Федька Волчок

Глава 6

Я не думал. Как-то само получилось, по наитию. Просто изо всей силы ткнул пальцами ему в глаза. Жандарм взвыл, бросил меня и схватился руками за лицо.

Не стал ждать, пока он протрёт глаза, вскочил на ноги и сиганул прочь, напрямик — по тракту.

— Стой, паршивец! — закричал вслед «жандарм». — Стой, поймаю, голову отверну, сволочонок!

Деревня была безлюдной, куда народ-то подевался? Не было баб, спешащих к реке, полоскать белье, не шли мужики с пилами и топорами. Только собаки брехали изредка за заборами. Да хоть кто-нибудь! Догонит, точно голову отвернет. Я уже слышал топот его ног почти за спиной, но не оглядывался, чтобы не сбиться с бега. В боку закололо и я в который раз мысленно выматерился: мальчик был слабым, помню, я в его возрасте гонял по улице так, что ветер в ушах свистел. И уж в боку точно не кололо.

На мое счастье из-за плетня небольшой избы выбежал Платон Иванович. С криком:

— Кто стрелял⁈

Я рванулся к нему и, не сразу смог заговорить, восстанавливая дыхание.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — он прижал меня к себе и похлопал по спине ладонью. — Что стряслось?

— Там… там… — я не мог совладать с дыханием, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал горячий пот.

Сказать ничего не успел — послышался перезвон колокольчиков, из-за поворота вылетела кошева, запряженная рыжей лошадью.

— Тпру, проклятая! — заорал кучер, натягивая поводья.

Сани остановились и из них на снег спрыгнул человек в распахнутом крытом тулупе, такие в Сибири называли «барнаулками». На голове треух из лисьего меха, в руках меховые же рукавицы.

— Федя! — крикнул он. — Ну слава Богу, живой!

Голос его был молодым, звонким.

Приезжий подбежал к нам, присел рядом и ощупал меня, проверяя, цел ли, не ранен ли. Лицо его показалось мне знакомым. Я точно видел его, и даже знаю, где: во многих книгах, прочитанных мною там, в моей прошлой жизни.

Передо мной был Дмитрий Иванович Зверев. Вряд ли забудешь эти глубоко посаженные глаза, брови от переносицы вразлет, длинную верхнюю губу и оттопыренную нижнюю в обрамлении жиденькой бородки. Внешность такая, что перепутать с кем-то невозможно. Насколько помню, родился он в тысяча восемьсот шестидесятом — плюс-минус два года. Сейчас ему лет тридцать шесть — тридцать восемь. Сорока точно нет. Известный ученый-статистик. Учился в Санкт-Петербурге вместе с братом Владимира Ленина — Александром Ульяновым. Человек, достойный всякого уважения уже за то, что в тысяча восемьсот девяносто втором году, во время голода, смог добиться оказания реальной помощи крестьянам, чем фактически спас от голодной смерти жителей целого уезда…

Он поднялся, отряхнул колени от снега.

— Зверев, — представился, протягивая руку уряднику. — Дмитрий Иванович. Получил вашу телеграмму. Передал следователю, а сам сюда помчался. Следователь уже прибыл?

— Платон Иванович, — представился урядник. — А следователя еще ждем-с.

— Странно, он следом выехал, — удивился Зверев.

— Пойдемте в съезжую избу, — предложил урядник и тут же спохватился:

— Кто стрелял?

— Я, — к нам подошел «поручик». — Каторжник бежать кинулся, я выстрелил. Там замок открыт и на полу валяется, видно, сообщники в деревне есть, — он врал нагло, чувствуя безнаказанность и при этом смотрел на меня одним глазом так, словно представлял, как сворачивает мне шею. Второй глаз у жандарма затек, в уголке собралась капля крови и стекла по щеке, оставляя за собой красную дорожку.

— Врешь. Ты выпустил каторжника. И требовал отчета, почему меня не убили и гувернантку не добили, — я сказал это, четко выговаривая слова. — Сказал, что постреляешь для виду, дашь убежать. Сам же целился в спину. Свидетеля убрал? — последний вопрос задал с нажимом, но голос подвел. Все-таки подростковый фальцет не подходит для серьезных разговоров.

— У него с головой не все в порядке, — жандарм натянуто рассмеялся. — Имени своего не помнит, что уж мальцу привиделось, не знаю.

— Давайте в съезжую избу пройдем, там побеседуем. Да, злодея осмотрим, может живой еще, — урядник пошел первым.

