Если нам судьба...

ГЛАВА 7

Пятница началась с дождя — он как начался где-то ночью, так и продолжал лить, не подавая ни малейших признаков усталости.

Выходить из дома совершенно не хотелось, и я нашла себе занятие, потому что просто сидеть и тупо ждать звонка было невыносимо по одной простой причине — от меня уже ничего не зависело.

Я сняла с антресолей все, что там годами валялось, и начала разбирать. В основном, это были подарки, сделанные мне на новоселье или какие-то другие праздники, которые мне пришлись не по вкусу, и вещи, которыми я уже никогда не буду пользоваться. Теперь у меня появилась реальная возможность избавиться от этих залежей, и было бы просто грех этим не воспользоваться. Я собиралась обустроить комнату Чарова — хоть и поганое, но кое-какое имущество у него было, и лишился он его по моей вине, когда я в порыве энтузиазма велела все выкинуть.

Василис принимал в происходящем самое активное участие: то залезая в заинтересовавшую его коробку, то пытаясь оторвать клочок оберточной бумаги от какого-нибудь свертка, чтобы потом погонять его по полу, изображая охотника на мышей, то просто подсовывая мне под руку свой холодный и мокрый нос в твердой уверенности, что именно он для меня в эту минуту важнее всего.

В результате моей неспешной работы собралась довольно приличная куча разнообразной домашней утвари, начиная с кастрюль, чашек, ложек и прочей посуды и заканчивая постельными принадлежностями. С особенным удовольствием я отложила туда набор белья такой безумной расцветки, что страшно подумать, какие кошмарные сны могут сниться на одетой такой наволочкой подушке. Затолкав все это в две большие сумки, я перешла к книжному шкафу.

Когда-то подписные собрания сочинений, все равно какого автора, были большим дефицитом, и люди хватали все, что только могли достать. Мои родители не были исключением. Но, переезжая в деревню, они отправили всю эту макулатуру мне, и хотя меня безумно раздражал этот пылесборник, выкинуть книги рука не поднималась, а разобраться с ними как следует — времени не было. Сейчас же мне представился случай это сделать.

Я бестрепетно складывала в большую клетчатую сумку, столь любимую челночниками за легкий вес и вместимость, тома Новикова-Прибоя, Шолом-Алейхема, Серафимовича, Станюковича, Гайдара, Инбер, отдельные тома и макулатурные издания различных авторов. Одним словом, все то, что я ни в коем случае не собиралась ни читать, ни тем более перечитывать. В конце концов я ополовинила шкаф, оставив только своих любимых писателей.

Отдельно стояли книги Юлии Волжской, нашей баратовской писательницы, с которой я познакомилась во время расследования одного неприятного, но денежного дела — выслеживала любовницу преклонных лет банкира, которая, чтобы встречаться с более соответствующими ей по возрасту мужчинами, хорошо хоть не со всеми ими одновременно, сняла квартиру в том доме, где жила Волжская, и мне нужно было узнать, какую именно. Обходя дом под видом сбора подписей против строительства на месте детской площадки платной автостоянки, что полностью соответствовало действительности, в одной из квартир я узнала знакомое по фотографиям на обложке книги лицо.

В жизни Юлию Волжскую звали Зульфия Касымовна Уразбаева, и впервые я увидела ее в национальной одежде из яркого атласа: шароварах и свободном платье до середины икры без пояса и с длинным рукавом, а на ногах у нее были тапочки из тонкой кожи. Она уже давно переехала в Баратов из Узбекистана и полностью здесь освоилась, а ее внешность совершенно не соответствовала ни имени, ни национальности — была самой среднерусской: обычная женщина лет сорока, белокожая, зеленоглазая, крашеная блондинка с постоянной сигаретой в руках. Мы познакомились, и на мой вопрос, зачем ей псевдоним, она, смеясь, ответила:

— А кто же с первой попытки сможет меня правильно назвать? — По поводу же письма сказала, пожимая плечами. — Может быть, это и не так плохо, больше порядка будет. Все равно там сейчас машины ставят все, кому не лень, например те мужчины, что постоянно в 25-ю квартиру приезжают. Хотя давайте, подпишу.

В этой самой квартире я девицу и обнаружила.

Через некоторое время, купив ее новую книгу, я зашла к Зульфие Касымовне за автографом и поинтересовалась, а не специально ли она меня в ту квартиру направила. Уразбаева засмеялась и объяснила:

— Лена, все очень просто. Здесь все друг друга много лет знают, вы никому не родственница, появились первый раз. Квартиру здесь никто не продает, значит, не покупательница, которая заранее о своем дворе беспокоится; открыто никого ни о чем не спрашиваете. Дом в основном пенсионерский, особым достатком никто похвалиться не может, поэтому наводчице здесь делать нечего. На аферистку вы, извините, не тянете. Вывод — ходите по квартирам, чтобы, не афишируя, кого-то найти. Кто здесь может быть интересен? Только девица, которая снимает квартиру, но не живет в ней, а заезжает днем на несколько часов. Если кто-то из тех мужчин, что машины во дворе оставляли, заходил в подъезд с букетом цветов, или с большой коробкой торта, или с шампанским, а она потом увядший букет, пустые бутылки и коробки в бак выбрасывает, естественно, это к ней. Ясно, что именно ее вы и искали. Вот я и подсказала вам, чтобы вы время зря не теряли.

— Зульфия Касымовна, вы в милиции никогда не работали? — поинтересовалась я.

— Лена, зовите меня просто Юлия, нечего язык ломать. Не работала, но видеть и делать выводы умею. Как бы иначе я детективы писала?

— Юлия, так я, если хотите, могу вам некоторые сюжеты подсказать, интересные случаи бывают.

— Зачем? Вы посмотрите вокруг — они и так на каждом шагу встречаются.

Теперь я, купив ее новую книгу, всегда еду к Юлии за автографом.

Волоком оттащив сумку с книгами — тяжести она получилась неподъемной — поближе к тем двум, я решила сесть передохнуть и одновременно обдумать самый насущный вопрос — где взять мебель для комнаты Чарова, не на книгах же ему спать.

Вроде бы где-то от кого-то я что-то слышала, оставалось только вспомнить. Так ничего и не надумав, я решила воспользоваться проверенным источником ценной информации — живущей на первом этаже одинокой пенсионеркой Варварой Тихоновной, которая от нечего делать целыми днями крутилась во дворе и поэтому была в курсе всего, что происходило в радиусе двух километров от ее квартиры. Я взяла на всякий случай сотовый и отправилась к ней.

Обрадовавшись, что может быть полезной, Варвара Тихоновна вместо того, чтобы просто сказать, кто может недорого продать приличную мебель, тут же выдала мне полную историю семьи до седьмого колена со всеми подробностями. Оказалось, что это соседи с шестого этажа продали доставшийся после смерти матери дом в деревне и теперь хотят поменять квартиру на большую, а старую мебель и продать нельзя, и выкинуть жалко, потому что целая, вот и ищут, кому бы отдать. Знакомая картина, я сама только что так же о книгах рассуждала, подумала я и поднялась к ним.

Светлая мебель шестидесятых годов, но на удивление в хорошем состоянии вполне подошла бы Чарову. Соседи, обрадовавшись, что смогут от нее избавиться, добавили еще маленький холодильник «Наст», который работал, по их словам, без ремонта с забытого уже года выпуска, и старый цветной телевизор «Электрон», который вполне прилично показывал. Хозяин с сыном заверили меня, что помогут и здесь погрузить, и там в комнату занести.

Даже обидно стало: все проблемы за один день решила, что же я буду завтра делать?

Было уже совсем поздно, когда позвонили ремонтировавшие комнату Чарова женщины и сообщили, что закончили. Я пообещала приехать на следующий день утром, чтобы принять работу. Ну, вот и занятие нашлось.

