Если нам судьба...

ГЛАВА 10

— Ну вот, ваше благородие, с Божьей помощью и добрались. А дома-то вас родные стены сами, без всяких докторов вылечат. Да и как на сыночка поглядите, так сразу духом воспрянете. Вы на меня опирайтесь крепче. На ногу-то вам пока наступать нельзя… Я же слышу, как вы зубами от боли скрипите… — говорил молодой здоровущий парень простой крестьянской внешности в выцветшей солдатской гимнастерке, поддерживая за талию своего спутника.

— Андрей, сколько раз я тебе говорил, не называй ты меня «вашим благородием». Что у меня, имени-отчества, что ли, нет? Смотри, а дом-то какой темный… Ни огонька не видно… Может, они уехали, и мы зря сюда с таким трудом добирались. — Молодой офицер в форме артиллерийского капитана царской армии действительно скривился от боли, неудачно наступив на раненую ногу. Опираясь на плечо Андрея, он с тоской смотрел на огромный темный особняк, видневшийся в глубине двора.

Так поздним августовским вечером 1917 года разговаривали между собой эти двое мужчин, только что вылезших из простой крестьянской телеги, которая остановилась у больших кованых ворот усадьбы графа Матвеева Сосенки. Рисунок ворот представлял собой причудливые переплетения цветов и листьев, а в середине каждой из створок в большом овале располагалась буква «М».

— Как же мы внутрь попадем, Артамон Михайлович? Ворота-то заперты, а дом далеко, не докричишься. Да в наши дни в такое позднее время и выходить-то из дома страшно. Может, я через забор перелезу и до дома добегу, а вы здесь постоите. Даже если и съехали они, то ночевать-то нам где-нибудь надо — не под небом же оставаться. Уже насиделись мы под небушком, хватит…

— Погоди, Андрей, здесь цепочка есть, а от нее провод к колокольчику в доме тянется. Сейчас сообщим, что приехали. Только бы они здесь были… Ты не представляешь, как мне не терпится сына увидеть. Ведь ему три месяца уже скоро, а я его и не видел ни разу.

— Увидите, Артамон Михайлович, увидите… Нашел цепочку… Ну что, дергать, что ли?

— Смотри, совсем не оторви, сила-то у тебя немереная.

Через несколько минут, показавшихся приезжим

часами, в темноте дома появился еле видимый огонек, который медленно приближался к входным дверям. Наконец, они открылись, и по сосновой аллее в сторону ворот осторожно и медленно направился пожилой мужчина. Подойдя поближе, он, опасливо вглядываясь в темноту, сказал:

— Господа не принимают. Ступайте с Богом.

— А хозяев домой пускают? — спросил офицер. — Кошкин-Мышкин, это я так сильно изменился или в доме хозяева поменялись?

— Господи, батюшки-светы, царица небесная, Арта-

мон Михайлович вернулись. Вот радости-то будет, — причитая таким образом, дворецкий стал торопливо отпирать ворота. — Все дома, и все, слава Богу, живы-

здоровы. Главное, что вы живым вернулись. Уж как

Елизавета Александровна убивались, когда письмо пришло, что вы в лазарете раненый лежите. Добро пожаловать, Артамон Михайлович, с возвращением вас! — с этими словами старик открыл одну створку ворот и поклонился офицеру.

— Андрей, помоги старому ворота закрыть. Это денщик мой, — объяснил он дворецкому.

— Как же, как же. Наслышаны, — старик с уважением посмотрел на Андрея.

— Семен, а что же в доме так темно, или все уже

спать легли? — спросил Матвеев.

— А, почитай, никого и не осталось, разбежались все, — с осуждением сказал дворецкий — Как беспорядки-то начались, так все и ушли. Из прислуги только я да Катерина с Петькой. А из господ — Елизавета Александровна с сыночком да маменька ее Мария Сергеевна с внуком Павликом и Глафирой. Вы же сами супруге велели сюда уехать, после февраля-то. Мария Сергеевна не захотели ее одну в таком положении отпускать, а у нее в то время как раз Павлик гостил, вот они все и приехали. Редкого мужества женщина, с одной только Глафирой в такую дорогу пуститься. Да и то сказать, Апраксины всегда отчаянными были.

— Господи, да как же вы тут живете? Ладно, я что-нибудь придумаю. Ты мне лучше про сына скажи, как он, на кого похож? — ступив на родную ему землю, Артамон Михайлович сразу как-то ослабел. Видно было, что поездка чрезвычайно утомила его, и до самого последнего момента он держался на нервах. Сейчас же, когда он достиг желанной цели, силы оставили его.

— Доктор Добрынин говорит, что мальчик здоровенький, а на кого похож, так вы сами увидите — точная ваша копия. Я ведь вас, Артамон Михайлович, во младенчестве хорошо помню. Вашу породу матвеевскую ни с кем не спутаешь, сразу видна, — старик сыпал словами, а сам с волнением смотрел на хозяина, видя, что тому становится все хуже и хуже.

— Ничего, ваше благородие, сейчас мы вас до дому доставим, — Андрей тоже видел, что Матвеев слабеет на глазах, и подхватил его на руки, как ребенка.

— Оставь, Андрей, я сам, — пытался сопротивляться тот.

Но Андрей уже шел к дому крупными шагами, приговаривая:

— А вот как в дом войдем, так я вас сразу же на ноги и поставлю, так что слабости вашей никто и не увидит.

— Где все? — спросил Артамон Михайлович у дворецкого.

— А в каминной, где всегда по вечерам собирались.

— Вот и хорошо, — сказал хозяин. — Не придется тебе меня, Андрей, по лестнице на второй этаж тащить.

— А своя ноша не тянет, ваше благородие, — денщик и вправду нес своего офицера легко, будто не чувствуя тяжести. — А вот как вы меня, бугая такого, из боя, сами раненый, вытащить сумели, этого я никак до сих пор в толк взять не могу.

— А своя ноша не тянет, — в тон Андрею ответил Матвеев.

И действительно, войдя в дом, Андрей поставил офицера на ноги и заботливо, как на маленьком, поправил на нем френч. Потом с любопытством огляделся.

В огромном холле прямо напротив входной двери в простенке между окнами, как бы приветствуя вошедших, висел большой портрет мужчины в военной форме времен Петра Первого, без сомнения, родственника хозяина дома — фамильные черты рода Матвеевых были видны с первого же взгляда.

— А это первый хозяин дома — их сиятельство граф Андрей Артамонович Матвеев, ему эти земли были императором Петром Алексеевичем пожалованы, — сообщил Андрею дворецкий.

— Потом оглядишься, будет еще время. Пойдем, я тебя жене и теще представлю. — Матвеев хоть и с трудом, но стоял на ногах.

Они прошли из холла налево и через высокие белые двустворчатые двери вошли в большую комнату, освещенную пламенем камина и несколькими свечами, стоящими на изящном карточном столике, за которым сидела женщина лет сорока пяти на вид и раскладывала пасьянс. Рядом с ней на другом стуле стоял маленький мальчик и с любопытством смотрел на карты.

Но главным фрагментом этой картины мирной жизни, от которой приехавшие уже давно успели отвыкнуть, было другое. В большом кресле рядом с камином сидела очень молодая женщина с завернутым в пеленки младенцем на руках. Она смотрела на него и что-то ласково напевала. Свет от огня в камине играл в ее светлых волосах, создавая вокруг головы своеобразный ореол.

— Истинная Богородица, — потрясенно прошептал при виде ее Андрей.

— Семен, кто это был? — спросила женщина за столиком.

— Всего лишь я, Мария Сергеевна, — сказал Матвеев.

При звуках этого голоса женщина у камина вскочила, положила ребенка на кресло и с криком «Том» со всех ног бросилась к Матвееву. Встав на цыпочки и обняв за шею, она покрывала его лицо быстрыми легкими поцелуями, а потом прижалась к его груди и замерла.

— Ну, слава Богу, живой, — сказала вторая женщина, бросила карты, встала и подошла к дочери и зятю.

Он осторожно, чтобы не потревожить жену, наклонил к теще свою голову, и она поцеловала его в щеку.

— Ты бы, Лизонька, Тому сына показала, — сказала Мария Сергеевна. — Пусть он, наконец, на наследника своего посмотрит.

Лиза подняла голову и с улыбкой посмотрела на мужа, потом взяла его за руку и подвела к креслу.

Матвеев взял ребенка на руки. Он смотрел на него, и на его лице расплывалась счастливая, немного глупая улыбка.

— Сын, — прошептал он, осторожно прижимая к груди крохотное тельце. А потом спросил: — Как вы его окрестили? Вы же мне сообщили только, что сын родился, а как назвали, не написали.

Лиза покраснела и сказала:

— Том, когда от тебя из лазарета письмо пришло, что ты ранен и что тебе твой денщик Андрей жизнь спас, пронеся на себе несколько верст, я так решила: пусть в его честь нашего сына Андреем зовут.

Она осторожно посмотрела на мужа, одобрит он это или нет.

— Ты же моя умница, Лизонька, ты все правильно сделала. А вот и мой спаситель. Позвольте представить — Андрей Егорович Власов, в прошлом мой денщик, а ныне друг.

Лиза подошла к Андрею и просто сказала:

— Андрей Егорович, вы не только жизнь Артамона Михайловича спасли, но и нас с Андрюшенькой. Если бы он погиб, я не смогла бы без него жить. Вы не обидитесь, если я вас поцелую? — и она дотронулась губами до его щеки в трогательном, почти детском поцелуе.

Власов замер. Он смотрел на Лизу как на чудо, как на ожившую святую. Он хотел что-то сказать, но в этот момент боковым зрением увидел, что Матвеев теряет сознание и начинает падать. Невероятным прыжком он достиг камина и успел подхватить Артамона Михайловича, по-прежнему прижимавшего к себе сына, и опустить его в кресло.

— Что с ним? — тревожно спросили, подбегая, Лиза и Мария Сергеевна. Лиза аккуратно взяла из рук мужа ребенка, который даже не заплакал.

— Истинно матвеевская порода, — глядя на ребенка, с одобрением сказал Андрей, — что лицом, что характером, — и ответил: — А все сразу: тут и ранение тяжелое, и еда в лазарете такая, что есть невозможно, и несколько дней дороги, что врагу не пожелаю, да и за вас он очень волновался. Видите же, что в России творится, боялся, что обидеть вас могут. До последнего держался, а тут понял, что все хорошо, вот и сомлел. Покажите мне, куда его отнести, ему первым делом отдохнуть надо, отоспаться, — и Андрей подхватил Матвеева на руки.

— Маменька, давайте его в диванной положим, — сказала Елизавета Александровна, — чтобы Андрею Егоровичу не пришлось его на второй этаж нести.

— Да вы не беспокойтесь, — улыбнулся Андрей, — мне это не тяжело.

Лизонька взяла с карточного столика подсвечник и пошла назад в холл, откуда наверх вела покрытая ковром широкая пологая лестница.

Уже на втором этаже, около своей спальни, Лизонька приостановилась. Было верхом неприличия впускать сюда постороннего мужчину, но она уверила себя, что ввиду особых обстоятельств ничего страшного не произойдет, если Андрей Егорович занесет сюда ее мужа, и распахнула дверь.

Власов раздел Матвеева и бережно опустил его на кровать.

— Андрей Егорович, вы же устали с дороги, вам тоже отдохнуть надо. Я сама с Артамоном Михайловичем посижу. А завтра мы доктора пригласим, чтобы он его осмотрел. — Елизавета Александровна покраснела до слез и сказала: — Вы, конечно, кушать хотите. У маменьки, наверное, что-нибудь осталось от ужина. Нам, к сожалению, нечем вас угостить, вы знаете… — она совершенно растерялась.

— Не извольте беспокоиться, Елизавета Александровна, мы на фронте ко всему привыкли. Не один раз голодными спать ложились. Я, с вашего позволения, сам завтра этими вопросами займусь. Отдыхайте, пожалуйста. Вы сами за сегодняшний вечер переволновались изрядно. — Немного помолчав, он добавил: — Я там в коридоре диванчик видел. Так я на нем и устроюсь, на всякий случай. Не дай Бог, ночью чего-нибудь приключится, так вы уж позовите. У меня сон легкий, я услышу.

С этими словами Власов вышел из комнаты. Спустившись вниз, он снова вошел в каминную. Мария Сергеевна сидела около камина, на коленях у нее лежал малыш, а Павлик сидел на диванчике рядом с какой-то молоденькой девушкой.

— Простите мое невежество, но как мне к вам обращаться?

— Зовите по имени-отчеству. Сейчас вокруг творится такое, что все эти «светлости» и «сиятельства» уже ничего не значат. Андрей Егорович, я сказала Семену, чтобы он нашел вам что-нибудь поесть. Он вас и на ночь устроит. Глафира, проводи Андрея Егоровича, — при этих словах сидящая на диванчике девушка встала.

— Это успеется, Мария Сергеевна. Не могли бы вы мне рассказать, что в городе творится. Пока Артамон Михайлович в Петрограде в госпитале лежал, я там много чего насмотрелся. Поэтому мне знать надо, чего здесь-то ждать.

— Ничем я вам, Андрей Егорович, не помогу…

— Вы уж меня простите, Мария Сергеевна, но не могли бы вы меня просто Андреем звать. Непривычный я к такому обращению, смущаюсь.

— Ну, что ж, Андрей так Андрей. Так вот, ничем я вам в этом вопросе не помогу. Мы здесь живем от всего мира оторванные, что где происходит, не знаем. Доктор Добрынин, что приезжает Андрюшеньку проведать, особенно не откровенничает, чтобы Лизоньку не волновать — ей ведь самой кормить приходится. Только что ни ночь, за Волгой пожары, то здесь, то там. Нетрудно догадаться — усадьбы дворянские жгут. Вы лучше с Семеном поговорите.

— Спасибо, Мария Сергеевна. Я так и сделаю.

С этими словами Власов повернулся к Глафире, и та молча пошла к дверям. Власов последовал за ней.

В огромной кухне, где в былые времена суетились никак не меньше десяти человек, на краю стола был приготовлен для Андрея более чем скромный ужин: кусок хлеба и кружка молока. Около стола, пригорюнившись, сидел дворецкий.

