Федька Волчок

Глава 23

За моей спиной стояла девчонка в коротком платье, украшенном вышивкой. Узоры, бегущие по воротнику, на груди короткого платья и по краю подола чем-то напоминали знаки на обратной стороне моего кулона, только сплетались в прихотливый узор. На груди точно такой же камень, как у меня под рубахой, только вместо цепочки крупные бусины на шнурке, кажется, кожаном. Волосы светлые, почти белые, собраны в пышный хвост на затылке. Ноги босые.

На вид девчонке лет семь, может, чуть больше. Красивая, настолько, что хоть картину с нее пиши. Даже сердито поджатые губы и нахмуренные брови не портили ее ангельскую внешность. Но вот слова, которые она сказала, далеки от ангельских:

— Что ты уставился, дурачок? Ты думаешь, самый умный? Есть умнее тебя. Ты определись сначала, кто ты такой, куда ты хочешь попасть… — она посмотрела на меня взглядом, для описания которого бы очень подошло слово «потусторонний», смотрела вроде бы на меня — и будто сквозь. Но вдруг пелена с ее глаз спала, она сердито глянула на меня, помолчала и добавила:

— Я нищим не подаю, особенно — нищим духом, — тут же топнула босой ножкой и выкрикнула:

— Падай в ноги, босяк, перед тобой дочь Знающего. Я — Мрия!

— Ну, босая, допустим, у нас ты, — я рассмеялся.

Девчонка походила на сердитого котенка, которого не пускают к миске с молоком. Того гляди, кинется царапаться.

— Нельзя землю сапогами топтать, — важно ответила она, хмуро уставившись на мои ноги, обутые в сапоги, — Мать-Земля не простит.

— И откуда ты такого бреда набралась? — спросил ее.

Лицо девочки исказилось в ужасе. Она упала на колени, прижала ладони к камням, усыпавшим бережок ручья и прошептала:

— Прости, Мать-Земля, не ведает, что творит, ибо заблудившийся… Не видит, что перед глазами, не слышит, что в уши кричат, не чувствует, что в сердце стучится.

И тут же, вскочив на ноги, каким-то невероятным образом она переместилась на другой берег ручья, к черной березе. Прижав ладони к выступающему корню, еще раз сердито глянула на меня и… пропала, будто ее и не было.

Первая мысль: совсем крыша поехала. Не удивительно: мозг всегда ищет рациональное объяснение необъяснимому. Если таких объяснений не находится, то сознание выдает вердикт: я сошел с ума. Но, в моем случае, я за последние месяцы сошел с ума уже раз десять, если не больше.

Встал, прыгая по камням, перешел ручей. Подошел к березе и почему-то совсем не удивился, увидев на выступающем корне отпечатки детских ладошек — они светились тонким слоем золотой охры.

Сунул руку в карман, наскреб остатки вчерашней добычи и размазал золотую пыль по ладоням. Приложил к тому же месту, где слегка светились следы ладошек девчонки с внешностью ангела и нравом чертенка.

Чего я ожидал? Что перенесусь в Беловодье? В другую реальность? В сказку, черт побери? Не знаю. Наверное.

Но ничего не произошло.

Рассмеялся, вот только смех получился совсем не веселый. Снова перешел ручей, медленно пошел вдоль берега, возвращаясь в поселок.

В голове крутилась фраза из моей прошлой жизни, я ее гнал, но она возвращалась и возвращалась: «Тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша»…

Невозможно мгновенно стать другим человеком, даже попав в другое время, в другое тело, ты все равно остаешься продуктом своей эпохи и своей семьи.

Из чего складывается человек? Как формируются его цели, его представления о том, что правильно, а что нет?

«Крошка сын пришел к отцу и спросила кроха: что такое хорошо, а что такое плохо?», — у поколений советских граждан из этого стихотворения Маяковского складывались представления о добре и зле.

Все, что получил в семье, потом в школе, закладывается в характер. Дальше — пример наставников. Все это формирует правила, по которым мы живем, закладывает первые кирпичики в фундамент личности. А еще народ, среди которого ты вырос, наш алтайский, суровый люд, он тоже сформировал мой сибирский характер. Образование тоже меняет человека, ведь чем больше знаешь, тем шире твой взгляд на мир. Хотя, образованных дур и дураков тоже много, но я не о них. Я о том, что прожито человеком и выстрадано. Но жестче всего учит жизнь, слабых ломая через колено, сильных делая еще сильнее. Жизнь учит добру, оставляя при этом шрамы в душе, учит не прощать зла. И самое важное — годы, опыт. Здесь, в конце девятнадцатого века мой опыт, в принципе, может пригодиться, но мои переживания, и переживания аборигенов этого времени — небо и земля.

