Факиры-очарователи

Часть третья [ОЧАРОВАНИЕ ИНДИИ]

<На следующий день [после посещения гарема Пейхвы], к великой радости Амуду, который нашёл пребывание в Бенаресе несколько однообразным, так как не мог позволить себе обычных чудачеств, имея соглядатаем английскую полицию, я покинул Бенарес и отправился в Канпур, Агру, Дели и Лахор, а оттуда, через горы Виндхья, Бонделькунд и Кандейч. аж до Аурангабада [с пещерными храмами Карли] и Эллоры, знаменитые раскопки которых я предполагал посетить. Мне хотелось попытаться разгадать таинственные и безмолвные надписи, которые последователи Брамы выгравировали на стенах этих храмов, устроенных в гранитных горах за столетия до того, как пастухи Верхнего Египта создали нечто подобное в Фивах и Мемфисе.

Должен признаться, я был очень доволен тем, что оставляю своё пребывание в городе, чтобы снова начать, по своей старой привычке, краткие дни путешествия с винтовкой в руке по неизвестным странам, пересекая, в зависимости от местности, иногда обширные джунгли — неприступные убежища диких зверей, иногда бескрайние леса, где одни только следы караванов оставляли какую-то одинокую тропу, ведшую нас.

Перед тем, как покинуть Бенарес, я отправил обратно в Чандернагор свою лодку и гребцов, которых держал до последнего дня, так как часто случалось мне по вечерам, когда Ганг при свете луны окружал Бенарес серебряным поясом, садиться в лодку и, отдыхая, покачиваться в течение долгих часов на волнах под ритмичный шум вёсел и монотонное пение бенгальских моряков. Щедро вознаградив их, я вручил каждому небольшой памятный подарок в виде полного одеяния из шёлка и золотой бенаресской ткани, и все они пообещали надеть его на следующую пуджу (пир) в мою честь. Эти добрые люди ушли от меня со слезами на глазах, с множеством салямов ([приветствий]) и пожеланий счастливого пути, и ни одна песня не возвестила их отплытия, когда лодка, покинув гаты Бенареса, начала спускаться по священной реке.>

Покинув Бенарес, мы поехали до Аллахабада берегом реки, а потом на пароме переехали на правый берег Ганга.

Я взял с собою экипаж, в котором путешествовал и раньше: это была очень длинная фура с покрышкой из циновок. В ней помещался мой матрац и вся наша провизия.

Фуру тащили два чёрных быка, два красавца, сильных и выносливых, но кротких, как овечки.

Со мною было трое слуг: мой нубиец, Амуду, слуга-метор Тчи-Нага, прибывший со мною из Пондишери, и виндикара или погонщик быков по имени Чокра-Дази-Пал, которого я нанял в Бенаресе.

Я звал его лишь последним именем, к тому же оно звучало гордо — Пал, т.е. господин, повелитель. А всё его имя означало: маленький паж, танцующий перед господином.

Надо прогуляться на Дальний Восток, чтобы услышать такие цветистые имена. Но так как я находил мало удовольствия в прибавлении к своим приказаниям фразы «маленький паж, танцующий перед господином», то я просто говорил: «Пал, запряги быков!» и т.п.

В первые три дня пути мне было трудновато примирять моих слуг.

«Маленький паж» не хотел слушаться ни Амуду — из-за того, что тот был негр и что на голове у него вместо волос была курчавая шерсть, ни Тчи-Нагу, под предлогом того, что каста погонщиков быков была, по его мнению, выше касты бохи, т.е. скороходов, из которой был мой слуга-метор.

Я привык пускаться в путь с восходом солнца; в день, назначенный для отъезда, я встаю и вижу, что ничего не готово. Амуду заявляет, что Пал не желает исполнять его приказания.

Немедленно приказываю погонщику приготовить быков и слушаться распоряжений Амуду и Тчи-Нага, как моих собственных.

В пышных фразах, присущих сынам востока, он ответил мне, что я его господин, что я для него являюсь на земле глазом самого Брамы и что он понял мои приказания.

Но завтра утром — повторение вчерашнего, мой нубиец пришёл в отчаяние от нежелания погонщика приняться за свои обязанности.

Тогда я решил принять более крутые меры.

— Слушай, Пал, — сказал я ему, — если завтра утром быки не будут во время запряжены, то глаз Брамы велит отсчитать тебе десять палочных ударов, чтобы показать, что смеяться над собой я не позволю.

Телесные наказания внушают мне отвращение, но я должен сказать тем, кто вздумает меня осудить, что на крайнем востоке от слуг ничего не добьёшься, если время от времени не прибегать к строгим мерам наказания.

Я помню, в Пондишери у меня долго жил повар, по имени Мутузами, который был самым лучшим и самым преданным слугою, но это не мешало ему получать свою порцию наказания приблизительно раз в месяц; это случалось с ним каждый раз, как им овладевало желание выкинуть какую-нибудь штуку или растратить на свои удовольствия ту сумму, которая отпускалась ему на провизию. Обыкновенно он сам являлся ко мне и говорил:

— Господин, — мне кажется, что злые духи хотят опять овладеть мною!

Я приказывал легонько наказать его, и он успокаивался месяца на полтора.

Детски наивный, хитрый и ленивый народ, который нельзя выпускать из рук, иначе он сядет вам на шею.

Я знал одного <военно->морского аптекаря<медика>, который был слишком мягок и не хотел применять телесные наказания. И что же? Жизнь его стала невыносимой, и ему пришлось уехать из Индии — он ел тогда, когда слуги благоволили вспомнить о его существовании, приказания его не исполнялись совсем и кончилось тем, что прислуга так обнаглела, что пила его вино, ела его консервы и чуть не спала на его кровати…

Угроза моя произвела очень небольшой эффект; виндикара хотел, очевидно, испытать меня и решил каждое утро оттягивать два-три часа, что, конечно, должно было повлечь за собою продление моего путешествия. Утром я приказал Амуду отсчитать хитрецу десять ударов. Амуду торжествовал и лепетал на своём живописном диалекте: «Твоя не верила, твоя бита, твоя почёсывается, <твоя ёжится,> твоя укушен!»

Мне кажется, что нубиец действительно твёрдою рукою отсчитал ему эти десять ударов, так как погонщику пришлось прибегнуть к листьям остролистника, чтобы утишить боль… Но зато с этой минуты я не мог пожаловаться на небрежность «маленького пажа, танцующего перед господином»…

После двенадцати дней пути, мы без всяких особенных приключений прибыли в Канпур, город знаменитый по осаде, которую он выдержал при восстании сипаев.

<Канпур простирается на правом берегу Ганга, в провинции Аллахабад, примерно в двухстах пятидесяти лигах от Калькутты. Есть желание видеть в руинах около этого города остатки [легендарной} Палиброты, старого и древнего города браминов, но ничего серьёзного, что придавало бы веса этому мнению, и никаких подлинных следов этого знаменитого города обнаружено не было.>

Канпур, несмотря на красивый вид свой с другого берега реки, внутри, как и все азиатские города, построен довольно скверно, и в нём нет, как в Бенаресе, ни великолепных памятников, ни замечательных зданий, <которые усиливали бы его монументальность>.