— Ну что, — сказал, входя, Андрей, — давай знакомиться. Как меня зовут, ты уже знаешь. А как тебя по батюшке?

— Александрович. Только давай без отчества. Зови, как я привык, Семеном. Садись, Андрей, поешь, что Бог послал. Эх! Да в былые времена тебя за то, что ты Артамона Михайловича от смерти спас, тут на руках носили бы, — тоскливо сказал Семен. — А сейчас… Совсем народ обезумел…

— Семен, а что тебя Артамон Михайлович Кошкиным-Мышкиным назвал? Ну тогда, во дворе.

— А фамилия моя Кошечкин. Один из предков моих за господскими кошечками приставлен был смотреть, вот оттуда и фамилия моя произошла. А Мышкиным он меня в детстве прозвал. Он же один в доме рос, скучно ему было. Вот он и говорил, давай, мол, в кошки-мышки играть. Я тогда молодой был, бегал с ним по саду, играл…

— Понятно. Семен, я так разумею. Я человек служивый, но и ты тоже вроде как на службе состоишь. Я не для того его благородие от смерти спас, чтобы здесь его на произвол судьбы бросить. Оружие в доме есть?

— Как же не быть? — удивился дворецкий. — Ружья охотничьи в кабинете на ковре не для красоты висят. Хотя, правду говоря, глядя на них, залюбуешься, да и цены они немалой. Хозяева-то раньше часто на охоту ездили. А зачем тебе?

— Охотничьи, говоришь? Это хорошо, это нам привычно. Я сам с Севера, у нас там, почитай, вся деревня охотники. Тем и живем. А затем они мне, мил человек, чтобы семейство Артамона Михайловича защитить, если приключится чего.

Покончив с едой, Власов свернул себе «козью ножку» и с наслаждением закурил.

— Ты вот что. Ты мне расскажи, что тут у вас делается? В городе? В округе? Надо же мне понять, чего откуда ждать придется. — Власов приготовился слушать обстоятельный рассказ, но ошибся.

— Не знаю я, — растерянно сказал Семен. — Я никуда из усадьбы не выхожу. Боюсь их одних оставить. Защитник из меня, конечно, сам видишь, какой, а только, думаю, если погибать, так всем вместе. Как же я жить-то смогу, если их поубивают, а я останусь? Я же с обрыва, что возле теплицы, головой вниз брошусь. Там высота большая, убиться хватит.

— Так, — протянул Андрей, — Кто же тогда продукты приносит? Откуда молоко, хлеб?

— А это Катерина с Петькой, Злобновы, брат с сестрой, они в город ездят. У нас одна лошадка осталась, старая уже, еле ходит. Остальных-то всех каких для фронта позабирали, а каких просто свели. А я воспрепятствовать не смог, — Семен не выдержал и заплакал.

— Ты, Семен, не казнись. Плачь не плачь, а ничего уже не поправишь. Давай думать, как нам сейчас быть. Говори, что это за Злобновы такие, и почему вашу усадьбу до сих пор не тронули?

Все еще всхлипывая, Семен начал свой рассказ.

Мать Артамона Михайловича после рождения единственного ребенка долго болела и для восстановления здоровья переехала с сыном в это поместье, а отец — Михаил Николаевич — остался в Санкт-Петербурге, ему служба не позволяла надолго уезжать, но жену с сыном навещал регулярно. Одной из горничных в доме была Анфиса, по словам Семена, девица вертлявая и нахальная. Вот в один из приездов хозяина грех и приключился.

— Фиска-то сама Михаилу Николаевичу все старалась на глаза почаще попадаться, крутилась возле него. А он мужчина видный, кровь с молоком, природа в нем так и играла. Жена болезненная, ей не до плотских утех было, вот он и созорничал. Фиска-то потом плакалась. Говорила, надеялась, что он ее с собой в столицу возьмет. А он погостил да и уехал. А когда все открылось, барыня сильно гневалась, но потом отошла и выдала Фиску замуж за Петьку Злобнова. Он здесь в усадьбе садовником был. Приданое дала хорошее, денег на обзаведение, но только велела с глаз долой убираться. Вот они и съехали в Слободку. Это деревня такая в Ивановском уезде, у Петьки родственники там были. Родила Фиска Катерину, а потом, много спустя, Петьку. У Злобновых старшего сына всегда по отцу называют. Да только не дал ей Бог счастья, да и поделом, я так думаю.

— Ты бы, Семен, покороче говорил, а то до утра просидим. — Настоящее волновало Власова гораздо больше, чем хоть и увлекательная, но очень уж длинная история семьи Злобновых.

— А если короче, Андрей, то не поймешь ты ничего. Потому и не торопи. Все в свой черед расскажу.

И Кошечкин, не торопясь, продолжил:

— Злобнов-то фамилию свою недаром получил. Очень уж скверный у него характер. Он Фиску поедом ел, все Катькой попрекал. Ну она аккурат перед войной и померла. В армию Петьку не взяли — болячку какую-то нашли. Так он хозяйство свое бросил, по правде говоря, и бросать особо было нечего, и в город подался. А Катьку с Петькой сюда привез, просил, Христа ради, приютить сирот. Артамон Михайлович дозволил им здесь жить, а Катьку в горничные определил.

— Так Катька, выходит, Артамону Михайловичу по отцу сестрой приходится? Погано это, вот что я тебе, Семен, скажу. Не следовало ее в дом пускать. — Власов вскочил со стула и начал кружить по кухне. — Как бы от этого Елизавете Александровне худо не было. Я так понимаю, что Катька ей прислуживать поставлена.

— Правильно ты все понимаешь, Андрей. Катька до приезда Елизаветы Александровны хозяйкой себя здесь считала, да и сейчас не особо стесняется. Хотя Марии Сергеевны побаивается, у той нрав крутой.

— А где сейчас эта Катька? Да, а сколько им лет?

— Петьке — семь, чисто звереныш дикий, весь в отца пошел. А Катьке зимой восемнадцать исполнилось. Они частенько на ночь в город к отцу уезжают. Вот и сегодня поехали.

— Значит, на ночь хоть и плохонькой лошаденки, но в поместье нет. Уехать, в случае чего, не на чем. Так, ну, а почему вас до сих пор не тронули, как ты думаешь?

— Андрей в упор смотрел на Семена.

— А Петька, который отец — я тут недавно разговор Катьки с братом подслушал — голытьбу городскую как-то сдерживает. Ждут они чего-то. — Кошечкин с надеждой посмотрел на Власова. — Может, ты чего-нибудь понимаешь?

— Понимаю. Ох, как я все хорошо понимаю, да только легче от этого не делается. Так, Семен, пока Артамон Михайлович не поправится, главный в доме я. Что увидишь, что услышишь, сразу же ко мне. С Марией Сергеевной я завтра утром сам поговорю, она женщина разумная, согласится, что так для пользы дела надо.

— Да уж, — согласился дворецкий, — Мария Сергеевна женщина совершенно необыкновенная. Трагической, можно сказать, судьбы женщина.

— Не может быть, — удивился Андрей.

— Ну, поскольку ты теперь человек этой семье не посторонний, то тебе знать можно, — подумав немного, сказал Семен. — Слушай.

И стал неторопливо рассказывать.

Мари — единственная дочь графа Сергей Апраксина, остальные дети были сыновьями — в совсем юном возрасте стала фрейлиной императрицы и на одном из приемов познакомилась с сыном графа Карла Остермана, красавцем кавелергардом Жоржем. Молодые люди понравились друг другу, и с согласия своих и ее родителей Жорж принялся ухаживать за Мари. Официального предложения он еще сделать не успел, но о свадьбе уже говорили как о деле решенном не только в домах, но и в свете, и начинали потихоньку готовиться.

И надо же было такому случиться, что одна из холостяцких вечеринок закончилась поездкой к актрисам, где Жорж познакомился с некоей Маргаритой и влюбился в нее без памяти. Стал засыпать ее подарками, пропадал у нее целыми днями, забросив службу и совершенно позабыв Мари. А кончилось это тем, что вопреки воле родителей он с ней тайно обвенчался и в тот же вечер уехал с молодой женой в Париж. Скандал был страшный, несчастная Мари, ничем не заслужившая такого позора — быть брошенной невестой, заперлась в доме, отказываясь где бы то ни было показываться, не желая как видеть косые взгляды, так и выслушивать притворное сочувствие придворных дам.

А потом и вовсе уехала в дальнее имение отца, где и жила безвыездно, отказываясь возвращаться в столицу.

Вот тогда старинный друг ее отца, граф Александр Лопухин, давно уже схоронивший жену и даже не думавший о повторном браке, желая спасти репутацию Мари, сделал ей предложение, которое она с отчаяния приняла. Она родила сначала Анну, которая вышла замуж за графа Николая Репнина, и чей сын Павлик приехал с ней в Сосенки, а потом Елизавету, жену Артамона Михайловича. А овдовела она пять лет назад, с тех пор так одна и живет.

— А что же Жорж этот, как его судьба сложилась? — с большим интересом спросил Власов. — Неужели за такую подлость его Бог не наказал?

— Наказал, Андрей, еще как наказал, — с нескрываемым удовлетворением сказал Кошечкин. — Его, когда он из Парижа вернулся, решением офицерского собрания из полка выгнали. Ведь кавалергарду не то что на актерке, а даже на купчихе, пусть и наибогатейшей, жениться нельзя. В хороших домах его тоже принимать перестали. Да и отец его повелел сыну на глаза не показываться. И правильно, ведь из-за дурости его и на отца, и на все семейство стали с подозрением смотреть, мало ли что они еще вытворить могут. Да и его младшему брату Владимиру от этой дурной славы немало перепало: кто же согласится за него замуж идти? Вдруг и он ни в чем не повинную девицу так опозорит? Однако матушка Жоржа его батюшку все же уговорила, укланяла — выхлопотал он сыночку непутевому место в Архангельске. Отправил он Жоржа в эту глухомань, может, понадеялся, что пересидит он там, пока скандал не утихнет.

— Да какая же это глухомань, Семен? — возмутился Андрей. — Я сам с Архангельской губернии, и в самом городе бывал несколько раз. Конечно, не Петроград это, но город же, не деревня. Скажешь тоже, глухомань.

— Будешь перебивать, так я и рассказывать не буду, — обиделся Кошечкин. — Говорю то, что сам от верных людей слышал. Они сказали — глухомань, вот я и повторяю.

— Ладно, Семен, говори дальше. Интересно же.

— Так вот. Приехал, значит, туда Жорж с молодой графиней, обустроились, живут. Да только Маргарите этой там скучно показалось, после Петербурга и Парижа, опять же, и занять ей себя нечем. А дамы полковые, про ее прошлое актерское прознав, ни одна с ней знаться не пожелали. Так она им отомстить задумала и стала их мужьям головы дурить, кому глазки построит, кому песенку споет, а кому еще чего-нибудь. А потом уже и совсем стыд потеряла, стала романы крутить. А Жоржу-то обидно, он из-за нее всего лишился, а она того оценить не смогла. После первой дуэли губернатор Жоржу мягонько так попенял, что не дело, мол, ты, мил друг, затеял. А уж после второй-то вызвал и отчитал, как мальчишку, дурак ты, говорит. Ты что же, говорит, со всем полком стреляться станешь, если жену себе гулящую завел? И отослал его в гарнизон дальний, от греха подальше. Тут уж Маргарита совсем распоясалась, да только губернаторша, с матушкой Жоржа в девичестве знакомая, дело так повернула, что выгнали Маргариту из города совсем. Вернулась она в Петербург, да и там ей места не нашлось, пошла она по рукам, а потом, не иначе как с отчаянья, в Неву бросилась.

— А Жорж, что же, к родным вернулся? Или ты о нем не знаешь ничего? — Человеку, посмевшему так жестоко оскорбить мать Елизаветы Александровны, Андрей не желал ничего хорошего и был бы рад узнать, что тому пришлось несладко.

— Как же не знать, знаю, конечно. Пожил он в гарнизоне этом недолго, а потом, видно, опамятовал. Вспомнил все зло, что близким причинил, понял, что жизнь свою загубил из-за бабы непутевой, а девицу невинную, с душой ангельской оскорбил смертельно, и исчез куда-то. Поискали его, да так и не нашли. Сгинул, как и не было его. Помер, видать.

— А что ж Мария Сергеевна? Переживала она, наверное, о такой его судьбе услышав. Ведь, как я понял, любила она его сильно.

— Того не знаю. Сначала не стали ей рассказывать, чтобы не волновать попусту. Она тогда как раз Анной

Александровной ходила, вот и решили, что прошлое ворошить не след. Много спустя узнала. Да только думаю я, что Мария Сергеевна и простила его давно, и позабыть так и не смогла. Потому как свечки ставит за упокой души раба Божьего Георгия.

— Да… Чего только в жизни не бывает… — задумчиво произнес Андрей. — А Глафира кто?

— Да родней она дальней Марии Сергеевне приходится, из мелкопоместных она. Девушка, конечно, хорошая, ласковая и уважительная, помоложе Елизаветы Александровны на годок будет. Только сиротка она, бесприданница, так при Марии Сергеевне и живет. Сейчас вот с Павликом возится, Елизавете Александровне с Андрюшенькой помогает.

— Спасибо, тебе, Семен. Знаю я теперь, кто в доме живет и от кого чего ждать можно. А теперь скажи, лазареты, ну, госпитали в городе есть?

— Есть, и не один. Почитай, все больницы ранеными забиты. Только если ты к Артамону Михайловичу хочешь доктора привезти, то Мария Сергеевна уже распорядились, чтобы завтра, как Злобновы вернутся, Петька тотчас за доктором Добрыниным ехал.

— Нет, Семен, я другое сделать собираюсь. Я по госпиталям хочу своих земляков поискать. Не может быть, чтобы их тут не оказалось. Человек двух-трех из тех, кто на поправку пошел, и сюда привезти. Для охраны. Ружья, ты сам сказал, в доме есть. Так что до того, как его благородие поправится, мы продержимся. А там уж и решать будем, что дальше делать.

