18 FOECUNDA[39]

После многих приключений, пройдя множество дорог, миновав множество городов, сел и лесов, в самом начале лета усталый путник добрался наконец до имения Холленда. Он был бдителен и увертлив — такого к стенке не припрешь — и много к чему равнодушен. Болезнь приучила путника к задумчивости. В противном случае его, чего доброго, сочли бы легкомысленным ветропрахом.

Эллен вступила под сень дерев и прошлась между темными стволами вдоль реки, в пределах видимости дороги.

Ощущение было такое, словно дрейфуешь себе по течению, вроде как на рыбалке.

На краткое мгновение девушка задержалась у недвижной заводи под мостом — и тут раздался негромкий свист. Вместо того чтобы враждебно проигнорировать вольность, как в городе, девушка обернулась.

— О, да ты еще здесь… А я думала, ты давно покинул здешние края.

— Здешние края, — эхом повторил незнакомец. Стоял он более-менее лицом к девушке. — К слову сказать, чего ты поделываешь-то?

— За отцом приглядываю.

— А за ним надо приглядывать?

— Может, и нет.

— Наверное, порою так вот сразу и не поймешь. — Незнакомец скрестил руки на груди, но не то чтобы грубо.

«Он — мой отец, — хотелось сказать ей. — А ты его вообще не знаешь».

— Как насчет яблочка?

Искушению разделить трапезу, равно как и искушению гладкой, сферической объемности, наглядно демонстрирующей изъятое количество, противиться невозможно. Эллен потянулась к яблоку; при этом рукав ее скользнул назад, оголяя предплечье.

— Вчера из дома я видела кого-то очень на тебя похожего.

Но тот уже по-мужски куснул яблоко и потому только кивнул. Челюсти его работали вовсю: ни дать ни взять конь, подумала про себя Эллен. Как бы то ни было, они шли себе сквозь строй разнообразных деревьев в дальний конец длинного загона.

— А сколько здесь всего эвкалиптов, как ты думаешь?

— Сдается мне, даже отец уже со счета сбился. Вообще-то он их все в книжицу записал.

— Их тут, небось, сотни и сотни.

Они вышли к купе неопределенного вида кустов, что в естественных условиях растут на песчаной полосе в южной части австралийского континента.

— Где-то здесь. — Эллен развернулась лицом к дому. — Я подумала, это был ты… вот здесь где-то.

— Из всех эвкалиптов малли меня вот нисколечко не трогают. Они словно бы никак не могут решиться, какое направление выбрать.

Незнакомец хитро, заговорщицки подмигнул, чего на данной стадии Эллен принять ну никак не могла.

— А тебя малли разве не оставляют равнодушной? Ты разве не предпочтешь добрый старый крепкий эвкалипт, ну, вроде как на календарях рисуют? — с надеждой осведомился он.

— Меня они вообще не интересуют — никакие! Менее интересной темы девушка и представить себе не могла. Единственными гостями в усадьбе бывали мужчины, желающие угодить ее отцу, и все они щеголяли своими дурацкими пространными познаниями о деревьях. Само слово «эвкалипт» — многие поручились бы, что слова красивее в целом мире нет! — для Эллен стало словом невыносимым, более того — источником неприятностей. Любой, кто вступал в мир эвкалиптов, возвращался как бы умалившись, с ограниченным кругозором — так считала она. А теперь вот и незнакомец, что стоял рядом с нею, теребя листок, — наверняка и он такой же. И хотя видового названия он вообще-то не назвал — к слову сказать, то был узколиственный малли (он же эвкалипт плодоносный, Е.foecunda), — молодой человек явно его знал, ибо он скользнул по кусту взглядом и откашлялся.


Жил-был один итальянец (сообщил незнакомец), торговал в Карлтоне фруктами.

Этот человек (продолжал рассказчик) первым в Мельбурне назвал себя ФРУТОЛОГОМ — а ты не задумывалась, откуда вообще взялось это слово? — более того, заказал соответствующую вывеску зелеными буквами. Фрукты его были — первый сорт. Жил он прямо над лавкой. Родители у него умерли. А еще он был горбун. Не то чтобы совсем калека, но достаточно, чтобы губы его малость скривились на сторону. Все в нем души не чаяли. С женщинами он был — сама внимательность. Они же, в свою очередь, не позволяли слова дурного сказать ни о нем, ни о его фруктах, хотя при любом намеке на брак качали головами и разражались смехом.

Его лавка в Карлтоне славилась выставками фруктов. Каждое воскресенье фрутолог составлял свои композиции — с величайшим терпением и искусством, за плотно закрытыми ставнями. В чем, в чем, а в оттенках и формах у него недостатка не было.

Традиционные пирамиды из яблок и тому подобное фрутолог отмел сразу как пошлую безвкусицу. Вместо того он выкладывал подробные карты Италии из зеленых и желтых перцев или штат Квинсленд — в честь сезона манго. Запомнились также национальные флаги, футбол, разумеется, несколько вариантов часов и мотоциклист. По мере того как искусство фру-то лога росло, он все чаще обращался к фруктовым скульптурам: здесь было и Рождество Христово, и Айерс-Рок[40] из тасманийских яблок, и антивоенные сцены с использованием мускусных дынь, аноны и ананасов.

Это его хобби, к слову сказать, и бизнесу весьма способствовало. «Ну, что вы для нас на этой неделе выдумали?» — спрашивали люди.