Однако, как пейзаж, он красив, и в особенности хороши его окрестности, где много <уединённых> мечетей и пагод, окружённых деревьями, <которые придают достаточную живописность осматриваемой местности>, и куда стекается много паломников.

С другой стороны реки, откуда мы в первый раз увидели город, мы заметили купола в виде митры, являющие собою чисто индусский стиль. Купола принадлежали двум пагодам, против них стоял дворец богатого туземца, а вдали виднелись бунгало английского квартала. Панорама эта мне так понравилась, что я перенёс её карандашом в свой альбом, который с каждым днём пополнялся новыми и новыми эскизами.

<Вид на город со стороны сельской местности в значительной степени скрыт холмом, который возвышается, как естественный форт, посреди бесплодной равнины и отделяет его от мест расквартирования англо-индийского гарнизона.>

Канпур — довольно важная стоянка английских войск<военная база на берегу Ганга со стороны территории [княжества] Ауда> с сильным и значительным гарнизоном.

<Районы расквартирования занимают очень большую площадь земли; на протяжении почти десяти километров они предлагают непрерывный ряд домов, садов, парков, вид которых наиболее приятен. Они были освоены в буквальном смысле на песчаной равнине, ибо, хотя Канпур расположен в Доабе [(регион междуречья Ямуны и Ганга)], который славится своим изобилием и плодородием, но местность, непосредственно окружающая его, представляет собой засушливую пустыню. Эти районы расквартирования в значительной степени пересечены оврагами и перемежаются густыми зарослями, индийскими храмами и базарами, похожими на деревенские. Этот ансамбль являет самое незаурядное и любопытное зрелище.>

Дома английских офицеров <— большие, просторные —> очень удобны, с массой света и воздуха, с большими верандами <и покрыты блестящей лепниной, которая придаёт им вид каменных зданий>. Я получил приглашения от нескольких офицеров, посетил эти миниатюрные дворцы и ещё раз убедился, что когда индусов не торопят и предоставляют дело их вкусу, то они являются первейшими в мире архитекторами и декораторами.

Все сады, которые я видел, очень плодородны и прекрасно содержатся; кроме чисто местных продуктов, там отлично культивируются все европейские фрукты и овощи.

Лимоны, апельсины и вообще все фрукты родятся так обильно, что ветви деревьев гнутся под их тяжестью.

Мангостан, гуаява, <яблоко-корица (сахарное яблоко),> лечи, ананас, <бычье сердце (кремовое яблоко),> бананы произрастают в таком количестве, что никто не даёт себе труда нагнуться, чтобы поднять их, а рядом персики, фиги, сливы, земляника, абрикосы и виноград такой величины и такого вкуса, о которых в Европе не имеют и представления.

Базары переполнены мясом, птицей и дичью. Я купил целую клетку, наполненную живыми курами, индейками, куропатками, утками и индийскими фазанами. Все они сидели в разных отделениях.

На лотках у продавцов лежали груды прекрасной рыбы из Ганга, и, странная вещь, я встретил там многих английских фермеров, устроившихся, как в родной стране. Они делают сыр и масло, откармливают свиней, которых превращают в копчёное сало и в очень аппетитную йоркскую ветчину. Но несмотря на её привлекательный внешний вид, я не решился купить эту ветчину, предпочитая ей привозную из Англии — всё-таки опасно есть свинину, взращённую под тропиками.

<В городе есть прекрасный театр и хорошо организованный клуб; я провел несколько часов в последнем заведении, которое посещают только офицеры и чиновники государственной службы, и нашёл там всё тот же неизменный комфорт, который англичане приносят с собой повсюду с постоянством, свидетельствующим скорее об их национальной гордости и преданности привычкам, чем об их уме. В самом деле, ведь ясно, что огромные куски изысканной говядины с морем алкогольного светлого эля, и это постоянное злоупотребление бренди (соотносится коньяку), а также их преувеличенная мания к содовой, кларету и виски не очень подходят для всепоглощающего климата Индии; и что такой режим, едва выносимый под туманным небом Англии. становится тем же самоубийством на экваторе и в тропиках.

Природа, гораздо более умная, чем англичане — как видно, ребята не вполне убеждены в этом — дала каждому климату продукты, необходимые для питания людей, в нём живущих: фрукты, овощи, зерно, а также чистую воду для питья и мало мяса (или совсем без него) на экваторе и в тропиках; мяса же и вина щедро — только в холодном климате. Но пойдите-ка и убедите англичанина, что он убивает себя, объедаясь говядиной и [упиваясь] бренди при сорокаградусной жаре; этот человек ответит на вашу попытку той холодной, тщеславной, надменной улыбкой, которую носят все добрые англичане на континенте, как все они носят одни и те же перчатки, одну и ту же куртку, одну и ту же сумку, одну и ту же подзорную трубу — все, от члена парламента до торговца ножами из Бирмингема…>

Мы простояли лагерем у Канпура два дня, но так как не оказалось ничего особенно любопытного для осмотра, то я подал сигнал к отправлению в Агру, до которой было около десяти дней пути. На другой день <после отбытия> мы достигли левого берега Джумны [(Ямуны)], самого большого притока Ганга. Вечером мы расположились на небольшой площадке, окружённой кустарником; я уже давно заметил на песке следы тигра, и мне хотелось поместить мой маленький караван так, чтобы ему не грозили какие-нибудь неприятные сюрпризы, <которые могли быть скрыты в кустах и густых зарослях кактусов и гуаявы>. И я хорошо сделал, так как рёв диких зверей стал беспокоить моих быков.

<Я спал, как говорят в просторечии, вполглаза, лежа в моей фуре, положив руку на оружие; небольшой костёр рядом, поддерживаемый Тчи-Нага, отбрасывал мерцающие отблески на предметы вокруг, что придавало им фантастический вид.

Утренняя свежесть начала охватывать мои члены,> веки мои отяжелели, и по всем признакам ночь обещала пройти спокойно… как вдруг раздался выстрел метрах в пятидесяти от меня. По короткому серебристому звуку я узнал карабин Амуду.

В одно мгновенье я вскочил и выпрыгнул из фуры.

— Берегись, господин! — крикнул мне Амуду. — Берегись, это тигр, и он лишь ранен!

Тчи-Нага бежал за мной с большим факелом в руках.

Эта предосторожность моего верного бохи спасла, быть может, мне жизнь.

В трёх метрах от меня, я заметил тёмную массу, которая, видимо, с трудом приближалась ко мне, я вскинул ружье к плечу и выстрелил, масса эта покачнулась и осталась неподвижной. Мы могли теперь безбоязненно приблизиться к ней.

Перед нами лежал громадный королевский тигр, но в таком виде, что сразу стало видно, что нам не придётся воспользоваться его шкурой, Амуду выстрелил ему в спину и разрывная пуля изуродовала её, моя же попала тигру прямо в грудь и сделала его неузнаваемым.

Эти разрывные пули ужасны; как защита, они прекрасны, так как животное погибает почти сразу, но зато на трофей в виде его шкуры надежда плоха.