Всю субботу я провела, к великому удивлению его соседей, у Чарова, стараясь не особенно торопиться. Но, как я ни тянула время, к вечеру комната приобрела жилой вид и оказалась довольно миленькой, для всего нашлось место. Мебель смотрелась вполне пристойно, книги чинно стояли на полках, посуда — в буфете, в уголке около двери притулился холодильник, а главное место у окна занимал телевизор. Даже старый диван, покрытый синтетическим полосатым черно-фиолетовым пледом (как бы мне вспомнить, кто мне это страшилище подарил, не мог испортить общую картину. Словом, заходи и живи. Только абажур и карниз с портьерами я вешать не стала. Сам справится, не маленький. Оглядывая уже из дверей в последний раз комнату, я подумала: дай-то Бог, чтобы жизнь Владимира Сергеевича чему-нибудь научила, и он смог правильно использовать эту улыбку судьбы.

Проснувшись в воскресенье, я поздравила себя с официальным началом лета и заодно с Днем защиты детей.

Маясь от безделья, я сидела перед телевизором, блуждая по каналам в поисках хоть чего-нибудь более или менее интересного, когда позвонил Чаров.

— Только что проехали на четырех машинах, — сказал он.

— Спасибо, Володя, — я положила трубку и посмотрела на часы — судя по времени, это был второй московский рейс, и я пулей вылетела из дома.

Сумку со всем необходимым все эти дни я возила с собой в машине. Присмотревшись к тому, как одеты уличные продавщицы, я подобрала себе нечто соответствующее и надеялась, что не буду выделяться своим видом. Заряженную цифровую видеокамеру, заранее жестко закрепленную в полиэтиленовом пакете, в котором я вырезала отверстие для объектива, я планировала установить внутри треноги. Некоторая фора во времени у меня была, и я просто обязана успеть все подготовить.

Влетев на стоянку, я выскочила из машины и, схватив сумку, побежала переодеваться в туалет. Я буквально срывала с себя одежду и запихивала ее в пакет, нимало не заботясь о том, помнется она или нет. Быстро надев широкую и длинную на резинке юбку и вязаную льняную кофту, я собрала волосы под бейсболку и надвинула ее пониже на глаза, накрасила губы помадой жуткого морковного цвета и в довершение всего надела большие темные зеркальные очки. Все это барахло я купила по дороге из аэропорта после того, как договорилась с продавщицей газет; Критически оглядев себя в зеркало, я решила, что в таком виде меня родная мать лицом к лицу не узнает, и побежала занимать исходную позицию.

Моя новая знакомая меня очень обрадовала, когда сначала не узнала, а после помогла установить камеру, заговорщицки подмигнула, уступила свое место и пошла посидеть в тенечке на скамейке неподалеку — посмотреть бесплатный спектакль, да и за товаром приглядеть. А я начала осваивать новую для себя профессию.

Объявили о прибытии рейса, и встречающие потянулись к выходу с летного поля в город. Матвея среди них не было. Вот уже начали выходить первые прилетевшие, их становилось все больше, они забирали свой багаж и, увлекая за собой знакомых и родных, уходили в сторону остановку автобуса и стоянки такси. Толпа постепенно редела, и я начинала уже сомневаться, правильно ли я все рассчитала, когда увидела охранников Матвея — некоторые из них были с ним в магазине.

По аллее, не торопясь, шли Матвей и Панфилов, а между ними стройная стриженая блондинка, казавшаяся на их фоне просто Дюймовочкой. Это, конечно же, была Лидия Сергеевна. Я столько о ней слышала, что сейчас старалась рассмотреть получше. Выглядевшая по крайней мере лет на десять моложе своего настоящего возраста, она была одета в настолько простой светлый костюм, сидевший на ней, как перчатка, что становилось ясно, каких безумных денег он стоит. Ее нельзя было назвать красавицей, она была милая — вот самое подходящее для нее определение. Классический тип женщины, рядом с которой любой нормальный мужчина мечтает провести всю свою жизнь. Именно это хотел выразить Степан, когда пытался описать ее.

Я перевела свой взгляд на Панфилова, ведь мне никогда не приходилось близко его видеть. Он шел, рассеянно поглядывая вокруг, но можно было не сомневаться, что никакая мелочь не ускользнет от его внимания. Он нес свой немалый вес, никак не меньше ста килограммов, легко, двигаясь раскованно и свободно, как крупный и сильных хищник, когда он сыт и просто прогуливается от нечего делать, но в любую секунду готовый сорваться в бросок, если ему что-то не понравится. Теперь я понимала, почему с ним никто не рискует связываться.

Я услышала обрывок их разговора:

— Владимир Иванович, как там Вика поживает? Они же тоже скоро приехать должны? — заинтересованно спрашивала Лидия Сергеевна.

— Это не Вика, а викторина какая-то, — добродушно бурчал Панфилов. — Загадки сплошные. Мы с Валюшей их в августе в отпуск ждем, а она, видите ли, хочет, чтобы мать к ней сейчас прилетела, и не говорит ничего толком, твердит одно — соскучилась. Что ей мать, девочка, что ли? Сами подумайте, до Москвы добраться несложно, но потом-то несколько часов в самолете до Дублина, да еще и с пересадкой. А о климате их я даже говорить не хочу.

Лидия Сергеевна тихонько рассмеялась:

— А вы что же, сами не догадались, зачем ей так срочно Валентина Даниловна понадобилась?

— Вы думаете? — Панфилов выглядел совершенно потрясенным.

— Это первое из разумных объяснений, какое только может прийти в голову.

Я поняла, что они говорят о жене Владимира Ивановича. Мне неоднократно приходилось видеть эту крупную яркую брюнетку в нашей поликлинике УВД, где она работала врачом-рентгенологом.

Как ни взволнован был Пан, но, проходя в этот момент как раз мимо зонта, он бросил в мою сторону безразличный взгляд, на какую-то долю секунды задержавшийся на моих ногах, и пошел дальше. Только когда он уже не мог меня видеть, я посмотрела на свои ноги и похолодела — туфли. И к чему мне, спрашивается, весь этот маскарад, если на мне обувь за сто пятьдесят долларов? Но раз меня под белы рученьки не выволокли, то не стоит сейчас расстраиваться, еще будет время посыпать голову пеплом и высказать в свой собственный адрес все, что женщина не то что произносить, а и знать-то не должна — дело прежде всего.

Якобы поправляя журнал, я засунула руку внутрь треноги и включила камеру. Очень вовремя я это сделала, потому что из калитки один за другим выскочили дети. Я просто не поверила своим глазам, настолько это было невероятно — это были две пары близнецов лет шести — мальчики и девочки. Одетые в джинсовые костюмчики, с маленькими рюкзачками за спиной, они с визгом кинулись к встречавшим. От криков «Бабуля», «Дядя Павлик», «Мои дорогие» и так далее просто звенело в ушах. Следом за детьми вышли две молодые женщины, и мне тут же вспомнились слова Риты Бобровой — «домашние»; вот уж действительно лучше и точнее их нельзя было описать.

А потом… Черт, вот это да! Мушкетеры короля, гвардейцы кардинала, кавалергарды — в равной степени к ним подходило все. Судя по форме, военные летчики, капитаны, насколько я смогла разглядеть. Да, они несомненно были сыновьями Власова. С единственной, но существенной разницей: если он был похож на аристократа, то эти блондины в фуражках с высокой тульей, ростом нимало не уступавшие Матвею, ими просто были. Именно теми, кого когда-то называли «белая кость» и «голубая кровь».

Опять начались поцелуи и объятья, хлопанье друг друга по плечам и спине, но постепенно все как-то успокоились и разошлись, что называется, по интересам.