За ним вышагивал поручик, на ходу «объясняя»:

— Это действительно вожак шайки. Васька Рваный. Я к съезжей только подошел, он мне навстречу выбежал. И к забору побежал, я выстрелил, а тут мальчишка… — «жандарм», поскользнувшись, тихо чертыхнулся и продолжил:

— Не знаю, что уж ему со страху показалось, увидел, как каторжник упал, да и понесся сломя голову. Я побоялся, забежится сейчас, да не дай Бог в тайгу. Ищи его потом, замерзнет насмерть. Догнал, а он с перепугу пальцами мне в глаза…

Во дворе, возле съезжей избы, было людно. Рядом с трупом уже собрался народ. В деревне всегда так, глядишь, кажется, будто вымерли все, а не дай Бог что случилось, баба какая заголосила или собаки вдруг стали лаем надрываться — тут же все на улице, чаще с чем потяжелее в руках. Кто с кольём, кто с дубьем, а кто и с ружьями.

Урядник остановился возле распростертого на снегу каторжника, перевернул его на спину.

— Готов, — коротко сказал он, глядя в остановившиеся блеклые глаза на изуродованном шрамами лице. — Макарка⁈ Макар Михалыч, ты тут?

— Здеся! — послышалось из-за кряжистых спин мужиков. Мелкий и щуплый староста распихал односельчан и вышел вперед.

— Давай убирай эту падаль отсюда, — урядник брезгливо сморщился.

— В больницу? К фершалке? — уточнил Макар, сдвигая на затылок старенькую шапчонку.

— К Наташе не лезь, у нее там уже одна покойница лежит. Сам придумай, куда его сховать, но чтобы тут у меня перед съезжей этой пропастины не было, — распорядился урядник, прежде чем направиться к крыльцу.

Зверев, крепко державший меня за руку, пошел за ним.

Мы расположились у стола Платона Ивановича, когда он, устроившись под портретом Государя Императора, вдруг спохватился:

— А где поручик? Афонька, поди сюда!

В соседней комнате послышалась возня.

— Афанасий, опять спишь бессовестно⁈ — крикнул урядник громче.

Дверь открылась и вошел заспанный парень, подвязавшийся при уряднике писарем, а если сказать проще, то работал за еду на побегушках.

— Все проспал. Поди и стрельбы не слышал? — урядник нахмурился.

— Не слыхал, а кого убили? — тут же оживился Афанасий.

Платон Иванович махнул рукой и приказал:

— Давай дуй во двор, там жандармский поручик. Пригласи его сюда.

— Его уже и след простыл, могу поспорить, — сказал я. — Жандарм какой-то ряженый. И гувернантку знает. Когда вы, Платон Иванович, из больницы ушли, он тело Луизы Померло простыней накрыл и сказал: мол, прости, Луизка, ты сама оплошала. И каторжника, прежде чем отпустить, за то же отчитывал. Не было у Рваного никаких сообщников в деревне. Жандарм сам замок открыл, я видел. Ключ с гвоздя снял, и открыл…

Я старался говорить так, как мог бы говорить мальчишка, перепуганный до смерти. Надеюсь, не переигрывал.

— А ну-ка, Федор, рассказывай все по-порядку.

Я рассказал. Начал с шагов на больничной половине, которые слышал перед убийством Луизы Померло, и закончил тем, что «жандарм» гнался за мной.

— Как зовут этого жандарма? — строго спросил Зверев.

— Он не представился. Не успел, — урядник был сердит, подозреваю, что на себя. — Все быстро так. Он только на крыльцо поднялся, парой слов перекинулись, тут Федька Волчок бежит. Ну мы с ним в больницу. Там барышня с ножом в груди, убитая. А дальше я пошел по дворам, опросить, может кто что видел, слышу — стреляют. Выбежал на тракт, ко мне Федька Волчок как угорелый несется. Потом вы подъехали.

Вбежал Афанасий.

— Платон Иванович, так нет нигде жандарма. Мужики сказали, что прыгнул в кошевку и укатил в сторону Гурьевска по тракту.

Урядник в ярости стукнул кулаком по столу.

— Вот как теперь следователю докладывать буду⁈

— Что вы мне собрались докладывать? — спросил вошедший мужчина.

Он был плотного телосложения, в длинной шубе, с недовольным выражением лица и надутыми щеками. В руках портфель, громоздкий, тоже надутый — под стать хозяину, но, видно, что легкий.

— Коллежский асессор Курилов, — представился он. — Судебный следователь по особо важным делам, — он обвел всех строгим взглядом, но, увидев Зверева, сразу же спросил обиженно:

— Господин статистик, вы уже тут? Дмитрий Иванович, как же вы меня опередили? Ведь должны были вместе выехать. Я вас подождал-подождал, да сам в путь двинулся.

Говорил он мягко и как-то округло, что ли?