Я побранил Амуду за то, что он неосторожно удалился от лагеря и пошёл бродить ночью между кустарником. Бедный малый клялся, что это в последний раз, но я не очень-то поверил его клятвам, так как слышал их уже сотни раз; как только мой чернокожий попадал в лес или в джунгли, то его дикие инстинкты бывшего охотника нубийских пустынь брали верх, и искушение было так велико, что никто не мог удержать его — первое рыкание в лесу заставляло его забывать всё на свете и бежать навстречу опасности.

Всю свою молодость он провёл с отцом-проводником караванов, идущих из Египта в Нубию, Абиссинию, Судан и Дарфур, и относительно спокойная жизнь у меня не заглушила его любовь к приключениям.

До конца путешествия нас больше никто не беспокоил, потому что я принимал все меры, чтобы наш маленький караван становился на ночь подальше от мест, посещаемых хищными животными.

Как я и предполагал, в Агру мы прибыли на десятый день нашего отъезда из Канпура.

Восточный берег Джумны в Агре покрыт обширными роскошными садами, лимонными деревьями и виноградом, и всё это изобилует восхитительными фруктами, воздух там освежается многочисленными фонтанами, а пышные мраморные павильоны, разбросанные в рощицах, как бы приглашают к отдыху тех, кто любит эту ленивую и праздную жизнь, которая составляет счастье Востока.

Я решил пробыть в Агре пять-шесть дней и без стеснения разбил свой лагерь в [парке] Чахар-багх [(перс., «четыре сада»)], очаровательном приюте раджи<одном из самых восхитительных мест отдыха раджей страны>.

По мере того, как мы продвигались по величественным аллеям этого парка, мне казалось, что я вижу наяву те дивные сказочные картины, которые возникли в воображении арабских сказочников, давших нам «Тысячу и одну ночь». <Нет ничего более завораживающего, чем вид, который внезапно предстал перед моим взором из павильона Чахар-багха, построенного напротив Агры, на своеобразном небольшом мысе с видом на реку.>

Из павильона Ягары перед моими очарованными глазами раскинулся чудесный вид.

Джумна катит свои воды по каменистому дну, а её песчаные берега кишат весёлым пернатым населением. Чайки-рыболовы подхватывают на лету серебристых рыбок. В ветвях деревьев, спускающихся к самой воде, воркуют зелёные голуби и пронзительно перекликаются ара с желтыми шейками.

На противоположном берегу красивейший город Индии Агра глядится в воду своими роскошными зданиями. Мраморный дворец Шах-Джахана, построенный у самой воды, отражает в ней свои восхитительные башенки, свои террасы и колоннады.

Дальше — стены бастионов и массивные ворота крепости, увенчанные сверкающими куполами мечетей, полуприкрытых пышной растительностью баобабов, тополей и тамариндов, обширная и величественная перспектива башен, дворцов, садов и густых рощиц заканчивается высокими минаретами и величественным куполом Тадж-Махала. Я не знаю более красивой и блестящей панорамы, как вид Агры в тот момент, когда восходящее солнце заливает его волнами пурпура и золота.

Вдали, на пустынной равнине, виднеется мавзолей Ахмеда-Дулах, который я посетил на другой же день <после своего приезда>. Это здание является лучшим образцом могольской архитектуры.

Знаменитая Нур-Махал [(жена падишаха Джахангира, отца Шах-Джахана)] воздвигла его в память своего отца; сначала она хотела поставить мавзолей из массивного серебра, но её уговорили поставить мраморный, чтобы дурные люди не покусились на него. В сравнении с другими надмогильными памятниками этот может показаться небольшим, но он удивительно красив и изящен, и мельчайшие подробности поражают своей художественностью. Он состоит из центральной залы с восьмигранными покоями по углам и заканчивается куполом с четырьмя ажурными минаретами.

Всё здание сплошь покрыто мраморным трельяжем<резным решётчатым узором>, украшено мозаичными цветами и листьями дивной работы. К несчастью, этот удивительный мавзолей, который англичане не трудятся поддерживать, начинает уже поддаваться разрушительному времени. Стены окружающего его сада потрескались, заброшенные площадки<клумбы> заросли травою, а когда я проник внутрь мавзолея, то увидал там стадо мирно пасущихся коров.

<Красоту и прежний простор города Агры можно вообразить, глядя на многочисленные руины, лежащих по обе стороны Джумны. Обширная территория, покрытая старыми зданиями, остатки стен, погребённые под вьющимися растениями и зеленью, до сих пор свидетельствуют о былом величии этого древнего города>

Жаль смотреть на состояние запустения, в котором находится очаровательная мечеть Джама-Масджид. Возможно, это происходит из-за того, что она <одиноко стоит> в стороне, и даже не все путешественники дают себе труд проникнуть внутрь её. Она стоит против <Делийских> ворот Дели и крепости того же названия и занимает огромное пространство, живописно заросшее зеленью и покрытое руинами на протяжении нескольких миль до остатков старой стены, некогда окружавшей город.

Архитектура этой мечети полна величия и благородства, стены покоятся на могучих сводах, по углам возвышаются восьмигранные башни. Над высоким порталом, ведущим внутрь, возвышаются два минарета, самая внутренность мечети очень проста, но вместе с тем грандиозна.

<Мусульманская религия отвергает всякое внешнее украшательство культовых сооружений, так что мечеть не покрыта теми цветочными орнаментами, теми арабесками, которыми Моголы, подражая покорённым ими индусам, щедро одаривали свои дворцы и гробницы. Эта мечеть до сих пор находится в хорошем состоянии.>

<Делийские> ворота и крепость являются прекрасно сохранившимся образцом прежних укреплений в Индии. Конечно, при нынешних пушках, защитить эту цитадель было бы трудно, но в своё время она была неуязвима. Её высокие и широкие стены из шлифованного гранита, её величественные башни переносят вас в век феодализма; гордый символ Моголов, золотой полумесяц, ещё сверкает на вершине купола. К счастью для искусства и воспоминаний старины<исторического наследия> англичанам не пришлось брать эту крепость приступом — её подарила им, как и многое другое в Индии, измена.

Моти-Масджид, или Жемчужная мечеть, как и дворец Великого Акбара, находятся внутри укреплений.

Дворец, выстроенный весь из белого мрамора, сохранился прекрасно. Главная зала великолепна, она покоится на очень красивых колоннах и на сводах удивительной архитектуры, затем очень много небольших прелестных комнат, дивно разукрашенных мозаичными цветами из агата, розового и красного мрамора, ляпис-лазури и яшмы.

Все эти покои выходят на Джумну, и пред ними расстилается чудесный вид на реку с заросшими тропической растительностью берегами и на живописные развалины.

Мраморные лестницы ведут на плоскую крышу дворца, откуда видна безграничная даль. Утром и попозже вечером, когда спадает дневной зной, все обитатели дворца поднимаются на крышу подышать свежим, благоухающим воздухом и насладиться видом живописных окрестностей.

