номере стало тихо.

Ирина Валентиновна принесла мне кофейник и бутерброды.

— Вот, Елена Васильевна, покушайте, — она с сочувствием посмотрела на меня и покачала головой. — И все-таки работа у вас совсем не женская.

Она ушла, тихонько прикрыв за собой дверь, а я сидела и пыталась сосредоточиться, свести воедино всю полученную сегодня информацию, но сказывались и накопившаяся за время этого расследования усталость, и бессонная ночь, и вздернутые нервы, потому что ничего путного из этого не получалось. И я решила не мучить себя и дать отдых мозгам.

В это время я услышала, что в их номере происходит какое-то движение.

— Сашенька, — позвала Катька Власова. — Приляг рядом со мной, мне что-то так грустно, так тоскливо. Предчувствия нехорошие одолевают. А когда я прижмусь к тебе, мне так спокойно и хорошо делается.

— Сейчас-сейчас, Катя, — раздраженно ответил Власов, видимо, ему не хотелось отрываться от созерцания малышей. — Подожди минутку.

Его голос становился громче по мере того, как он приближался к жучку, который я прикрепила за прикроватной тумбочкой в спальне, ведь все самые интересные разговоры в семье обычно именно там и происходят. Судя по звукам, он сел на кровать рядом с ней.

— Ну, чего ты опять себе надумала? Взвинтила себя без всякого к тому повода. И не надо тебе было сердечную боль терпеть. Ты же врач, знаешь, что лекарство нужно немедленно принять. Могла бы и врача вызвать.

— Не ругай меня, Сашенька. Я такая, какая есть — не люблю людям лишние хлопоты доставлять.

— Посторонним? Да! Им не любишь, — по тому, как Александр Павлович выделил слово «им», я поняла, что он разозлился. — Не понимаю я тебя. Почему ты до сих пор в кардиоцентр обратиться отказываешься? Обследовалась бы, выяснила причину, а то болит сердце и болит.

— Сашенька, неврологические сердечные боли не оттого, что сердце больное. Волнуюсь я за тебя, переживаю, вот сердце и болит.

— Значит, нервы нужно лечить!

Я обратила внимание, что Власов уже не называл Добрынину Катенькой, да и тон его становился все более прохладным и отстраненным.

— Значит, так. Вернемся в Москву, и сразу же ляжешь в больницу. Надо все-таки выяснить, что с тобой такое происходит. Молодая женщина, а здоровья нет, — решительно сказал он.

— Неужели ты забыл, что это после смерти Настеньки началось? — Катька ударила по больному месту, наверное, она тоже заметила изменение в настроении Власова. — Сначала она погибла, потом ты был, как сумасшедший. Какое же здоровье это выдержит?

— Катя, я понимаю, что ты переживала и из-за нее, и из-за меня. Только, согласись, что ты с ней знакома всего полгода была, да и виделись вы нечасто. А мне она родная дочь, к тому же единственная… — И после небольшой паузы горестно добавил: — Была. Но я-то держусь. Ты, если захочешь, сможешь ребенка завести, а я…

— Нет, Сашенька, я тебя не брошу. Я же тебя люблю, ты у меня на всем белом свете один и есть. Ты мне и папа, помнишь, я тебе рассказывала, что мне десять лет было, когда он умер. И муж — я очень Сергея Степановича уважала, это такой прекрасный человек был, только прожили мы недолго. И любовник, и ребеночек… — закончила она растроганно.

— Нашла ребеночка! — хмыкнул Власов и, видимо, встал с кровати. — Мне пятьдесят, не забыла? У меня четверо внуков. Я дед! — гордо заявил он.

— Дед, Сашенька, дед, — согласилась с ним Катька. — Только знать они тебя не хотят, чего же унижаться? Понимаешь ведь, что ты им не нужен, а сам бегаешь за ними по кустам, как мальчишка. Ты их уже снял, что тебе еще тут делать? Давай вернемся завтра утром в Москву. А, Сашенька?..

— Нет, я останусь, — решительно сказал Александр Павлович. — А ты возвращайся, если хочешь. Я тебя здесь на самолет посажу, а в Москве тебя водитель встретит и отвезет, куда захочешь. Заказывать билет?

— Да нет, Сашенька. Я уж лучше тут с тобой побуду. Это ты сейчас сгоряча так говоришь, под впечатлением от встречи с внуками. А вот скажут они тебе, чтобы ты их в покое оставил, расстроишься ты. Кто же тебя утешит, как не я?

— Как знаешь. Я завтра пойду на них еще посмотреть — они в цирк собрались. А сейчас, с твоего позволения, вернусь к своим внукам, а потом отдельно лягу. Я же «под впечатлением», — с издевкой произнес Власов, — ворочаться буду, тебе спать не дам. И начнутся у тебя опять неврологические боли, — его голос удалялся, становясь тише, и, наверное, уже в дверях он сказал: — Между прочим, ты случайно не забыла, что это из-за тебя они со мной встретиться не хотят?

— Сашенька! — вскрикнула Катька. — Как ты можешь так говорить? Ведь ты же знаешь, что я ни в чем не виновата!

— А вот этого-то я как раз и не знаю, — задумчиво произнес Власов. — Но очень хотел бы знать. И узнаю! — решительно заявил он. Видимо, он последовал моему совету и действительно все хорошо обдумал.

Раздался щелчок закрываемой двери.

— Идиот, — сказала, как плюнула, Катька таким тоном, что стало ясно — ни о какой ее любви к Власову не может быть и речи.

Делать мне в отеле было больше нечего. Вряд ли Катька до утра что-то сможет изменить, скорее испортит еще больше, если полезет к Власову со своей якобы любовью. Я вышла в коридор — Ирины Валентиновны на месте не было, я снова засунула приемник под подоконник, положила ей на стол ключи и поехала домой.

Я открыла Ваське банку консервов, а себе поставила варить пельмени. Я была так вымотана, что, едва дождавшись, когда они всплывут, обжигаясь, покидала их в рот полусырыми, совершенно не чувствуя вкуса. Мне нужно выспаться. Мне нужно отдохнуть, как следует, потому что завтра, пятого июня, решающий день. И мне надо быть готовой к любым неожиданностям. Странная коробка, отправленная Катькой из Москвы самой себе, не давала мне покоя.

На следующий день утром я, избегая смотреть Ваське в глаза, быстренько покормила его и спустилась вниз к Варваре Тихоновне с нижайшей просьбой приютить на десять дней Ваську, пока я буду в отъезде.

— Я вам оставлю для него и продукты, и деньги, чтобы вы могли ему что-нибудь купить, и вам за беспокойство заплачу. Выручите меня, вы же ему все-таки не чужая, — уговаривала я ее. — Хлопот с ним никаких нет, главное — следить, чтобы он на лестницу не выскочил.

— Да приносите, конечно, — охотно согласилась старушка. — Какие же хлопоты, когда я его еще котенком помню? И мне не так одиноко будет, а то хоть с телевизором разговаривай.

— Ну, так я его вам вечером принесу со всеми его мисками, консервами и кормами и даже персональным горшком, чтобы ему легче привыкнуть было, — обрадовалась я. — А то не хочется, как в прошлом году, в питомнике для животных его оставлять. Хоть там и неплохо, но вам я все-таки больше доверяю.

И провожаемая ее заверениями, что она будет смотреть за Васькой, как за родным, я отправилась в отель за Власовым, а приехав, не увидела в холле вчерашнего цыгана. Наверное, они решили, что выполнили свою работу, и их помощь мне больше не понадобится.

У Ирины Валентиновны был очень уставший вид.

— Ну, потерпите еще немного, только до вечера, — попросила я ее.

— Потерплю, — грустно пообещала она. — Вы только скажите, получается у вас? Не зря мои мучения пропадут?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевала я через левое плечо. — А больше ни о чем не спрашивайте, хорошо?

— Ну и слава Богу! — сказала она с облегчением.

