Это я — Елена: Интервью с самой собой. Стихотворения

Послесловие Елена Щапова как литературный миф

«Елена Щапова де Карли пишет о себе. А кого еще она знает так близко, так досконально, как не себя?» (из рецензии в парижском журнале «Мулета — Б», 1985). Да, действительно, возразить трудно. Ведь жанр первой книги определен Еленой как «интервью с самой собой» (именно таким было оригинальное название). Монолог, в форме которого написана книга, вряд ли поможет нам стилистически классифицировать творчество Елены, монолог — явление индивидуальное, во всяком случае, интересующий нас монолог индивидуален, по-своему оригинален во всем, начиная орфографией и заканчивая эмоциональным уровнем подачи материала (который, впрочем, «скачет» от первой и до последней страницы «романа» — форма также весьма условная). Кстати, первоначально книга вышла без нумерации страниц — открывай любую и… ой, что это?! Уже ль та самая Елена?! — проза, что называется, «неровная» до невозможности, и здесь Елена верна себе и искренна с нами, поскольку принадлежит к числу авторов, которые, видимо, пишут хорошо, когда им хорошо и пишут плохо, когда им плохо (или наоборот).

Что же касается свободы авторского письма (это и лексика, и орфография, и пунктуация), то «Это я — Елена» — книга, в которой автор использовал эту свободу, казалось бы, в полной мере. Впечатление обманчивое. Вот и К. Кузьминский в предисловии «От редактора, взявшего на себя функции корректора» пишет, что до него рукопись уже кто-то правил, хотя он считает, что «автор сам знает, когда и зачем он ставит ту или иную точку». (Напомню, речь идет о книге, вышедшей в Нью-Йорке, за тысячи километров, через океан от многочисленной армии фининспекторов, любящих потолковать о поэзии.) Что же за язык такой у нас, если почти через столетие после Хлебникова нужно открывать Америку в Америке, что, оказывается, и по-русски можно писать «всякие вольности»!

Когда речь идет о свободной прозе (или поэзии) свободного человека, который, к несчастью, пишет по-русски, камнем преткновения является злополучная «ненормативная лексика». И вот ведь парадокс: если Лимонова (бывшего мужа Щаповой) поносили именно за то, что он печатно назвал многие вещи своими русскими (не латинскими или какими другими!) именами и ввел их в литературу, то Щапову чистят за эту самую латынь: «Сколько синонимов — латынских и аглицких — к трехбуквенному слову, красующемуся на каждом российском заборе… То есть, до русского языка графине далеко». Уже невольно ждешь привычных для нас по недавнему прошлому истеричных возгласов «С кем вы, мастера культуры?!», обвинений в недостаточной народности и непонимании «правды жизни» (которые отчасти и прозвучали).

Таким образом, если основным оценочным критерием избрать лексику, выходит, что Лимонов, выражающийся на «крепком мужском языке», справедливо претендует на «народность» (понятность и доходчивость) своих произведений, а графиня, как и полагается ей по чину, вернее, — титулу, пишет «непонятную народу ахинею». И то сказать, ведь что такое язык Елены Щаповой? «Язык графини — это язык московской эстетки 60-х — 70-х годов прошлого столетия, лишь семантически (а не количественно!) отличающийся от языка А. А. Ахматовой (чей язык лишь вдесятеро превосходил словарь Эллочки-людоедки), язык, мягко говоря, убогий». И дался же вам ее язык! — хочется воскликнуть, но нет, надо понять смысл процитированного. Одно можно вынести из вышеизложенной сентенции: произведения Щаповой вредны и антинародны, впрочем, как и поэзия А. Ахматовой (непонятно только, кого же из них хотел уничтожить подобным сравнением загадочный «Н.Н.», написавший рецензию; сдается мне, что обеих).

Подобные реплики легче всего было бы списать на удивительную и всепроникающую «совковость», которая территориально, географически переместилась в центры русской эмиграции вместе с ее носителями (вернее сказать — разносчиками), если бы к ней не примешивалась и какая-то индивидуальная мыслительная примитивность. (Вспоминается гневное обвинение из «Собачьего сердца»: «Профессор, вы не любите пролетариата!» и спокойный на него ответ: «Да, я не люблю пролетариата».)