— Ну уж это как Мария Сергеевна скажет, — Кошечкин с сомнением покачал головой. — Столько чужих в доме, да и не прокормим мы всех. Ты прости, Андрей, но…

— Семен, да я ни в жизнь не поверю, чтобы в городе продуктов не было или в деревнях окрестных. Не хотят Злобновы сюда ничего привозить. Понимаешь? Не хотят! А Елизавете Александровне хорошо питаться надо, ей же еще ребеночка кормить. А мне одному не разорваться: и провизию достать, и дом охранять. Понял? — Власова возмутила недогадливость Кошечкина.—

Артамону Михайловичу тоже силы восстанавливать надо. Мы вас не объедим, а накормим.

— Ну, прости, что сразу не понял. Пойдем, я тебе твою комнату покажу… — И Семен взял со стола подсвечник.

— Пойдем, да не туда. Ты мне ружья покажи. Я себе сразу выберу, чтобы под рукой было. А комната мне пока без надобности. Я на втором этаже диванчик приметил, вот там и размещусь. Одеяло дай какое-нибудь, и хватит.

Выбрав себе хороший английский карабин и прихватив коробку патронов, Андрей с одеялом и почти насильно навязанной подушкой на цыпочках поднялся на второй этаж и лег спать.

Проснувшись на следующее утро самым первым в доме, Власов тихонько отнес одеяло и подушку в отведенную ему комнату и пошел в кухню, а из нее — через боковую дверь во двор. Он стал внимательно осматриваться: обошел вокруг дома, отметил все места, откуда к нему можно было незаметно подкрасться, с каких деревьев забраться на балконы второго этажа. Он уже стал намечать приблизительный план обороны: запереть из коридора двери в нежилые комнаты первого этажа, дополнительно подперев их мебелью, спилить растущие в опасной близости от дома деревья, когда услышал, что во двор въезжает запряженная одной лошадью коляска. Поняв, что это возвращаются Злобновы, он спрятался за конюшней, чтобы без помех их разглядеть, а если получится, то и послушать, о чем они будут говорить.

— Катька, я не понял, а почему их нельзя просто сжечь, как других? — как о совершенно будничном спросил мальчишеский голос.

— Дурак ты, Петька! Ну, сколько раз тебе можно повторять, что это все мое, я всему этому такая же хозяйка, как Артамошка. А свое жечь глупо, понял? — Катька действительно чувствовала себя здесь хозяйкой.

— А когда эти бабы съедут? Сколько еще терпеть? Надоели хуже горькой редьки, — сварливо сказал мальчик.

— Скоро, я думаю. Мы им сегодня опять только кувшин молока и булку хлеба дадим и скажем, что завтра и этого не будет. Сами-то мы хорошо поели, до вечера как-нибудь дотерпим, а там снова у отца поужинаем. — Судя по звукам, Катька распрягала лошадь, — Помоги, чего стоишь столбом.

— Катька, а почему мы не можем совсем у папки остаться? Чего мотаться туда-сюда?

— И без присмотра их оставить? А вдруг они возьмут и с доктором в город уедут, а потом вообще из города? — возмутилась Катька.

— Ну и пусть себе едут. Нам же того и надо, — недоумевал Петька.

— А ты их сережки, колечки, браслетики видел? — спросила Катька.

— А, игрушки бабские, — мальчик презрительно сплюнул. — Вот ружья в кабинете, это да. Папка говорит, они бешеных денег стоят.

— Дурак, вот эти «бабские игрушки», — передразнила его сестра, — действительно бешеных денег стоят. На них таких ружей можно сколько угодно накупить, — и терпеливо объяснила: — Они же, когда уезжать будут, их все с собой возьмут. А уехать они могут только с нами, править-то они не умеют, понимаешь? Тут отец нас по дороге и встретит. Вот и получится, что драгоценности у нас будут, и их на свете не будет.

— Так, может, их прямо в доме убить? Чего ждать-то? — недоумевал мальчик. — Чего время терять?

— А Добрынин? Он же сюда все время ездит. Шум поднимет. Трудно мне после этого будет хозяйкой себя объявить. Слухи всякие пойдут. А я хочу настоящей графиней Матвеевой стать, чтобы мне в ноги все кланялись, — мечтательно сказала Катька.

— А я тоже буду графом Матвеевым? — в Петькином голосе звучал искренний интерес.

— Нет, потому что все знают, что папка — твой настоящий отец, а про меня совсем наоборот, что мой отец — граф Михаил Николаевич Матвеев. Уж маманя постаралась на весь свет растрезвонить.

— Я тоже хочу графом быть! — возмутился Петька, но вдруг, успокоившись, спросил: — А Артамошка? Его-то ты куда денешь?

— Ты что, забыл, что он в госпитале тяжело раненный лежит, Бог даст, сдохнет. Ну, пошли, что ли.

Власов осторожно выглянул из-за угла и увидел удаляющиеся спины девушки и мальчика. Его сердце бешено колотилось где-то в горле, в глазах от ярости плавали разноцветные круги. Этого ангела во плоти, эту святую женщину Елизавету Александровну собирались убить, и крохотного Андрюшеньку, в его честь названного. Их всех собиралась убить эта мерзавка. Андрей постарался успокоиться, он знал за собой, что в гневе становится страшен, а ему нужна была ясная голова. Он решил прежде всего поговорить с Марией Сергеевной и направился в дом.

На столе в кухне действительно стоял только кувшин молока и булка хлеба, правда, довольно приличного размера. Рядом со столом стоял совершенно растерянный Семен:

— И это все? Неужели больше ничего нельзя было достать?

— Завтра и этого может не быть, — дерзко глядя ему в глаза, отрезала Катька. — А не верите, сами и езжайте. Погляжу, что у вас выйдет.

Власов вошел в кухню. Теперь он мог, как следует, разглядеть и Катьку, и Петьку. В лице девушки действительно были фамильные матвеевские черты, но насколько они были привлекательны в мужчине, настолько же отталкивающи в женщине: смоляные, даже на вид жесткие волосы, крупные черты лица, сросшиеся над переносицей брови вразлет, из-за чего взгляд казался угрюмо-угрожающим, тяжелый подбородок. Петька был полной противоположностью сестре: совершенно бесцветный, он мог бы показаться безобидным, если бы Власов сам только что не слышал его разговор с сестрой.

— Да и правда, — вступил в разговор Андрей. — Сам подумай, Семен, где девушке в городе провизию достать? Не женское это дело в такое тяжелое время одной по дорогам ездить — кто угодно обидеть может. Не волнуйтесь, барышня, теперь я сам за это возьмусь, мне это способнее.

— А это кто еще на нашу голову свалился? Этих бы прокормить, так еще один нахлебник появился, — в голосе Катьки слышались гневные хозяйские ноты.

— А я Андрей, Артамона Михайловича денщик, мы вчера поздно вечером приехали, вот и не успели познакомиться. А вас как зовут? — Власов поторопился все это сказать, чтобы не дать Семену возможность вставить хоть слово. Тот просто оторопел от такой неслыханной любезности по отношению к Катьке, особенно после всего, о чем они вчера говорили, но, встретив взгляд Андрея, все понял и успокоился.

— Как это? — опешила Катька. — Артамон Михайлович приехал? — Она повернулась к Семену, тот подтверждающе закивал.

— Так как вас зовут-то? — повторил Власов.

— Я Екатерина, а это брат мой Петр, — Катька была в явной растерянности.

— Вот и славно, теперь вам намного легче станет, — с улыбкой заверил ее Андрей и вышел из кухни искать Марию Сергеевну.

Он нашел ее в столовой, дверь в которую вела из каминной.

— Доброе утро, Мария Сергеевна, мне бы посоветоваться с вами надо по хозяйственным делам.

— Доброе, Андрей. А что случилось?

— Я вот в город собираюсь за продуктами, а готовить-то не на чем. Я утром глянул, поленица, почитай, кончилась. Я так думаю, что некоторые деревья в саду можно было бы на дрова пустить, вот и хотел с вами посоветоваться, чтобы чего нужного не срубить, — говоря все это, Андрей твердо смотрел ей в глаза и видел, что она его понимает.

— Пойдемте, я покажу. — Утро было прохладным, и Мария Сергеевна куталась в большой пушистый платок.

— Какое счастье, что я в вас не ошиблась, Андрей, — это были первые ее слова, когда они отошли от дома на приличное расстояние. — Говорите, я слушаю.

Власов рассказал ей о подслушанном разговоре и о своих планах.

— Андрей, вы совершенно правы, я согласна, что на некоторое время это отдалит конец, но не изменит его. — Мария Сергеевна действительно была мужественной женщиной и не боялась смотреть правде в глаза. — Этот ужас творится по всей России, мы просто разделим общую участь. Я не вижу путей к спасению.

— Мария Сергеевна, для начала нужно обезопасить дом, пока Артамон Михайлович не поправится, а там… Есть у меня один план, как и куда вас всех отсюда увезти.

— Андрей, расскажите мне его прямо сейчас… Может быть, я смогу помочь вам советом…

— Мария Сергеевна, я не знаю, что вам писал обо мне Артамон Михайлович, поэтому я коротко сам расскажу. Я из Архангельской губернии, деревня наша Крайняя называется, потому что, почитай, на краю света стоит — тайга вокруг. К нам и урядник-то только по большим праздникам выбирался. Вся деревня — охотники, зверя бьем. В наши края за пушниной купцы со всей России едут. Ну, не в деревню, конечно. Народ на Севере душой чистый. Потому как тайга подлеца не терпит, губит она его. Вот найду я земляков, и они, и Артамон Михайлович здоровье поправят и двинемся мы ко мне на родину. Дорога дальняя, верные люди в пути нам очень даже понадобятся. Вот там вы все и сможете отсидеться, пока смута не утихнет.

— Андрей, если вы действительно думаете, что эта, как вы говорите, смута утихнет, то вы ошибаетесь. Это, к сожалению, надолго. Поверьте мне, я старше и лучше знаю жизнь. Здесь не тайга, и подлецы, как вы сами могли убедиться, живут и здравствуют.

— Ну так навсегда там останетесь, — Власов был совершенно серьезен. — Дело всем найдется. Мы с. Артамоном Михайловичем охотиться будем, Елизавета Александровна с детьми заниматься, Бог даст, еще появятся, а вы в учительницы пойдете, а то отцу моему трудно одному со всем справляться: и ребятишек учить, и в тайге охотиться. А, может, еще чего придумаем.

— А отец ваш кто, я не поняла?

— Да это долгая история, Мария Сергеевна. Потом как-нибудь расскажу.

— Нет, Андрей, расскажите сейчас. — Мария Сергеевна требовательно и испытующе смотрела ему прямо в глаза. — Иначе, как я смогу вам поверить? Ведь я отвечаю за них за всех. И Том, и Лизонька, как дети, они верят в порядочность, благородство и другие высокие чувства. А я, друг мой, при дворе Его Императорского Величества, как и предки мои, всю свою сознательную жизнь провела и насмотрелась такого, что веру в людей убивает навсегда.

— Воля ваша, Мария Сергеевна. Только присесть бы вам тогда следовало, чего же вы стоять-то будете? За пять минут всего не расскажешь, — и Власов стал оглядываться по сторонам в поисках какой-нибудь скамьи.

— Пойдемте в беседку, Андрей. Там нам никто не помешает, — сказала Мария Сергеевна и пошла по усыпанной опавшими листьями дорожке в сторону Волги.

Почти над обрывом стояла белая каменная беседка, куда они и вошли. Мария Сергеевна села на скамью, а Власов остался стоять, но позволил себе некоторую вольность — прислонился к тонкому витому столбику около входа.

— Садитесь, Андрей, — предложила ему Мария Сергеевна и, заметив его колебания, произнесла не терпящим возражений голосом: — Велю, садитесь. Не могу же я смотреть, задрав голову, на вас снизу вверх.

Власов подчинился, присев на самый краешек, и начал рассказывать:

— Случилось так, Мария Сергеевна, что по матушкиной родне мы с братом Владимиром коренные, архангельские. А вот с отцовской стороны… Даже не знаю, как и сказать. Словом, нашел нашего отца далеко в тайге, когда он уже почти при смерти был — медведь его сильно порвал, мужик один. Наш же, деревенский, Влас Марфин. Меня самого Господь силушкой не обидел, только мне против него и минуты не выстоять, невероятной силы человек. Нашел он, значит, отца, и в деревню притащил, нельзя ведь человека беспомощного в беде бросать, не по-божески это. Не принято у нас на Севере так поступать, — Андрей замолчал, а потом смущенно спросил: — Закурить не дозволите, Мария Сергеевна? А то, как вспоминаю я все это, то не по себе делается.

— Курите, Андрей, я вполне понимаю ваше волнение.

Власов свернул самокрутку, пересел так, чтобы дым не попадал на Марию Сергеевну, и закурил.

— Приволок он отца в избу, глядит, а на том места живого нет. Мало того, что израненный — от лица одни глаза только и остались, а всю кожу медведь когтями содрал, так еще и мошкой искусанный. Да и оголодал он так, что только кости торчали. От одежды его рванье какое-то осталось, только крестик золотой на цепочке тоненькой на шее блестит. Позвал Влас Захаровну — она у нас в деревне всех пользует — и стала она отца выхаживать, травами отпаивать, мазями целебными лечить. Поправился отец, только не помнил ничего, что с ним приключилось, лежал все и молчал, в потолок глядя. Уже через месяц где-то, когда стал из избы выходить и на завалинке сидеть, начал вспоминать потихоньку, кто он такой. Имя-отчество вспомнил, а вот фамилию, как ни бился, вспомнить не мог. Так и стали его Власовым звать, мол, Влас его нашел, пусть он Власовым и будет.

— Что ж, так и не искал его никто? — поинтересовалась Мария Сергеевна. — Ведь у него, наверное, родные были, близкие?

— Нет, не искали. Так и добраться до нас сложно. Летом, когда сухо, и зимой на санях еще можно. А вот осенью, в дожди, или весной, когда река разольется, никак нельзя. Урядник приезжал, когда отец еще в беспамятстве лежал, посмотрел на него, поудивлялся. Беглых, говорит, в наших краях отроду не было, так что пусть уж он у вас живет. Документы ему потом выправили, и стал он Егором Карповичем Власовым. А где-то через полгода он на матушке нашей женился. Родители у нее небогатые были, а сама она с детства хроменькая и слабенькая была.