Уже не стесняясь дежурной, я достала приемник —

глаза Ирины Валентиновны загорелись любопытством, и даже сон с нее слетел — и прослушала магнитофонную запись того, что происходило в номере Власова после моего отъезда. Как я и ожидала, Катькины попытки наладить с ним отношения привели к совершенно обратному результату — если сначала он ей еще что-то отвечал, то потом, разозленный ее настойчивостью, очень грубо попросил оставить его в покое. Я положила приемник в сумку — вряд ли он мне здесь еще потребуется.

Позвонив Александру Павловичу от дежурной, я сказала, что буду ждать его внизу.

В администрации цирка, узнав, что на представление хочет попасть Власов, тут же засуетились. Директор сам лично проводил нас к отдельной ложе, а в соседней, директорской, уже сидели Лидия Сергеевна с внуками и неизменными охранниками. Куда ж без них? Предложение директора пообщаться после представления с коллективом, который почтет за честь и так далее, Власов вежливо, но твердо отклонил.

Представление было так себе, чувствовалось, что артисты уже сидят на чемоданах, но некоторые номера были очень забавными, например дрессированные собачки. Внуки были в восторге. Власов от них просто глаз оторвать не мог, на арену он и не смотрел.

— Это ужасно, я ее совершенно не понимаю, как можно так рисковать, — бурчал он, услышав, что внуки упросили Лидию Сергеевну купить им по второй порции мороженого. — Они же заболеют. Нет, у нее определенно совершенно нет характера.

— Просто она их очень любит, — сказала я, — и соскучилась по ним — она же их, наверное, целый год не видела. И они этим пользуются, как и любые другие дети, чему же удивляться?

Представление закончилось, и Печерская — сегодня на ней был костюм цвета морской волны, который очень мало кому идет, но ей подходил идеально — с внуками ушла в сопровождении директора, а чуть позже мы увидели, как их машины выезжают из двора цирка.

— Леночка, — Власов был очень серьезен, — где бы нам с вами устроиться, чтобы спокойно пообщаться? Понимаете, я очень хочу до конца разобраться в этой ситуации. Что же такое в действительности произошло тогда, много лет назад, из-за чего Екатерину Петровну, — ого, уже не Катеньку, — не хотят знать в этой семье? С одной стороны, четверо внуков, и каких, — он невольно улыбнулся, — а с другой — она, по отношению к которой я тоже не хочу быть ни подлецом, ни предателем. Кто был прав, кто виноват? Помогите мне, Леночка, если вы что-то знаете.

— Давайте поедем ко мне, Александр Павлович, там и поговорим, — предложила я, ведь у меня для этого разговора все было давно готово.

— Располагайтесь, а я пока кофе займусь, — сказала я, когда мы вошли в мою квартиру, и показала на кресло. — Кстати, посмотрите вот это, — я кивнула на папку с завязками, которую получила в свое время от Крысы. Только теперь там, кроме бумаг, лежала еще и кассета с записью моего разговора с бабой Дусей и Ксаной. Магнитофон я предусмотрительно поставила на журнальном столике рядом.

Власов сел в кресло, взял папку, а Васька, которого я не успела перехватить, тут же залез к нему на колени, я аж удивилась — не помню я, чтобы он к кому-нибудь относился с таким доверием, только к Кольке, да и то по большим праздникам. Ну ладно, это его кошачье дело. И я ушла на кухню, где стала неторопливо готовить кофе: немного освежила зерна, разогрев их на маленькой медной сковороде, молола их в ручной мельнице, потом варила кофе на почти невидимом огне с добавлением специй — Матвей был прав, я действительно не удержалась и стала экспериментировать, чтобы приготовить кофе по-дьявольски. Когда я услышала щелчок клавиши магнитофона и первые слова бабы Дуси: «Садись, детонька, и говори все, как есть», то поплотнее прикрыла дверь. Господи, какой же кошмар сейчас предстоит пережить Александру Павловичу!

Когда я вошла с кофе в комнату, Власов сидел, согнувшись, упираясь локтями в колени, на которых по-прежнему лежал Васька, и прятал лицо в ладонях. Услышав мои шаги, он, не поднимая головы, сказал:

— Я убью ее. Эта гадина не имеет права жить.

— Не надо, Александр Павлович, не стоит вам руки об нее пачкать. А для суда у нас с вами нет никаких вещественных доказательств. Единственное, что я никак не могу понять, зачем она все это сделала? С Добрыниными все понятно, но с вами?

— Вряд ли ради денег — она ведь намного богаче меня. Ей за библиотеку совершенно невероятные деньги предлагали, но она отказалась. Я не знаю, зачем ей надо было убивать Настеньку. Но зато я теперь понимаю, почему я смог пережить ее смерть. Странное чувство — умом понимаю, горе страшное, непоправимое, а душа не болит. Все удивлялись, что я такой спокойный. А ведь сначала жить не хотел… Вам, Леночка, это трудно понять… — Власов, наконец, оторвал голову от рук и посмотрел на меня, в глазах у него стояла смертельная тоска.

— Ошибаетесь, Александр Павлович, я все это пережила и очень хорошо вас понимаю. Я тоже не хотела жить, только меня никто травкой не поил, и все круги ада я собственными ножками протопала, — я достала фотографию Игоря и показала Власову.

Он внимательно посмотрел на нее и сказал только одно слово:

— Верю! — и, помолчав, добавил: — Вот, значит, почему у вас такие глаза. То-то вы их за очками прячете… — и, резко меняя тему, спросил: — Что же мы с вами делать будем? Ведь нельзя же это все так оставить? Да и понять я хочу, зачем ей все это понадобилось?

И Власов начал гладить Ваську, который довольно замурчал.

— Знаете, Леночка, — сказал он. — А ведь кошки самой природой созданы для того, чтобы мы, люди, могли рядом с ними душой отдохнуть. Даже собака не может успокоить так, как тихое, уютное урчание такого вот пушистика.

— Очень хорошо это знаю, Александр Павлович и, как вы могли понять, на собственном опыте, — чувствуя, что он уже немного отошел, я налила ему кофе и закурила. — Есть только один человек, который, если захочет, конечно, сможет вам все объяснить. Это он все время, и теперь я понимаю почему, меня исподволь подталкивал, чтобы я Добрыниной занималась. — Для меня действительно уже не осталось тайн в поведении Матвея, и я еще раз подивилась тому, что он видит людей насквозь. Он понял мой характер и то, что чем больше у меня на пути препятствий, тем с большим упорством я буду идти к своей цели.

— И кто это? Наверное, тот самый дядя Павлик? Мне почему-то кажется, что это именно он, — заинтересованно спросил Власов, прихлебывая кофе и тоже закуривая.

— Он самый. Он ради ваших сыновей на умышленное убийство пошел, чтобы раз и навсегда защитить их. За это и в «малолетке» четыре года отсидел. Он и Нату с Татой от Добрыниной спас, устроил так, чтобы Лидия Сергеевна их опекуном стала. В его доме она со своей мамой сейчас и живет. Любит он ее беспредельно. Если бы не она, еще неизвестно, как его жизнь сложилась бы, когда у него отец умер и он с такой матерью остался, что лучше бы ее вообще не было. — Вот так коротко и быстро я описала Власову, с каким человеком ему придется встретиться.

— Да, — задумчиво протянул Александр Павлович. — А я думал, что таких людей больше на свете нет, что ушло уже их поколение. А сколько ему лет?

— 33 года исполнилось. Ну, что, будем звонить?

— А если он не захочет со мной встретиться? Что тогда? — с тревогой спросил Власов.

— Тогда — ничего. Это не тот человек, которого можно заставить сделать что-то против его воли. Но я попробую его уговорить, — сказала я и стала набирать номер офиса Матвея.

Не знаю, какие инструкции он дал насчет меня, но, когда я представилась, мне вежливо сообщили, что он дома, за городом.

— Павел Андреевич, — сказала я, когда, наконец, услышала в трубке его голос, — это…

— Добрый день, Елена Васильевна. Насколько мне известно, вы все-таки добились своего, поздравляю, — он говорил это совершенно серьезно, без малейшего намека на насмешку.