Наташа с Татьяной, отдав багажные талоны охранникам, обсуждали что-то с Панфиловым. Он, запрокинув голову, расхохотался и пошел вместе с ними к багажному отделению.

Внуки окружили Лидию Сергеевну, и одна из девочек, подпрыгивая от возбуждения на месте, повторяла:

— А что мы привезли!.. А что мы привезли!..

На нее напустились остальные дети:

— Милочка, как тебе не стыдно, мы же договорились молчать, а ты…

Продолжая подпрыгивать, она смущенно оправдывалась:

— А я и молчу… Я ж ничего не говорю…

Лидия Сергеевна, непостижимым образом ухитряясь гладить четыре головы одновременно, спросила, судя по родинке, у Александра:

— Что у тебя в марте с самолетом случилось? Позвонил Гриша и так настойчиво повторял, чтобы я не волновалась, что я уже начала беспокоиться. Так что же там такое было?

— Мамуля, — протянул Александр. — Совершенно штатная ситуация, ничего страшного. Ну, ты же Гришку с училища знаешь, он же паникер, каких мало. Чего ты его слушаешь? Вот Батя приедет, сама у него и спросишь.

— Уговорили все-таки! Мне так хочется с ним познакомиться, вашим Батей знаменитым. А то только по вашим рассказам его и знаю. А как там Гришенька? Жив-здоров?

Александр внимательно посмотрел на свой кулак и задумчиво произнес:

— Жив… Что здоров, не скажу, но жив…

Алексей тут же охотно и радостно подтвердил:

— Жив-жив, точно жив… — и тоже посмотрел на свой кулак.

Лидия Сергеевна, улыбаясь, смотрела на сыновей и вдруг сказала:

— А если за ухо?

Парни изобразили ужасный испуг, втянули головы в плечи и детскими голосами заверещали:

— Павлик, спасай, мамуля топор войны отрыла.

— Строить ряды, — скомандовал Матвей, и братья тут же оказались у него за спиной. Потом они стали очень осторожно, с опаской выглядывать по обе стороны его головы, Саша справа, а Леша слева, и перед Лидией Сергеевной предстал трехголовый Матвей.

— Твоя школа? — рассмеявшись, спросила у Матвея Лидия Сергеевна.

— Моя, — шмыгнув носом, ответил он и якобы смущенно опустил голову. Чувствовалось, что номер этот хорошо известен в семье и взрослым, и детям, но неизменно пользуется успехом.

Из багажного отделения показались трое охранников, тащившие какой-то очень большой и, видимо, тяжелый сверток, наверное, тот самый сюрприз, о котором чуть не проболталась Милочка.

К общей компании присоединились Наташа с Татьяной и Владимир Иванович.

— Ну, можно ехать, — сказал Панфилов.

Матвей присел и широко раскинул руки в стороны. Малыши, как по команде, с радостным визгом бросились к нему, он подхватил их, поднял и пошел к стоянке. Они сидели по двое с каждой стороны и были в полном восторге.

— Павлик, Павлик, — Лидия Сергеевна пыталась остановить его. — Не надо, посмотри, как они выросли. Ты же спину потянешь…

— А своя ноша… — начал Матвей, а малыши хором продолжили:

— Не тянет.

Они прошли мимо меня, и, глядя им вслед, я почувствовала какую-то светлую, легкую грусть от того, что праздник кончился.

Расплатившись с продавщицей, я забрала свой пакет и пошла к машине, но спохватилась, вспомнив, в каком я виде, и отправилась переодеваться. На этот раз мне уже не надо было торопиться, вот я и не спешила. Но вдруг поймала себя на мысли, что делаю это сознательно, оттягивая тот момент, когда нужно будет отдать напечатать отобранные кадры и отослать снимки Власову, как будто мне предстояло расстаться с чем-то своим собственным, родным. Я вложила в это расследование столько сил, души и нервов, узнала эту семью настолько хорошо, что все они стали мне очень близки.

А не сделала ли я ошибку, думала я по пути в город. Вдруг Власов с Добрыниной принесут в эту семью одни неприятности. Крайне сомнительно, наконец решила я. Ничего страшного не случится, если у Александра Павловича будут фотографии его сыновей и внуков — вряд ли он с ними когда-нибудь встретится, ведь он свой выбор сделал. А если даже он приедет, один или с Добрыниной, то Матвей их просто на порог не пустит. Вот и все.

Покончив с сомнениями, я сразу же поехала в студию «Кодак», где, просмотрев отснятый материал, попросила отпечатать те отобранные кадры, где были только Александр с Алексеем и малышня.

Ну, что ж, свою работу я выполнила. Оставалось только отправить снимки, подсчитать, сколько мне

Власов должен заплатить, предъявить ему счет, получить. деньги, и можно отправляться на Кипр. Море там всегда теплое, солнце яркое, а «Мускат» крепкий и душистый. Да и то сказать, я свой отдых честно заслужила. Заехав в свое любимое турагентство «Бон Вояж», я узнала, что ближайшая группа вылетает чартерным рейсом рано утром шестого числа — я как раз успевала закончить все дела.

Я решила отправить фотографии с проводником нашего фирменного поезда «Баратов — Москва», он прибывает в столицу в начале одиннадцатого, так что Власов сможет, не напрягаясь, получить конверт. Но поскольку время до отправления еще оставалось, я решила поехать домой, где стала неспешно обдумывать, чем я буду заниматься в ближайшие дни — обычными делами накануне отпуска: что-то докупить, что-то постирать…

Мои размышления прервал телефонный звонок, это был Чаров.

— Лена, ну как все прошло? Надеюсь, удачно? — взволнованно спросил он.

— Володя, спасибо тебе еще раз. Все в порядке. Считай, что твои надежды сбылись — я закончила это дело и сейчас мечтаю о море. А ты там как?

— Ужасно! Лена, эти проходимцы обманывают Мишу на каждом шагу, их ни на минуту нельзя оставить без присмотра. А ведь ему так трудно достаются эти деньги! Словом, я даже не знаю, когда смогу вернуться в город. — Видимо, Чаров уже не только освоился с обстановкой, но и контролировал ее.

— Живи, сколько хочешь. С начальством твоим я договорилась, они тебе замену нашли, так что не волнуйся. Кому ключи от комнаты и квартиры оставить? Только смотри, в обморок не упади, когда войдешь. — Не забыть бы потом спросить его, как ему там, понравилось или нет. Если нет — прокляну.

— А Мише. Лена, тебе не трудно будет с ним созвониться? Он Витю подошлет, это его водитель, ему и отдашь. — Ну, кажется, за Чарова мне можно больше не волноваться.

— Так ты уже и с водителем знаком?

— А как же? Ведь он сюда каждый день приезжает, продукты привозит. А в субботу, — Володя замялся, — ну, в общем, Надюша приезжала посмотреть, как я здесь устроился, постель привезла, посуду. Мы с ней посидели, поговорили. Она мне фотографии показала, и Мишенькины свадебные, и внучки.

— Володя, я рада за тебя. Дай Бог, чтобы у тебя все хорошо сложилось и…

— Лена, Леночка, если бы не ты… — голос Чарова дрожал и срывался от волнения. — Если бы ты тогда меня… Я все для тебя сделаю… Если снова помощь моя потребуется, неважно какая, ты только скажи…

— Успокойся, Володя, все нормально. Встретимся как-нибудь, и ты мне все расскажешь. Договорились? А пока дай-ка ты мне номер своего сотового, на всякий случай, вдруг понадобится.

— Конечно-конечно, пиши, — Чаров продиктовал мне номер и растроганно произнес: — Спасибо тебе, Лена, за все. Хорошего тебе отдыха.

Обидно, конечно, терять такого помощника, но я искренне желала ему счастья. Интересно, для чего же тогда я его комнату в порядок приводила? Он же, судя по всему, скоро в семью вернется. Одно радует — от всяческих залежей я все-таки избавилась.