Андрей вспоминал о своей матери с нежностью в голосе.

— Да и то сказать, ему, человеку без роду, без племени, в наших местах совершенно чужому, к тому же с лицом изуродованным, хотя он себе густую бороду и отпустил, чтобы шрамов видно не было, на хорошую невесту рассчитывать было нечего, но они дружно жили. Отец ее Стешенькой называл, жалел. Никогда слова грубого она от него не услышала… А она к нему все Егорушка, любила она его сильно. Умирала она тяжело, жарко все время ей было, так отец сутками около нее сидел и обмахивал, а она его все просила: «Не надо, Егорушка, ты же устал, отдохни»… — Голос Власова задрожал, он резко встал, отвернулся и стал смотреть на Волгу.

— Простите, Андрей, что заставила вас все это вспомнить, пережить снова, — сочувственно произнесла Мария Сергеевна и, желая отвлечь его от тяжелых мыслей, спросила: — А как ваш батюшка в учителя попал?

— Случайно, Мария Сергеевна. — Андрей взял себя в руки и снова сел на скамью. — Он с нашими мужиками в город со шкурками поехал, а обратно с книгами вернулся, сидит, читает. Ну, мужики ему и предложили, чтобы он ребятишек читать-писать учил, он и согласился.

Власов помолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль, а потом сказал:

— А в прошлом году, когда Артамон Михайлович в отпуск к Елизавете Александровне в Петроград приезжал, он и мне отпуск выхлопотал. Недолго я дома пробыл, всего два дня — почти все время на дорогу ушло. Так вот, когда я дома рассказал, как Артамон Михайлович меня раненого с поля боя на себе вынес…

— Что? Андрей, что вы говорите? Мы ничего об этом не знаем, — изумилась Мария Сергеевна. — Говорите, говорите же.

Власов коротко глянул на нее и продолжал:

— Рядом с нами снаряд разорвался. Артамона Михайловича осколком в руку крепко зацепило, — Андрей показал на свое левое предплечье, — а меня контузило, оглох я, упал, все вижу, все понимаю, а двинуться — сил нет. Артамон Михайлович меня трясет, кричит что-то в ухо, а я не слышу ничего. Он мне рукой в сторону немцев показывает, я глянул — а на нас броневик идет.

Любили они так развлекаться — людей давить. А я двинуться не могу. Мне потом Артамон Михайлович рассказывал, как я, всякую субординацию забыв, орал ему: «Беги», ну и дальше по-нашему, по-солдатски. А он меня к окопу тянет, как мешок какой. Успел, скинул меня туда, сам спрыгнул следом и поверх меня повалился. Собой закрыл.

У Власова на глаза навернулись слезы, он опустил голову и некоторое время молчал, борясь с волнением. Молчала и Мария Сергеевна.

Андрей откашлялся и продолжил:

— Потом, пока у него силы были, он шел и меня вести пытался, хотя ноги меня и не слушались почти. А когда сам обессилел, на шинель свою офицерскую меня положил и волоком тащил, пока санитары не подоспели. Слух ко мне потихоньку вернулся, и слышал я, как ему кто-то сказал: «Граф, вы безумец! Тащить на себе рядового — это…». Я дальше не понял, не по-русски сказано было. А Артамон Михайлович ответил: «Поручик, мы все солдаты России, и совершенно неважно, кто в каком звании».

— Андрей, мы ничего об этом не знали. Боже, как это похоже на Тома. — Мария Сергеевна растерянно смотрела на Власова.

— Так вот, рассказал я об этом дома, а отец мне и говорит: мы с матерью тебя на свет произвели, и по всем Божеским законам должен ты нас почитать и слушаться. Только с этого момента власть наша родительская над тобой кончается. Артамон Михайлович отныне тебе самая главная власть, потому что совершил вещь небывалую — тебе, солдату рядовому, денщику, граф, собой рискуя, жизнь спас. Не только ты, но и все мы перед ним в долгу неоплатном.

И Андрей, как будто заново пережив эту историю, замолчал, глядя в пол беседки. Потом он встал и повернулся к Марии Сергеевне:

— Ну, теперь вы все обо мне знаете. Вот и решайте, верить мне или нет.

— Я верю вам, Андрей, — она тоже поднялась, шагнула к Власову, взяла обеими руками его голову, наклонила и поцеловала в лоб. — И благословляю вас. Вам потребуется не только большое мужество, но и деньги, настоящие деньги. В вашем плане вы не учли, что нам нужны будут новые документы. С нашими фамилиями мы будем слишком приметны.

— Нет, Мария Сергеевна, не придется фамилии менять. Я и сам на фронте встречал рядовых Шереметьевых да Юсуповых. Они мне говорили, что как крепостное право отменили, так многие такие фамилии получили, по бывшим своим хозяевам. А вот род занятий поменять нужно будет. Артамон Михайлович может моим фронтовым товарищем стать, унтер-офицером, Елизавета Александровна, жена его, горничной при барыне какой-нибудь была, а вы сами учительницей в каком-нибудь господском доме. Вы такие вещи лучше, чем я, придумаете.

— Будь по-вашему, Андрей. Я сегодня же с ними переговорю, благо, по-французски, кроме нас, в доме никто не понимает. Пусть подслушивают, если хотят.

— Я, Мария Сергеевна, сейчас хочу в город съездить. Продукты надо достать, по госпиталям пройтись и вообще посмотреть, что там творится. К кому я смогу в случае чего обратиться?

— Мне трудно сказать, Андрей, я почти никого здесь не знаю. Но доктор Добрынин кажется мне порядочным человеком. Кстати, вот вы к нему и заедете, пригласите на Тома посмотреть и сможете свое мнение о нем составить. Его Степаном Дмитриевичем зовут, а дом его в Баратове вам всякий покажет. Ну, с Богом, Андрей. Удачи вам.

— Все будет хорошо, Мария Сергеевна. Всегда считалось, что если сын на мать похож, то быть ему удачливым, а я весь в нее пошел.

С этими словами Власов отправился в конюшню и через десять минут уже ехал, щадя лошадку, вялой трусцой к городу.

В Баратове Андрей первым делом нашел дом доктора Добрынина и, не без труда пробившись в кабинет, очень удивился, узнав, что доктор чуть старше его самого. Он-то ожидал увидеть почтенного седого мужчину. Услышав, что Андрея прислала Мария Сергеевна, чтобы пригласить к приехавшему накануне зятю, доктор обрадовался, что Артамон Михайлович благополучно вернулся в родной дом, расспросил о характере его ранения и, поняв, что ничего особенно срочного нет, попросил приехать за ним пораньше на следующий день. Власов договорился оставить лошадь с коляской во дворе доктора, объяснив, что ему так спокойнее будет, потому что человек он в городе новый, порядков и установлений не знает, как бы чего не вышло, а то лошадка в хозяйстве только одна. Доктор понятливо закивал головой и согласился.

Уже пешком Андрей отправился искать ближайший госпиталь. Не найдя там земляков, он отправился в следующий. И там в шатком, на скорую руку построенном бараке нашел своего младшего брата Владимира, который заболел на фронте сыпным тифом, но теперь уже выздоровел, хотя был очень слаб, просто на ветру шатался. Как ни хотелось Власову подольше поговорить с братом, но дел было еще много, и он ушел, пообещав забрать Владимира в усадьбу на следующий день, когда повезет доктора к Артамону Михайловичу.

А буквально через полчаса, проходя мимо гимназии, в которой он уж никак не предполагал обнаружить лазарет, он услышал, как его окликает по имени голос, который он ни с чьим и никогда не смог бы перепутать. Это было настолько невероятно, что он просто не поверил своим ушам, но, повернувшись, убедился, что не ошибся. За невысоким заборчиком, греясь на солнышке, сидел его отец. Андрей, одним махом перескочив через преграду, подбежал к нему, и они обнялись.

— Батюшка, — со всхлипом выдохнул Андрей. — Как же ты-то сюда попал?

— А как и все остальные, не по своей воле. Граната рядом разорвалась, часть осколков вынули, а остальные, говорят, сами со временем выходить будут. А ты что тут делаешь?

— С Артамоном Михайловичем приехал, после госпиталя его раненого привез в усадьбу его Сосенки. А ты знаешь, что Володька тоже здесь после сыпняка выздоравливает?

Они сели рядом, и Андрей кратко рассказал отцу все, что происходило и с ним, и с Артамоном Михайловичем на фронте и после ранения Матвеева, и с каким трудом они добрались, наконец, до усадьбы.

— Думал я, что отдохнет здесь Артамон Михайлович, а все наоборот вышло. В доме, кроме нас с ним, еще супруга его с матушкой, сыночек крохотный, его в мою честь Андреем назвали, — гордо сообщил он отцу, — племянник маленький да девушка молоденькая, родственница тещи его. Старик дворецкий не в счет. Артамон Михайлович сам еле ходит, ему рана в ноге покоя не дает. А на усадьбу подлец один с детьми своими зубы точит, поживиться решил, все семейство хочет убить, да время выжидает. Вот и получается, что один я остался. И швец, и жнец, и в дуду дудец. Заберу я завтра Володьку туда, хоть и ослаб он после болезни, а с ружьем у окна ночью посторожить сможет, чтобы не подобрался никто, хоть сигнал подаст. А вообще-то хочу я их всех к нам в Крайнюю забрать, чтобы время лихое там переждали. Как ты на это смотришь?

— Ну, что ж, Андрей. Все ты правильно решил, увозить их надо, и чем скорее, тем лучше. Я тут наслушался баламутов, которые солдат в госпитали агитировать приходят, как они собираются жизнь перевернуть, куда и каким образом, и страшно мне стало. Что же они, мерзавцы, с Россией сделать хотят? Погубят они Россию так, как ни Чингисхану, ни Наполеону и не снилось. Забирай-ка ты завтра и меня вместе с Володькой. А я сейчас к нему схожу, повидаюсь и собраться помогу. Трое — не один. Вместе мы что-нибудь обязательно придумаем.

На том они и порешили, и Андрей отправился бродить по городу, чтобы получше представить себе, что же здесь творится. А творился, по его пониманию, полный беспорядок. В толпе сновали карманники, нищие стояли не только, как он привык видеть, на паперти, но чуть ли не на каждом углу. То тут, то там собирались толпы возбужденных людей, о чем-то спорили, кого-то хвалили, кого-то проклинали. Никто не занимался делом, все только говорили.

Найдя базар, Власов убедился в своей правоте — чего там только не было! Деревенские не только продавали птицу, масло, сало, яйца, но и меняли продукты на вещи, так что голод семье не грозил, понял он, и пошел прицениваться. День клонился к вечеру, и продавцы спешили, распродать свой товар, чтобы засветло вернуться домой — на дорогах пошаливали. Керенки неохотно, но брали, и Андрей накупил всего, что, по его понятиям, могло понравиться Елизавете Александровне. Даже самому себе он не хотел признаться, что всей душой полюбил эту необыкновенную девочку-женщину.

Нагруженный четырьмя связанными за лапы курами, лукошком яиц, большим кругом сливочного масла в чистой тряпочке, куском сала, караваем серого хлеба, вязанкой лука, мешочком сахара и многим другим, для чего пришлось покупать большую корзину, он продолжал ходить по базару в поисках чего-то необыкновенного, сам не знал чего. Наконец он набрел на ряд, где стояли продавцы совсем другого вида.

Это были городские жители, которые принесли сюда, кто что мог: кто платье, кто посуду, кто книги, чтобы продать это или поменять на продукты. Здесь Власов нашел то, что, сам не зная, так старательно искал — это был кофе. Впервые он увидел его, когда попал в денщики к Матвееву, и знал, что тот его очень любит. Интеллигентного вида женщина сиротливо стояла с коробочкой, наполненной темно-коричневыми зернами, и, наверное, сама не верила, что кого-то это может заинтересовать. Власов, не торгуясь, забрал всю коробочку. И счастливый пошел к дому Добрынина. Он представлял себе, как обрадуются изголодавшиеся женщины.

Бродя по базару и разговаривая с продавцами, Власов у всех интересовался, откуда они, далеко ли их деревня от города. И, получив ответ, спрашивал: «А от «Сосенок» это далеко?». Найдя нескольких крестьян, кто жил поблизости от усадьбы, он на будущее договаривался с ними, что сам будет приезжать и менять продукты на вещи. По его разумению, керенок надолго не хватит, а тратить золотые червонцы, о которых ему намекнула Мария Сергеевна, пока не следовало — впереди ждала нелегкая дорога, да и появляться лишний раз в городе тоже не следовало, чтобы глаза не мозолить.

Вернувшись в усадьбу, Андрей разгрузил коляску и занес продукты на кухню. При виде такого изобилия Семен только ошеломленно всплеснул руками. Крутившиеся здесь же Катька с Петькой переглянулись и посмурнели.

Глядя на них, Власов громко сказал:

— Семен, лошадь притомилась, пусть сегодня в конюшне постоит. Нечего ее попусту гонять. Да и незачем уже, — и шепотом добавил: — Я в городе отца с братом нашел. Завтра утром, как за доктором поеду, так и их привезу. Они в доме поживут, в той комнате, что мне отвели, по хозяйству помогут. Да и сами поправятся на свежем воздухе, не все им по больницам бока отлеживать. А посмотреть их здесь и доктор Добрынин сможет. Авось, не побрезгует, — и подмигнул Семену.

Выйдя из кухни, Андрей отправился в каминную.

Елизавета Александровна, его взгляд невольно выделил ее первой из всех здесь собравшихся, сидела на диванчике рядом с мужем, державшим на руках сына. Глафира с Павликом сидели на другом диванчике около окна, и девушка, пользуясь последними лучами заходящего солнца, читала мальчику какую-то книжку. Мария Сергеевна, по своему обыкновению, раскладывала пасьянс.

— Добрый вечер, — сказал Власов. — Мария Сергеевна, продукты-то я купил, да вот незадача, готовить по-благородному не умею. Как быть-то? — с этими словами он подошел к Матвееву и, улыбаясь, протянул ему коробочку с кофе.

