Фасциатус (Ястребиный орел и другие)

Ну и дела…

«5 марта. …Вышел поутру, все путем. Не успел пройти половины расстояния от Кара-Калы до предгорий, как все в природе изменилось: «потемнело в чистом поле», с запада натянуло низких тяжелых облаков, из которых вдруг повалил мокрый, липкий и какой-то теплый снег. Явление куда как необычное, я обрадовался нетривиальной обстановке для наблюдений, но не тут-то было.

Через тридцать минут этот снег полностью закрыл всю землю, а через час перспектива исчезла, расстояние до предметов перестало существовать, сами предметы растворились в повсеместном белом пространстве; мир потерял свою трехмерность. Такого я не видел никогда и нигде. Возникало впечатление, что в этих бесснежных местах, где природа не приспособлена к снегу, даже сам снег идет неправильно, не так, как всегда, не так, как ему положено, а весь окружающий ландшафт вообще теряется, не знает, что с этим снегом делать.

Я вынужден был повернуть назад, ориентироваться было невозможно, шел наугад, глядя под ноги, просто следуя рельефу и зная, что рано или поздно выйду так к Сумбару. Птиц нет, пустота; лишь один лунь потерянно пролетел низко над землей, транзитом куда-то, что тоже выглядело необычно, как и сама эта погода.

На подходе к Кара-Кале я почти наткнулся лбом на огромный сугроб, вдруг вставший передо мной на длинных мослатых ногах: это был присыпанный полуметровым слоем липкого снега верблюд. Я не мог не вспомнить, как Чача в свое время декламировал: «…В дни холодных встреч мне было худо, как в снегу голодному верблюду…»

У-у, кэмэл, морда горбатая, напугал меня. А ведь у верблюдов и свой особый покровитель есть — святой Султан-Вейс-и-Гарни; похоронен где-то в Афганистане; Мухаммед его в свое время отправил в странствования по Востоку апостолом… А я в Туркмении в аспирантуре… У каждого свое дело, слава Аллаху…

На следующий день рано утром снег лежал везде серьезным всамделишным слоем, но на небе без единого облачка уже вовсю сияло солнце. Я отправился посмотреть, как в этом снегу отсиживаются по Сумбару турачи, для которых такое дело — труба.

Проходил по снегам часа четыре и обгорел от альбедо так, что к вечеру не мог ни есть, ни пить, ни дышать: рожа была как светящийся изнутри помидор, причем больше всего не нос и лоб, как обычно, а подхарник — подбородок и щеки снизу — сожгло отражением от снега.

Ночь не спал, сидел, в очередной раз перечитывал Стругацких, меняя на пылающей ряхе холодное мокрое полотенце».