Отправив фотографии, я позвонила Власову, сообщила номер поезда, вагона, имя проводника и без малейших колебаний назвала причитающуюся мне сумму гонорара, как и собиралась, по максимуму.

— Лена, — сказал он. — Я завтра же переведу деньги, можете не сомневаться, но неужели вы действительно считаете свою работу выполненной?

— Да, Александр Павлович. Я больше ничего сделать не могу. Да и вы вce для себя решили, не так ли? Поверьте, глава этой семьи человек очень, — я подчеркнула это слово, — серьезный, и он ничего никогда не говорит просто так. Я имела возможность в этом неоднократно убедиться.

— У него нет сердца. Я не понимаю, как можно быть таким жестоким по отношению к слабой женщине.

Тем более что она совершенно ни в чем не виновата. — Да, сильна Екатерина Петровна, как мужика подмяла! Власов-то не из слабых будет, хотя, конечно, не Матвей — вот уж кого не согнешь и под каблук не загонишь!

— Лена, — взволнованно попросил Александр Павлович. — Вы ведь их всех видели, какие они? До утра далеко, а мне так не терпится уже сейчас все узнать. Расскажите, хотя бы вкратце.

— Ну что я могу сказать? Гусары, одно слово. Они военные летчики, капитаны. Красавцы, этого у них не отнимешь. Так же, как и вы, блондины. Мать очень любят, мамулей ее зовут. Дети у них, близнецы, двое мальчиков и две девочки, где чьи — я понять не смогла. Одну девочку Милочкой зовут, как остальных — не знаю. Александр Павлович, да я же их всего минут десять видела, пока они багаж получали.

— Лена… Леночка… — голос Власова дрожал. — Вы только представьте, у меня четверо внуков, счастье-то какое… Леночка, я заплачу любые деньги, понимаете, любые, устройте мне с ними встречу. Вы же сможете, я уверен, что, если вы чего-нибудь захотите сделать, то своего добьетесь. Леночка, я вас очень прошу, постарайтесь.

— Александр Павлович, да поймите же вы, наконец, что вас там не хотят. Я понимаю, что вам очень горько и обидно это слышать, но давайте посмотрим правде в глаза — это реальность, с ней не поспоришь. Не буду я брать деньги за работу, которую выполнить не смогу. Не приучена, да и характер у меня не тот.

Жалко мне было Власова. Связался черт знает с кем и из-за этого действительно может никогда в жизни ни детей, ни внуков не увидеть.

— А если издалека? Я бы их хотя бы на видеокамеру снял, чтобы потом смотреть. Я в вашем городе был когда-то на гастролях, там, я помню, парки есть, театры… Не будут же они целыми днями дома сидеть.

Хотела я ему сказать, что это не дом, а особняк, и находится он на такой площади, что там, наверное, и бассейн есть, и качели всякие — найдется, чем детям заняться, но передумала. Зачем?

— Александр Павлович, я шестого числа на Кипр собралась — отдохнуть хочется. Если вы до этого числа приедете, то можно будет попробовать. Но запомните, пожалуйста, я ни за что не ручаюсь.

Мой внутренний голос начал ворочаться, просыпаясь, зевнул и сказал голосом Егорова: «Дура, куда ты лезешь?», но я на него цыкнула, чтобы не мешал, и он обиженно замолчал.

— Леночка, — почти простонал Власов, — да если вы мне сможете это сделать, то… Я вас, хотите, на Канары, хотите, на Гавайи отправлю. А, может быть, в Париж? Сейчас, конечно, поздновато. Каштаны уже отцвели, да и сирень тоже. Но ведь Париж — всегда Париж, в любое время года. Только постарайтесь, вы же сможете, я знаю…

— Хорошо. Я попробую постараться. А вы позвоните мне, когда соберетесь приехать — вам же нужно будет гостиницу заказать, да и встретить надо.

Я заварила себе кофе — ну что делать, если я без него думать не могу, закурила и попробовала устроиться в кресле, но мне не сиделось на месте, и я стала вышагивать по комнате от окна к двери, а Васька, устроившись корабликом на спинке дивана, следил глазами за моими метаниями. Наконец, я не выдержала:

— Василис, вот объясни мне, пожалуйста, а какого я, собственно говоря, ангела снова влезла в это дело? Ведь решила же для себя, что все, хватит. Еще неизвестно, как Матвей посмотрит на то, что я сегодня в аэропорту вытворяла — уж в чем, в чем, а в том, что Панфилов ему все расскажет, я ни секунды не сомневаюсь. Да и машина моя на стоянке была. Если они за мной, как изящно выразился Матвей, «наблюдали», то номера мои им известны. Самое время, как теперь любят говорить, «свинтить» подальше, так нет же, меня опять на подвиги потянуло. Ну, чего молчишь?

А Васька в ответ на мои разглагольствования только щурил свои желто-зеленые глаза и сонно кивал головой, борясь с дремотой, которая его всегда одолевала после еды.

Хорошо хоть у меня ума хватило Мыколу не вызвонить на сегодняшний вечер, подумала я, а ведь собиралась, хотелось рассказать ему, чем дело закончилось. А то напел бы он мне знакомый медленный мотив.

Я вспомнила, как Николай орал на меня, что мне постоянно самоутверждаться надо, что мне хочется из любой схватки победителем выйти — прав он, конечно. Так, может быть, и сейчас мне это же самое чувство жить спокойно не дает? Матвея, нечего иллюзии строить, я не победила, меня просто пустили на время поиграть в их песочницу, позволили выполнить свою работу под их присмотром. И если бы я, упаси Боже, действительно стала серьезно мешать, то… Не хочется мне, на ночь глядя, думать о том, что могло бы произойти. Так, может быть, я тeпepь на Добрыниной собираюсь отыграться? Она не хочет, чтобы Власов с сыновьями встретился, а я — наоборот.

Чем же может его так привлекать Екатерина Петровна? Ведь ни кожи, ни рожи, а держит мертвой хваткой. Если он ей расскажет, что ему в Баратов до 6-го июня успеть надо, то не исключено, что она его еще и не отпустит. И, самое главное, что он ее послушается, как миленький. Он так хотел со своими сыновьями встретиться, а ради нее от этой затеи отказался, мечтает хотя бы внуков издалека снять. Хоть и неприятно это, но самой-то себе я могу признаться, что в этой женщине я разобраться пока так и не смогла.

Делать нечего, надо завтра же ехать к ее бабушке. Но если и она мне ничего существенного не скажет, то тогда я уж и не знаю, что делать. Власов завтра не приедет — пока он фотографии получит, пока Добрыниной покажет — он же без нее шагу ступить не может — а захочет позвонить, так сотовый у меня всегда с собой.

Расстелив карту Баратовской области, я стала смотреть, как мне лучше добраться до села Слободка Ивановского района. Наметив маршрут, я завела будильник и легла спать. Дорога мне предстояла неблизкая.

Как ни рано я встала, но выехать смогла только в семь часов. Ведь нужно было не только самой чего-нибудь перехватить на завтрак, но и Ваську покормить, и сварить ему рыбу, которую я, зная теперь его незаурядные способности, оставила в кастрюльке на тумбочке — съест, когда она остынет, а вечером я его покормлю. Так что до Слободки я добралась только к двенадцати часам и, оставив машину около церкви, пошла искать Евдокию Андреевну. Дом бабы Дуси, как ее здесь называли, мне показали сразу же. Довольно большой, сложенный из белого кирпича, он нарядно смотрелся на фоне обыкновенных деревенских изб. Интересно, зачем ей одной такие хоромы? Около него на аккуратных скамейках сидели люди и терпеливо чего-то ждали. Когда я подошла поближе, они встретили меня враждебно:

— Очередь здесь, запишись и приезжай, когда назначит. Мы сами не одну неделю ждем, чтоб к ней попасть. Ишь ты, вырядилась и думает, что ей все можно… — неслось со всех сторон.