Мария Сергеевна и Лизонька пошли на кухню, посмотреть, что он привез. Тем временем Артамон Михайлович открыл коробочку и поднял на Андрея изумленный взгляд:

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Признавайся, какой ресторан ты ограбил? Достать в наше время кофе — это то же самое, что… Я даже не знаю, что…

— Андрей Егорович, — раздался сзади голос Елизаветы Александровны, — вы волшебник? — Она глядела на него с таким восхищением, с каким дети смотрят на фокусника, когда он достает зайца из шляпы, — Том, там курочки, живые, и еще много чего…

— Лизонька, посмотри, кофе, настоящий. Вот, понюхай… Андрей, у меня просто нет слов.

Власов смотрел на них, как взрослый смотрит на любимых детей, радуясь их счастью больше, чем они сами.

— Пойду помогу Марии Сергеевне, — сказал он и вышел.

На кухне кипела работа. К великому удивлению Андрея, Мария Сергеевна со знанием дела занималась приготовлением ужина — сноровисто ощипывала обезглавленную Семеном курицу.

Власов вопросительно смотрел в глаза Марии Сергеевны, она молча ему кивнула. Значит, поговорила, понял он. И судя по ее виду, особых возражений против его плана не было.

Успокоившись, Андрей стал рассказывать о своей поездке в город: о том, что встретил в городе отца с братом и привезет их завтра в усадьбу, когда за Добрыниным поедет, и что не худо бы тому и их посмотреть — Мария Сергеевна кивнула, соглашаясь, что он договорился с крестьянами из ближних деревень, что сам будет к ним за продуктами приезжать, на вещи менять.

Мария Сергеевна снова кивнула и сказала Семену, чтобы тот собрал то, что сочтет нужным для этих поездок, и покажет ей. Возившийся у шкафа с посудой Семен с готовностью согласился.

— Мария Сергеевна, простите за вопрос, но где вы так готовить научились? Очень уж ловко у вас все получается.

— А вы думали, Андрей, что мы ничего не умеем? — засмеялась она. — Я, голубчик, смолянка. Нас учили и варенье варить, и капусту квасить, и пироги печь. Из нас настоящих хозяек готовили. Кстати, и белье стирать тоже, — она продолжала смеяться.

— Что же? — удивился Власов. — И Елизавета Александровна все это умеет делать?

— А как же! Не могла же я дочь замуж выдать, если она за хозяйством приглядеть не сумеет.

Потрясенный Власов не нашел, что сказать, и подошел к Семену.

— Ну? — тихонько спросил он.

— Шептались промеж себя, как отцу сообщить, что Артамон Михайлович приехали и ты с ним и что с продуктами теперь полный порядок. Хотят ночью лошадь взять и в город съездить. Так я в конюшне лягу. А ты бы, Андрей, пока травы для лошадки накосил, коса возле теплицы стоит.

Беря косу, Власов заодно решил посмотреть, что это за обрыв, с которого собирался сигануть Семен, если не сможет уберечь хозяев. Отвесный склон, высотой сажен с десять, заканчивался нешироким каменистым берегом, на который лениво набегала речная вода. Да, подумал он, здесь действительно можно разбиться насмерть.

После ужина Власов обошел дом, с помощью Семена запер все двери нежилых комнат первого этажа и, как они раньше уже договорились с Матвеевым, пошел на второй этаж в кабинет, где его уже ждали сам Артамон Михайлович и Мария Сергеевна. Елизавета Александровна и Глафира возились в каминной с детьми. Семена Андрей поставил караулить около двери кабинета, чтобы их не могли подслушать из коридора.

Мария Сергеевна сидела в кресле с высокой спинкой около изящного хрупкого столика и крутила кольцо на пальце — нервничает, понял Власов. Матвеев, несмотря на боль в ноге, ходил прихрамывая по комнате и, увидев Андрея, кивнул ему на второе кресло, и Власов осторожно присел на его краешек.

— Андрей, Мария Сергеевна пересказала мне твой с ней разговор. Это действительно настолько серьезно? Я знаю твою преданность мне, ценю тебя и люблю, как любил бы брата, если бы он у меня был. Верю тебе абсолютно. Поэтому скажи мне откровенно, ты не преувеличиваешь опасность? Бросить здесь все, что веками наживалось моими предками, оставить сына нищим? Для этого нужны очень веские основания.

— Артамон Михайлович, вы сохраните жизнь сыну и жене, племяннику, Марии Сергеевне. А это стоит любых денег. Опасность действительно у порога, даже и не у порога, она в самом доме. Катька с Петькой сегодня ночью собирались поехать в город к отцу, но они не смогут взять лошадь. Значит, завтра надо ждать их отца. Он обязательно приедет узнать, почему их не было. Нам надо выиграть время. Послушаем, что скажет Добрынин о вашей ране, сколько времени вам на поправку потребуется, и будем потихоньку готовиться к отъезду. Через Баратов нам ехать нельзя, поэтому, видимо, придется на лодке переправляться на тот берег, а там уже либо нанимать, либо покупать лошадей.

— Тебе это, наверное, трудно понять, Андрей, но мне больше всего жалко библиотеку. Если бы ты знал, какие сокровища здесь собраны. Ладно еще, если бы нашлись люди, способные это оценить, так ведь на растопку пустят, на самокрутки. Кстати, ты кури, кури. Тебе же это думать помогает, сам говорил.

— Артамон Михайлович, а что, если книги какому-нибудь знающему человеку оставить на сохранение? — предложил Власов. — Хоть Мария Сергеевна и говорит, что это надолго, но не верю я, чтобы люди Бога забыли и совсем совесть потеряли. Не хочу я в такое верить.

— Том, а ведь Андрей прав. Может быть, имеет смысл поговорить с Добрыниным? Я его плохо знаю…

— Андрей, тебе действительно табак думать помогает! Мария Сергеевна, я Степана всю жизнь знаю. Это не только исключительно честный, но и всем, что он в жизни имеет, обязанный нашей семье человек. И я с ним завтра же об этом переговорю, — решительно заявил Матвеев и тут же спросил у Власова: — Андрей, а что ты Злобнову скажешь, когда он завтра придет?

— Не беспокойтесь, Артамон Михайлович, — улыбнулся тот. — Я найду, что сказать. Больше не сунется.

— Ну, что ж, тогда до завтра.

Проведя эту ночь, как и предыдущую, на диванчике в коридоре второго этажа, Власов поутру вышел во двор и увидел, что около конюшни стоят Катька с Петькой и мужик, такой же бесцветный, как и мальчишка. Их отец, понял Андрей и твердым шагом направился к ним. Увидев его, все трое замолчали.

— Здравствуй, Петр Петрович. За ребятишками своими приехал? Вот и ладненько, а я уж их собрался сам к тебе в город отвезти, — и, повернувшись к брату с сестрой, сказал: — Бегите собираться, нечего отца ждать заставлять!

— Мое почтение, Андрей… Простите, не знаю, как вас по батюшке, — робко сказал Злобнов. — Детишки-то мне сказали, что вы денщиком Артамона Михайловича будете.

— Егорович я. И действительно в денщиках при его благородии состою.

— Так вот, Андрей Егорович, нельзя ли сироткам здесь остаться? Голодно в городе, не прокормлю я их, да и опасно. Времена-то нынче смутные настали, а я все в работе, да в работе. Не угляжу я за ними, да и обидеть их там могут. Здесь-то, на отшибе поспокойнее будет.

— Нет, Петр Петрович, нельзя, — Власов решительно покачал головой. — Сам знаешь, что с провизией нынче плохо, самим бы прокормиться. Да и толку от них в доме мало, почитай, что совсем нет. Лошадка, чистое издевательство, а не лошадь, в хозяйстве одна осталась, так они, стервецы, наладились ее вечером брать да к тебе в город ездить. Где же это видано, чтобы прислуга на господской лошади разъезжала?

В ответ на слова Власова Злобнов-отец отвесил своим детям две звонкие оплеухи и заорал:

— Ах вы, мерзавцы, так вы без спроса лошадь брали?! А мне что говорили?! Что барыня дозволила? Врать мне вздумали?!

— Папка, да ты же сам… — начал было Петька, но отец отпустил ему еще одну затрещину.

— Не смей отца перебивать, сопляк неумытый! — И, делая вид, что с трудом берет себя в руки, Злобнов опять с умоляющей интонацией обратился к Власову: — Андрей Егорович, слезно вас прошу, походатайствуйте перед Артамоном Михайловичем, чтобы дозволил им остаться. А если своевольничать задумают, так вы уж поучите их, как следует. Хотите ремнем, а то здесь и крапива есть, я покажу где. Цельные ее заросли там, и хорошая такая, жгучая — страсть. Уж вы явите милость, походатайствуйте.

— Никак нельзя, Петр Петрович. Понимаю я тебя и сочувствую, только помочь не смогу. Самим бы Бог дал продержаться. Ранение у его благородия больно серьезное. Он, конечно, крепится, не хочет свою немощь жене и теще показывать, да я-то знаю. А доктор Добрынин, к которому я вчера ездил, такую плату за лечение заломил, что уму непостижимо. Ладно был бы человек серьезный, в летах, а то ведь мальчишка совсем, молоко не обсохло, а туда же. А нам раньше зимы с места трогаться нельзя. Воздух тут у вас сухой да чистый, а в Петрограде слякоть сплошная. Доктор, который его благородие в столице смотрел, сказал, что раны там долго заживать будут, гноиться станут от сырости, и велел нам здесь до зимы жить, до самых холодов. Вот и рассуди, как нам здесь два лишних рта оставлять можно, — и Власов грустно посмотрел на Злобнова.

— Ах он, неблагодарный! Да Степка Добрынин этому дому всем обязанный! Мать его кухаркой простой в доме была, до чистой работы ее и не допускали. А он теперь, футы-нуты, доктор Добрынин! Да как у него язык-то повернулся с благодетелей своих плату требовать?! — возмутился Злобнов и даже хлопнул себя руками по бокам.

— Да что ты говоришь, Петр Петрович, кухаркой? Как же он в доктора-то попал? — заинтересовался Андрей. В его планах Степану Дмитриевичу отводилась немалая роль, и ему очень нужно было знать, что собой представляет этот человек. — Петр Петрович, расскажи, коли время дозволяет, — попросил он.

— Много времени у меня нет, работать надо, но коротко я вам так скажу. Когда Артамон Михайлович, дай Бог ему здоровья, с учителями домашними занимался, то по доброте своей и Степку звал, чтобы тоже обучался, да и скучно ему одному было. Степка — малец сообразительный, этого у него не отнимешь, грамоту и прочую премудрость быстро постиг. Только дальше учиться ему никак невозможно было — денег у матери его не было. Да и были бы, так ведь негде, до города-то не набегаешься, а поблизости — только церковноприходская, а ему там уже и делать нечего. Дождалась Матрена приезда его сиятельства, отца Артамона Михайловича, да и бросилась ему в ноги. Не побоялась, однако. Михаил Николаевич долго смеялись, а потом призвали Степку и ну его гонять, спрашивать, что он знает. Довольны остались и распорядились обучение Степкино в гимназии оплатить.

— Душевный человек был. Его благородие, видно, весь в батюшку пошел, — одобрительно сказал Власов.

— Светлой души был человек, царствие ему небесное, — подтвердил Злобнов. — А когда Степка учиться закончил — одним из первых в выпуске шел, то поинтересовались его сиятельство, кем Степка быть мечтает. Степка и брякнул: «Людей хочу лечить». Михаил Николаевич его с собой в столицу и взяли. А вернулся Степка уже доктором, в Баратове устроился и мать к себе забрал. А теперь, поганец эдакий, еще и денег за работу требует. — И Злобнов в сердцах плюнул.

— Некрасиво, — согласился с ним Андрей. — Однако спасибо тебе, Петр Петрович, за историю. А мне в город за этим самым Добрыниным ехать надо, к Артамону Михайловичу его везти. Коли хочешь, то тебя с детьми до города довезу. Теперь ты сам понимаешь, что оставаться им здесь никак невозможно.

— Понимаю, Андрей Егорович, понимаю, — задумчиво сказал Злобнов. — Только кажется мне, что большой беды не будет, если Катька с Петькой к Семену в гости наведаются иногда. Любят они его, привязались за столько-то лет. Да и старику все повеселее будет — вдовый он. Сын-то его в Баратове живет своим домом, звал он Семена к себе, да тот прикипел душой к Сосенкам, никак стронуться с места не может.

— А чего же нет? — охотно согласился Власов, рассудив, что пусть лучше Катька с Петькой открыто иногда в доме появляются, чем будут откуда-нибудь тайком подглядывать. А в том, что злобновское семейство ни за что не оставит усадьбу в покое, Андрей ни минуты не сомневался. — Главное, чтобы они Семена от работы не отвлекали, а так, чего ж не навестить.

— Ну, благодарствую за сердечный разговор, Андрей Егорович, хотя и расстроили вы меня известием о болезни его сиятельства. Бог даст, поправится. А до города я с детишками сам как-нибудь доберусь. Лошадка-то и вправду старенькая. До свиданьица, Андрей Егорович.

— Желаю здравствовать, — ответил Власов и затем внимательнейшим образом проследил за тем, чтобы Злобновы действительно убрались из усадьбы.

— О чем это ты так душевно с Петькой беседовал? — спросил его Семен, когда он вернулся в дом.

— Да о Добрынине. Слушай, а поверит Петька, что Добрынин будет с Артамона Михайловича деньги за лечение требовать, или нет? Я-то Степана Дмитриевича вчера первый раз в жизни видел, да и то несколько минут, — запоздало поинтересовался Андрей. — А то наплел я Петьке с три короба, а вдруг зря?

— Петька-то? Поверит. У них, у Злобновых, деньги завсегда на первом месте стояли. Только Степка себе скорее язык вырвет, чем о деньгах с кем-нибудь из Матвеевых заговорит. Матрена, конечно, его сиятельство слезно помочь умоляла, но и Артамон Михайлович тоже за Степку просил. Добрынин уж сколько раз сюда к Андрюшеньке приезжал, так никогда даже и не заикнулся, хотя Мария Сергеевна, по незнанию своему, деньги за визит ему предлагала. Но я позволил себе сообщить ей, как дела обстоят. Много она такому Степкиному благородству изумлялась, да только неудобство почувствовала — не привыкла она что-то даром получать, платить за все привыкла.