— Спасибо, Павел Андреевич. У меня к вам большая просьба: рядом со мной сейчас Власов, не могли бы вы с ним встретиться? Дело в том, что он теперь знает абсолютно все, но есть один невыясненный вопрос, на который, как мне кажется, можете ответить только вы. — Я с замиранием сердца ждала, что он скажет. Чего греха таить, мне самой было очень интересно узнать, зачем Катька убила дочь Власова.

— Вы приедете вдвоем или втроем?

Матвей ничего и никогда не говорит зря, значит, для него это имеет значение.

— А как бы вам хотелось, Павел Андреевич? — спросила я. Если он скажет втроем, то я Катьку свяжу по рукам и ногам, но привезу. А Власов мне еще и поможет.

— Я думаю, что чем больше компания, тем лучше. Приезжайте к пяти часам, если это всех устроит. — Попробовала бы я сказать, что мне это неудобно.

— Спасибо за приглашение, мы обязательно будем.

Я посмотрела на часы — было около трех, у нас еще уйма времени.

— Ну? — возбужденно спросил меня Власов. — Что он сказал?

— Чтобы мы втроем приезжали к пяти. Как вы думаете, Александр Павлович, Добрынина согласится ехать добровольно или ее придется нести завернутой в ковер, как полонянку? Если второе, то берите стул и лезьте на

антресоли. Есть там у меня подходящая тряпочка, как раз для подобного рода грязного дела сгодится.

— Еще трудиться? Да я ее на пинках понесу! — Власова охватило какое-то лихорадочное возбуждение, и, чтобы немного успокоиться, он опять закурил.

— Неужели вы, наконец-то, поняли, что она абсолютно здорова, нет у нее никаких болячек, даже несерьезных?

— Леночка, у каждого человека наступает возраст, когда ему хочется о ком-то заботиться, холить, лелеять, баловать. Подозревал я, что она, скажем так, кокетничает, но… Я жалел ее, хотел возместить то, что она недополучила когда-то. Да и свято верил в то, что она меня любит, — он снова резко сменил тему и сказал: — Ладно, если нам поставили такое условие — приехать втроем, то мы втроем и приедем. Чего бы это ни стоило.

— Знаете, Александр Павлович…

— Лена, давай на «ты», — грустно улыбнулся Власов. — Уже за одно то, что ты мне на эту тварь глаза открыла, можешь звать меня хоть Шуркой.

— Ну, Саша, если ты настаиваешь… Так вот, мне кажется, что… Слушай, а как ее лучше звать, Злобновой или Добрыниной?

— О, Господи! Ну, что за мысли тебе в голову лезут в такой момент? Зови Катькой.

— Ладно. Так вот, лучше, чтобы она не догадалась, куда мы поедем. Ей, когда она замужем за профессором Добрыниным была, приходилось с Павлом Андреевичем сталкиваться. Если она насторожится, то может отказаться ехать, не тащить же нам ее в самом деле силой. Надо что-нибудь придумать, — и я с надеждой посмотрела на него.

— Вот ты и думай, — мгновенно отреагировал Власов. — Как выяснилось, ты ее лучше меня знаешь.

— Тебе деньги на фильм какой-нибудь нужны? — подумав, спросила я. — Он, правда, такими вещами не занимается, но она-то знать этого не может, так что давай попробуем.

— А что, идея! — подхватил Власов. — Скажу, что есть потенциальный спонсор для нового фильма, пригласил переговорить и попросил быть с супругой. Как? — и, немного помявшись, спросил: — Лена, а у тебя того коньяка не осталось, для поднятия жизненного тонуса, так сказать?

— По-моему, нормально, — согласилась я и полезла в бар за бокалами и бутылкой. — Саша, принеси из холодильника лимон, если тебе не трудно, — и Власов, очень аккуратно опустив Ваську на диван, пошел на кухню. — Слушай, — громко сказала я, так, чтобы он меня там услышал. — А ты действительно собирался на ней жениться? Ты же сам сказал, что «мы теперь в двойном родстве». Я правильно поняла?

— Тебе обязательно нужно соль на рану сыпать?! — взъярился он, появляясь в дверях с лимоном в одной руке и ножом в другой. — Тем более такую крупную и ядреную?! Ну, был такой разговор у нас с ней! Был!.. Она в очередной раз за сердце хваталась, вот и заявила, что нам зарегистрироваться надо. А то она умрет, и все прахом пойдет, это она о библиотеке своей, ну, и всем прочем: посуде черт его знает каких времен, ложках-плошках серебряных…

— Да ладно тебе. Ты с ножом-то поосторожнее, — я кивнула на его руку. — Я о другом подумала. Сколько бы ты после этой регистрации прожил? Тут даже причин для сердечного приступа придумывать не надо — не пережил смерти дочери, вот и все. Говори откровенно, что у тебя есть? Она ради тебя опять в моль бледную превратилась, дочь твою убила. Думай! — потребовала я.

— Не знаю! — огрызнулся Власов. — Пока ты там на кухне с кофе возилась, я тут все передумал, что только можно и нельзя. Нету причин!

— Есть, — уверенно заявила я. — Есть. Только мы о них пока не знаем, — и, взяв бокал, сказала: — Ну, давай, Саша, за удачу! Она дама капризная, но, как все женщины, мужчин любит. Будем надеяться, что тебе повезет!

— Нам! — поправил меня Власов. — Не мне, а нам!

В отеле, в холле я подвела Власова к киоску «Роспечати», купила яркий журнал с его большой фотографией на обложке — это была телепрограмма передач на следующую неделю — и, повелительно ткнув пальцем в свободное от текста место, сказала:

— Пиши под мою диктовку…

Он удивленно на меня уставился:

— Вроде и выпили-то всего ничего, а ты уже буянишь.

— Пиши-пиши, а то действительно начну. Значит, так: «Уважаемой Ирине Валентиновне с глубокой благодарностью за помощь». Написал? Подпишись и поставь число. А теперь пойдем букет покупать.

— Лена, — осторожно спросил меня Власов. — А ты уверена, что коньяк был качественный? Что-то некоторая странность в тебе наблюдается, ты не находишь?

— Саша, я похожа на Геракла? Думаю, что не очень. Ты как считаешь, я могу все сама делать, везде успевать?

— Можешь! — уверенно сказал Власов. — Я уже понял, что ты все можешь!

— Спасибо за комплимент. Но и букет, и журнал ты, поднявшись на третий этаж, вручишь дежурной по этажу Ирине Валентиновне. Что тебе еще непонятно?

— Обложила, значит, Катьку? Ну и хватка у тебя, Лена! Мертвая! — и он покачал головой.

— Не тяните время, господин Власов! Нас ждут, может быть, и не великие дела, но что великие люди, это точно.

Власов пошел наверх, а я осталась ждать его внизу. Внезапно у меня за спиной раздался резкий пронзительный звук, я обернулась — на улице стояла цыганка, которая скребла монеткой по стеклу. Поняв, что я ее увидела, она стала показывать мне, чтобы я вышла. Моя первая мысль была о бабе Дусе и Ксане. Неужели Катька поехала в Слободку? Я рванула на улицу.

— Что случилось?

— Мы сегодня работать пошли, нельзя, чтобы два дня совсем пропали, но за бабой этой мы приглядывали. Она в цирке была, а потом такси поймала и за белой длинной машиной поехала. А потом из телефона-автомата два раза звонила, но не говорила, а сразу трубку вешала.

Значит, это была она. В то время, когда у меня был Власов, действительно были два звонка, когда, услышав мой голос, тут же вешали трубку. Что делать? Дорогу к дому Матвея она уже знает, так что сразу догадается, куда мы едем. Тем временем Власов с Катькой уже спускались по лестнице. На ней был все тот же мешковатый пиджак, что и вчера, но юбка другая, с кожаным ремешком. А в ушах — серьги в форме кленовых листьев. Эх, была не была…

— Саша, можно тебя на минутку, — сказала я голосом новоиспеченной любовницы, взглянув на Катьку с той самой слащаво-снисходительной и совершенно ненатуральной улыбкой, с которой счастливая победительница смотрит на свою побежденную соперницу.