— Послушайте, — не выдержала я. — Я ничего не понимаю. Я к Евдокии Андреевне по делу…

— А мы, что же, по-твоему, ради удовольствия? Я сюда из Рязани второй раз приезжаю: первый раз, чтобы записаться, а сейчас — на прием. У меня, может, последняя надежда на бабу Дусю осталась… — заплакала какая-то женщина.

— Да объясните мне, что происходит, — растерялась я, нечасто со мной такое случается. — Какой прием? Какая запись?

— Ты дурочку-то из себя не строй, — сказал солидный мужик, сидящий рядом с маленькой девочкой. — Даже если и проскочишь в дом, то Ксаночка все равно фамилию спросит и, если не по записи, не пустит.

— Хватит! — рявкнула я. — Кто-то один может ясно и четко сказать, куда и почему меня не пустят?

Оказалось, что Евдокия Андреевна известная травница, к которой со всей России едут. Но женщина она старенькая, больше десяти человек в день принять не может, поэтому на меня и набросились, подозревая в попытке пройти без очереди. А Ксаночка — это девушка, которая живет вместе с бабой Дусей, помогает ей по хозяйству, запись ведет и учится, как лечить.

— Ну вот, все и разъяснилось, — с облегчением сказала я. — Я не на прием и без очереди не пойду, не бойтесь.

Дело у меня совсем другое, личное, можно сказать. Вы мне Ксаночку эту покажите, я через нее предупрежу бабу Дусю, что поговорить мне с ней надо, и пойду погуляю, а вернусь, когда вы все уже разойдетесь.

Минут через десять на крыльцо вышла женщина с мальчиком, приговаривавшая:

— Дай тебе Бог здоровья и долгих лет, святая ты женщина. Храни тебя, Господь! — а потом мальчику: — Пойдем, сынок, на церковь денежки пожертвуем и свечку во здравие рабы Божьей Евдокии поставим.

В любой очереди, как это обычно и бывает, хоть к врачу, хоть к парикмахеру, все со всеми уже перезнакомились и были в курсе дел друг друга, поэтому у женщины спросили:

— Ну, что сказала?

— А не рак это вовсе, зря врачи меня пугали, им бы только деньги сорвать, да побольше…

Но я не стала прислушиваться, потому что молодая русоволосая женщина, вся в конопушках, проводив на крыльцо женщину с мальчиком, уже приглашала в дом другого пациента и вот-вот могла исчезнуть.

— Оксана, — крикнула я. — Подождите минутку, — и быстрым шагом направилась к ней.

Женщина удивленно оглянулась, видимо, она не привыкла, чтобы к ней так обращались.

— Меня Ксенией зовут, — поправила меня она. — Только я пока никого записывать не буду. Баба Дуся не велела. И так уже до конца лета каждый день занят.

— Мне не на прием, мне с Евдокией Андреевной поговорить надо о внучке ее, Екатерине Петровне. Вы предупредите ее, что я попозже подойду, когда она всех примет. Как вы думаете, во сколько она закончит?

— Ничего я ей говорить не буду, — сказала, как отрезала, Ксения, у нее даже лицо окаменело. — Она разволнуется, а ей вредно. Уж сколько лет прошло, а она до сих пор сильно переживает, что такую гадину воспитала. Каждый день в церковь ходит, молится, чтобы Бог Катерину вразумил, на путь истинный наставил. Не пущу! — и она повернулась, чтобы уйти.

— Ксения, — остановила я ее. — Мне говорили, что Екатерина Петровна страшная женщина, Матвей ее вообще ведьмой назвал. Только…

— Какой Матвей? — не поняла она.

— Да вы его не знаете, это Матвеев Павел Андреевич.

— Как же это я его не знаю? — удивилась Ксения. — Его здесь все знают. Это ведь он бабе Дусе дом построил и подарил и много еще чего хорошего сделал. Он и маму свою с бабушкой сюда привозил. А вы его откуда знаете?

— Так, Ксения, — протянула я. — Заводи-ка ты в дом, кто там в очереди следующий, и выходи сюда поговорить. Ты знаешь, наверное, что у Павла Андреевича братья есть, ну, не родные, но…

— Знаю, он бабушке карточки показывал, там малыши были, забавные такие, — она разулыбалась, — и братья с женами. Только выйти я не смогу, бабе Дусе помогать надо, ну, и учиться тоже.

— Так вот, боюсь я за них, — я старалась говорить спокойно, но внутри у меня все клокотало. Дура, нужно было сразу же сюда ехать, а не чудеса сообразительности проявлять, на рожон переть. Далеко мне, кретинке, видите ли, показалось.

Тут на моих глазах в облике этой милой женщины произошла разительная перемена, она вся как-то подобралась, напружинилась, взгляд стал жестким и пронзительным, она смотрела на меня внимательно и испытующе, словно решая, верить или нет, пускать или нет.

Э-э-э, девонька, подумала я, а ты, видать, с зоной не понаслышке знакома.

— Хорошо, — сказала она, наконец. — Подходите к трем часам. К этому времени уже и прием закончится, и бабушку я обедом накормлю, да и подготовить ее к этому разговору надо. Я ей травку заварю, чтобы она не очень нервничала.

Она ушла, а я пошла пройтись по селу. Или оно было совершенно нетипичным, или разговоры о том, что деревня гибнет, сильно преувеличены. Здесь был очень даже приличный Дом приезжих, совершенно неуместная для села столовая, на клубе красовались афиши не совсем старых фильмов. Одним словом, здесь текла нормальная жизнь. Однако, приглядевшись внимательно к лицам сельчан, я поняла, что очень многие из них, кто больше, кто меньше, но лагерным воздухом подышали — он ведь на всю жизнь свой след оставляет, опытному взгляду заметный.

Чтобы хоть чем-нибудь себя занять, я зашла в библиотеку, где было пусто и прохладно, и разговорилась с симпатичной пожилой женщиной, которая там работала. Она прожила безвыездно в Слободке всю свою жизнь и могла рассказывать о ней бесконечно. Оказалось, что и Дом приезжих, и столовую выстроили для приезжающих к Евдокии Андреевне больных, чтобы им было где переночевать и поесть, рабочие Матвея, как я поняла, еще в те времена, когда он мотался по области со своей бригадой, и клуб с церковью и школой ремонтировали они же. Слово за слово, мы перешли к приведшей меня в село проблеме — Екатерине Петровне.

— Я прекрасно помню и ее, и всю ее семью, — сказала библиотекарша. — Это была такая трагедия.

— Это вы о Кате? — удивилась я.

— Да что вы, — она махнула рукой. — Я о единственной дочке бабы Дуси говорю, Любочке, которая замуж за Петьку Злобнова вышла. Она такая веселая была, хохотушка. Знаете, Леночка, никогда ни один мужик не сможет причинить женщине столько горя, сколько она сама себе своей глупой бабьей жалостью. Он же невидный был, бесцветный какой-то, ходил за ней все время, как тень, в глаза заглядывал. Вот и выходил. Уж как баба Дуся ее уговаривала, чтобы она за него не шла. А она на своем: его, говорит, никто не любит, мне его жалко. Зато он уж ее пожалел, как своего добился.

Женщина и сейчас не могла спокойно об этом говорить.