Зачем ломиться в открытую дверь, уличая Щапову в том, что она «пишет, заранее ориентируясь на богему»?! Ведь она этого никогда не скрывала. Во всяком случае, никогда не ощущала себя частью массовой культуры, несмотря на определенный опыт работы в шоу-бизнесе.

Очевидно, что на Западе традиционная, ставшая уже архаичной, поэзия, рифма, во всяком случае, (то есть — форма, сдерживающая содержание литературного произведения четкими и добровольно приемлемыми автором рамками) существует сейчас весьма условно, в основном, в песнях поп-сингеров и различного рода рекламных роликах, превратившись в необходимый компонент массовой коммерческой культуры.

«Будущее русской поэзии — это проза», — провозгласила Елена Щапова в интервью американской газете «Гринвич Войс» почти революционный для русской литературы тезис. Не торжество прозы над поэзией, а синтез первого и второго дает начало жанру, который Саша Соколов величает «проэзией», а тот же Константин Кузьминский — «поэтопрозой». («…Время флорентийского двора кончилось, последние снобы-эстеты растворились золотыми песчинками в тяжелой черной земле — прозе».)

Хотя на вопросы о влиянии бывшего мужа на ее литературные занятия Елена неуклонно отвечает, что творчество Лимонова никак не могло на нее повлиять, поскольку она всегда была самостоятельным поэтом и до него и после, это самое влияние очевидно. («Когда Лимонов писал стихи, он заставлял своих жен писать стихи, когда перешел на прозу, его жены были вынуждены сделать то же самое…» — Из высказываний Д. А. Пригова; первые признаки мистификации.)

Лимоновский роман, второе действующее лицо которого после самого Эдички — покинувшая его супруга, вышел в свет в 1979 году, а книга Щаповой, в которой «крокодилу Эдику» отведено не самое последнее место, с почти аналогичным названием — спустя пять лет. Признаться, мысль о некоей вторичности, более того — второсортности приходит в голову после разглядывания обложки книги с таким названием да еще и голым (голой) автором в придачу. Однако не во вторичности или второсортности дело. Перед нами — совершенно замечательное явление, этакий «Пигмалион наоборот»: литературные герои вступили в перепалку, сойдя с книжных страниц и приняв облик, навязанный фантазией автора.

Литературный дебют Елены на Западе можно назвать удачным. Вероятно, некоторые из появившихся тогда в эмигрантской прессе рецензий были написаны под впечатлением от книги, а не в надежде внести дополнительные черты в скандальный облик распавшегося семейства. Парадоксальным образом эмигрантское «общественное мнение» наградило бывших супругов разными сторонами одной и той же медали. Роман Лимонова воспринимался как отражение реальной жизни Елены, а книга Елены — как второе измерение существования несчастного, всеми оставленного Эдички.

В том, что рецензенты обвиняли во всем прежде всего автора, имеющего полное портретное сходство с главным героем, персонажем своей книги, нет ничего удивительного. Повторилась история, происшедшая ранее с Лимоновым, которого также упрекали в грехах и аморализме (весьма спорных и относительных, кстати) его героя-двойника.

Итак, Щапову, вернее, ее героиню уличали в: а) кокетстве (позерстве), б) неискренности (неестественности). Это самое основное, ну а дальше — по-мелочи: снобизм, высокомерие, недостаточная левизна (крутизна) или, наоборот, чрезмерная невоздержанность. Интересно, что на фоне всех этих многочисленных и смертных грехов лимоновский Эдичка выставлялся вдруг в совершенно непривычном для него амплуа положительного героя: он-де честный, искренний — «наш», короче говоря, хотя и распиздяй порядочный.

В доказательство приводился все тот же злополучный язык, «язык будущего», «…наблюденный (слово хорошее! -Я.М.) поэтом, язык харьковских низов, язык нелитературный, язык, собственно говоря, протолитературный, то есть которому еще предстоит создать литературу».

Приговор был неумолим: по всем категориям «Это я — Елена» уступала «Это я — Эдичке» (читай: графиня Елена Щапова де Карли облажалась прилюдно перед «парнем с окраины» Эдуардом Лимоновым).

Елена утверждает, что, написав «Эдичку», Лимонов таким образом сублимировал свои переживания, попранное мужское достоинство. И действительно, эмоциональный уровень повествования в романе часто «зашкаливает», начинается самое бессовестное давление на психику читателя. Книга Щаповой выглядела бы, мягко говоря, странно, если бы она избрала точно такой же или аналогичный истеричный стиль. Она предпочла использовать созданный для нее Лимоновым имидж «женщины легкомысленной, аморальной, откровенно пустой» (определения из предисловия к первому отечественному изданию романа).