Много небольших квадратных двориков перемешано с красивыми зданиями, и в каждом свой цветник, свой мраморный бассейн, свои фонтаны. Бесчисленное множество разноцветных голубей <— синих, фиолетовых, коричневых и зеленых —> порхают между яркими цветами отражаясь в воде, бегущей по выложенным мрамором каналам. В этом волшебном дворце прежде <часто> жили генералы и комиссары <старой Ост-Индийской компании>, а теперь он служит резиденцией губернатору Бенгалии, когда он посещает Агру и принадлежащие ей провинции.

Хотя и без того этот дворец много выше Альгамбры по изяществу и законченности своих орнаментов, но восхитительная мечеть Акбара, <о которой невозможно дать хотя бы малейшее представление,> ещё [более] усугубляет его превосходство своей волшебной красотой. Её зовут Жемчужной <(Моти)>, но если бы она была действительно построена из жемчугов, то не могла бы быть белее изящнее и ярче; не верится, что она вышла из рук этих тупых моголов, и, конечно, её строили индусские архитекторы и рабочие.

Ослепительно белый свет, который она отбрасывает вокруг себя, может лишь сравняться с белизною куска алебастра, освещённого серебристым светом луны. <Что касается архитектуры, то она превосходит любое представление, которое могло бы быть составить о ней по рассказам и описаниям. Здесь есть только аркады и светлые колоннады, купола, портики, фронтисписы — все из белого мрамора и наложены друг на друга с великолепием и смелостью, которые невозможно описать.>

Но [мне] казалось, что я нахожусь здесь в Стране чудес, ибо, когда я стоял, поражённый несравненной красою, о которой в Европе и понятия не имеют, мой туземный проводник, которого я взял, чтобы осмотреть Агру, сказал мне улыбаясь: «Побереги твоё восхищение для Тадж-Махала!»

Мы решили отправиться туда на другой день, но посвятить его весь осмотру этого монумента, быть может, единственного в целом мире как по богатству материалов, из которых он выстроен, так и по величию и красоте его архитектуры.

Этот мавзолей был поставлен Шах-Джаханом над могилой его любимой жены принцессы Нур-Махал, которую влюблённый император называл светом мира. После её смерти шах сказал, что поставит ей памятник, превосходящий все другие настолько, насколько сама Нур-Махал была выше всех женщин мира. Этот монумент покоится на террасе из белого мрамора, и склеп находится в самом центре нижнего этажа. Над могилою висит лампада, в которой всегда поддерживается огонь. В верхний этаж ведёт мраморная лестница, чудо искусства. Там целый ряд апартаментов, в три комнаты каждый. В них потолки, полы, стены и перегородки, которые их разделяют, сделаны из чудного белого мрамора — резного, точёного, ажурного; то же и во всём здании. На площадке <[размером] около двухсот метров> над этим этажом, среди массы минаретов и небольших куполов возвышается восьмигранное здание, увенчанное куполом.

Сюда ведут четыре <большие> мраморные двери, и всё сделано из белого мрамора, <даже точёные решётчатые окна,> за исключением великолепной мозаики из чёрного мрамора над входами; мозаика представляет собою стихи из корана. Эти надписи идут вроде бордюров и нельзя себе представить, как они оригинальны и эффектны.

На четырёх углах площадки находится по великолепному минарету в сто пятьдесят футов вышины каждый.

Несмотря на величественный вид, все эти колонны так легки и грациозны, что представить их себе, не видев их, невозможно. Такая масса белого, полированного, резного и точёного мрамора является одним из самых чудесных зрелищ в мире.

Некогда двери этого великолепного здания были из массивного чеканного серебра, а полумесяц, сверкавший на шпиле в тридцать футов вышины — из чистого золота, как и самый шпиль. Но англичане давно уже заменили эти драгоценные металлы простой подделкой.

Справа и слева Тадж-Махала были выстроены две мечети из красного гранита с инкрустациями из белого мрамора и с мраморными же куполами, обе чарующей красоты.

Внутренность Тадж-Махала превышает ожидания, <внушаемые его внешним великолепием>. Среди одной из зал<В центре круглого зала> стоят саркофаги Шах-Джахана и его верной подруги, тела которых заключены в гробницы из сандалового дерева художественной работы.

Саркофаги, как и стены зала, покрыты мозаичными цветами и надписями удивительно тонкой, артистической работы из <различных сортов> корнолина<сердолика>, агата, ляпис-лазури, яшмы и других полудрагоценных камней. Цветы натуральной величины и так хорошо сделаны, что можно подумать, что их только что сорвали и положили на белый атлас. Цветы удивительно натуральны, и в каждом лепестке гвоздики собрано до тридцати пяти оттенков красного карнолина<сердолика>.

План этого великолепного здания приписывают самому строителю<императору>, причём предание говорит, что для выполнения его он созвал самых искусных мастеров <со всех концов света>.

За мечетью<На берегу реки перед Тадж-Махалом> расположен дивный сад, наполненный чудными персиковыми деревьями, а между ними тянутся виноградные лозы и миллионы восхитительных бенгальских роз. Через весь сад к зданию ведёт широкая аллея из кипарисов. Трудно передать ту красоту и величие, которыми поражает мечеть<Тадж-Махал>, если смотреть на него с дальнего конца этой аллеи, эти фонтаны, купола, минареты, колонны, террасы из чудного белого полированного мрамора выступают на фоне пышной зелени и дают такую изумительную картину чистой красоты, что человеческий язык бессилен выразить её.

Я принялся бродить по этому прекрасному саду, вечно покрытому цветами и фруктами, и при виде этого волшебного памятника не мог удержаться от печального сравнения. Во времена своего владычества моголы покрыли всю Индию дивными, несравненными памятниками и употребляли богатства страны на её украшение и процветание, а англичане думают лишь о том, как бы самим откормиться за счёт Индии.

Почти пятнадцать лет ушло на постройку Тадж-Махала, стоила она около<более> двадцати пяти миллионов [рупий]: громадная сумма для того времени, <которая теперь была бы по крайней мере в пять раз больше>.

Мрамор добывали в Кандагаре, за шестьсот миль отсюда. Гранит для садовой стены и для окружающих зданий привозили с гор Мейвара.

Говорят, что у Шах-Джахана было намерение поставить точно такой же монумент и по другую сторону реки, для своей могилы. Он хотел соединить оба здания каменным мостом через реку, но не успел того сделать. Пленником своего сына Аурензеба, который свергнул его с трона, он окончил свои дни в Агре, откуда до последней минуты жизни мог видеть мавзолей, в котором покоилась его дорогая Hyp.

Я должен отдать справедливость англичанам за то, что они взяли Тадж-Махал под своё специальное покровительство и не жалеют ни денег, ни забот на поддержку этой мечети в хорошем состоянии; сад содержится прекрасно и постоянно открыт как для европейцев, так и для туземцев, которые пожелали бы его осмотреть или прогуляться.

Третий день моего пребывания в Агре был воскресный, все фонтаны были пущены, сад наполнен весёлыми и блестящими группами разнообразных посетителей; одни в кафтанах из бархата или вышитого золотом брокара, другие в кисее, расшитой серебряными блестками, с тюрбанами из кашемира.