— Злобновы, вообще, очень странная семья были, каким-то одним им известным прошлым жили. Слышала я краем уха, что когда-то, очень давно, была у них возможность получить просто сумасшедшие деньги, но сорвалась. Так они никак успокоиться не могли, все что-то искали, вынюхивали. Деньги для них всегда на первом месте были. Петька-то и бабу Дусю, когда уже зятем стал, учить вздумал, что ей деньги за лечение брать надо. А не было такого никогда! У нее и бабка, и мать людей травками пользовали и всегда считали, что не по-божески это. Кто что принесет, то и ладно. Баба Дуся и Любочку пыталась учить, да не вышло ничего, для этого одного желания и знания мало, талант нужен. Ну, баба Дуся Петьку и шуганула, сам, мол, зарабатывай, как сможешь, а меня не учи.

— Так что же, не сложилась у них жизнь, как я поняла? — я взяла инициативу в свои руки, чтобы женщина на посторонние вещи не отвлекалась.

— Не сложилась — это мягко сказано. Ревновал он ее бешено, все боялся, что поймет она, какой он никчемный, и уйдет. Она уже и Катьку родила, а он все никак не угомонится. Дошло до того, что стал ее дома запирать, к матери родной ходить запретил, сначала выпивать начал, а потом и пить уже по-серьезному. Она все терпела и жалела его. Только от веселости ее и характера легкого и помину не осталось, тоскливо ей там жилось, безрадостно. Как-то быстро она увяла, сникла. Знаете, мне кажется, она и дочку-то не очень любила, потому что та во всем на отца похожа была. Может быть, она еще долго терпела бы, да только помню дня за два до смерти избил он ее, да так сильно, что пришлось бабу Дусю звать. Она Катьку-то и забрала к себе, хотела и Любашу тоже, да ее переносить нельзя было. В 76-м это было. Вскорости они и угорели.

— Ну, отравление угарным газом не такая уж и редкость, — заметила я.

— Да, — согласилась со мной женщина, — но не летом.

— Так вы думаете, что это…

— И не я одна, — энергично закивала библиотекарша. — Видно, решила Любаша разом покончить и с ним, и с собой. Он в тот вечер сильно пьяный пришел, люди видели, как он столбы по дороге пересчитывал. Так что не стал бы он печь топить, он и трезвый этого не делал. Но батюшка наш над бабой Дусей сжалился, похоронили Любочку в освященной земле, а не за оградой, как самоубийцу. Только баба Дуся не разрешила Любашу рядом с Петькой класть. Так и лежат поврозь, будто и не муж с женой.

— Да и то сказать, — сменила она тему, — приход-то богатый, все, кто к бабе Дусе лечиться приезжает, обязательно на церковь жертвуют. Батюшка-то наш всегда, когда баба Дуся и Ксаночка за травами собираются, сам их на машине возит, куда они говорят — Евдокии-то уже трудно самой далеко ходить. А случись что с ней, люди ездить и перестанут. Когда еще Ксаночка в силу войдет? Хотя баба Дуся уже сейчас говорит, что получится у той, есть у нее к этому способности. Ксаночку-то Павел Андреевич в ученицы к ней привез года три назад, не местная она.

— Знаете, мне показалось, что Евдокия Андреевна не то, чтобы совсем Катю не любит, но… недолюбливает, что ли, — подлила я масла в огонь, потому что время шло к трем, и я хотела перейти ближе к делу.

— А вы чего же хотели? — удивилась библиотекарша. — Баба Дуся ее воспитала, направление в институт выхлопотала, а та исчезла и на глаза столько лет не показывалась. Другие-то хоть на каникулы приезжали, а эта — как пропала. Приехала только один раз, да и то как-то крадучись, чтобы не видел никто, шмыгнула в дом, хорошо, что баба Дуся в тот момент как раз появилась. У Павла Андреевича в бригаде рабочий ногу сильно повредил, так он за ней рано утром на машине приехал, а тут обратно привез. Она в дом вошла, а там Катя. Ругались они сильно, Павел даже из машины вылез, чтобы пойти посмотреть, не обижает ли кто Евдокию Андреевну. На крыльцо поднялся, а Катя выскочила, чуть с ног его не сбила, и бегом, как будто гонится за ней кто-то. Я почему это все знаю? Мы же тогда в соседних домах жили. Это сейчас она в новом живет.

— Сколько же лет она не приезжала? Может быть, не так уж много времени прошло, как вам кажется? — спокойно, говорила я себе, спокойно. Главное — не насторожить ее. Общая картина была мне ясна, оставалось выяснить у бабы Дуси кое-какие подробности, и все встанет на свои места.

— Помню, что летом, в июле, потому что народу в библиотеке было много, те, кто поступать в институты собирались, к вступительным экзаменам готовились, в августе уже намного меньше стало. А вот год? Дайте подумать. А в 92-м это было, как раз между двумя путчами не путчами, революциями не революциями. Мы здесь так и не поняли, что там в столице происходило. Точно, в 92-м.

Только бы Евдокия Андреевна была со мной откровенна, захотела мне помочь, думала я, перегоняя машину к ее дому. Ну и положение! С одной стороны, и волновать ее нельзя, все-таки возраст более чем солидный, а с другой — если я начну пусть даже не врать, а недоговаривать что-то — она может это понять и не поможет. Я же не знаю точно, что тогда произошло, могу только догадываться с большей или меньшей долей уверенности в отдельных деталях. Ладно, сориентируюсь по обстановке.

Меня уже ждали. Евдокия Андреевна оказалась маленькой худенькой старушкой в аккуратно повязанном беленьком платочке и простом ситцевом платье.

— Садись, детонька, — сказала она. — И говори все, как есть. Нечего меня жалеть. Моя вина — мой и ответ будет, когда перед Господом предстану.

Она требовательно смотрела на меня выцветшими от старости голубыми глазами, и я, поняв, какую страшную боль могу причинить ей своим рассказом, постаралась смягчить его, как могла.

— Ох, детонька, — вздохнула баба Дуся. — Какую же тяжесть ты на себя взвалила! Я так понимаю, что ты остановить ее хочешь?

— Помогите мне, Евдокия Андреевна, — я взяла ее за руку, и эта высохшая, похожая на птичью лапку кисть с тонкой, сухой кожей и просвечивающими синими венками растрогала меня до слез — видимо, сказывалось глубоко загнанное внутрь накопившееся напряжение всех последних дней. — Я знаю, я уверена, что вы это можете, но не знаю, захотите ли.

— Ну, что ж, слушай, — обреченно сказала Евдокия Андреевна. — А потом будем думать, как поступить.

Доставшаяся ей десятилетняя внучка была, с одной стороны, истинной Злобновой и постоянно напоминала ей о ненавистном зяте, а с другой стороны — единственной памятью о дочери. Но делать нечего, Евдокия Андреевна воспитывала ее, как умела, и потихоньку начала передавать свои знания, чтобы не пропали вместе с ней. Катя училась старательно, не просто запоминала, что ей говорили, но постоянно сама спрашивала, интересовалась. Сначала баба Дуся этому радовалась, а потом насторожилась.

— Понимаешь, детонька, вопросы ее были уж очень странные. Я ей объясняю, сколько нужно положить какой травы, чтобы лекарство получилось, а она меня спрашивает, а что будет, если той или иной положить больше или меньше. Поможет это человеку или совсем наоборот, а если он от этого заболеет, то, как сильно, не умрет ли? Я сначала думала, что она просто боится, что навредить сможет по неопытности, и объясняла все подробно. А когда у нас в селе собаки дохнуть начали, да все по-разному, какая от удушья, какая просто утром не проснулась, глаза-то у меня и открылись, поняла я, кого воспитала. Ох, горе горькое… — застонала Евдокия Андреевна.

Ксения встревоженно на нее посмотрела, обняла, начала гладить по плечам, успокаивая. Потом взяла со стола стакан и поднесла ей к губам, как маленькой.

— Попей, бабушка. Успокойся.