У Власова от удивления округлились глаза, но он быстро справился с собой, сказал Катьке: «Извини» — и подошел ко мне.

— Ты чего? — шепотом удивился он.

Продолжая все так же противно улыбаться Катьке, я тихонько пересказала ему полученные новости и спросила:

— Что ты ей сказал?

— То, что договорились — едем к возможному спонсору, — пожал плечами Власов и добавил: — Докладываю: букет и журнал вручил, ножкой шаркнул и к ручке приложился.

Но мне было не до веселья. Я внимательно смотрела на Катьку, и ее вид мне совершенно не нравился. Постное выражение бесцветного лица, такие же бесцветные глаза, но вот промелькнувшая в них тень какого-то злобного торжества, холодной расчетливой угрозы меня очень насторожила. Да еще эта непонятная посылка. Я поняла, кого мне Катька напоминает — песчаную эфу. Есть в Азии такая змейка, маленькая, где-то с полметра, и невидная, но по ядовитости уступает только гюрзе.

— Саша, делай вид, что я тебя у нее отбила, что мы любовники, и глаз с нее не спускай. Что-то она нехорошее задумала, интуиция мне подсказывает, а я ей верю. Как бы Катька какой-нибудь фокус не выкинула.

Пусть лучше Катька на меня злится, чем на ни в чем не повинных малышей. За себя-то я постоять сумею, размышляла я по дороге, да и охрана Матвея, Панфиловым натасканная, тоже даром хлеб не ест. Если уж он пригласил к себе в дом такую тварь, как Катька, о которой знает гораздо больше, чем я, значит, понимает, что делает. Но все равно элемент случайности исключать нельзя.

Когда мы, наконец, въехали в распахнувшиеся перед моей машиной ворота, и я увидела телохранителей Матвея, то, стыдно признаться, вздохнула с облегчением. Встретить нас вышел тот самый прихрамывающий молодой мужчина, которого я уже видела в офисе Матвея.

— Добрый день. Меня зовут Вадим, я секретарь Павла Андреевича. Вас ждут в беседке. Прошу вас, — он показал рукой в сторону видневшейся над кронами деревьев белой крыши и первым тронулся с места, а мы пошли рядом с ним.

Теперь можно было и оглядеться. Когда-то мне довелось побывать на этой турбазе. Сейчас о ней напоминало только само здание, к которому от ворот вела сосновая аллея. Раньше ее здесь не было — только несколько чахлых деревьев у въезда. Все же остальное было красочной иллюстрацией к какому-нибудь роману из дворянской жизни. Тщательно ухоженный парк с фонтаном, в центре которого находилась мраморная фигура поднимающейся из воды женщины, и вокруг нее плавали рыбки. Я не большой знаток мифологии, но это, видимо, была Пенорожденная, или, иначе, Афродита. Метрах в тридцати от выложенной плиткой дорожки, по которой мы шли, виднелся бассейн с шезлонгами и столиками около него, а чуть подальше стоял небольшой павильон, вероятно, для переодевания.

Очень хотелось разглядеть все поподробнее, но мы уже подошли к белой беседке, стоящей почти на краю обрыва над самой Волгой. Ее крыша держалась на тонких витых столбиках, и она просматривалась насквозь. Там сидели Лидия Сергеевна и Матвей.

На Печерской было платье темно-зеленого, почти болотного цвета со светло-бежевой отделкой и воротником-стойкой, а на Матвее — простой костюм из очень тонкой серой плащовки: брюки и застегнутая до самого воротника на молнию куртка с косыми карманами, собранная внизу на пояс.

Матвей представил меня Лидии Сергеевне, и я, в свою очередь, собралась было представить Катьку и Александра Павловича, но Матвей не дал мне и слова сказать, заявив:

— Не трудитесь, Елена Васильевна. Господин Власов в представлении не нуждается, а Екатерина Петровна очень давно и хорошо известна нашей семье, — и, обращаясь уже к ней, спросил: — Не так ли?

Катьку можно ненавидеть, можно презирать, но отказать ей в самообладании нельзя. Она и бровью не повела.

— Да, Павел Андреевич, именно так. Сколько же лет мы не виделись? Даже подсчитать трудно. Вы возмужали, похорошели… Судя по всему, процветаете.

— Каких же лет? — спокойно произнес Матвей. — Я видел вас не так уж и давно, в сентябре прошлого года в Торонто. Вы были там на симпозиуме гастроэнтерологов. Правда, выглядели вы тогда совершенно иначе. Гораздо более привлекательно, простите за откровенность.

— Вы интересуетесь медициной? — Катька искренне удивилась. — Вот бы никогда не подумала.

— Нет, меня привели в Канаду совершенно другие проблемы.

Они разговаривали между собой, не обращая на нас никакого внимания, отведя роль безмолвных зрителей из зала.

— Где же вы тогда меня видели? Я не любительница светских посиделок и бываю там только по необходимости. Не представляю, где же мы могли столкнуться. — Ее хладнокровию можно было только позавидовать.

— На весьма прискорбном мероприятии, на похоронах графа Николая Николаевича Репнина, скончавшегося на восемьдесят третьем году жизни. Вы там не только присутствовали, но и очень живо интересовались и им самим, и судьбой оставленного им состояния, и вероятными наследниками.

— А вот и малыши вернулись, — неожиданно сказала Лидия Сергеевна, взглянув на Волгу. Она поднялась и подошла к установленной вдоль обрыва высокой ограде, которую я с таким трудом смогла разглядеть снизу от

Комариного острова. Ее рисунок представлял собой причудливые переплетения цветов и листьев, а в середине каждого пролета в большом овале располагалась буква «М». Мы все пошли за ней.

Матвей достал из правого кармана куртки пульт дистанционного управления и нажал одну из многочисленных кнопок. Убирает сеть, поняла я, вспомнив рассказ Кости.

К причалу внизу подходила белоснежная яхта, и я ничуть не удивилась, увидев надпись на борту — «Лидия». Сначала с нее сошли Александр и Алексей и помогли выйти Наташе с Татьяной и малышам.

Матвей продолжал нажимать кнопки: вот совершенно бесшумно тронулась с места лента эскалатора, видимая через такую же, как и ограда, решетчатую дверь под большим козырьком у входа на него, вот поднялась бетонная плита, закрывающая вход на эскалатор со стороны причала, и в последнюю очередь, щелкнув замком, отъехала в сторону сама дверь.

— Павел Андреевич, — поинтересовалась я. — А почему на эскалаторе только одна лента?

— А она работает и на подъем, и на спуск, в зависимости от того, куда нужно попасть, — ответил он.

Первыми снизу появились малыши, как ни пытались удержать их родители, но они не смогли отказать себе в удовольствии бегом подняться по движущимся ступеням, видно, им не терпелось поскорее поделиться впечатлениями от прогулки. Увидев незнакомых людей, они остановились и стали с интересом нас рассматривать. За ними поднялись мамы, и уже потом — отцы.

Я посмотрела на Власова — он глядел на них на всех и не мог наглядеться. Возбужденные прогулкой малыши, Наташа и Таня в легких открытых платьях, Александр и Алексей в шортах и рубашках с коротким рукавом, все уже немного загоревшие, они не казались счастливой семьей, они ей просто были.

На дорожке со стороны дома появилась одетая в серое платье с длинным рукавом женщина лет пятидесяти. Невысокая, крепко сбитая, она была похожа на туго накачанный футбольный мяч, стремительно катящийся по дорожке. Черные, с обильной сединой волосы были стянуты в узел на затылке, темные маленькие глубоко посаженные глаза под густыми черными же бровями и низкий лоб придавали ей угрожающий вид. Но при виде детей ее глаза наполнились ласковым и теплым светом, сделав ее лицо даже привлекательным.