Героиня Щаповой действительно легкомысленна, и в ее планы не входит изменение мира в лучшую сторону, она достаточно коммуникабельна и, вместо того, чтобы посещать совершенно непонятные собрания каких-то американских анархистов, предпочитает устроить «наспех состряпанную сексуальную революцию».

В ответ на абсолютную лимоновскую серьезность (что и говорить, с юмором во всех его произведениях дела обстоят невесело), Елена выбирает тактику всесокрушающего сарказма, которая имеет или не имеет успех в каждом конкретном эпизоде. Причем, ее сарказм и ирония направлены прежде всего на себя. Да, часто она кокетничает, любуется собой, упивается собственной болтовней и как раз в тот момент, когда начинает говорить серьезно, повествование становится порою скучным.

Нужно отметить, что «Это я — Елена», книга «о личных ощущениях того времени», достаточно эклектична и по форме, и по содержанию. Тексты, вошедшие в нее, сменяют друг друга по законам карточного пасьянса — неизвестно, что прочтешь на следующей странице. Отсутствует собирающая книгу воедино сюжетная линия, могущая помочь читательской интуиции представить дальнейший ход описываемых событий.

«Интервью с самой собой», исповедь, саморазоблачение ведется по всем аспектам личной жизни героини, будь то сцены лесбийской любви, неудобство и шок, доставленные эксгибиционистом-пуэрториканцем, первые детские сексуальные переживания или какие-то пикантности карьеры фотомодели. Все эти сюжеты перемешаны друг с другом, словно разноцветные стекляшки в детском калейдоскопе, трудно понять, где правда, где вымысел, что было, а чего не было и быть не могло. Книга неожиданно начинается и столь же неожиданно заканчивается, создается впечатление, что она и не начата, и не закончена, и как таковой ее не существует, — вымысел, литературная мистификация от начала и до конца: и по форме, и по содержанию, и по жанру, и по стилистике — ничего этого нет.

Книга «Это я — Елена» стала своеобразным внежанровым трамплином, помогшим Щаповой из поэтессы (ах да! она не любит так себя называть), поэта превратиться сначала в «проэта» (по определению упомянутого уже Саши Соколова, мэтра внежанровых мистификаций), а потом — в полноценного и интересного прозаика. В романе есть несколько поэтических включений, органично вписывающихся в структуру прозаического текста, зачастую даже стилизованных под него.

…Первые поэтические опыты Елена совершила в семь лет. Серьезно заниматься поэзией начала в 1967 году, после замужества и знакомства с двумя представителями так называемой «барачной» лианозовской школы — Игорем Холиным и Генрихом Сапгиром, которые и были ее учителями. И. Холин говорит, что поначалу Елена с гордостью заявляла, что пишет она «под Сапгира и Холина». Вскоре ее имя стало пользоваться определенной известностью в кругах московской литературной богемы. После знакомства с Лимоновым, когда Елена нашла в нем родственную поэтическую душу и «влюбилась в его стихи», их имена почти всегда упоминались рядом и ассоциировались друг с другом.

В 1971 году произошло неформальное объединение нескольких московских поэтов (И. Холин, Г. Сапгир, В. Лён, Я. Сатуновский, Вс. Некрасов. В. Бахчанян, Э. Лимонов и Е. Щапова), получившее впоследствии название «Конкрет». Объединение это было настолько неформальным, что за 4 года его существования не было написано ни одного манифеста (как известно, без этого не могла бы существовать ни одна литературная группировка начала века). Нечто вроде манифеста (вернее — оправдательная записка о причинах его отсутствия) было задним числом написано Лимоновым для знаменитого и роскошного альманаха «Аполлон-77», выпущенного М. Шемякиным в США, где среди всего прочего была опубликована и подборка участников «Конкрета»:

«Всех поэтов группы объединяет отсутствие старой „черной романтики“. Мы от символистских и акмеистских ужасов ушли, увидав свои ужасы в другом — в быту, в повседневности, в языке. Да, мы использовали примитив, где это нужно — прозу, бюрократический язык, язык газет. Творчество поэтов группы „Конкрет“ наследует традиции старого русского авангарда, но не традицию акмеизма — наиболее распространенную, а более редкую традицию футуризма и, кое в чем, — традицию следовавшей за футуризмом группы обэриутов».