Я не мог покинуть Агру, не посетив Фатехпур-Сикри, которую справедливо зовут индийским Версалем — столицей империи Великих Моголов.

Это место находится в двадцати пяти милях от Агры, оно было очень любимо Акбаром и его потомками. Хотя сейчас там нет ничего, кроме хижин и развалин, где ютятся бедные поселяне, но то, что остаётся от былого здания, ещё чрезвычайно красиво и изящно и, пожалуй, превосходит всё, что встречается в других провинциях Индии.

Мечеть, которая составляла часть дворца Акбара, очень красива. <Она образует четвёртую сторону дворца, который имеет квадратную форму; остальные три украшены колоннадами и великолепными портиками.>

Против входа [находятся] два мавзолея, удивительно изящных<выполненные с тщательностью и отделкой, отличающей все произведения этого периода>; в них покоятся многие из семьи Акбара, а также и Солиман, его любимый министр.

<Весь дворец лежит в руинах, но то, что от него осталось и что можно сохранить, по-прежнему очень красиво. Особенно я обратил внимание на павильон, который, как говорят, был построен Акбаром, чтобы сделать его местом своих занятий. Три мраморных окна, прорезанных и выточенных с редким художественным вкусом, остались почти нетронутыми.

Но стены прошлого были разрушены по приказу Аурензеба, который проявил большую преданность и скрупулёзное рвение в соблюдении обрядов Корана. Интерьер этого павильона — как можно судить по тому, что от него осталось — был украшен прекрасными резными фигурками с изображением деревьев, гроздей винограда, птиц и других животных, выполненных с необыкновенным талантом; император приказал уничтожить их, так как суровые принципы исламизма не позволяли делать такие изображения.>

Город Фатехпур положительно весь в развалинах, и лишь обломки колонн, разбитые капители и груды осколков мрамора, заросших зеленью, свидетельствуют о былом блеске.

Агра и её окрестности может справедливо назваться страною дворцов, потому что я не знаю нигде в мире столько развалин и роскошных монументов, как здесь. <Но было невозможно посетить все эти знаменитые места, не продлив своё пребывание в Агре далеко за пределы отведённого мной для этого времени. Пришлось ограничить количество пунктов, так как превысив отведённое время, я не смог бы следовать по маршруту, который проложил для себя — после посещения Дели и Лахора я намеревался возвращаться через Бонделькунд и Кандейч и добраться до железной дороги из Борампура в Калькутту, которая через три или четыре дня доставила бы меня в Чандернагор. Однако путешественник, как и все другие люди, подвержен той вечной случайности, с которой всегда приходится считаться; по крайней мере, на этот раз мне не суждено было продвинуться далее Агры.>

Вечером, вернувшись из Фатехпура, я дал распоряжение Амуду относительно отъезда на другой день утром и, качаясь в своём гамаке, повешенном между двумя тамариндовыми деревьями, мирно отдыхал. И вдруг я увидел перед собою знаменитого Бану, доверенного слугу моего сослуживца и друга господина де М., начальника суда в Чандернагоре. Не успел я опомниться от понятного изумления, как моя рука очутилась в руке самого господина де М., который, улыбаясь, говорил мне:

— Я бы нашёл вас даже в джунглях!

— Что случилось? — спросил я, обеспокоенный, отвечая на его дружеское приветствие.

— Ничего дурного, семья ваша чувствует себя хорошо!

— Ну, слава Богу! Какую тяжесть вы сняли с моей души!

— Я явился, чтобы прервать ваше путешествие. Судья, который исполнял за время вашего отпуска ваши обязанности, захворал этой ужасной бенгальской лихорадкой, и ему пришлось экстренно уехать, так что теперь суд без председателя. Генеральный прокурор в Пондишери телеграммой просил меня вызвать вас в Чандернагор для присутствия на сессии с присяжными, а сессия открывается через неделю. Так вот, вместо того, чтобы телеграммами разыскивать вас <от Бенареса до Лахора>, я предпочёл сесть в поезд и через тридцать шесть часов был в Бенаресе, а там мне уже было легко напасть на ваш след. <После шестичасового отдыха я сел на поезд до Агры и решил следовать за вами таким образом в Дели и Лахор. Не прошло и двадцати минут с момента моего приезда сюда, и первый же туземец, к которому я обратился с вопросом о вас, ответил мне: «Есть белати (иностранец), который разбил лагерь с тремя слугами и повозкой, запряжённой волами, в Чахар-багхе…» Мне не составило труда понять, что это были вы.>

— Если так, — отвечал я, — то я готов следовать за вами хоть сейчас. Мне надо лишь отпустить моего виндикару и развязаться с фурой и быками.

— Можно и не спешить, — отвечал мне господин де М. — Разыскивая вас, я имел в виду поохотиться три-четыре денька в джунглях Мейвара. Говорят, эта местность кишит тиграми, буйволами и дикими кабанами, и мне очень хотелось бы при вашем участии посетить те места!

— Хорошо, — ответил я моему другу, — так как железная дорога доставит нас в три дня в Чандернагор, то у нас имеется достаточно времени, чтобы исполнить ваше желание!

— Тем более, что нам вполне достаточно двух дней для подготовки к сессии!

— Отлично! А охотились ли вы когда нибудь на тигра? — спросил я моего друга.

— Никогда! — отвечал он.

— А не попадём [ли] мы из-за вас тигру в лапы?

— Правда, на больших зверей я не охотился, но глаз у меня верный и промахов я не даю!

— Я не знал такого таланта за вами!

— Хотите убедиться?

Над нами высоко пролетала ласточка, и я не успел остановить руки моего друга, как выстрел уже прогремел, и бедная птичка упала к нашим ногам.

— Но вы удивительный стрелок! — в восторге вскричал я. — И до сих пор вы мне об этом не говорили!

— Как вы думаете, могу я рискнуть выступить против тигра в обществе вас и вашего смелого Амуду?

— Без сомнения, но при условии, что при виде тигра или буйвола вы сохраните присутствие духа и полное хладнокровие, как будто бы это была простая птичка!

— Я не могу вам обещать, что не буду испытывать никакого волнения и что душа моя при виде опасности не уйдёт в пятки, но могу дать вам слово, что рука моя не дрогнет и что я не сдвинусь ни на йоту с назначенного мне пункта. Уже давно мечтаю я испытать волнения этой охоты и, зная ваш громадный опыт, позволяю себе просить вас взять меня с собою!

— Хорошо, мой друг, — отвечал я, — пусть будет по-вашему, и я думаю, что опасность будет уже не так велика, как вы думаете. Прежде на охоту за царём джунглей выходили с простым карабином, но с тех пор, как придумали разрывные пули, нужно быть непростительно неосторожным, чтобы дать ему растерзать себя… Я ставлю одно условие, что вы будете послушны во всём Амуду, который поведёт охоту, и я сам всегда полагаюсь на него!

Господин де М., улыбаясь, отвечал, что слово Амуду будет для него законом.