— А где мои цыплятки? Где мои маленькие? А ну, кто хочет пирожка поклевать? — приговаривала она низким и хриплым голосом, в котором, однако, слышалась искренняя любовь и нежность. Наверное, приблизительно так могла бы разговаривать со своими детенышами большая и грозная медведица.

Малыши ее совершенно не боялись. Рассудив, что пирог гораздо интереснее каких-то незнакомых взрослых, они радостно побежали к ней.

— Галина, — сказала Лидия Сергеевна. — Не забудь, что они еще ужинать будут, так что…

— Знаю, матушка, знаю, — почтительно закивала головой женщина.

Я перевела взгляд на братьев и их жен. В глазах Наташи и Тани при виде Катьки вспыхнула яростная, неистовая ненависть.

— А на нашей маме эти бриллианты смотрелись лучше. Правда, Ната? — сказала Татьяна.

— Правда, Тата, — ответила ей сестра. — Мы лучше уйдем, хорошо, мамуля?

— Конечно, девочки, идите. Вам бы тоже к ужину переодеться надо, — сказала Печерская, обращаясь уже к сыновьям, чей взгляд тоже не светился любовью к Катьке.

А вот в ее глазах легко читалось такое злобное торжество, что я поняла, почему она постоянно носит эти серьги. Это было для нее символом одержанной когда-то победы над беззащитными перед ее злобой и коварством людьми. Ведьма, прав Матвей, она настоящая ведьма.

Тоскливо посмотрев вслед удалявшимся от него детям и внукам, с которыми он так и не смог перекинуться ни одним словечком, Власов повернулся к Матвею.

— Павел Андреевич, вы начали говорить о Канаде.

— Ах, да. Так вот, прекраснейший был человек, и судьба у него в чем-то необычная, а в чем-то очень типичная для русских эмигрантов. Сын графа Николая Федоровича Репнина и графини Анны Александровны, урожденной Лопухиной, он родился в 20-м году в Париже. Перед Второй мировой войной вся их семья уехала в Канаду, где он в последующем и составил свое очень немалое состояние. Всю жизнь он искал в России своего старшего брата Павла, который в Петрограде в 1915 году родился. Его, двухлетнего, как раз перед Февральской революцией родители у бабушки оставили, матери Анны Александровны, Марии Сергеевны, урожденной Апраксиной. А сами во Францию уехали по делам Николая Федоровича, ему нужно было там наследство получить, и хлопоты большие предстояли. А вот вернуться в Россию они уже никогда не смогли. Вот Николай Николаевич и завещал все свое состояние — своих детей у него не было, Бог не дал — потомкам брата своего, Павла.

Матвей замолчал и посмотрел на Власова.

— Александр Павлович, вы ведь, когда паспорт получали, то фамилию матери взяли и стали Власовым. А до шестнадцати лет у вас совсем другая фамилия была.

— Да, — растерянно сказал Власов. — Папа в 68-м умер, его Павлом Николаевичем Репниным звали. Я всю жизнь мечтал артистом стать, с самого детства. Он знал об этом и, честно говоря, очень не одобрял, говорил, что Репнины никогда шутами не были. Поэтому мама моя, Анастасия Владимировна, когда я должен был паспорт получать, сказала: «Еще неизвестно, каким ты артистом станешь, так что фамилию отцовскую не позорь, возьми мою». Вот так я стал Власовым. Меня в Москве под другой фамилией никто и не знает.

— Нет, Александр Павлович, так не бывает, — невозмутимо сказал Матвей. — Всегда есть кто-то, кто помнит. Просто вы об этом забыли, вот и подумайте, повспоминайте…

— Павел Андреевич, да я в маленьком городке на Севере родился и школу там же закончил, потом уже в Москву учиться в ГИТИС приехал. Из моих земляков в столице только один Димка Кисель обосновался, мы с ним в одном классе учились… Он-то нас с Екатериной Петровной в октябре прошлого года и познако… — и тут Власов все понял. Кровь прилила ему к лицу, да так, что я испугалась, не случилось бы с ним чего-нибудь.

Он резко повернулся к Катьке:

— Господи, так вот зачем я тебе понадобился!.. Лена, ты гениальная женщина, слышишь? — обратился он ко мне. — Я твой должник по гроб жизни. Ты была права, ты во всем была права, когда говорила мне, что у меня есть что-то, о чем я сам не знаю, но что нужно ей. Ну? — издевательски сказал он, снова поворачиваясь к Катьке. — И сколько бы я прожил после официальной с тобой регистрации? Какую участь ты мне приготовила? Тоже умер бы от сердечного приступа, как профессор Добрынин?

— Сашенька, ну что ты говоришь? — елейным голосом начала Катька. — Как ты можешь обо мне так думать? Зачем ты слушаешь людей, которых видишь первый раз в жизни? Ведь ты меня знаешь не один день. Прошу тебя, давай уйдем отсюда, поедем домой. Я так и знала, что от этой поездки добра не будет.

— Есть ли предел твоей подлости? — гремел Власов. — Ты убила родителей Наты с Татой и собственного мужа, ты убила Славу и Настеньку с ребеночком. Ты… — он задохнулся от возмущения.

— Сашенька, тебе плохо? Ты бредишь? Подумай сам, как я могла все это сделать. Только, пожалуйста, не нервничай, тебе нельзя волноваться. Успокойся, пожалуйста, — Катька говорила все это так искренне, что я против собственной воли пришла в восхищение — в ее лице мир потерял великую актрису.

Я решила, что пора прекращать эту комедию.

— Екатерина Петровна, вы напрасно стараетесь. Я ездила к бабе Дусе, разговаривала с ней. Так что Александр Павлович знает все о травке от «скорби душевной», с помощью которой вы обе аварии устроили.

— Я вас не понимаю, — глядя на меня честными глазами, сказала Катька. — О ком вы говорите? О какой траве?

— Я говорю о вашей родной бабушке, Евдокии Андреевне Семеновой, которая живет и здравствует в селе Слободка Ивановского района, и траву называю так, как она сама ее называет, как ее бабушка и мать называли и как вас саму она учила ее называть, когда знания свои передавала, не предполагая, что из этого может выйти, — Неужели и сейчас будет отпираться?

— Вы ошибаетесь. Моя бабушка умерла, и уже давно, еще в сентябре 92-го года. — Ее недоумение было совершенно искренним.

— Нет, это вы ошибаетесь, — сказал Матвей. До сих пор он не вмешивался в наш разговор, стоял себе спокойно, засунув руки в карманы куртки, видимо, считая свою миссию выполненной. — Она жива и здорова, и Елена Васильевна действительно с ней разговаривала. Это я попросил соседку бабы Дуси сообщить вам, что она умерла, чтобы у вас и мысли не возникло приехать и убрать ненужного свидетеля. Моя бабуля — мудрейшая женщина, и она всегда говорит, что не надо вводить человека в искушение.

— Какая же ты гадина! — не сдержался Власов.

На это Катька презрительно засмеялась:

— Да?.. А ты кто? Ты хоть помнишь, со сколькими девками ты, кот помойный, трепался, пока я с тобой жила? Или, может быть, это не ты невинную девчонку обрюхатил и тут же имя ее забыл? А? И кем же ты себя после этого считаешь? Святым? Tы, Сашенька, подлец! И другого названия для тебя нет. Так что мы с тобой, голубчик, два сапога пара. И нимб ты себе не примеряй, не твой это фасончик. Да с тобой, фигляр, ни одна нормальная баба больше двух дней не выдержит и сбежит. Ты же ни о чем, кроме своей гениальности, говорить не можешь, тебя же творческие муки на части рвут, ты же по ночам свои нетленные шедевры обдумываешь! — издевалась она. — Чего уставился? Не ожидал от меня такое услышать? Да я сама эти полгода траву пила, чтобы на рожу твою мерзкую смотреть без отвращения, — Катька окинула взглядом Александра Павловича с ног до головы и, видя, что он побледнел, как мел, и засунул задрожавшие руки в карманы брюк, насмешливо хмыкнула. — Черт с тобой! А я и без тебя не пропаду, на тебе свет клином не сошелся. На мой век дураков хватит! Будут в моей жизни еще и рауты с презентациями, и многое другое. Доказать вы все равно ничего не сможете, а слова к делу не пришиваются! — и она торжествующе на нас посмотрела.

