Федька Волчок

Глава 14

Зверев встал, передал Максима испуганной супруге и быстро прошел к двери.

— Кто там дверь ломает⁈ — строго спросил он.

— Если бы я ломал, то от двери щепки бы полетели, — раздался с той стороны двери глухой бас. — Открывайте, Дмитрий Иванович, то ли не признали?

Зверев распахнул двери.

— Мы вас только на следующей неделе ждали, — сказал он, пропуская гостя в дом.

В гостиную вошел человек в обычной дорожной одежде, на вид часто ношенной и недорогой, но с золотой цепочкой часов на животе. На голове шляпа, изрядно запылившаяся, даже потрепанная. В руках трость с золотым набалдашником. Лицо его, сухим острым клином шло от широкого лба к выпирающему вперед подбородку. Брови густые, ровной линией сошлись над переносицей, образовав козырек над длинным носом. Бородка, аккуратно подстриженная, не смягчала жесткости черт лица. Перед нами был типичный желчный старик. «Характер у дедушки не сахар», — подумал я. Но, впрочем, его «эффектное» появление в доме Зверевых, полностью подтверждало мое предположение.

Кинув на руки хозяину дома летнее пальто и шляпу, он прошел в гостиную и, подняв руку двумя пальцами ко лбу, замер.

— А где образа-то у вас? — пробасил он. — Куда перекреститься можно?

— Так нет в доме образов, — ответил Зверев. — Но в церковь ходим.

— Некониянцы, значит⁈ — голос гостя стал похож на рычание.

Он все равно осенил себя крестом, глядя в пустой «красный» угол. Потом подошел к Марии Федоровне и чисто символически «клюнул» ее руку, изобразив поцелуй. Я вопросительно взглянул на Дмитрия Ивановича. Он улыбался, в глазах сверкали смешинки.

— Ну куда мне присесть-то можно, думаю сюда, напротив этого молодого человека, — и, с грохотом отодвинув стул, рухнул на него.

Трость, которую хотел поставить рядом, прислонив к столешнице, поехала, упала, загремев.

— Чур меня, чур меня, — перекрестилась Феня.

Она быстро собрала осколки супницы и убежала. Через минуту вернулась с тряпкой, замыла лужу, еще через минуту, уже повязав цветастый платок и накинув жакетку, заскочила попрощаться.

— Аграфена… — дрожащим голосом вслед произнесла Мария Федоровна. — Так как же?.. А гости?..

— Перепугал вашу прислугу, простите великодушно, — пробасил гость и вперился в меня взглядом.

Но вопроса не успел задать, дверь приоткрылась и в щель просунулась голова в картузе.

— Куда нам-то, Иван Васильевич? — спросил, как я понял по ушлой физиономии, приказчик.

— Да хоть в пекло, хоть на кудыкину гору, — прогремел дед голосом, которому позавидовал бы любой поп. — В прошлый раз где останавливались? Забыл? Память отшибло? Али поправить? — он поднял трость с пола и погрозил ею.

Приказчика будто ветром сдуло.

— Через час за мной заедешь, переговорю — отдыхать буду. И чтобы все в порядке было, как всегда, — прогрохотал вслед старик.

Обычно, когда слышишь такой шикарный бас, представляешь себе огромного, дородного человека. Но гость был худым, даже пожалуй, сухим до хрупкости человеком, и его внешность Дон Кихота диссонировала с басом-профундо.

Я уже понял, кто этот властный старик. Иван Васильевич Рукавишников собственной персоной.

— Ну что, внук, трясешься? — спросил он, сверля меня взглядом. — Трясется душа твоя пред последним испытанием господним⁈

— Ни одна душа не трясется перед страшным судом господним, — ответил я, прямо глядя в его лицо. — Вы сами-то не трясетесь?

— А что мне трястись? — удивился Рукавишников. — Ишь ты, какой⁈ А я то думал,

Чай не мне от тебя наследство получать.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— А ваше наследство получать, по большому счету, некому, — ответил ему, совершенно не смущаясь своего текущего возраста. Ответил как равный равному. — Кто у вас из наследников? Зять? Набоков? Ну-ну…

— Ишь ты, как все ухватил правильно. Зять — фармазон, — хмыкнул Рукавишников.

— Масон, — поправил его.

— Какая разница. Иезуит чертов. — он потер руки, посмотрел на пирог и ухватил большой кусок.

— Ты мысль саму ухватил, внучок, — сказал он, прожевав первый кус. — А сын, так тот вообще… — он умолк.

— Содомит? — осторожно подсказал я.

— Вот ты откуда, зеленый такой, это знаешь? — взревел дед, едва не подавившись.

Мария Федоровна, схватив Максимку, унеслась в комнаты. Зверев захлопал по спине подавившемуся пирогом деду.

— Почему вы считаете, что я зеленый? — спросил его спокойно.

— Да ты кто такой, чтобы меня тут спрашивать и указывать мне что-то? — взревел Рукавишников. — Ты тля, ты передо мной кто ты?

Будь я действительно подростком тринадцати лет, я бы растерялся. Но мне столько же, сколько этому старику напротив. Я спокойно смотрел в его глаза.

— Иван Васильевич, я — единственная ваша надежда. В особенности на продолжение вашего семейного дела. И другого человека, продолжить его, вы, к сожалению, не родили.

— Ишь ты какой умный! Сам признал или кто тебя надоумил? Кто ты мне, я решу сам. Сам, понимаешь? — он смотрел на меня зверским взглядом. Но мой, думаю, был не хуже.

— Волчок, истинно волчок, — произнес он. — Зверев, где ты этого звереныша пригрел?

— Да там. Где его гувернантку порешили, и где его нашли, — ответил Зверев.

Старик соскочил с места и, обежав стол, подскочил ко мне, рванул с плеча рубаху. Тут же замер и, утерев слезу, сказал:

— Мой внук. Родной.

На голом плече сверкало родимое пятно — коричневый листок дуба. По крайней мере похоже на то.

— Ну и? — спросил я, после того, как Рукавишников оголил мое плечо.

— А то, что глаза у тебя твоей матери. Чудские.

Он вздохнул.

— Мать твоя была девкой непонятной. С Алтайских… — тут он замялся. — не знаю, как объяснить тебе, сынок. Но мать твоя была не из наших, человеческих. Глаза у тебя ее. Как будто мне в душу через тебя смотрит, — сказал он и замолк.

Тут же повернулся в сторону Зверева и сказал:

— Завтра к Курилову. И он в Томск ездил, и я тоже. И результаты у нас куда разные!