Заботливая внимательность, что горбун щедро изливал на свои витрины, поначалу цель преследовала вполне себе скромную: рассеять ту характерную атмосферу запустения, «что воцаряется в англосаксонских городах по воскресеньям»[41]. В то же время выставки радовали покупателей, да и просто случайных прохожих. Постепенно композиции усложнялись, становились все более честолюбивыми по замыслу, требовали от автора все большего терпения, изобретательности и упорства. Горбун продолжал себе тихо-мирно обслуживать покупателей, а фруктовые скульптуры между тем набирали размах.

По соседству, в кондитерской, работала одна девушка. Время от времени она заглядывала во фруктовую лавку — купить гроздь винограда или там еще чего-нибудь. Всякий раз, как девушка проходила мимо, горбун замирал — и провожал ее глазами. Она же так ни разу и не оглянулась, не посмотрела в его сторону, не дала понять, что замечает его присутствие, даже когда он стоял на тротуаре в фартуке.

Как-то раз торговец угостил ее виноградом: она приняла подношение, едва поблагодарив. И уж конечно, никакого интереса фруктовые композиции в ней не вызывали — неудивительно, что автор из кожи вон лез, пытаясь превзойти самого себя.

А надо сказать, что у девушки этой были удивительнейшие голубые глаза — такие скорее подошли бы персидской кошке (дистиллированный вариант туманной синевы гор к западу от Сиднея). Что еще более удивительно и, возможно, напрямую связано с цветом глаз: эта девушка не упускала ни малейшей возможности полюбоваться на себя, причем гляделась не только в зеркала, но и в окна, и в стеклянные двери, и в капоты машин, и в лужи. Идет куда-то или с кем беседует — а сама так и стреляет глазками, так и высматривает, не отразится ли где-то. А порою только глянет на свое отражение — и давай поправлять прическу или одежду. Ничего с собой поделать не могла. Вот вам, пожалуйста: эгоцентризм, развившийся до нервного тика.

«А она была просто хорошенькая или по-настоящему красивая?» — гадала про себя Эллен, размышляя о голубых глазах.

Хорошенькая или красивая, какая, в сущности, разница? У нее были длинные, довольно-таки прямые волосы и пустенькое личико. Бедняга горбун на ней совсем помешался. Дескать, без этой девушки жизнь его никчемна и бессмысленна.

Всякий раз, как только ему выпадала свободная минутка — да что там, даже клиентов обслуживая! — фрутолог размышлял над тем, как бы привлечь внимание девушки.

Он сел к столу, составил список. Скрупулезно проанализировал цвета. Рассчитал количество. Отдельно заказал экзотические фрукты. На рынке он собственноручно отбирал плоды и взвешивал их на руке, оценивая как форму, так и ровную гладкость цвета.

Все воскресенье горбун проработал за закрытыми дверями лавки. Просидел до самого утра, добавляя последние, завершающие штрихи. Он был вроде тех хлопотливых птиц, что водятся на Новой Гвинее: самцы прилежно таскают в свои гнезда бутылочные пробки и осколки стекла, чтобы привлечь самку.

У входа, как всегда, столпились зеваки и первые посетители; горбун поднял ставни — ни дать ни взять политик, торжественно открывающий бронзовый монумент! — и над толпой поднялся восхищенный гул.

Первое испытание шедевр выдержал.

Теперь фрутологу оставалось только ждать.

Кое-кто из туристов уже щелкал фотоаппаратом; дети, возбужденно подскакивая вверх-вниз, тыкали в витрину пальцем. Один из покупателей — он читал лекции по истории искусства в тамошнем университете — принялся поздравлять автора.

— Шедевр, настоящий шедевр! А я такими словами не бросаюсь…

Тут появилась она — на высоких каблучках. Горбун, не дослушав до конца, бросил покупателя и выскочил на крыльцо.

Торопясь на работу, девушка все же успевала стрельнуть глазками вправо-влево, высматривая зеркальные поверхности. И однако — да что ж такое? — она прошагала мимо витрины, не заметив ничего примечательного.

Горбун слонялся туда-сюда и ждал. Ближе к полудню девушка снова прошла мимо — и опять ничего не заметила; и во время перерыва на ланч — тоже; и вечером, по пути домой, когда внимание ее привлекла отнюдь не фруктовая скульптура, но боковое зеркало заднего вида на припаркованном тут же грузовике.

Ведь вот же она, в точности воспроизведенная в витрине: голова и обнаженные плечи, потрясающе убедительная арчимбольдовская[42] мозаика: ее персиково-кремовая кожа; ломтики яблок и финики, ставшие носом; лоб из папайи; банановый подбородок; поблескивающие гранатовые зубки; брови — киви; губы — сочные сливы; связки гуавы — вместо ушей; груши — плечи; и прочие частички и кусочки, слишком ненавязчивые, чтобы опознать их с первого взгляда, однако привносящие свой вклад в единое целое. При помощи складочки на лбу, куда автор аккуратно вложил нектарины и фиги, ему даже удалось передать ее эгоцентризм.

Все на месте, все воспроизведено с любовной точностью все, кроме глаз. Отыскать бледно-голубой фрукт торговцу не удалось. А без глаз девушка, по всей видимости, себя просто не видела.

И рассказчик, подавшись вперед (и словно случайно задев при этом Эллен), уперся ладонью в роскошный гладкий ствол, принадлежащий, так уж вышло, эвкалипту южному голубому (он же эвкалипт двуреберный, Е.bicostata).

Загрузка...