Баба Дуся отпила несколько глотков, посмотрела на Ксению с благодарностью и, вздохнув, продолжила:

— Надо было мне тогда грех на душу взять, да не смогла — Любашина ведь дочка. Я уж и сама стала ее бояться. Отравила бы она меня, и рука у нее не дрогнула бы, одно слово — Злобнова. Ездил ко мне лечиться один начальник из райцентра, вот и попросила я его, чтобы он помог ее в институт отправить, с глаз долой. Кабы я знать тогда могла, чем это закончится…

— Евдокия Андреевна, она в Баратове замуж за профессора Добрынина вышла…

Баба Дуся меня перебила:

— Слышала я эту фамилию у Злобновых, и не раз. Давно, еще когда Петькин отец жив был, говорил он, что есть у того книга какая-то, которая им принадлежит.

Теперь мне стал понятен своеобразный метод чтения книг Екатерины Петровны, видимо, эту книгу она в библиотеке и искала. Значит, и замуж за Сергея Степановича она именно поэтому постаралась выйти. Интересно, нашла она или нет?

— Евдокия Андреевна, у него сын с женой на машине разбились, странно это все как-то было: солидный человек, а вел себя, как пьяный лихач. А потом еще одна такая авария была. У артиста Власова так же беременная дочь с мужем погибли, тоже по-дурацки тот машину вел, словно сам на неприятности напрашивался. Она могла это устроить?

— Могла, детонька, могла, — баба Дуся неподвижно сидела, глядя в одну точку, положив руки на колени. — Есть такая трава, невидная, незаметная, редко встречается, но в наших краях водится. Ее корешок надо высушить, растереть, очень от скорби душевной помогает. Когда горе у человека, да такое, что хоть в петлю лезь, ну, кто-то очень близкий погибнет, к примеру. И надо ее всего-то три крупиночки утром взять да стаканом теплой воды запить, и вечером перед сном так же. Человек все понимает, что горе, что беда приключилась, а боли душевной не чувствует.

— Евдокия Андреевна, а отравиться ей можно?

— Нет, детонька, нельзя, а вот до смерти убиться — можно. Если ее чуток побольше взять, ну, десять крупинок хотя бы, то лихость дурная на человека нападает, куражиться он начинает по-глупому.

— Бабушка, это ты про деда Никифора говоришь? — вступила в разговор Ксения. До этого она сидела молча, но, видимо, решив как-то вывести Евдокию Андреевну из этого состояния подавленности, стала рассказывать вроде бы мне, но постоянно поглядывая на нее.

— У него весной жена померла, долго она хворала, бабушка ее лечила, да разве от запущенного рака вылечишь. Поздно она пришла, — объяснила она мне. — Пока жива была, он ее иначе как Машкой и не звал, а тут, как один остался, света белого не взвидел. Пришел, аж черный весь. Помоги, говорит, а то хоть из дома беги. Куда ни повернусь, всюду она: тут платок ее висит, тут валенки стоят, даже на стул, где она сидела всегда, и то смотреть спокойно не могу. Ну, бабушка и дала ему порошка, объяснила, как принимать. Уж не знаю, сколько он выпил, только на следующий день ходил по селу сам на себя не похожий, парней задирал, к бабам приставал. Одна ему шуткой сказала: «Куда ты, стара беда, лезешь?». А он ей: «Я помоложе других буду. Хочешь, докажу?». Она ему: «А докажи!». Так он, дурень старый, на крышу школы забрался, ходит, бахвалится. А как действие травы-то кончилось, понял он, что натворил, просить начал, помогите, мол. Так парни его еле-еле сняли.

— Ксения, я смотрю, вы уже во всем этом немного разбираетесь, так скажите мне, а можно дать эту траву человеку без его ведома? — Действительно, не сами же Добрынин-младший и Глебов ее пили.

Кажется, Ксения своим рассказом добилась, чего хотела — баба Дуся немного отошла и выглядела уже получше, потому что ответила мне она:

— Нет, детонька. Горькая трава, а подсластить нельзя — теряет она от сахара свои свойства.

Зеленый чай, сразу вспомнила я, Добрынины пили зеленый чай. Он же горький, поэтому на вкус никто внимания и не обратил, и с сахаром его не пьют.

— Евдокия Андреевна, а как скоро она действовать начинает? Ну, там, через час, через два? — Мне требовались последние уточнения.

— А быстро, минут через десять-пятнадцать.

— Евдокия Андреевна, простите меня, пожалуйста, за вопрос такой, но только я с библиотекаршей вашей разговаривала, пока ждала, когда вы освободитесь… Одним словом, когда в июле 92-го Катя сюда приезжала, она именно эту траву у вас взяла, да? — Мне самой было больно задавать ей такой вопрос, но надо было выяснить все до конца.

— Да, — ответила мне баба Дуся, и у нее из глаз полились слезы. Она не всхлипывала, не рыдала, не заламывала руки, но от этого обрушившееся на нее страшное горе не выглядело легче. — Сколько человек она убила? — просто спросила она.

— С помощью этой травы — пять, если считать еще не родившегося ребенка. Да и муж ее, профессор Добрынин, тоже странной смертью умер. Он спортом занимался, и сердце у него здоровое было, а только остановилось, и все.

— Значит, шесть, — подытожила Ксения, видимо, она уже тоже неплохо во всем разбиралась.

— Евдокия Андреевна, — мне нужно было уяснить для себя еще один момент. — А Павел Андреевич знал, какую траву она взяла, ведь он в дверях с ней столкнулся?

— Тогда нет, не верила я, что она на такое черное дело решится, чтобы человека жизни лишить. А потом, когда Павлуша приехал и рассказал, что у друга его отца сын с женой вот так на машине разбились, я тоже смолчала — ведь, узнай он правду, убил бы Катьку, не раздумывая. А рассказала я ему все только, когда узнала, что она навсегда в Москву уехала. А что толку? Доказать-то все равно ничего нельзя. Так чем же мы тебе помочь можем, детонька? — судя по ее виду, Евдокия Андреевна все для себя решила, и если бы я сейчас попросила дать мне какой-нибудь яд, чтобы отравить Катьку, не колебалась бы ни секунды.

Ну, что ж, вот и встало все на свои места: Катьке действительно не было необходимости находиться в момент аварии рядом со своими жертвами, поэтому ее и невозможно было в чем-то заподозрить. Да и трава никаких следов в организме, как оказалось, не оставляет. А профессора Добрынина она, может быть, и не собиралась так срочно убивать — он бы ей еще пригодился, чтобы карьеру сделать, да только испугалась она, что Матвей может ему все рассказать — она же не знала в тот момент, что баба Дуся ему ничего не говорила. И хоть уличить ее в убийстве было невозможно, но вот развестись с ней Сергей Степанович мог бы, и пришлось бы ей распрощаться с надеждами на обеспеченную жизнь — ведь при разводе разделу подлежит только совместно нажитое имущество, да и ее будущее как врача было бы в этом случае под большим вопросом. По крайней мере, в Баратовской области. Вот она и подсуетилась. Да, редкостная гадина эта самая Катька Злобнова!

Тем временем Ксения присела на корточки перед бабой Дусей и с тревогой заглянула ей в лицо. А та подняла руку и стала тихонько гладить Ксению по голове, и столько нерастраченной когда-то ласки чувствовалось в каждом ее прикосновении, такая нежность была в ее глазах, такая любовь, что у меня слезы навернулись и в горле запершило. Дай вам Бог подольше побыть вместе, подумала я, какое счастье, что на старости лет рядом с бабой Дусей оказалась Ксения, что бы там ни было у нее в прошлом. И сейчас, глядя на них, я поняла, как много они значат друг для друга, как им тепло вместе. И какой же умница Матвей, как хорошо он все продумал.

Вдруг в эту мирную, почти идиллическую сцену ворвался телефонный звонок.