— Не хватит, — я еле сдерживалась, чтобы не сказать в присутствии Лидии Сергеевны все, что в этот момент вертелось у меня на языке, и в ответ на недоуменный Катькин взгляд повторила: — Не хватит на ваш век дураков. И по поводу слов, которые к делу не пришиваются, вы тоже не правы. Смотря какие слова и смотря к какому делу. Той же «Сплетне» будет вполне достаточно тех материалов, что у меня есть. А есть у меня все: и о том, откуда ваши диссертации взялись, и о том, как вы с Натой и Татой поступить собирались, и о том, как две автомобильные аварии между собой похожи, и о том, что вы получили и собирались получить в их результате. Да и беседу нашу неспешную я на диктофон записала, как и мой разговор с бабой Дусей. Журналистам не на один месяц занятие найдется. Кто же вам, убийце-отравительнице, после этого руку подаст, кто к вам лечиться пойдет? Так что не будет у вас раутов и презентаций, не ждите.

— Нет, — решительно сказала Лидия Сергеевна. — Не надо этого делать, Елена Васильевна. Не стоит трепать имя Александра Павловича по всяким бульварным газетенкам. Ему и так слишком много горького пришлось пережить за последнее время, чтобы добавлять еще и это. Мужчина может быть каким угодно, но в глупое, смешное положение его ставить нельзя. А Александр Павлович, совершенно помимо своей воли, попал именно в такое, и было бы преступлением отдать его на растерзание журналистам.

Власов смотрел на Печерскую с восторженным благоговением, в его глазах стояли слезы любви и признательности. А, взглянув на Матвея, я поняла, что имел в виду капитан Донин, говоря, что для того существует единственная женщина на свете — его мамуля.

— Ну уж нет, Лидия Сергеевна, — категорично заявила я единственно для того, чтобы позлить Катьку.

На самом деле я, конечно же, ничего отдавать журналистам не собиралась — не враг же я Власову. — Эту женщину действительно по закону наказать нельзя, но вот сделать так, чтобы ей жизнь была не в жизнь, можно. Уж если она тогда, в 92-м, когда ей и терять-то было особенно нечего, так перепугалась, что статью из провинциальной газеты в центральных изданиях перепечатают, то сейчас, когда она на всю Россию засветилась, это единственный способ воздать ей должное, — и я повернулась к Матвею. — Вы, Павел Андреевич, правильно сказали, что убить человека можно только один раз, а вот сделать так, чтобы он мучился на протяжении многих лет, это и есть настоящее наказание, — я злорадно улыбнулась Катьке. — Готовьтесь к веселым временам, госпожа Злобнова, они не за горами.

Поняв, что мое решение окончательное, Лидия Сергеевна только тяжело вздохнула, покачав головой, и сказала Матвею:

— Павлик, распорядись, пожалуйста, чтобы эту женщину выпустили отсюда, пусть уходит, уезжает, делает, что хочет. Мне очень неприятно ее видеть. Ступайте! — сказала она Катьке и пожала плечами: — Не понимаю, почему злобновские женщины так стремятся стать графинями, и все так неудачно? Ступайте! — повторила она и не смогла сдержать прорвавшееся в голосе презрение. — Несостоявшаяся графиня Репнина.

— О! — усмехнулась Катька. — Гордая мать-одиночка решила сама стать графиней Репниной… Из грязи да в князи… — она повернулась к Матвею и почти пропела: — Павлик! — и расхохоталась, но резко оборвала свой смех. — Значит, это ты и в деле с девчонками мне тогда напакостил, и с этим актеришкой сейчас вмешался… Поздно я это поняла… Ну да ничего…Лучше поздно, чем… Зря ты так! Зря-я-я… Ты что же думаешь, что, если до денег добрался и усадьбу восстановил, то теперь благоденствовать будешь? — и внезапно, на минуту потеряв самообладание, прошипела ему в лицо с такой испепеляющей ненавистью, что, будь Матвей человеком более впечатлительным, он тут же упал бы замертво: — Как же я вас, Матвеевых, ненавижу! — но она так же внезапно успокоилась, только кожа на лице натянулась, в глазах мелькнул холодный змеиный блеск, и тут же у нее в руке появился пистолет, направленный прямо в грудь Печерской.

Как же много можно увидеть и понять в долю секунды! Все мгновенно сложилось у меня в голове: коробка с пистолетом, посланная самой себе через проводника

— ведь они летели самолетом, а там обязателен досмотр, запах кожи от наплечной кобуры в ее сумке, мешковатый пиджак, под которым кобуру не видно. И я, взбешенная на саму себя, что не догадалась об этом раньше, не раздумывая, рванулась к Катьке, но высокая шпилька попала в щель между плитками дорожки, на которой мы стояли, и я упала. В обрушившейся на нас мертвой тишине оглушительно прозвучал хруст моих разбившихся о камень часов.

Мужчины шагнули одновременно. Власов рванул к себе Печерскую и прижал, закрывая от Катьки своей напрягшейся в ожидании выстрела спиной. Она спряталась в его руках так, что ее почти не было видно. Обнимая ее левой рукой, он пытался предплечьем правой закрыть ей левое ухо, а ладонью — правое, прижал ее голову к своей груди и, стараясь успокоить, снова и снова быстро повторял одно и то же:

— Не бойся, маленькая, не бойся. Все будет хорошо. Ты только не смотри и не слушай. Не бойся…

Краем глаза я заметила, как в башенке на крыше дома блеснуло стекло.

Матвей же, по-прежнему держа руки в карманах куртки, молча шел прямо на Катьку. Не знаю, какое у него было выражение лица, но в ее глазах появился страх. Точнее, это сначала я решила, что он идет прямо, но, приглядевшись повнимательнее, увидела, что он ее целенаправленно куда-то теснит, и, поднявшись с земли, поняла, куда именно — на эскалатор, ведь дверь на него была все еще открыта. Она вынуждена была отступать перед ним, спиной вперед, не в силах оторвать глаз от его лица. Вот она ступила на ленту, шаг, второй, третий, и вдруг эскалатор неожиданно и сильно дернулся. Она попыталась удержать равновесие, но не смогла, и полетела вниз так же, как и шла — спиной вперед. Она кричала, но не от страха и не от боли. Это был крик ярости и отчаянья от того, что она не успела унести с собой жизнь хоть одного из ненавистных ей людей. Злобнова даже в смерти осталась верна себе.

Матвей стоял и молча смотрел вниз, я подошла и встала рядом. В его лице не было ни торжества от победы над врагом, ни чувства удовлетворения. Он смотрел на то, что осталось от Катьки, с брезгливым выражением, с отвращением, как будто ему пришлось голой рукой раздавить слизняка.

— Павел Андреевич, — сказала я, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — А если бы она успела выстрелить?

Но Матвей уже обрел свое невозмутимое спокойствие.

— Елена Васильевна, меня удручает ваш непрофессионализм.

Я бесцеремонно взяла его левую руку, посмотрела на часы, потом взглянула на свои, остановившиеся от удара — с того момента, когда я упала, прошло меньше двух минут.

Появились тяжело дышащие от бега охранники.

— Бросайте курить, — только и сказал им Матвей, — а то скоро и ползать будете, задыхаясь.

Один из них, самый шкафообразный, осторожно взял на руки Лидию Сергеевну и быстрыми шагами понес ее в дом. А к нам подошел бледный до синевы Власов — еще бы, простоять две минуты, каждую секунду ожидая выстрела.

— Она была последней из Злобновых, — сказала я, почему-то вспомнив слова бабы Дуси. — Павел Андреевич, мне кажется, что Евдокия Андреевна обрадуется, узнав, что ее больше нет. А вы как думаете?