— Ты, Семен, будь готов, что Катька с Петькой временами в доме все-таки появляться будут. Любят они тебя, оказывается, — иронично заявил Власов и увидел, что от удивления у Семена брови поползли вверх, как живые, — привязались… Ты с них глаз не спускай, когда появятся, — уже серьезно сказал он. — Я их отвадить побыстрее постараюсь, а пока смотри за ними в оба.

И схватив кусок хлеба с салом, чтобы пожевать по дороге, Андрей отправился в город.

Забрав отца с братом и доктора Добрынина, медленно, чтобы, упаси Боже, лошадь не устала, он тронулся в обратный путь. По дороге он разговорился с Добрыниным, сказав, что знает его историю и его преданность Матвеевым.

— Знать-то ты, Андрей, знаешь, да не всю. Я же в Санкт-Петербурге в доме Михаила Николаевича жил, и не как слуга, а, не знаю даже, как назвать, воспитанник, что ли. За одним столом я с ним, конечно, не ел. Только он каждое воскресенье утром меня в кабинет вызывал и успехами моими интересовался, деньги мне на театры давал, хоть и с галерки, а все спектакли я видел. Одежду мне купил, чтобы выглядел я не хуже других. А когда я учиться закончил и захотел в Баратов вернуться, денег на обустройство дал. Я перед всеми Матвеевыми в долгу неоплатном, а когда женюсь и, Бог даст, детишки пойдут, то и им, и внукам моим, коль доживу, всем потомкам, какие будут, пока род мой не прервется, накажу Матвеевых почитать и служить им верой-правдой.

— Ну, Степан Дмитриевич, коль ты в театрах бывал и представления видел, то придется тебе рольку сыграть. Не знаю я пока, какую, но что важную, это точно.

— Задумал ты что-то, Андрей? Может, скажешь? — спросил Добрынин. — Понял уже, наверное, что я для этой семьи все что угодно сделать готов.

— Пока не скажу. Но есть одна мысль… Обдумаем с Артамоном Михайловичем, как быть, и тебе сообщим. Одно скажу, если вдруг кто поинтересуется у тебя, сколько ты с Матвеевых за лечение берешь, говори столько, сколько язык выговорит, главное, чтобы побольше, подороже звучало. — В голове Власова действительно стал понемногу складываться некий план, даже не план, а так, наброски к нему.

— Да ты что, не слышал меня? — возмутился Степан.

— Надо так, для пользы дела надо. Ты уж потерпи, — попросил его Андрей.

— Так не поверит же никто, — возразил Добрынин.

— А мне и надо-то, чтобы только один человек в это поверил, — загадочно ответил Власов и больше на эту тему не говорил, как ни приставал к нему с расспросами Степан Дмитриевич.

Приехав в усадьбу, Власов отвел отца с братом в отведенную ему комнату, предложив располагаться, как им удобно, а сам повел Добрынина к Артамону Михайловичу.

Осмотрев сначала Андрюшеньку, а потом и самого Матвеева, Степан Дмитриевич категорично заявил:

— Месяц. Как минимум месяц вам, Артамон Михайлович, ногу надо щадить, ходить поменьше, не перетруждать ее. Иначе будете хромать всю жизнь, — и, дождавшись, когда Елизавета Александровна с сыном и матерью выйдут из комнаты, уже другим тоном сказал: — Артамон Михайлович, на приеме у меня люди самые разные бывают, много чего выслушивать приходится. Уезжать вам надо, всем уезжать. В городе очень неспокойно, боюсь я за вас за всех. В губернии целых поместий осталось, на одной руке пальцев хватит пересчитать. Могут вскорости и до вас добраться.

И Добрынин вопрошающе посмотрел на Матвеева, понимает ли тот всю серьезность положения.

— Степан, ты же сам сказал: месяц, — возразил ему Артамон Михайлович. — Куда же я тронусь?

— А я и сейчас это скажу. Только, Артамон Михайлович, лучше быть всю жизнь хромым, чем умереть с двумя здоровыми ногами. И лучше всего вам уехать за границу, потому что в России такие времена наступают, что хорошего ждать не приходится, — Добрынин говорил все это и очень серьезно, и очень печально.

— Нет, Степан, из России я никуда не уеду. Времена, знаешь ли, меняются, а Россия — остается. Ты мне другое скажи: устроился-то ты хорошо? Комната большая у тебя в доме найдется?

— Артамон Михайлович, если вы всем семейством ко мне в дом надумали перебраться, то я себе шалаш во дворе поставлю, но вас всех устрою со всеми удобствами, — совершенно искренне сказал Добрынин.

— Да нет, Степан, это не для нас, для книг из библиотеки моей. Может быть, мы и уедем куда-нибудь, чтобы беспорядки эти пересидеть, вот и думаю я, кому бы их на сохранение оставить, чтобы не пропали зря. Так как, найдется?

Добрынин стал даже заикаться от волнения.

— Так вы, что же, библиотеку свою мне оставить хотите? Артамон Михайлович, да я, да… Я сам на улицу жить пойду, мебель выкину, но для книг место найду. Только… А почитать-то мне можно будет? Я аккуратненько… Я же знаю, какие там редкости есть…

— Ни в коем случае, — успокоившись за судьбу книг, Матвеев смог даже пошутить: — Исключительно для красоты держать будешь, а дотрагиваться и думать не смей, — и увидев, как растерялся Добрынин, засмеялся: — Да можно! Конечно, можно! Ты уже и шуток не понимаешь. Подводы послезавтра организовать сможешь, чтобы книги вывезти? А мы их пока, не торопясь, к путешествию и подготовим.

— А, если кто интересоваться будет, то скажешь, что в уплату за лечение взял, — подсказал Андрей.

— Да кто же в это поверит? — теперь наступила очередь Матвеева задать этот вопрос

Пользуясь тем, что в комнате находились и Матвеев, и Добрынин, Андрей рассказал о своем утреннем разговоре с Петькой Злобновым.

— Так что месяц у нас, я думаю, есть, — сказал он. — Нужно только его потолковее использовать.

Потом Добрынин осмотрел Егора Карповича и Владимира и заявил, что состояние у них вполне удовлетворительное, а остальное — дело времени, нужно только получше питаться и не перенапрягаться. Всю дорогу до города он, окрыленный мыслью о том, что скоро у него в доме, пусть и во временном пользовании, появится целая библиотека, не смолкая, рассказывал Андрею, как он разместит эти книги, как он будет за ними ухаживать, читать. И, в конце концов, заговорил того, человека от книжных премудростей далекого, до полусмерти.

На обратном пути Власов заехал в деревню, чтобы поменять подготовленные Семеном вещи на продукты, потому что с приездом его родных едоков в доме прибавилось.

Вернувшись в усадьбу, а день уже склонялся к вечеру, он попросил у Артамона Михайловича разрешения представить ему отца с братом и пошел за ними, чтобы отвести в кабинет, где Матвеев любил сидеть по вечерам. Егор Карпович тут же поднялся, а вот Володька, сильно уставший от переезда, еле двигался. И, чтобы не заставлять Артамона Матвеевича ждать, Власов отправился сначала с отцом, объяснив брату, куда тому следует пойти, когда соберется.

— Артамон Михайлович, вот, познакомьтесь, это отец мой, Егор Карпович, — сказал Андрей, вводя в кабинет своего отца.

— Здравствуй, здравствуй, Егор Карпович, — сказал Матвеев, поднимаясь из кресла и подходя к ним. — Спасибо тебе за то, что сына такого воспитал. Если бы не он, не быть бы мне в живых, — и протянул тому руку.

Власов-старший, высокий, стройный, несмотря на возраст, мужчина с густой русой бородой, закрывавшей ему все лицо, протянул в ответ свою руку, на которую Матвеев посмотрел с большим удивлением — такая рука никак не могла принадлежать мужику. Даже мозоли, обломанные ногти и шершавая, обветренная кожа не могли скрыть того, что это была рука человека, несомненно, благородного. Узкая кисть, длинные тонкие пальцы, хорошей формы ногти говорили сами за себя.

— Так, ваше сиятельство, — сказал Егор Карпович, пожимая руку Артамона Михайловича, — долг платежом красен. Рассказал мне Андрей, как вы его в свое время сами от смерти спасли. А мы, Власовы, добро всю жизнь помним.

— Ружья бы нам взять, Артамон Михайлович. Я тут в первый вечер посвоевольничал — карабинчик взял да коробку патронов, чтобы в случае чего дом защитить можно было. Так теперь нас трое, нам и караулить удобнее будет.

— Выбирайте, Егор Карпович, — сказал Матвеев, показывая на увешанный оружием ковер, — какое понравится. — Сам он определенно находился в некоем замешательстве — что-то смущало его в облике Егора Карповича. И он никак не мог понять, что именно.

— А, так вот где оно все эти годы пряталось, — сказал Власов-старший, снимая со стены старинное ружье, приклад которого был украшен большими серебряными медальонами с изображением кораблей, пушек и других орудий. — Вот оно, парное-то.

Он повернулся к Матвееву и стал рассказывать совершенно иным тоном, тоном равного.

— А вы что же, не знали, что за реликвия у вас в доме хранится? Никита Демидович Антуфьев в свое время в подарок к Рождеству для Петра Алексеевича два таких сделал. Мужское, — Егор Карпович любовно погладил приклад ружья, — которое Петр Алексеевич предку вашему, Андрею Артамоновичу, пожаловал, и женское, для Екатерины Алексеевны сделанное, поменьше и полегче. Его много лет спустя Анна Ивановна уже моему предку, Андрею Ивановичу, за верную службу презентовала. Не знаю, как в вашем, а в нашем секретик один был, тайничок небольшой.

Матвеев смотрел на Власова-старшего большими, округлившимися от удивления глазами и потрясенно молчал, не в силах выговорить ни слова. Андрей, впервые видевший отца таким, тоже ничего в происходящем не понимал. Он только с ужасом ждал, что скажет Артамон Михайлович, когда ему надоест эта фамильярность.

А Егор Карпович тем временем достал из-под воротника гимнастерки иголку с ниткой и, глядя на Матвеева, сказал, подсмеиваясь над самим собой:

— Не удивляйтесь. Право же, одичали мы, совсем одичали.

Он почти до конца воткнул иголку в неприметное, едва различимое отверстие на одной из серебряных пластин, и тут же большой медальон, украшавший затыльник ружья и казавшийся навечно прикрепленным к прикладу, отскочил в сторону, откинувшись на крохотных петельках, и под ним оказалось небольшое углубление. Егор Карпович наклонил ружье, и в руку ему выкатилось что-то, завернутое в истлевшую от времени материю.

— Ну, вот, и в вашем, оказывается, тайничок был, — сказал он и протянул Артамону Михайловичу открытую ладонь. — Посмотрите, что ваш предок здесь хранил.

Матвеев совершенно машинально взял это что-то, но материя расползлась под его пальцами, и на стол, звякнув, упало мужское кольцо — черная печатка из простого металла с очень причудливым выпуклым узором серебристого цвета. Артамон Михайлович потрясенно смотрел на нее, губы его задрожали, по виску потекла тонкая струйка пота, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Чудовищным усилием воли он сохранил самообладание, взял дрожащими руками кольцо, погладил его и очень аккуратно надел на безымянный палец левой руки.

В это время раздался осторожный стук в дверь, и в ответ на произнесенное Матвеевым нетвердым голосом «Войдите» в кабинет вошел высокий стройный голубоглазый блондин в выгоревшей на солнце солдатской гимнастерке.

— Мой Бог! — увидев его, изумился Артамон Михайлович. — Дорогой, как вы сюда попали? И в таком виде? Вы же при штабе оставались, когда меня в госпиталь увезли?

— А это, Артамон Михайлович, мой младший сын, Владимир, — совершенно спокойно сказал Егор Карпович, и только где-то в глубине его голубых глаз затаилась усмешка.

— Я ничего не понимаю, — Матвеев в полной растерянности сел около стола и обхватил голову руками. — Что вообще происходит в моем доме? — и он с надеждой посмотрел на своего верного денщика. — Андрей, может быть, ты мне объяснишь? Кто эти люди?

— Артамон Михайлович, — не менее растерянно начал было Андрей. — Да я же вам еще вчера говорил…

В этот момент в кабинет без стука вошла Мария Сергеевна.

— Том, я хотела у тебя спросить…

Но тут она заметила стоящего около двери Владимира, и на лице у нее появилось выражение некоторого замешательства. Она смотрела на него, не отрываясь, зажмурилась и снова посмотрела. Потом она перевела глаза на остальных и встретилась взглядом с Егором Карповичем, который при виде ее просто окаменел и испытывал очевидное желание не то что спрятаться куда-нибудь, а просто провалиться под землю.

— Жорж… — только и смогла сказать она, страшно побледнев, и стала тихо сползать по стене, на которую оперлась, когда увидела Владимира.

— Мари, — бросился к ней Егор Карпович, подхватывая на руки и перенося на низкий диванчик около окна. — Андрей, воды, скорее воды! — он растирал ее руки, согревая их своим дыханием и целуя их. — Мари, ты слышишь меня? Мари, я умоляю тебя, очнись!

Веки Марии Сергеевны затрепетали, она приоткрыла глаза и еле слышно прошептала:

— Жорж, ты жив… — и снова лишилась чувств.

Андрей и его отец перенесли Марию Сергеевну в ее

комнату, оставив на попечение Елизаветы Александровны и Глафиры, и вернулись к Матвееву в кабинет. Он встретил их стоя.

— Георгий Карлович, граф Остерман, я рад Приветствовать в своем доме вас и ваших сыновей. К сожалению, обстоятельства таковы, что мое гостеприимство резко ограничено моими же возможностями, но весь дом в вашем распоряжении, чувствуйте себя здесь совершенно свободно.