Было решено, что рано утром на другой день мы оправимся в деревню Секондару [(Сикандр)], где, пока мы будем осматривать могилу великого Акбара, мой нубиец и Тчи-Нага легко соберут нам загонщиков, без которых нам было немыслимо рискнуть проникнуть в джунгли.

Деревня Секондара находится милях в шести от Агры. Она представляет груду развалин, в которых ютятся несколько сот туземцев. По многим признакам видно, что некогда Секондара была предместьем императорского города.

После трёх часов пути мы разбили там нашу палатку. Амуду пошёл искать загонщиков, а Тчи-Нага отправился посмотреть, не найдётся ли чего-нибудь для пополнения припасов нашей походной кухни. Редко когда он возвращался с пустыми руками — птицы, дичи и рыбы много, лишь выбирай.

До завтрака оставалось два часа, и мы решили употребить их на осмотр мавзолея Акбара. План этого здания очень оригинальный и значительно отличается от обыкновенной могольской архитектуры: он представляет из себя правильный четырёхугольник. Нижний этаж ничем не замечателен, исключая наружную колоннаду <с четырьмя порталами, ведущими в четыре [внутренних] галереи> и склеп, в котором под мраморными саркофагом покоится прах самого властителя.

Над могилой горит лампа, огонь в которой поддерживается несколькими бедными муллами; они же заботятся и о свежих цветах в последнем жилище покойного. <Этот благочестивый и трогательный обычай царит по всему Индостану.>

Над этим этажом возвышается другой, в виде отдельного зала, и прямо над <нижним> склепом; здесь тоже стоит саркофаг, но этот покой окружён не комнатами<просторными помещениями>, как всегда, а выходящими на все четыре стороны верандами с прелестной колоннадой, так что он меньше первого. Над ним такой же третий и четвёртый; и все одинаковые, но один меньше другого, в виде пирамиды.

Широкая мраморная площадка над четвёртым этажом окружена прелестной балюстрадой из белого мрамора, удивительно тонкой ажурной работы, а все углы украшены башенками с мраморными же куполами.

В центре поставлен пятый мраморный саркофаг неописуемой красоты. На нём начертано имя Джахангира, сына Акбара. Раньше эта надпись была выложена драгоценными камнями, как нам сказал наш проводник мулла, но камни эти давно исчезли.

<С тем уважением, которое все индусы проявляют к жилищу умерших, действительно трудно не возложить на англичан ответственность за разграбление этих богатств. Старая Ост-Индийская компания, в минуты своего бедственного положения, всегда имела соблазн разграбить сокровища раджей и захватить все богатства, накопленные веками в храмах и иных памятниках Индостана. Поэтому население этого региона не без оснований относит к белой расе эпитет варваров, которым Рим и Афины прежде щедро одаривали своих врагов.

Этот замечательный памятник, хотя и подвержен всем атмосферным влияниям, несмотря на прошедшие века всё ещё так же свеж, так же отполирован, так же прекрасен, как будто бы он только что был завершён.

Здесь похоронены несколько членов императорской семьи.

Я не знаю ничего прекраснее, чем вид, которым мой друг и я наслаждались с вершины этого великолепного здания. На каждом шагу грандиозные руины возвышались из океана зелени и придавали этому пейзажу, оживляемому, однако, многочисленными стадами и туземным населением, вид, полный величественной грусти.

Со стороны фасада здания мы могли видеть Джумну, которая, как большой поток расплавленного серебра, извивалась посреди этого пейзажа; её полноводность, богатство растительности служили передним планом для роскошных дворцов, стен и бастионов форта Агры, всех монументальных памятников имперского города, которые мы видели вдали. Моти-Масджид, «Жемчужная мечеть», и Тадж-Махал возвышали свои сверкающие стены, белые, как снег, в золоте и лазури неба.>

Великое имя Акбара, государя, царствовавшего в течение пятидесяти одного года и насадившего в Индии справедливость и процветание всех искусств, так заполняет собою весь этот выстроенный им монумент, что обыкновенно путешественник почти не обращает внимания на могилы других властителей, покоящихся в том же мавзолее.

Работы, которые он производил для блага и преуспеяния своего народа, так грандиозны, что в Европе не смогут даже представить себе, что такое они представляют; можно привести пример: он провёл в Индостане от Ганга до Инда широкую дорогу, обсаженную по бокам плодовыми деревьями. Через каждые две мили находился колодезь, а на каждом переходе караван-сарай, где путешественники получали за счёт казны воду, рис и огонь.

Главным образом он искоренял мздоимство у губернаторов своих провинций, и многие из них понесли жестокое и примерное наказание.

Он хотел, чтобы правосудие было одинаково для всех, и чтобы самый последний из его подданных мог обратиться к нему лично и высказать свои просьбы и жалобы.

Он установил лишь один-единственный налог, о котором до сих пор бесплодно мечтают многие дипломаты<некоторые утописты> — налог только на землю — и распределил его пропорционально пространству и плодородию.

Память о нём сохранилась как о лучшем государе Индии.

Выше я говорил о его сыне Джахангире, который покоится на вершине мавзолея Акбара, — в том же саркофаге погребено и тело его жены. По этому поводу мулла, сопровождавший нас, рассказал нам предание о романтической любви Джахангира.

Было около полудня, когда мы покинули этот великолепный монумент, каждая могила которого, каждый минарет, каждая ступень мраморных лестниц говорили нам о далёком прошлом, о тех временах, когда царило владычество [Великих] моголов, и невольно напрашивалось сравнение того, что было и что есть. Монголы дали эти дивные мраморные произведения искусства, а цивилизованные англичане — тюки с индиго или с опиумом и пароходы, бегающие по Гангу… И у меня возникал вопрос, что было лучшим для Индии?

Тчи-Нага отличился, и наш завтрак под открытым небом, в тени громадного тамарина, был достоин самого требовательного гурмана.

Молодые цыплята и бекасы, уже покрывшиеся тонким слоем жира, салат из пальмовой капусты, крошечные — не крупнее наших вишен — томаты, поджаренные в масле, и королевский десерт: персики, груши, виноград, манго, бананы, ананасы, гуаявы, лечи… что можно было требовать ещё?

Мы закончили наш завтрак и тихо беседовали, следя за причудливыми кольцами дыма от наших душистых сигар, как появился Амуду со своей рекогносцировки, с ним красивый туземец мусульманин Шейк-эль-Молук — мой нубиец представил его нам как самого знаменитого охотника на тигров.

— Ты слышишь, что говорят о тебе? — обратился я без всяких предисловий к охотнику.

— Салям, саиб, — отвечал Шейк-эль-Молук, почтительно кланяясь. — Я отлично слышал, что сказал чернокожий!

— И так как, без сомнения, ты сам ему об этом сообщил, то тебе не трудно будет и доказать это на деле?

— Шейк-эль-Молук известен по всей провинции Агры как первый охотник! — ответил он просто.

Я отлично знал повадку туземцев: они с готовностью предлагают свои услуги иностранцу и, обыкновенно, требуют плату вперёд, а в тот момент, когда их услуги необходимы, они исчезают бесследно. Со мною было столько подобных случаев, что я с большой неохотой вступал в какие-нибудь переговоры с индусами, а особенно, мусульманами.