— Вы правы, Елена Васильевна, — ответил мне Матвей, отрываясь от каких-то своих мыслей. — Обрадуется. И слава Богу, что Злобновых на свете больше нет. И не будет.

Он задумчиво смотрел на Волгу, потом повернулся, оглядел парк и, наконец, сказал:

— Мамуля будет ругать меня, что я такой плохой хозяин. Прошу в дом.

— Подождите минутку, — неожиданно сказал Власов, и я с тревогой посмотрела на него: может быть, ему стало плохо? Ведь он за сегодняшний день перенес столько, сколько другому за всю жизнь не приведется испытать.

Но он стоял и пристально смотрел на беседку, хотя ничего особенного в ней не было.

— Беседка белая на фоне неба, сосновая аллея за окном… — шептал он себе под нос.

— Александр Павлович, мы вас ждем, — поторопила я его, и он тряхнул головой, словно отгоняя от себя какие-то неуместные мысли.

В дверях дома мы столкнулись с Панфиловым — я запоздало удивилась, что его не было вместе с нами около беседки — он торопился нам навстречу. Вокруг его правого глаза отпечатался темно-красный круг. И, вспомнив отблеск солнца на стекле, я поняла, что он сидел в башенке со снайперской винтовкой, а солнечный зайчик получился от оптического прицела.

— Скажи спасибо, Павел, что не я твой старший брат, а то уши надрал бы с превеликим удовольствием! — хрипло сказал он и, откашлявшись, добавил: — Милицию я уже вызвал. Не беспокойся — сам всем займусь.

— Спасибо, — совершенно серьезно произнес Матвей и, переложив пульт управления в карман брюк, снял куртку, под которой оказался кевларовый жилет под горло, который он тоже стал снимать. Увидев пульт, я догадалась, почему так внезапно и резко дернулся эскалатор — Матвей нажал на соответствующую кнопку, когда, держа руки в карманах, загнал на него Катьку.

Поймав мой брошенный на пульт взгляд, он сказал:

— Ну, уж это я, грешный, как-нибудь переживу.

В холле прямо напротив двери в простенке между окнами висел большой портрет мужчины в военной форме времен Петра Первого. Изображенный на нем в полный рост человек смотрел прямо на нас, словно приветствуя гостей. Мы прошли налево в высокие белые двустворчатые двери и оказались в комнате, которую я сразу же узнала по фотографии на столе Матвея в его офисе: закрытый большим прозрачным экраном из жаропрочного стекла камин и стоящее рядом с ним кресло, в котором так же сидела Лидия Сергеевна — наверное, это было ее любимое место — только сейчас у нее под ногами лежала шкура белого медведя. Видимо, именно она и была в том самом свертке, который охранники втроем несли к машине в аэропорту. В комнате сильно пахло валерьянкой.

Вокруг Печерской столпились сыновья с женами и детьми:

— Мамуля, может быть, ты приляжешь? Пойдем, мы отведем тебя в спальню, посидим с тобой.

Стоящие рядом с бабушкой девочки ревели в три ручья, даже Сережа подозрительно шмыгал носом. Только Павлик старался держаться, как мужчина. Он стоял, засунув руки в карманы штанишек, и старательно ковырял носком сандалика что-то, видимое только ему одному, в крошечной щелке между планками паркета. Оглянувшись на наши шаги, он тяжело вздохнул, пожал плечами и сказал с той же интонацией, как когда-то Власов:

— Женщины…

«Как причудливо тасуется колода» — вспомнились мне булгаковские слова, и я посмотрела на Власова. Он мужественно держался весь этот страшный для него день, но это одно-единственное слово добило его.

На подгибающихся ногах он подошел к Лидии Сергеевне, рухнул перед ней на колени, обхватил ее ноги руками и уткнулся лицом в юбку. Его плечи сотрясались от рыданий, и из всего, что он говорил, можно было разобрать только одно постоянно повторяющееся слово — «прости».

Мы все просто застыли от неожиданности. Особенно потрясены были дети — видимо, им до сих пор никогда не доводилось видеть плачущего мужчину, и их детские сердечки дрогнули. Они все собрались около Александра Павловича, с сочувствием глядя на него. Первой отважилась Ниночка, она осторожно стала гладить Власова по голове, и он замер, почувствовав прикосновение маленькой детской ручки.

— Ой, дяденька плачет! — сказала Милочка. — Бабуля, а почему дяденька плачет? Ему больно, да? — и, не получив ответа от Печерской, сказала уже Александру Павловичу: — Ты неправильно прощенья просишь. Нужно сказать: «Прости меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду».

Власов поднял на нее свое залитое слезами лицо, и Милочка спросила его:

— А ты кто?

— Я? — растерялся Александр Павлович. Действительно, а что он мог ей ответить? Но он решился: — Я дед.

— А чей ты дед? — требовательно вопросила Милочка, и остальные дети тоже с интересом уставились на него.

— Ничей, — с горестным вздохом ответил Власов. — Совсем ничей.

— И у тебя совсем-совсем нет внуков? — это уже Ниночка спросила.

— Совсем. Ни одного нет, — тоскливо глядя на них, сказал Александр Павлович.

— Тогда тебе должно быть очень грустно и одиноко, — сделал вывод Павлик. — Хочешь, мы с тобой поиграем? — и повернулся к Печерской. — Бабуля, можно, мы с ним поиграем?

В ожидании ответа Лидии Сергеевны малыши были похожи на котят, перебирающих лапками от нетерпения при виде того, как к нитке привязывают бумажный бантик, чтобы поиграть с ним.

— Можно, — сказала, с трудом улыбнувшись, Печерская.

Я искренне восхищалась Власовым. Несмотря на все пережитые им сегодня потрясения, он собрался с силами и, наверное, представив, что он на сцене — ведь только там актеры, как бы они себя ни чувствовали в жизни, ощущают себя сильными и здоровыми, выдал нам целое представление.

Он, при его-то немалом росте, стал вдруг маленьким и испуганным и, со страхом глядя на внуков, начал отползать от них на коленях по шкуре, приговаривая: «Да-а-а… Вас вон как много… А я один. Я вас боюсь», и сделал вид, что хочет спрятаться от них под шкурой, но в самый последний момент, когда их недоумение грозило перейти в разочарование, послал им такой озорной, мальчишеский взгляд, такую зажигательную улыбку, что они, поняв, как их разыграли, с визгом бросились на него и повалили.

На полу образовалась настоящая куча-мала, из которой раздавались смех, радостные вопли и иногда голос Власова: «Четверо на одного — это нечестно!», «Я больше не буду!», «Только чур — не щекотать, а то буду скучную сказку рассказывать». Малыши кричали: «Таких не бывает!», а Власов отвечал: «Еще как бывает. Вот слушайте. Идет один слон, за ним второй слон, за вторым третий слон…». При этом он очень похоже изображал головой мерные движения идущего слона. Иногда внуки отскакивали от него, чтобы перевести дыхание и наброситься с новыми силами. Растерзанный, взлохмаченный, в помятой рубашке, Власов сиял от счастья.

Обстановка разрядилась. В каминной появилась горничная — миловидная женщина в белом передничке. Она сновала туда-сюда, то вкатывала столик на колесиках с разнообразными напитками и бокалами, то вносила подносы с легкой закуской, то что-то уносила, постоянно проходя мимо меня.

В дверях, ведущих в соседнюю комнату, показалась Галина. Ее глаза метали молнии, и она со значением посмотрела на большие напольные часы — видимо, детей пора было кормить ужином. Взглянув на разгоряченных, возбужденных малышей, она укоризненно сказала:

— Что ж ты, батюшка, детей-то так разгуливаешь? Их же потом не уложишь.

— Ничего, — отвечал Власов, продолжая играть с внуками. — Сами разгуляли, сами и уложим.

Малышей с большим трудом отлепили от Александра Павловича и увели вглубь дома.