— Нет, ваше сиятельство, нет больше графа Жоржа Остермана. Когда я понял, что натворил, то, не желая брать на душу грех самоубийства, ушел искать смерти в тайгу. И спасли там уже не меня, а совсем другого человека, — печально, но твердо сказал отец Андрея. — Перед вами простой мужик Егор Карпович Власов. Вот в этом качестве и прошу вас меня воспринимать. И прошу вас великодушно простить меня за глупое, непозволительное панибратство.

— Граф… — пытался остановить его Матвеев.

— Нет, — прервал Артамона Михайловича Власов-отец. — Подождите, дайте мне сказать. Но даже нынешнее мое положение не способно искупить те ужасные несчастья и переживания, которые я доставил Марии Сергеевне и всем моим родным, поддавшись безумству, забыв свой долг перед семьей, поправ честь своих предков, — подумав, он добавил: — Я могу допустить, что Мария Сергеевна, женщина необыкновенной доброты и благородства, способна простить меня, но сам я себя простить не смогу никогда. И единственное мое желание — всячески поспособствовать тому, чтобы она и все дорогие для нее люди оказались в безопасности, избегли той участи, которая, как я слышал, постигла в этих краях уже очень многих. Поэтому прошу и настаиваю, располагайте мной и моими сыновьями так, как вы сочтете нужным.

Матвеев отрицательно покачал головой:

— Нет, граф, все в этом мире предопределено. Значит, все так и должно было случиться, как случилось. Иначе не появилась бы на свет Лизонька, а у вас не было бы Андрея. Кто бы тогда родил мне сына? Кто бы мне жизнь спас? Разве не счастливый случай свел всех нас вместе, здесь, в Сосенках? Разве мы не найдем выход из положения? И я верю, что если нам судьба, то все у нас будет хорошо. А пока я очень просил бы всех вас звать меня просто по имени и на «ты». Мы здесь все равны.

— Ну, что ж, Артамон, пусть будет так, как ты решил, — после заметно нелегкой внутренней борьбы и сомнений сказал Жорж, в очень недавнем прошлом Егор Карпович Власов.

И в усадьбе началась нормальная размеренная жизнь. Общими усилиями были приготовлены для перевозки книги, однако Андрей заметил, что некоторые из них Артамон Михайлович отложил в сторону и потом оставил в доме, но вопросов не задавал.

Очень часто в беседке над Волгой можно было увидеть то Марию Сергеевну с Жоржем, то Глафиру с Владимиром, который быстро шел на поправку. Доктор Добрынин регулярно приезжал к своим пациентам и привозил свежие новости, которые раз от раза становились все более и более тревожными. Забегавшие пару раз к Семену Катька с Петькой ничего настораживающего заметить не смогли — никаких приготовлений к отъезду не было видно. Андрей все так же ездил по деревням менять вещи на продукты.

Только Артамон Михайлович частенько сидел один, задумавшись, отрешенно размышляя о чем-то своем. Андрей несколько дней не решался завести с ним разговор, но, видя, что тревожащее его настроение Матвеева никак не проходит, все-таки собрался с духом и подошел. Он так и не смог заставить себя обращаться к Матвееву по имени и на «ты», как, впрочем, и Владимир.

— Артамон Михайлович, простите за вольность, но что-то не то с вами происходит. И видеть вас таким мне — что нож острый. Вы скажите, может, сделать что надо? Мы с вами уже на фронте все прошли, и вы мне жизнь спасали, и я вам. Говорите откровенно. Если вы Злобновых опасаетесь, то я этот грех на себя возьму, и совесть меня мучить не будет. Вот вам крест, все сам сделаю, — и Андрей истово перекрестился.

Матвеев долго и изучающе смотрел на Андрея, и в глазах у него было сомнение, которого раньше никогда не было. Он молчал, что-то обдумывая, а потом сказал:

— Пошли, Андрей, в беседке посидим, поговорим. Нам там никто помешать не сможет.

Стоящая на открытом месте беседка действительно была идеальным местом для откровенных разговоров, недаром то одна пара, то другая так любила в ней уединяться. Сейчас в ней, по счастью, никого не было.

— Андрей, ты уже знаешь, что этот дом был предком моим, Андреем Артамоновичем, выстроен, он-то и тайник здесь устроил. Скала ж под нами, вот и выдолбили. Когда Петр Алексеевич умер, то не императрица* Екатерина Алексеевна править начала, а Меншиков всем заправлял. Только отношения у них, у предка моего со светлейшим, прохладные были, вот и стал он опалы опасаться. В это время и велел он со всех других имений, а их ведь у нашей семьи по всей России много разбросано, все самое ценное сюда свезти, и в тайник поместил. Усадьба эта среди всех прочих поместий самая бедненькая, вот и рассчитывал он, что уж ее-то семье оставят. Опала его, слава Богу, миновала. Так вот, где этот тайник находится и как открывается, все мужчины в нашем роду знали, и я знаю. Только ключа не было, спрятал его Андрей Артамонович, а где, сказать не успел, умер в 1728 году.

— Так это его мой отец в ружье нашел? — отважился спросить Андрей, слушавший до этого Матвеева так, как дети слушают сказку, затаив дыхание.

— Да, его, — ответил Артамон Михайлович и замолчал, глядя на Волгу.

— Так в чем же дело, Артамон Михайлович? — изумился Андрей. — Значит, нужно спрятать туда все самое ценное, что в доме есть. Не оставлять же все это Злоб-новым, да и всем прочим, которые сюда слетятся, едва мы за порог выйдем.

А Матвеев все молчал, задумчиво следя за играющими на воде солнечными зайчиками. Замолчал и Андрей. Знал он, что искушение деньгами — самое сильное, что только может быть на свете, и что не о себе сейчас Матвеев думает, а о сыне своем, как для него все это богатство сохранить. Понимал и не обижался.

Так они и сидели, думая каждый о своем, пока, наконец, Андрей не выдержал и не сказал:

— Артамон Михайлович, Богом клянусь, памятью матери моей, жизнью отца и брата, — и, помолчав, он севшим голосом добавил: — Елизаветой Александровной и Андрюшенькой клянусь, что ни одна живая душа, ни отец, ни брат, никогда от меня ни слова не услышит из того, что вы мне доверите.

При упоминании имен жены и сына Матвеев встрепенулся и пристально взглянул прямо в глаза Андрею. И прочел в них то, что сам Власов никогда не осмелился бы произнести вслух — всепоглощающую и безоглядную, граничащую с обожанием, но безмолвную любовь Андрея к Елизавете Александровне.

— Я верю тебе, Андрей, — сказал он. — Случись что со мной…

— Артамон Михайлович, — Андрей впервые позволил себе перебить Матвеева. — Я жизни своей не пожалею, костьми лягу, все мыслимое и немыслимое совершу, но Елизавету Александровну с Андрюшенькой оберегу.

— Пошли в дом, — сказал Матвеев. — Будем потихоньку собираться, дорога нам всем предстоит неблизкая.

С этого дня в усадьбе стали происходить незаметные постороннему глазу приготовления к отъезду: вынимались из рам картины, снимались старинные иконы, укладывалось в корзины и ящики столовое серебро и тончайшего стекла посуда и вазы, даже драгоценные ковры скатывались и пересыпались специально купленной для этого махоркой. В отдельном ящике лежали ранее отложенные Матвеевым книги, при взгляде на которые у Жоржа вырвался возглас: «Они же бесценны». Все это потихоньку относили в пустовавшую за неимением избытка продуктов кладовую около кухни. Женщины пересматривали свой гардероб, отбирая для дороги самое необходимое и практичное.

Жорж выяснил у Семена, единственного, кто так и не смог смириться с тем, что Мария Сергеевна простила его, самый удобный спуск к реке и несколько дней подряд ходил туда с топором, расчищая тропинку, чтобы при отъезде женщинам легче было идти. Владимир под видом рыбалки съездил на другой берег и узнал, у кого и за сколько можно будет купить лошадей с телегой.

Постоянно приезжавший Добрынин, узнав о приготовлениях к отъезду, обещал договориться насчет лодки. Каждый раз, когда он уезжал, ему обязательно клали в коляску сверток то с вещами, то с посудой, из тех, что не стоило опускать в тайник, а оставлять на разграбление не хотелось. На все его попытки отказаться ему объясняли, что лучше оставить своему другу, чем врагам, и он смирился. Часть вещей он завозил сыну Семена, к которому Кошечкин собирался перебраться после отъезда хозяев.

Артамон Михайлович тщательно собрал все находившиеся в доме документы и фотографии и положил их в большую сафьяновую папку с замочком. Он показал на нее Андрею и очень серьезно сказал:

— Здесь собраны все документы семьи Матвеевых, в том числе и подтверждающие права как на наши владения, в том числе и на эту усадьбу, так и на титул. Бог весть, как сложится наша дальнейшая жизнь, но я хочу, чтобы, когда придут лучшие времена, у потомков моих не возникло никаких затруднений с восстановлением своих прав. А пока пусть хоть по фотографиям знают, от кого они свой род ведут и как их родной дом выглядит. Случись что со мной, храни ее и сыну моему передай, когда вырастет.

Однажды вечером, когда все, по обыкновению, собрались в каминной, к Матвееву подошел смущенный Жорж и, краснея, сказал:

— Артамон Михайлович, я, граф Остерман, Егор Карпович Власов, прошу у вас как у главы семьи для себя руки Марии Сергеевны Лопухиной, а для моего сына Владимира — руки Глафиры Григорьевны Смоляниновой. Я обещаю вам, что мы приложим все свои силы, чтобы сделать их счастливыми. Если будет на это ваше согласие, то благословите нас.

Ни для кого произошедшее не стало такой уж большой неожиданностью. Все говорило о том, что к этому дело и шло. Взаимные симпатии обеих пар давно уже не были ни для кого секретом, но следовало соблюсти установленные веками традиции. Матвеев поднялся из кресла и торжественно произнес:

— Я согласен. Я вручаю вам, Георгий Карлович Остерман, руку моей тещи, Марии Сергеевны Лопухиной, а вам, Владимир Георгиевич Остерман, руку моей родственницы Глафиры Григорьевны Смоляниновой.

В это время прослезившийся от умиления и растроганный Семен поднес ему икону их тех, что еще оставались неубранными, это был Николай Чудотворец.

Обе пары опустились перед Матвеевым на колени.

— Я благословляю вас на долгую и счастливую жизнь.

Приехавший на следующий день Добрынин, узнав об этом, быстро договорился с батюшкой из ближайшего села, и под сводами маленькой деревянной церквушки зазвучал дребезжащий голос старого священника:

— Венчается раб Божий Георгий рабе Божьей Марии… Венчается раб Божий Владимир рабе Божьей Глафире…

И огонь венчальных свечей отражался на потемневших от времени ликах святых, которые, словно предчувствуя грядущее лихолетье, спешили порадоваться счастью новобрачных.

Неуклонно приближался намеченный день отъезда.

Все, что могло пригодиться Добрынину и Кошечкину, уже потихоньку перевезли в Баратов. На тайно купленной Степаном Дмитриевичем лодке сын Семена, Григорий, здоровый мужик, мало уступавший по силе Андрею, перевез на левый берег Владимира с Глафирой и Павликом и часть подготовленных для дальней дороги вещей. Владимиру предстояло купить лошадей, телегу, продукты, словом, подготовить все так, чтобы семья смогла сразу же, не задерживаясь даже на день, тронуться в путь.

Все опустошенные комнаты и шкафы были заперты, чтобы Катька с Петькой, частенько забегавшие к Семену, который, следуя указаниям Андрея, не гнал их в три шеи, хотя ему очень этого хотелось, а разговаривал приветливо, но глаз с них не спускал, не смогли ничего заподозрить. Хотя Власов не один раз видел, что младшие Злобновы не всегда заходят в дом, а шныряют по саду, следя за жизнью усадьбы издалека.

Переносить вещи в тайник решили в самую последнюю ночь — в ночь отъезда. Жорж, Мария Сергеевна и Семен были поставлены наблюдать вокруг дома в саду, а Елизавета Александровна с Андрюшенькой села около выходящего на сосновую аллею окна, чтобы следить за дорогой. Матвеев с Андреем перенесли все из кладовой в винный подвал, ход в который был из кухни. Это большое помещение с высоким сводчатым потолком освещали несколько горящих свечей и тусклый свет, падавший из маленького окошечка где-то далеко наверху.

— Ну, Андрей, будущее моего сына отныне не только в моих руках, но и в твоих. Смотри и запоминай, чтобы было кому это все объяснить ему, когда он вырастет, если я сам не доживу. Во-первых, нужно запереть дверь изнутри вот этим ключом. Видишь, этот замок есть только отсюда, снаружи-то дверь совсем по-другому закрывается. — И Матвеев повернул ключ два раза против часовой стрелки. — Ключ нужно обязательно вынуть, иначе механизм не сработает. — Он достал ключ и положил его в карман. — Теперь пошли.

Артамон Михайлович взял свечу и повел Андрея вглубь подвала, пока они не подошли к дальней стене, вдоль которой были установлены стеллажи с многочисленными и разнообразными лежащими бутылками.

— Снимать все это? — спросил Андрей, кивая на них.

— Не надо. Лучше вот сюда посмотри, — и Матвеев показал на самый обыкновенный камень в стене слева от полок, ничем не отличавшийся от других, из которых был сложен фундамент дома, разве что только он немного выдавался вперед. — Когда замок открыт, он лежит вровень со всеми остальными, а когда закрыт — выступает. Дави на него изо всех сил.

Андрей налег на камень, и тут крайний, ближний к ним стеллаж с противным, бьющим по нервам скрипом, показавшимся оглушительным в полной тишине, отъехал в сторону. Но за ним оказалась самая обыкновенная стена.

— Даже если здесь все разрушить и сломать стеллажи, то до тайника все равно не добраться, — сказал Артамон Михайлович.

Он вставил ключ от двери в маленькую щель между двумя большими камнями в открывшейся им стене и повернул его два раза, но уже по часовой стрелке. И вдруг левый камень дрогнул и стал отходить от стены, оказавшейся просто тонкой каменной дверцей, за которой открылся еще один камень, гладкий и блестящий. В центре его находился небольшой черный металлический круг с вдавленным рисунком, линии которого, повторявшие узор на печатке, были серебристого цвета. Матвеев, не снимая кольцо с пальца, приложил его к рисунку так, чтобы узоры совпали, и нажал. Круг под его рукой плавно ушел внутрь камня, что-то щелкнуло, и часть стены стала медленно отходить вглубь. В свете свечи, которую держал Андрей, стали видны первые вырубленные в скале ступени уходящей вниз лестницы.