Вот уж кого никогда не смог бы представить следователем, так этого человека. Скорее, у меня он ассоциировался с инспектором санэпидемстанции, который заявился с внезапной проверкой.

— Виктор Николаевич, так вышло, — ответил Зверев. — К моему подопечному у вас вопросы есть? — он сразу перевел беседу в нужное ему русло.

— Вопросы есть, и много, очень много, — начал следователь, но Дмитрий Иванович не дал ему закончить.

— Владимир Николаевич, помилуйте! Ребенок только что пережил нападение, едва в лесу не замерз, тут я его буквально из рук непонятного человека вырвал. А вы говорите, вопросы? — Зверев укоризненно покачал головой. — Мальчик домашнего воспитания, с рождения под присмотром, какое потрясение сейчас у него? Давайте так, я забираю ребенка в Барнаул, а вы, как дела свои здесь закончите, милости прошу к нам, на Томскую улицу. Мария Федоровна будет рада вас видеть, даже пирогов специально напечет.

Следователь расплылся в улыбке.

— Да уж непременно, непременно! Пироги вашей супруги, Дмитрий Иванович, можно любой выставке показывать, и ведь первый приз возьмут!

— Я ей передам ваши похвалы, — Зверев встал, слегка склонил голову. — Там, в Барнауле и переговорим. А сейчас позвольте откланяться.

Взяв меня за руку, он направился к выходу.

— Дмитрий Иванович, — обратился к нему, — мне тут зайти надо в одну избу. Позволите? Людям спасибо сказать хочу, что не дали в лесу замерзнуть. И друга забрать.

— Конечно, позволю, — Зверев улыбнулся, потрепал меня по волосам и спросил:

— А что без шапки-то? — и тут же вернулся к прежней теме:

— Меня с собой возьмешь? Интересно посмотреть, что за друга ты завел, — он говорил со мной снисходительно, как с маленьким, несмышленым.

С одной стороны удобно, когда ты ребенок — многочисленные «проколы» в разговоре не так бросаются в глаза, незнание элементарных вещей списывается на потрясение и потерю памяти, но с другой стороны раздражает. Я давно забыл, как это — быть ребенком.

— Тут недалеко, вон та изба, — и я махнул рукой в сторону дома Никифора.

Зверев подсадил меня в сани, забрался следом.

— Антип, голубчик, видел где остановить? — уточнил он.

— Видал, барин, — кучер тряхнул вожжами.

Во двор Никифора я едва ли не вбежал и тут же столкнулся с Настей. Она стояла у колодца с ведрами.

— Федя, а что за барин с тобой? — девочка с любопытством рассматривала Зверева.

Не стал отвечать, спросил сам:

— Никифор Нилыч дома?

— Куда б он делся? Время-то как раз к обеду. Прошу к нам, — и она поклонилась Звереву.

— Спасибо, барышня, — Дмитрий Иванович улыбнулся. — Но в другой раз. Сейчас во времени ограничены.

И пошел первым к дому. Я придержал Настю за руку.

— Настена, возьми вот, — поднял полу шубейки, выудил из кармана серебряный рубль.

— Это еще зачем? — девочка нахмурилась. — Мы тебе не за деньги помогали, а потому что так Бог велел — добро делать.

— У меня больше ничего нет, возьми на память, — попросил ее и улыбнулся.

Она смутилась, покраснела.

— Ну если только на память… — легко коснулась моей ладони, забрала рубль и спрятала куда-то в складки одежды. — Монисту сделаю.

— Лучше купи себе что-нибудь. Как будто от меня — подарок, — посоветовал ей.

Настя улыбнулась и кивнула.

Я дернул ее за косу, она шлепнула меня рукавицей и рассмеялась — звонко, переливчато.

В который раз подумал: «Хорошая девочка».

Когда я добежал до избы, Дмитрий Иванович был уже там.

Никифор и Марфа, увидев богатого господина, сначала испугались. Я их понимал, Зверев выглядел представительно, лицо у него было строгим, взгляд жестким.

— Здравствуйте, хозяева, — он слегка склонил голову в приветствии. — Подопечный мой поблагодарить вас зашел. И я к нему присоединяюсь. Спасибо, что не дали замерзнуть человеку.

— Да что ж мы, да мы ж по-христиански, — растерянно пробормотал Никифор.

— Так вы, господин хороший, чем отблагодарить-то хотите? — это Марфа не удержалась от вопроса, вот ведь натура алчная!

Ее маленькие глазки блеснули, она даже потерла руки в предвкушении выгоды.

— Да, хочу, — жестко ответил ей вместо Зверева. — Деньги украденные верни. Я предупреждал, что добрым с тобой не буду.