Между индусами есть много честных людей, но я никогда не встречал ни одного мусульманина, которому можно было бы довериться, разве только это входило в их интересы.

— Если твоя репутация такова, — ответил я охотнику, пытливо вглядываясь в него, — то, конечно, ты известен шикдару (начальник полицейского поста) в Секондаре?

— Ты можешь спросить его, он тебе скажет, что Шейк-эль-Молук не солгал!

С этими словами он полным благородства жестом отвернул свою панью и показал нам своё правое бедро, оно было изборождено такими ужасными рубцами, точно ему рвали тело железными крючьями.

— Как ты думаешь, — обратился он ко мне с нескрываемой гордостью, — близко ли я видел тигра, чтобы получить эти раны?

Аргумент показался мне веским, да и манера держать себя говорила в пользу туземца, так что я уже начал думать, что моему нубийцу повезло.

— Итак, Шейк-эль-Молук, — сказал я, — мы охотно доверяемся тебе, но, не считая сегодняшнего дня, мы можем остаться в этих краях не более двух суток. Какую охоту можешь ты нам устроить за это время?

— Какую вы пожелаете, саибы!

— Я повторяю, что больше двух дней мы в джунглях пробыть не можем.

— Два дня слишком мало!

— Мы не знаем ни зверей, которые здесь могут встретиться, ни какое расстояние нужно будет пройти, а потому придётся остановиться на том, что ты сумеешь нам устроить.

— Хорошо, <я поведу саибов на охоту, которая им больше нравится:> кабаны, лани, тигры и чёрные буйволы изобилуют в этих краях.

— Мы намерены охотиться на крупного зверя, и если ты дашь нам возможность убить за эти два дня тигра или буйвола и мы будем довольны тобой, то будем считать тебя за первого стрелка<загонщика> в этой стране!

Туземец улыбнулся:

— Если у саибов рука не задрожит, и если карабины их стреляют хорошо, то бояться нечего: ни в тиграх, ни в буйволах недостатка не будет.

— А есть ли у тебя верные и преданные загонщики?

— Их здесь сколько угодно, но мне довольно десяти человек.

— Отлично, а сколько ты хочешь за эти два дня?

— Четыре рупии (десять франков) для меня и полрупии на каждого загонщика!

— Сколько ты хочешь вперёд?

— Саиб заплатит мне, уезжая из Секондары, — ответил горделиво туземец. — Мне лично ничего не нужно, но другим надо дать половину их заработка, чтобы они могли купить рису для своих семейств.

Я передал ему немедленно требуемую сумму.

— С кем же мы будем воевать, с тигром или с буйволом? — спросил я.

— Я сейчас пошлю вперёд двух человек, и завтра, когда мы будем уже на месте, мы это узнаем. Вы останетесь довольны!

— Когда мы отправляемся?

— Тотчас же, как саибы будут готовы, так как нам придётся идти всю ночь.

— Куда ты нас поведёшь?

— В большие джунгли, которые находятся вверх по течению Китаба.

— Известно ли тебе, что мы не знакомы с этой страной?

— Китаб, небольшая река, которая впадает в Тумбу, самый большой приток Джумны. Она вытекает из последних отрогов гор Мейвара и бежит дикою долиною, где логовища <тигров>. Почти у края долины чудные пастбища, на которые приходят пастись чёрные буйволы. Но надо быть очень осторожным, потому что территория тигров так заросла кустарниками, что вы не успеете опомниться, как тигр будет у вас на спине!

— Это в тех местах ты добыл себе те ужасные раны, что ты нам показал?

— Да, тигр бросился на меня, и если бы не безумная храбрость одного английского майора, который прибежал и выстрелом в упор в голову зверю убил его, то я не имел бы чести видеть вас сегодня. Но ошибка была с моей стороны: майор привёл своих загонщиков, я не должен был допускать этого! Я не был их начальником, и они покинули меня в тот момент, когда тигр повернулся в нашу сторону; вместо того, чтобы спасаться бегством, я бросился к майору с криком «берегитесь», а в эту минуту зверь бросился на меня… С тех пор я охочусь лишь со своими людьми!

— Будь спокоен, мы не дадим тебя съесть! — засмеялся я.

— Чернокожий сказал мне, что вы хорошие стрелки, без этого я не рискнул бы идти с вами. Чуть не каждую минуту к нам являются молодые английские офицеры из Агры и Лакхнау и просят меня доставить им случай убить тигра; я им никогда не отказываю, но принимаю все меры к тому, чтобы им попадались только кролики.

<— Ты не испытываешь недостатка в остроумии, Шейк-эль-Молук…>

— Не могу же я ежедневно рисковать своей жизнью из-за пустяков; да и что нужно этим новичкам, только что прибывшим из Англии? Сильных ощущений? Ну, так они получают их вволю!

— Как кролики…

— Конечно, саиб; надо только с умом взяться за дело, и как только мы вступаем в джунгли, я им твержу каждую минуту: «Берегитесь тигра!»

— Ты просто плут!

— Нет, если бы вы видели, какие у них делаются физиономии: все в кучке, тесно прижимаясь друг к другу, с широко раскрытыми глазами и готовые шарахнуться в сторону при малейшем шорохе. Тогда я испытываю их и при малейшем колыхании травы, в которой скользнёт пугливая лань, я вдруг громко вскрикиваю: «Тигр!..» Если эта молодёжь потеряет голову и начнет метаться из стороны в сторону и стрелять, куда попало, то уж потом пусть они хоть двадцать лет пристают ко мне с тигровой охотой, кроме кроликов я им ничего не покажу. Если же, напротив, я вижу, что мои офицеры сохраняют присутствие духа и хладнокровие, исследуют джунгли с должным вниманием и выпускают заряд, лишь убедившись в том, что цель стоит его, то я даю им возможность встретиться с тигром, так как знаю, что они не убегут от него!

— А кто поручится за то, что ты и с нами не сыграешь подобной штуки?

— О, саиб!

— Предупреждаю, что у нас нет времени для твоих экспериментов.

— Завтра утром Шейк-эль-Молук покажет вам тигра; я слишком опытный охотник для того, чтобы сразу же понять, с кем имею дело!

С этими словами он ушёл, чтобы собрать своих людей.

Амуду, мозг которого был недостаточно эластичен, чтобы понимать <восприимчив к тонкостям> шутки, прошёл за ним следом несколько шагов, и я слышал, как он шепнул туземцу, что если тот нас обманет, то получит изрядную порцию розог.

Шейк-эль-Молук еле удостоил негра взглядом и пробормотал, очевидно, намекая на курчавую голову Амуду: «Если баранья голова говорит о розгах, то, значит, у него у самого спина чешется от порки!»

И ушёл.

К счастью для него, мой нубиец не понял его ответа, а то мне пришлось бы выступить посредником, так как Амуду не жалел своих кулаков, если для этого подвертывался удобный случай.

Час спустя Шейк-эль-Молук явился сообщить нам, что он отправил вперёд несколько человек, чтобы исследовать ту местность, куда он хотел вести нас и поискать следов буйволов. Несмотря на палящий зной, мы около полудня отправились в дорогу. У нас было слишком мало времени и мы не могли его терять.