— Ты нам сказку обещал, — серьезным тоном напомнила ему на прощанье Ниночка. — Смотри, не обмани. Детей обманывать нельзя.

Вслед за детьми ушли Лидия Сергеевна с Натой и Татой. В комнате остались близнецы, которые все это время просидели в креслах около стены. Немного позже к ним присоединился Панфилов, наверное, когда уже разобрался с милицией. Саша с Лешей курили, потягивая виски из тяжелых, с толстыми стенками и дном, бокалов, а Владимир Иванович, хоть и держал в руках зажженную сигарету, но не затягивался, а так, симулировал курение и пил минералку. Около маленького столика сидел Матвей, он тоже пил виски и поигрывал серебряными щипчиками для льда, вертя их в пальцах. Власов так и остался сидеть на шкуре, тоскливо глядя на дверь, через которую ушли его внуки. А я, о которой все, казалось, забыли, расположилась с бокалом апельсинового сока в низком кресле около двери в холл, куда села, чтобы не мешать горничной.

Власов, наконец, очнулся от своих мыслей и спросил у Матвея, поняв, что все в этой семье зависит только от него:

— Павел Андреевич, я долго и безуспешно искал Александра и Алексея, я подключил все свои связи, но так и не смог их найти. Они что, за границей служат? Потому что в России их нет.

— А кого вы искали, Александр Павлович? Печерских?

— Да, естественно. Ведь Лена сообщила мне именно эти их имена, — удивился Власов.

— Александр Павлович, — спокойно заявил Матвей. — Они уже много лет как Репнины. Я неоднократно встречался с вашим дядюшкой, Николаем Николаевичем, и сумел доказать ему, что Саша с Лешей — прямые потомки его родного брата Павла. Они после Суворовского училища в летное поступили, там и документы уже поменяли, стали носить свою настоящую фамилию.

Так вот куда они исчезли после 84-го года, поняла я, не иначе, как с помощью Васильева туда попали. Ну, что ж, в то время это был действительно наилучший для них выход.

— А-а-а, — протянул Власов, — А как вы узнали, что я Репнин?

— Александр Павлович. Вы ведь во втором браке отца родились, не так ли?

— Да, — Власов совершенно растерялся. — Но откуда вы-то это знаете? Мой папа действительно первым браком был женат на своей двоюродной сестре — Александре Артамоновне Матвеевой, она его на пять лет моложе была. Они очень любили друг друга, но вот детей никак не решались завести — родственники все-таки. А когда, наконец, собрались, это уже после войны было, то Сашенька родами умерла, и ребеночек тоже. Папа долго утешиться не мог, а потом женился на моей маме. И, вообще, они как-то все вместе держались, и Матвеевы, Артамон Михайлович с Елизаветой Александровной, и мамины родители, Владимир Егорович и Глафира Григорьевна. Вот мама с Сашенькой и выросла вместе, и папу моего она с самого детства знала и всю жизнь любила. Ни на что не надеялась, просто любила, и все. Меня и Александром в честь Сашеньки назвали. Но откуда вы об этом знаете? — снова спросил Власов.

Меня охватило такое чувство, какое бывает перед бурей. Вроде бы все спокойно, небо ясное, солнце светит, но что-то давит и тревожит.

— Моего папу, Александр Павлович, звали Андреем Артамоновичем Матвеевым, и у него была родная сестра Саша, которая в 20-м году родилась. Она вышла замуж за своего двоюродного брата, Павла Николаевича Репнина. Папа очень дружил с ним, и меня в его честь назвал, — Матвей говорил все это очень спокойно. Слишком спокойно.

— Подожди, — от неожиданности Власов перешел на «ты». — Подожди. Что же получается? Выходит, мы с тобой троюродные братья. Господи, где же были мои глаза? Ведь ты же точная копия Андрея Артамоновича! Павел, я же прекрасно помню дядю Андрея!

Говоря все это, Власов пытался подняться со шкуры, но подошвы туфель скользили по меху, и ему это никак не удавалось. Когда же он, наконец, смог встать и, радостно улыбаясь, повернулся к Матвею, его встретил такой бешеный взгляд, что улыбка замерла на его лице.

— Ах, ты дядю Андрея прекрасно помнишь?! А ты знаешь, что он сказал о тебе?! Хочешь знать?! Когда мамуля с малышами в нашем дворе появилась, то папа присмотрелся к ним и сказал, что такое сходство просто так не бывает. Подошел к мамуле, познакомился. Потом мы к ним в гости пошли, папа фотографии взял. Я маленький был, не понимал, о чем они говорят. Только, когда мы домой вернулись, папа поставил меня перед собой, по голове погладил и сказал… Ты все еще хочешь знать, что он сказал?!

Глаза Матвея потемнели, стали почти черными. Я поняла, что хотела выразить Нюрка, говоря, что он и посмотреть может так, что мало не покажется. Наверное, именно таким взглядом он глядел на Катьку, когда она в страхе пятилась от него.

— Говори, — обреченно сказал Власов. Он чувствовал, что если хочет еще хотя бы раз увидеть своих внуков, то ему придется пройти и через это.

— Он сказал: «Горе-то какое у нас, Павлик. Среди Репниных подлец оказался. Какое счастье, что Павел до этого не дожил. Мы с тобой теперь о тете Лиде и малышах заботиться должны, им, кроме как к нам, прислониться больше не к кому». Да папа тебя своими руками убил бы! Ты его имя произносить не смеешь!

И Матвей швырнул на пол загремевший кусок искореженного металла, в котором уже невозможно было узнать то, что несколько минут назад было серебряными щипчиками для льда.

— Павел, Павел… — умоляюще сказал Власов, — Я прошу тебя, успокойся… Выслушай и пойми. Ну, хотя бы постарайся понять… Я был молодой, глупый, я совершил ошибку…

— Ошибку?! — рявкнул Матвей, гневно глядя на него. — Ты это называешь ошибкой?! Подлец! Да, если бы не мамуля, я бы тебя и на порог не пустил!

— Павел! Павел! — как заклинание, все также умоляюще продолжал Власов, прижав руки к груди. — Я понимаю, что виноват, что это было с моей стороны совершенно безответственно… Но если бы Лидия сделала хотя бы малейший намек на то, что она, ну, в общем, этого не хочет… Неужели ты думаешь, что я стал бы применять силу? Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Скажи, чем я могу искупить свою вину? Скажи, что ты хочешь от меня? Скажи, что я должен сделать, и я это сделаю… Я все сделаю!

— И ты считаешь, что это твоя единственная вина?! — Матвей совсем не собирался останавливаться. — Тогда скажи мне другое. Во всех газетах расписывают, как ты со своими любовницами по всему миру разъезжаешь, какие подарки им делаешь. Это понятно, ты мужчина свободный, можешь себе это позволить. Только хочу тебя спросить, а когда ты в последний раз родные могилы посетил? Деда с бабушкой? Своего отца? Дяди Андрея Власова, которому и твоя, и моя семья абсолютно всем обязаны?

Вот теперь Власов испугался по-настоящему. Видимо, семейные устои и традиции были настолько незыблемы и крепки, что такое пренебрежение к памяти предков являлось настоящим преступлением.

— Мама не так давно ездила, — отводя взгляд, тихо сказал он.

— А я спрашиваю тебя, Александр Репнин, когда ты сам последний раз был в Крайске? — голос Матвея гремел под сводами высокого потолка каминной так, что звенели стекла.

И уже просто не владея собой, он схватил стоящий на столике подсвечник и запустил им в сторону камина. Но ожидаемого звона разбитого стекла не последовало. Панфилов не стал бросаться за подсвечником, как вратарь на мяч в футбольных воротах, он как-то мягко и неторопливо переместился, и тот сам лег в его руку. Владимир Иванович аккуратно поставил подсвечник рядом с собой на столик и, как ни в чем не бывало, продолжал беседовать с братьями.

Власов закрыл лицо руками и прошептал:

— Лучше бы она выстрелила…