Отъезд за границу сей поэтической четы, эмиграция «мы — национальных героев» в 1974 году стала переломным моментом в судьбах неофициальной московской окололитературной тусовки. Фактически с этого момента и началось непроизвольное и неестественное деление андеграундной среды, противостоявшей официозу, на уехавших и оставшихся:

Заграница, эмиграция, как мы знаем, развела старомодно и романтически влюбленных супругов, разделила двух поэтов, работавших вместе, превратив их в прозаиков и литературных оппонентов. Тем не менее, даже спустя много лет после того, как это произошло, их имена по-прежнему упоминаются вместе. Слишком значительное место в творчестве каждого из них уделено их личным взаимоотношениям, чтобы, говоря о Лимонове, забывать о существовании и произведениях Елены, и наоборот.

Для «Аполлона-77» Лимонов написал и короткую справку о поэзии Щаповой:

«Мир ее поэзии очень своеобразен и очень „положителен“. Вот уж кто совсем загадочно не испытал на себе влияния советской идеологии. В ее стихах предстоит перед нами Россия — наша небесная Родина. Удачны ее „антологические“ стихи — такие, как „Пир для короля“, „Война 1812 года“. Чисты и прозрачны ее идиллические стихи — „Сладкий воздух“, „Мальчик пьет воду из колодца“. Пишет она совершенно свободно, нестесненно, как Бог на душу положит, порою поражает совершенно наивными рифмами, но они у нее свежие и живые. Ей все на пользу. Что у других выглядело бы неуклюже, у нее изящно и уместно — т. е. она обладает прекрасным врожденным вкусом. Лирическая героиня ее стихов — немножко рассеянная странная молоденькая дама, почти девочка. И такая героиня приятна».

После того, как Елена стала общаться в основном с людьми, которым литература была, по выражению Лимонова, «до пизды дверцы», изменилась не только ее поэзия, изменилось то доброжелательное отношение к ней Лимонова, которое всегда его отличало: «Мутность, мутность и мутность. Какие-то завтраки с королем. Все куда хуже, чем было, не стихи, а каша полубессвязных предложений, предмет которых в основном самообожание». Так он отнесся к изменению ее творчества и к изменению их личных отношений.

Думается, что, останься Елена в Союзе, из нее получилась бы неплохая детская писательница, может быть, даже очень популярная и преуспевающая. Ведь помимо пяти сборников ее стихов, ходивших в самиздате и по всем признакам не могущих быть опубликованными у нас в то время, Щапова — автор двух вышедших в государственных издательствах книг для детей. Но судьба распорядилась иначе. Ей не суждено было, подобно Сапгиру и Холину, стать постоянным автором «Мурзилки» и «Веселых картинок».

Ее стихи публиковались в нескольких крупнейших альманахах и журналах русской эмиграции. Некоторое время она была тесно связана с деятельностью вивристов, входила даже в редколлегию «Мулеты», демонстративно покинутую ей, кстати, в знак протеста против публикации в «семейном альбоме» стихов Наташи Медведевой. В 1985 году небольшим тиражом в Нью-Йорке Александром Глезером была выпущена ужасно отредактированная, а, вернее сказать, не редактированная вовсе, поэтическая книжечка Елены Щаповой, куда вошло 35 ее текстов. За переводы своих стихов на итальянский язык она была удостоена нескольких наград.

Таким образом, Елена Щапова де Карли стала едва ли не единственной представительницей современного русского поэтического авангарда, получившей подобное признание за пределами эмигрантской среды.

Несмотря на это, многие до сих пор считают Еленины успехи за границей исключительно результатом лимоновской скандальной популярности. Владислав Лён, например, утверждает, что: «Поэта Щаповой не существует! Все ее стихи были написаны за одну ночь мной и Лимоновым!» «Лён скучно врет, — живо и едко парирует Эдвард Лимонофф образца 1992 года. — У нее достаточно таланта и без Льна». Этим утверждением, ставшим своеобразным апофеозом литературной мистификации конца XX века, имя которой ЕЛЕНА ЩАПОВА графиня де КАРЛИ, лучше всего и закончить эту статью.