— Леночка, это Власов. Конверт я получил, и деньги вам перевел, но вот с приездом… — он замялся, — я не знаю, что получится. Катенька очень сильно перенервничала, когда фотографии смотрела, и слегла с сердечным приступом. Вы не могли бы отложить свой отдых, ну, поехать не 6-го, а чуть попозже, когда она поправится?

Это была та самая соломинка! Я здесь, как дура, рисковала лицензию потерять, почти пошла на конфликт с Матвеем, слава Богу все обошлось, но еще неизвестно, каким боком мне эти самые снимки выйдут, да и сейчас пытаюсь его спасти… А он? И меня прорвало. Мне казалось, что с моих губ слетают не слова, а льдинки — столько холода было в моем тоне.

— Александр Павлович, к сожалению, вы, видимо, еще не поняли, что, выполняя ваше поручение, я рискую нажить себе врага в лице такого человека, с которым и сильные мира сего предпочитают не связываться. Кроме того, я рискую потерять лицензию. Причем, навсегда. И никакие деньги не помогут мне ее восстановить. Более того, не кажется ли вам, что госпожа Добрынина как-то очень вовремя заболела, чтобы не допустить вашего приезда в Баратов.

— Не выдумывайте, Лена… — попробовал остановить он меня, но я его прервала.

— Не имею такого обыкновения — что-то выдумывать. Я оперирую только фактами. А вот вас обвели вокруг пальца, как ребенка. Вы знаете о том, что 23-го мая Екатерина Петровна специально прилетала в Баратов на один день и приходила ко мне с любопытнейшим предложением — обмануть вас?

— Лена, что вы говорите? — возмущенно воскликнул Александр Павлович.

— То, что вы сейчас слышите. Она предложила мне оставить себе аванс, а вам сказать, что я не смогла найти ваших сыновей. А когда я отказалась, предложила другой вариант, чтобы я вернула вам деньги с теми же объяснениями, а она возместит мне разницу и оплатит моральный ущерб — ведь мне придется признаться в том, что я не смогла выполнить ваше задание.

— Этого просто не может быть! — потрясенно сказал Власов.

— Очень даже может! — жестко ответила я. — И, если потребуется, я смогу подтвердить свои слова, ведь регистрацию пассажиров в аэропорту еще никто не отменял. А пока предлагаю вам решить для себя совсем простой вопрос: или вы мужчина не только по соответствующей графе в анкете, но и по складу характера и приедете, как мы с вами договорились, в Баратов, или ваша мнимая мужественность не более чем красивая упаковка не очень качественного содержимого! — и я отключила телефон.

Ксения в полном восторге смотрела на меня горящими глазами и показала большой палец:

— Лихо вы его!

А я, посмотрев на бабу Дусю, которая, слушая мой разговор, заметно повеселела, решилась продолжить свои расспросы:

— А как вы думаете, почему Катька все это делает? Ну, с Добрыниными все понятно, а вот с дочерью Власова? Зачем ей это?

— Детонька, все, что она делает, только из-за денег. Нет у нее в жизни другого интереса. Должно быть, человек он богатый, вот и не хочет она ни с кем делиться.

— Но она же и сама очень небедная, не замужем, детей нет… Власов, конечно, человек состоятельный, но таких денег, чтобы ради них на убийство пойти, у него нет. А родня у нее еще какая-нибудь есть?

— Нет, — покачала головой Евдокия Андреевна. — Последняя она из Злобновых, слава тебе, Господи. Так чем же мы тебе помочь можем? — повторила она свой вопрос.

— А вы мне уже помогли, спасибо вам большое. Наконец-то я поняла, с кем мне придется дело иметь, — и я стала прощаться.

Ксения вышла проводить меня.

— Присядь, разговор есть, — сказала она и кивнула на скамью у дома, совершенно естественно обратившись ко мне на «ты». — И сигарету дай.

Я достала сигареты и зажигалку, мы закурили. Она, держа сигарету огоньком внутри ладони — знакомый жест, глубоко затянулась и спросила:

— Помощь нужна?

— Не знаю пока. Думаю, сама справлюсь. А что?

— Значит, Павлу Андреевичу ты ничего говорить не собираешься? Ну, как знаешь, тебе виднее. Запомни на всякий случай. У вас под Баратовом Цыганская слобода есть, если потребуется, найдешь там Галю Прохорову, ее еще Певуньей зовут, скажешь, что от Ксанки Острожной. Обязана она мне сильно, должна помочь, — Ксения говорила все это, глядя куда-то вдаль, и вспоминалось ей, судя по выражению лица, что-то не очень радостное.

— Ты, Ксана, получше за бабушкой присматривай. Не должно бы, но может Катька сюда приехать, свидетеля убрать. — Мне самой стало страшно от этой мысли, но исключить такое тоже было нельзя.

Ксения щелчком отправила окурок в сторону дороги и, проследив за его полетом, равнодушно сказала:

— Удавлю.

И так обыденно это прозвучало, что невозможно было в это не поверить.

— Ага, раздавишь гадину, а сядешь, как за порядочную. Ты лучше что-нибудь другое придумай, — возмутилась я.

— А за бабушку и отсидеть не жалко, — Ксения повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — Ты ведь все уже про меня поняла? — и стала рассказывать: — Я сама из Сибири. Места наши глухие, таёжные, так что врачами мы не избалованы, сами, как умели, так и лечились. У меня в роду все женщины знахарками были, ну, и меня с детства к этому же готовили. Может, и я такой стала бы, если б… Ладно, тебе это неинтересно. В общем, поэтому меня Павел Андреевич сюда к бабушке и привез, что я уже кое-что знаю и умею, да и нравится мне это.

— Знаешь, Ксана, не судите, да не судимы будете. Нет безгрешных, и не будет. Так что не бери в голову.

В этот момент на крыльце появилась Евдокия Андреевна:

— Ксана, где ты там пропала?

Я стала отпирать машину, а Ксана пошла в дом, и, когда она проходила мимо бабы Дуси, та почувствовала запах табака:

— Ксаночка, внученька, да разве ж можно тебе курить? Ты же запахи различать перестанешь. Не надо, милая, ты же бросила, придется снова тебе травку пить. Неслухнянка ты моя.

— Бабушка, да я всего ничего и выкурила-то, — оправдывалась Ксения. — День-то какой тяжелый выдался.

— Евдокия Андреевна, это я виновата, это я ей сигареты дала, — я попыталась вступиться за Ксану.

— Ну да, конечно, и смолить се силком заставила… Ладно уж, спелись, вижу… — и напутствовала меня: — Ступай, детонька, время позднее, устала я, да и тебе еще ехать и ехать. Только прошу тебя, голову-то свою не подставляй. Не прощу я себе, если с тобой что-нибудь случится. Катьки берегись!

До Баратова я добралась глубокой ночью. Всю дорогу я строила различные планы, которые тут же и отметала. Мысль о том, какой же я оказалась идиоткой, что не поехала в Слободку раньше, я сама с собой договорилась отложить на потом, когда вся эта история закончится. Прежде всего нужно, чтобы Власов сюда приехал, и совершенно неважно, с Добрыниной или без.

Обеспокоенный моим долгим отсутствием Васька ждал меня, сидя на пуфике в прихожей, и встретил испуганным взглядом заплаканных глаз — он на собственном горьком опыте знал, что значит остаться одному. И хотя я ужасно устала, но взяла его на руки, прижала, погладила — он в ответ тут же замурчал и стал тереться мордочкой о мою шею — и сказала:

— Не бойся, Васенька, я здесь, я с тобой.

Открыв Ваське в качестве извинения банку лосося в собственном соку, я без сил свалилась на диван. Интересно, подумала я, засыпая, а что сделала бы со мной Ксения, если бы узнала, что всю нашу с бабой Дусей беседу я записала на диктофон.