— Мар-ррр-фа!!! — взревел Никифор. — Я ж сказал, чтобы все выложила!

Кажется, Марфу ждет еще одна трепка. А Клима с Акимом в доме нет, кто оттаскивать будет? «Кошка скребет на свой хребет, так и Марфа», — подумал я.

Женщина кинулась к сундуку, открыла так резко, что крышка стукнулась о стену. Достала пачку украденных у Луизы ассигнаций и протянула Звереву. Тот молча покачал головой и кивнул на меня.

Я забрал деньги — Марфа разжала пальцы с трудом, физически не могла расстаться с ассигнациями.

— Никифор Нилыч, сердечно вам благодарен, — я поклонился. — Если б не вы, уже б на том свете был. Возьмите деньги, — и протянул их мужику.

— Да за што?.. Зачем?.. — растерялся Никифор. — Мы ж не за деньги, мы ж по-человечески…

— Насте на приданое, — ответил я и сунул ассигнации ему в руку.

Тут же повернулся, вышел.

Настю нашел возле будки. Она стояла, прижимая щенка к груди.

— Все, больше не увидимся? — и вздохнула, с какой-то извечной бабьей грустью.

— Кто знает, жизнь — она разная, непредсказуемая порой, — ответил ей, подавив желание погладить девочку по голове.

Поймав себя на этом, усмехнулся: порывы вполне соответствуют моему реальному возрасту: Настасье я гожусь в дедушки, а Звереву, который сейчас меня опекает, как минимум, в отцы.

— Ты говоришь непонятно, по-ученому. Я и слов-то таки не знаю… — снова вздохнула девочка и неуверенно попросила:

— Жалко щенка. Может, оставишь?

— Нет, — я взял Волчка из ее рук. — Он уже хозяина знает. Не нужны ему лишние стрессы.

— Лишние что?.. — Настины брови взлетели вверх, глаза удивленно округлились.

Я прикусил язык. Надо быть осторожнее со словами, которые появятся еще очень и очень нескоро…

Погладил Волчка, почесал за ухом. Щенок тут же ткнулся холодным носом мне в щеку, облизнул нос.

— Хорош, хорош, сказал! — рассмеялся, отстранив его от лица, и направился к саням.

Не знаю, о чем уж говорил с Никифором Зверев, подозреваю, что еще раз захотел услышать о происшествии на тракте и о том, как меня нашли. Когда он подошел к кошевке, я уже сидел внутри, откинувшись на обитый войлоком задник. Он сел рядом, подтянул полость, укутав ноги. Молчал. Я тоже не спешил начинать разговор.

Деревня осталась позади. Сани летели по укатанному тракту. Сосны стеной стояли вдоль дороги, иногда к самому тракту выдвигался молодой пихтач. Белки оранжевыми искрами мелькали в густых ветвях. Выскочил заяц и едва не попал под копыта. Тишина. Такая обычно бывает перед резкой сменой погоды.

— Буран будет, барин, — обернулся к нам кучер, будто прочитав мои мысли. — До Барнаулу можем не успеть. Я буран костьми чую, ломать начинает на погоду.

— К доктору тебе надо, Антип, — посоветовал ему Зверев и повернулся ко мне:

— Не слишком ли ты вольно распоряжаешься чужими деньгами, Федор? Там триста рублей ассигнациями. Богатой невестой Настя будет.

— Неправильный вопрос, — я устало вздохнул. — Правильно было бы спросить: откуда у гувернантки такие деньги?

— Ну и откуда же? — Дмитрий Иванович смотрел на меня с прищуром, будто пытался соединить то, что видел, и то, что помнил.

Хмыкнул: Зверев сейчас явно испытывает когнитивный диссонанс. Я не ошибся. Он, не дождавшись ответа, произнес:

— Ты сильно изменился. Федя. Когда я тебя в прошлый раз видел, ты был стеснительным ребенком, слова из тебя вытянуть не мог. Так и доложил твоему деду: умный, но очень неуверенный. Посоветовал тебя в другую среду перевести, к делу приставить. С гувернантками мальчику повзрослеть не получится. Хотя… это было два года назад, тебе тогда едва одиннадцать годов исполнилось, — он помолчал. — А что до Луизы Померло… Господи, ну и фамилия… — произнес он с тем же выражением, что и Платон Иванович сегодня утром, когда услышал французскую фамилию гувернантки. — То следователь пусть выясняет, кто ей платил и за что. Но у меня все-таки вопрос: ты-то Никифору по сути чужие деньги отдал. Не считаешь, что неправильно поступил?

— Не считаю, — я сунул руку под полость, достал из кармана сложенные вчетверо бумаги и протянул их Звереву. — Думаю, этим я все компенсирую.