Целый день до вечера мы шли по прекрасным шоссе обширными рисовыми и кукурузными полями, [где] на равных расстояниях с удивительной правильностью были проложены каналы орошения, питавшиеся из пруда, обсаженного рощицами из тамариндов, банановых и апельсиновых деревьев, в тени которых прятались хижины райо, или крестьян, обрабатывавших эти поля.

И всё это свежее, зелёное, кокетливое, залитое солнцем.

На каждом шагу, из каждой борозды, из каждого пучка риса вспархивали бекасы, но сейчас же и опускались обратно. Оказывается, они так жирны, что не могут высоко взлетать.

Мы настреляли их к обеду, и я нахожу, что мясо их было удивительно вкусно, сочно и нежно.

Эти поля с маленькими деревушками индусов, с очаровательными рощами казались нам бесконечными, но вот на горизонте стали вырисовываться похожие на облачка [контуры], которые мало-помалу превратились в холмы, покрытые лесом, и за ними, по словам проводника, текла река Китаб, цель нашей экскурсии.

На закате, около шести часов вечера, мы остановились у одной рощицы; быков отпрягли и повели на водопой, а мои люди расположились, чтобы приготовить себе поесть. Наши загонщики, как и их начальник Шейк-эль-Молук, были все мусульмане; Тчи-Нага и Дази-Пал, мой погонщик, были индусы, поклонники Брамы; следовательно, пища [их] должна быть совсем отдельная: пилав у мусульман и карри у индусов — и то, и другое очень вкусно. Мы с товарищем решили, что, кроме бекасов, мы попробуем стряпни тех и других из наших людей. Я подзадорил их, и они старались изо всех сил отличиться… И действительно, так постарались, что мы не знали, кому отдать пальму первенства.

Наступила ночь, когда мы начали подниматься на холмы Китаба, и вблизи они оказались совсем не холмами, а горами, довольно почтенной высоты, и чтобы облегчить подъём, мы поднимались не прямо, а почти параллельно вершине. Тихо обсуждали мы то, что ожидало нас завтра, наслаждались благоуханной свежестью очаровательного вечера, прислушиваясь к тысяче звуков, нарушавших ночную тишину неумолчным концертом. Мириады птиц, которые молчат в жаркий день, теперь пробудились и начали щебетать; вот возле нас скользнул в кусты с протяжным воем шакал; вдали слышны могучие перекаты рёва хищных зверей, и эхо повторяет их, точно отдалённый гром. — а мы с моим другом лежали в полудреме под тентом нашей фуры и не подозревали того странного приключения, которое неожиданно прервало нашу экскурсию в самом почти начале. Звёзды уже начали бледнеть, и пронизывающая свежесть уже начинала нам говорить о том, что утро близко. До сих пор всё шло прекрасно, люди наши шли тесной колонной не столько из боязни хищных зверей, сколько из страха злых духов, которые, по индусскому поверью, живут в малонаселённых местах, как вдруг фура неожиданно остановилась, и мы услышали, что наши загонщики бегут по тропинке, которой мы двигались, и бегут молча, не издавая ни крика, ни слова. Какой ужас парализовал их голос? Амуду окликнул их, но не получил ответа.

С быстротою молнии выскочили мы из фуры со словами:

— В чём дело? Что случилось?

— Кали, Кали, — пролепетал последний из убегавших, у которого от страха подкашивались ноги, и он еле поспевал за убегавшими товарищами.

Амуду проклинал беглецов на всех известных ему языках, обзывая их подлецами и трусами.

Подумав, что неожиданно появился тигр, мы бросились к оружию, как вдруг услышали шагах в десяти голос Амуду, наткнувшегося на что-то и упавшего:

— Я держу одного! — кричал он, поднимаясь с земли.

Эта фраза озадачила нас ещё больше, но не успели мы спросить, что там такое, как услышали жалобный крик:

— Не делайте мне ничего дурного, саиб, клянусь, что я не знал об их присутствии в этих горах!

— О ком ты говоришь? — спросил я нетерпеливо. — Говори скорее и яснее, а не то…

— Здесь туги, саиб! — проговорил Шейк-эль-Молук, так как это был он.

Несмотря на наше почти трагическое положение, мы с моим компаньоном не могли удержаться от взрыва хохота. И я, и господин де М. жили уже давно в Индии и не разделяли того суеверного ужаса, который внушает индусам эта знаменитая секта душителей богини Кали, или богини крови,

Эти душители, в сущности, представляют из себя шайку бродяг, которые под маской религиозности душат своих земляков, чтобы их ограбить, но в Индии не слышно ни одного примера, чтобы ими был убит европеец. Три сотни тугов испугаются одного карабина или револьвера белого — они отлично знают, что пока доберутся до него, то дюжина из них будет убита.

Во всяком случае, престиж белого таков, что достаточно одного европейца, чтобы на много миль в окружности не осталось ни одного из этих негодяев.

По нашей просьбе Шейк-эль-Молук, немного оправившись от испуга — конечно, благодаря нашему присутствию — подвёл нас к тому месту, откуда его люди и он заметили этих каналий. Ещё метров за пятьсот от того места Шейк-эль-Молук начал трястись, точно в лихорадке; мы, сколько могли, успокоили беднягу, и, наконец, раздвинув кусты, он прошептал, затаив дыхание:

— Смотрите!

Никогда не забыть мне той странной картины, которая явилась нашим глазам. В конце той тропы, по которой мы шли, приблизительно метрах в трёхстах, расположилась под тамариндами небольшая группа туземцев-тугов. Они воздавали последние почести одному из своих, труп которого, по браманическим обычаям, был предан огню.

Позы присутствовавших, живописность их костюмов, игра пламени на листьях деревьев и сама сцена, полная дикой поэзии, вряд ли когда изгладятся из моей памяти.

Долго мы смотрели на эту картину, мне хотелось запомнить её в подробности, чтобы потом зарисовать в своём альбоме.

На заре туги заметили нас и тотчас же разбежались, бросив наполовину обуглившиеся останки своего товарища на растерзание шакалам и хищным птицам…

Наступил день, но ни один из загонщиков не вернулся.

Редкий случай для индуса, бывшего лишь недавно у меня на службе: Дази-Пал, или «маленький паж, танцующий перед своим господином», не бросил нас.

— Где твои люди? — спросил я с комической серьёзностью бедного Шейк-эль-Молука.

— Теперь они без передышки бегут в Секондару! — отвечал сконфуженным тоном бедный малый.

Экскурсия наша пропала, и начинать её сызнова не было времени.

Шейк-эль-Молук был изуродован тигром и с готовностью шёл на новую борьбу с ним, но он дрожал перед горстью бандитов, а эти знаменитые туги бегут врассыпную перед карабином европейца.

Нам оставалось вернуться в Агру, где мы и оказались к вечеру.

На другой день, продав фуру и быков и заплатив жалованье Дази-Палу, мы сели на поезд и через три дня были уже опять в Чандернагоре.