— Ты все запомнил? — спросил Матвеев у Андрея.

— Все, Артамон Михайлович. А уж если я что-то запомнил, то никогда не забуду.

Спустившись в тайник с первым ящиком, Андрей огляделся по сторонам и, ошеломленный, застыл. Он думал, что такие вещи бывают только в сказках — вдоль стен стояли закрытые сундуки, на них какие-то шкатулки, ящички, и он не мог знать, что в них находится, но вот лежащие на земле грудой украшенные драгоценными камнями золотые чаши, кубки, блюда, сабли в богатых ножнах и другое оружие не заметить было нельзя. Воздух в тайнике был сухой и чистый, даже пыли не было — скала же, понял Андрей. Ничего здесь ни коврам, ни книгам, ни оружию не сделается. Отобрав для себя хорошие, но неброские охотничьи ружья, они решили убрать остальные в тайник. Особенно бережно было упаковано то самое, знаменитое демидовское ружье.

Они перенесли все, что собирались, и стали закрывать каменную дверь, а закрывалась она так же, как открывалась, — простым нажатием печатки на узор в круге. А поскольку двигалась она медленно, то человеку как раз хватало времени, чтобы успеть выйти.

— Если замешкаешься, то пропадешь — изнутри дверь не открывается, — предупредил Артамон Михайлович.

— Я вот что хотел спросить, — Андрей решился задать мучивший его все время вопрос. — Рисунок-то не больно какой сложный, а ну как, не приведи Господи, увидит кто-нибудь эту дверку и сделает такой же. Он ведь внутрь попасть сможет.

— Дело не в рисунке, Андрей, — успокоил его Матвеев, — дело в металле. Андрей Артамонович много по миру ездил по делам Петра Алексеевича, разные диковинки покупал и привозил, в том числе и вот это. Почему так получается, не знаю, только связаны они как-то между собой, кольцо и круг. Так что не волнуйся, внутрь сможет попасть только тот, у кого это кольцо есть.

Первым из винного подвала вышел Андрей и сразу же чутьем опытного охотника почувствовал опасность, которая исходила от боковой двери во двор. Полностью доверившись инстинкту, он бросился туда и, увидев, как вглубь сада метнулась легкая фигура, не раздумывая, понесся следом за ней. Это Катька, понял он, она все подглядела и подслушала через то маленькое окно под самым потолком подвала, недаром ему несколько раз послышалось, что там что-то шевелит9я, но он решил, что это ветер шуршит опавшими листьями. Он догнал ее, схватил, но она вырывалась, извиваясь в его руках, как змея, смогла даже расцарапать ему лицо, хотя метила в глаза. Тогда он сжал ее изо всех сил.

Когда он вернулся в дом, то увидел в кухне сидящего на стуле Кошечкина с окровавленной головой, рядом с ним Марию Сергеевну, которая промывала ему рану, и всех остальных.

— Семена кто-то сзади по голове ударил, да так сильно, что он сознание потерял, — объяснил ему отец и спросил: — А ты где был? И лицо у тебя почему в крови?

— Так, показалось кое-что, — Андрей отвечал вроде бы ему, но смотрел на Матвеева. — А лицо, когда бежал, ветками в саду поцарапал.

Артамон Михайлович все понял, он чуть кивнул головой и сказал только:

— Спасибо, брат.

Здесь же, на кухне, все присели на дорогу, помолчали, у всех было тяжело на сердце. Наконец, взяв оставшиеся сумки и узлы, они двинулись вниз по тропинке. Постанывающего Семена вела под руку Мария Сергеевна, Елизавета Александровна несла на руках Андрюшеньку, зато мужчины были нагружены основательно.

На берегу, как и было условлено, их ждали две лодки. Одна, с Григорием, чтобы перевезти семейство на другой берег, и потом вернуться в Баратов, и вторая, в которой собирался грести сам Добрынин. Он и мысли не допускал, что может расстаться с этими дорогими ему людьми, не попрощавшись. На ней же должен был уехать в город и Кошечкин.

Прощание было трогательным. Плакали не только женщины, но и Семен, рыдавший, как ребенок, да и у мужчин пощипывало глаза.

— Прощайте, — сказал, наконец, Матвеев. — Не поминайте нас лихом. Простите, если кого-нибудь когда-то обидел.

Он обнял Семена, который прижался к его груди и сквозь слезы повторял:

— Да как же я теперь без вас буду? Да кто же теперь о вас позаботится?

— Ладно тебе, Кошкин-Мышкин, — растроганно произнес Артамон Михайлович. — Вот, возьми, — и он протянул старику что-то, завернутое в носовой платок. — И спасибо тебе за все: за верность, за доброту твою. Авось, тебе это пригодится — времена-то грядут нелегкие.

Кошечкин развернул платок и увидел там лежащие столбиком десять золотых червонцев.

— Не возьму, — решительно заявил он.

— Приказываю взять, — сказал Матвеев таким тоном, что Семен ослушаться не посмел, но тут же сам рявкнул:

— Гришка, пойди сюда.

Григорий, которому самому было не меньше сорока, послушно подошел.

— Чего, батюшка?

— Становись на колени и клянись, что и ты, и все дети, и внуки, все вы будете верой и правдой служить семейству Матвеевых. А не то я вас что с того, что с этого света своим родительским проклятием прокляну, — торжественно заявил он. — Становись!

— Не надо, Семен, ну что ты, в самом деле, — пытался остановить его Матвеев.

Но Семен был неумолим и не успокоился, пока не добился своего: не поставил Григория на колени, чтобы тот поклялся.

Матвеев обнял Добрынина.

— Спасибо тебе, Степан. За все спасибо. Вот, возьми и ты, Матрене передай, — Артамон Михайлович достал из кармана и протянул Добрынину плоский футляр.

Степан открыл его, и в лунном свете вспыхнули бриллианты на лежащих в нем украшениях, сделанных в форме кленовых листьев.

— За что? — растерянно спросил Добрынин.

— А за то, что не побоялась в свое время батюшке моему в ноги броситься и за тебя попросить. Что бы мы теперь без твоей помощи сделать смогли?

Как ни тяжело было ему, но Андрей откашлялся и сказал:

— Пора, Артамон Михайлович, скоро светать начнет.

— Да… Пора… — грустно согласился с ним Матвеев.

Перенесли в лодку женщин, потом залезли сами, Добрынин, зайдя в воду чуть не по грудь, помогал отойти от берега. Матвеев не выдержал и крикнул Семену и Степану:

— Мы встретимся! Если нам судьба, то мы обязательно встретимся!

Лодка была уже на середине реки, когда в усадьбу ворвался на нескольких телегах Петр Злобнов с сыном и ватагой разгоряченных мужиков.

— Катька! — кричал он. — Катька, мы пришли, где ты?

Но им никто не отозвался. Дом стоял тихий, как

будто уснул. Мужики ворвались внутрь — их никто не остановил и не окликнул. Пустота и тишина. Они метались по комнатам в поисках, чем бы поживиться, взламывали запертые шкафы и комнаты и не находили ничего из того, что было обещано им Злобновым, когда он их так старательно сдерживал: ни денег, ни драгоценностей, даже оружия, и того не было.

Наконец, они ворвались в винный подвал, и глаза у них разгорелись. Они забивали бутылками заранее приготовленные, правда, совсем не для этих целей, мешки, потом стали срывать с окон портьеры и снова бежали в подвал, чтобы, наложив на них бутылок, завязать узлом и оттащить в телеги. Те бутылки, которые уже некуда было класть, частью распили, а большей частью били об стены с пьяным остервенением. Озверевшие от вседозволенности и безнаказанности, они били стекла и зеркала, крушили мебель. Натешившись вволю, они подошли к Петьке, который в общих забавах не участвовал. Он задумчиво сидел на кухне, глядя на миску с водой, чуть подкрашенной кровью, и ей же испачканную салфетку — уходили явно впопыхах.

— Ну что, жечь будем? — спросил у Петьки один из мужиков.

— Катьку найти надо, — не ответив мужику, сказал Злобнов и поднялся со стула. — Она здесь оставалась и должна что-то знать.

Обыскав дом, мужики вышли в сад и стали осматривать конюшню, где уже не было даже старенькой лошадки — на ней в свой последний визит уехал Добрынин, каретные сараи, дошла очередь и до теплицы.

— Петька! Петька! — раздался оттуда крик одного из мужиков. — Иди сюда! Нашел!

Вся толпа собралась над обрывом и смотрела вниз, на лежащее на камнях тело Катьки. Глядя на нее, ни у кого и мысли не возникло, что она может быть жива. В адрес Матвеевых посыпались самые изощренные проклятья. Мужики единодушно решили — сжечь дом к чертовой матери, чтобы и следа от графов Матвеевых не осталось, но Злобнов их остановил.

— Нельзя, слишком близко от Баратова, шум будет. Уже и так на нас косо смотреть начали. Словно не революционеры мы, а шпана переулочная. Пусть дом целый стоит, здесь потом сделают что-нибудь, госпиталь или еще что.

Плюнув в сердцах, что их лишили любимого развлечения, мужики тронулись в город, пообещав попозже приехать на лодке, чтобы забрать Катькино тело — не тащить же его вверх по такой крутизне.

Над обрывом остались только отец с сыном.

— Папка, а почему ты не разрешил дом сжечь? — мальчишку совершенно не тронула смерть сестры.

— Повтори-ка мне еще раз, как все было, — потребовал отец.

— Ну, мы с Катькой, как ты и велел, по обе стороны от дома по кустам спрятались, чтобы подсматривать. Только обычно они все внутри сидели, а тут Семен и мужик этот бородатый с Лизкиной матерью начали вокруг дома шастать, да поодиночке почему-то. Походят-походят, да остановятся и вокруг смотрят. А сама Лизка в окошке торчала, тоже на дорогу смотрела, словно ждали они все кого-то. Да только не приходил никто, — обстоятельно докладывал Петька.

— А сам Артамошка с денщиком своим где были?

— А не знаю. На дворе их точно не было, в доме, должно быть, — беспечно ответил мальчишка.

— Ты, Петька, с какой стороны от дома караулил? — спросил Злобнов.

— А со стороны конюшен, а Катька — со стороны теплицы. Ну, где теперь валяется. — В Петькином голосе не проскользнуло и тени жалости по отношению к сестре.

— Ну и что дальше было?

— А подкралась ко мне Катька и говорит, беги, мол, скорее к папке, пусть с мужиками быстренько сюда едет, может, успеем еще их остановить. Я и побежал.

Злобнов поднялся, пошел на ту сторону дома, которая обращена была к теплице, и где из кухни вела во двор боковая дверь, и стал высматривать место, где пряталась Катька, пытаясь разобраться, что же такое она могла увидеть. Так ничего и не поняв, он вошел в дом и стал еще раз осматриваться, спустился в винный подвал и увидел там следы пребывания своей банды. Покачав головой, он позвал сына и, сев в телегу, куда ему тоже наложили бутылок с вином, тронулся в Баратов.

— Папка, а почему ты все-таки не разрешил дом сжечь? — опять спросил его Петька.

— Ты еще малой, сынок, да только время вокруг лихое, мало ли, что может со мной случиться, поэтому запомни, что я тебе сейчас скажу. Не могли они все добро, что в доме хранилось, с собой увезти. Тем более что и повозки никакой нам по дороге не встретилось, да и раньше они ничего не вывозили, кроме книг, что Добрынину в уплату за лечение пошли. А значит это только одно, что тайник в доме есть. Его-то, видимо, Катька и увидела, прежде чем тебя ко мне послать. Только у нее теперь ничего не спросишь, вот и придется мам с тобой самим его искать, а для этого дом целый должен быть. Понял? — доходчиво объяснил сыну Злобнов.

— А как мы его искать будем? — заинтересовался Петька.

— Подумаем. Только кажется мне, что где-то обязательно план этого тайника должен быть. И очень может быть, что в тех книгах, что Степка забрал, — размышлял вслух Злобнов.

— Так, может, мы его убьем и книги заберем? — совершенно буднично предложил Петька.

— А ты видел, сколько этих книг? Пять подвод. И как ты искать в них будешь, если церковноприходскую еще не осилил? Нет, тут времени много надо, да и образованности нам не хватит. Ладно, поживем — увидим.

— Ладно, — согласился Петька, ни словом не заикнувшийся о том, что Катька, прежде чем отослать его к отцу, сказала, что видела в винном подвале свет, и шум оттуда раздавался. Он рассудил, что время терпит. Вот вырастет он и сам все найдет, чего же с другими делиться.

А в это время на другой стороне Волги стояли на берегу и смотрели вслед лодке Григория Матвеевы и Власовы-Остерманы — обрывалась их последняя связь с домом.

Первые лучи сентябрьского солнца, робко поначалу пробивавшиеся на востоке у них за спиной, осмелели, набрали силу и как-то вдруг осветили и реку, с едва видимой утренней дымкой над водой, и хорошо различимый в прозрачном, чуть дрожащем воздухе белоснежный особняк на высоком правом берегу.

На глаза Матвеева навернулись слезы, он взял у Елизаветы Александровны сына, поднял его высоко на вытянутых руках и прерывающимся голосом сказал:

— Смотри, сынок, смотри, Андрей Артамонович, и запомни на всю жизнь — это твой дом, твой родной дом! — И затем обратился уже к самому особняку: — Прости нас, что мы уходим и бросаем тебя. Прости.

Артамон Михайлович отдал сына жене и поклонился до земли своему дому.

— Wir gehen aber wieder kommen, — торжественно, как клятву, произнес Жорж Остерман.

— Да-да, ты прав, Жорж, ты совершенно прав, — продолжая неотрывно смотреть на дом, взволнованно сказал Матвеев. — «Мы уходим, но мы вернемся». Ну, пусть не мы, но наши дети, внуки сюда обязательно вернутся. Я верю, что им судьба!