Я бы согласился с тем, что просто сошел с ума, если бы не одно обстоятельство: я просто до замирания сердца, до дрожи в коленях, хочу разгадать тайну Беловодья! Я хочу увидеть эту страну своими глазами…

Навстречу выбежал Волчок. Бросил к моим ногам куропатку и завилял хвостом. Не так, как это делают собаки, не вертя вертушкой загнутым кверху кольцом. Хвост у Волчка был прямым и длинным, эдакое толстое полено, унаследованное от волчьей «родни».

Внешность у него, конечно, впечатляющая: мощный, статный, окрас серый, но на спине и боках коричневые пятна. Морда волчья, с обведенными по-волчьи глазами. Взгляд умный, серьезный.

Я уже сталкивался с такими «собаками» в прошлой жизни. За их красивым «фасадом» обычно скрываются столько сложностей, что по неволе задумаешься, стоит ли заводить такую «собаку». Особенно — в городе, в квартире многоэтажного дома.

Волкособы не лают, обычно они воют, выводя порой такие сложные рулады, что диву даешься. Но — порода, с ней не поспоришь. Вой — основная коммуникация волков.

А вот с характером как повезет. Волкособ — всегда лотерея. Иной щенок, как две капли воды похожий на волка, но в быту оказывается приятным компаньоном. А другой, из того же помета, один в один мама-собака, по характеру недоверчивый, нелюдимый, жесткий лесной зверь.

Мне с Волчком повезло. Он, конечно, волк, и по виду, и по повадкам, но у него есть главная собачья черта: преданность одному хозяину.

Отдал куропатку Волчку, он проглотил ее на один кус. Погладил его, похвалил. Я его не балую, но и не строю. Просто показываю, кто «в доме хозяин». Иерархия для такого зверя — основа, и он должен знать, кто в «стае» главный. В нашей с ним «стае» главный я. Еще пару месяцев назад Волчок пробовал «построить меня» — легкими укусами, рычанием, оскаленными клыками. Тогда я четко дал ему понять, кто сильнее. Сильнее не тот, у кого когти и клыки, а тот, у кого внутренний стержень из титана. И яйца их того же металла, иначе волкособа не удержать рядом, и уж тем более, не воспитать.

Волчок поел и, облизываясь, уставился на меня, чуть склонив голову на бок.

— Ну что, пошли к людям? — сказал я так, будто он мог понять.

Но он понял и побежал впереди меня по тропинке.

В поселке стояла суета. Мужики, что мыли золото, торопились сдать добытое, пока хозяин рудника здесь и цены поставил очень хорошие. Я быстро прошел в избу, где находилась лаборатория.

— А, явился — не запылился, — хмуро буркнул дед. — Вставай давай к весам.

Молча работал, принимал у старателей золото, взвешивал, передавал деду для анализа качества. Незаметно подступил вечер и потом желающих сдать намытое иссяк.

Вечером сидели в конторе и Иван Васильевич, видимо, изрядно уставший за день, ворчал:

— Вот тебе бабушка и Юрьев день… Ты, Федор, смекай — хороший работник дороже золота стоит. Это я про управляющих. Есть такие, что жизнь свою положат за твои интересы. А другие — как тот же Поликарп — только бы утащить в свой карман что плохо лежит. Вывод сделал?

— Конечно, Иван Васильевич, сделала. Надо, чтобы ничего плохо не лежало, — ответил старику, чем заслужил взрыв эмоций.

— Дед я тебе! Дед, дедушка, а не Иван Васильевич! — рявкнул он так, что задребезжали стекла в рамах. — А что до «плохо лежит» — тут сам думай.

— А что тут думать? — я пожал плечами. — У вас серьезный капитал. Ленские рудники — тут вы сами пустили на самотек. Пошли по пути наименьшего сопротивления.

— Ты меня еще ущучить хочешь? — рыгнул Рукавишников.

— Нет, — ответил я, абсолютно спокойно. — Просто скажите, кем была моя мать.

— Она была ангелом, — ответил Рукавишников и, прикрыв глаза рукой, заплакал.