Feel Good. Книга для хорошего самочувствия

1. Запах богатых

Люди состоят из трех вещей: костей, мышц и воспоминаний.

Отнимите одну, и конец.

Отнимите одну, и ничего не останется.

Нашу героиню зовут Алисой.

Алиса…

Родители долго выбирали ей имя: мать хотела назвать Мартиной, но отец напомнил, что Мартиной зовут героиню комиксов, любимую педофилами, потому что из-под ее короткой юбчонки часто выглядывают беленькие трусики. А отцу нравилось имя Виолетта, но мать сказала, что в Виолетте слышится слово «viol», что значит «изнасилование», и, мол, «не надо нам такого насильного имени».

В общем, остановились на Алисе.

Алиса…

Собрание костей и мускулов по имени Алиса — довольно красивая женщина сорока пяти лет от роду, на которую мужчины, иногда даже моложе ее, еще регулярно оглядываются. Женщина она высокая, крепкая, вполне здоровая, если б вы знали ее в двадцать или тридцать лет и увидели снова в сорок пять, хотя бы в обувном магазине, где она работает всю жизнь, во всяком случае, со своих двадцати, непременно подумали бы: «О, да она совсем не изменилась!»

Мы еще вернемся к костям и мышцам Алисы, вернемся и к магазину, где она двадцать пять лет продает обувь: женскую, мужскую, детскую, мокасины, лодочки на шпильках и, главное, что она всегда предпочитала сама, кроссовки. Но прежде всего надо рассказать о воспоминаниях и среди всех ее воспоминаний об одном, в частности, воспоминании, о ее подруге Северине.

Северина…

Северина появилась в жизни Алисы, когда Алисе было восемь лет. Алиса в ту пору жила со своими родителями в двухкомнатной квартирке, восемьдесят квадратных метров, на улице Бойцов. Квартирка была расположена на втором этаже без лифта, над парикмахерской под названием «Планета причесок», где за 10–15 евро стригли и причесывали мужчин и женщин с улицы Бойцов. Мать Алисы ни где не работала. Раньше она лет десять была продавщицей в продуктовом магазинчике самообслуживания, но потом магазинчику пришлось закрыться из-за проблем с рентабельностью и налоговыми льготами, и работы она больше не нашла.

Никогда.

Мать Алисы сидела дома, в двухкомнатной квартирке, понемногу убиралась, ходила за продуктами к ужину, читала в женских журналах статьи о депрессии и выгорании, думала, не добрались ли депрессия и выгорание до нее, и приходила к выводу, что она, возможно, «слегка депрессивна».

В этой двухкомнатной квартирке, когда уборка была сделана, продукты куплены и статьи прочитаны, она ждала Алису из школы и, когда та возвращалась, неизменно задавала ей один и тот же вопрос: «Хорошо прошел день?» Алиса всегда отвечала: «Да, да, супер!» и уходила в свою комнату, где садилась на кровать под постером Ким Уайлд[1].

Под постером Ким Уайлд, потому что она обожала ее песню «Kids in America»[2].

Мать удивлялась, что дочка так любит эту песню: иной раз она слушала ее по три-четыре раза подряд. Алиса и сама толком не знала, почему она так полюбила Ким Уайлд, она узнает это со временем, годы спустя, когда отчаяние постучит тремя ударами, тремя тяжелыми, глухими и зловещими ударами в дверь ее сорока пяти лет.

Мать Алисы нигде не работала, но работал отец. Он работал учителем физкультуры в школе, у которой вместо названия был только номер: школа номер 7. Он уходил на работу в тренировочном костюме и возвращался с работы в тренировочном костюме. В том, что касается костей и мышц, он напоминал Алисе большого вороного коня. Его смуглая кожа действительно была покрыта ворсом темных волосков, а мышцы были лошадиные, то есть большие, бугристые и связанные между собой целой сетью жил, широких, как трубы газопровода. И он был высокий, метр восемьдесят девять в холке, и оттого, что он был такой высокий, плечистый и вороной, и потому, что от него всегда исходил особый запах геля для душа «Нивея мен энерджи», Алиса гордилась своим отцом.

Она любила его. Бесконечно любила.

И он отвечал ей взаимностью. Его единственная дочь. Его солнышко. Его сокровище. Любовь между Алисой и ее папой была любовью прекрасной и неповторимой, любовью чистой и настоящей, любовью, которую менеджер по маркетингу назвал бы «любовь премиум», если бы надо было ее продать.

Разумеется, тогда, на восьмом году жизни Алисы, никто еще не подозревал, что четыре года спустя скоротечный рак легких унесет ее отца, ее большого вороного коня, ее любимого папочку, в печь крематория, повергнув семью Алисы, то есть Алису и ее маму, в состояние, которое можно единственно определить словами «полнейшее смятение».

Но пока Алисе было восемь лет, и она встретила Северину, тоже девочку восьми лет от роду, которая ходила в ту же школу, училась с ней в одном классе, сидела за одной партой и стала, по причинно-следственному закону, ее подругой. Дружба Алисы и Северины сводилась сначала к девчачьей болтовне на уроках французского, математики и истории. Северина рассказывала ей телесериал, в котором самая обыкновенная девочка оказывалась в действительности феей. А Алиса объясняла, до какой степени невероятно классно быть «американскими детьми». Песня Ким Уайлд была на этот счет весьма откровенна. Мать перевела ей слова: «Иди ко мне, милый, так лучше, я хочу пережить совсем новое приключение, мне хорошо, не останавливайся, обними меня крепче, мы дети Америки».

А потом однажды Северина пригласила Алису в гости.

Утром в понедельник она спросила: «Хочешь прийти ко мне домой в среду?»[3] И Алиса сказала «да». Всего лишь «да», отрывистое, быстрое, звонкое. Всего лишь «да», короткое, как песенка соловья, радующегося наступлению весны. Все счастье мира было в этом «да», потому что, когда тебе восемь лет и тебя пригласили в среду в гости к подруге, решительно ничего на свете не может быть прекраснее.

И вот настала среда, и мама Алисы за рулем старенького «пежо», у которого барахлило зажигание, отвезла дочку к Северине, потому что Северина жила «далековато», в другом квартале, на другой улице, называвшейся улицей Ллойда Джорджа и совсем непохожей на улицу Бойцов. Улица Бойцов была узкой, улица Ллойда Джорджа широкой. Дома на улице Бойцов были маленькие, ветхие, немного кособокие, как пеньки зубов во рту у старика. Дома на улице Ллойда Джорджа были большие, ровные и, в окружении деревьев и живых изгородей, походили на храмы майя. На улицу Бойцов, казалось, с трудом проникал свет, и на ней всегда, даже летом, даже в полдень, царил полуподвальный сумрак. Улица Ллойда Джорджа, наоборот, была так залита светом, словно ее освещали несколько солнц сразу.

Мама Алисы остановилась перед большими черными коваными воротами, за которыми вилась подъездная дорожка к дому Северины. Дом, впрочем, был не совсем домом, он больше походил на нагромождение белых кубиков, некоторые стороны которых были заменены огромными окнами со стеклами необычайной чистоты. Даже не имея никакого понятия об архитектуре, даже не зная, что архитектура — это искусство, Алиса догадалась, что у Северины «красивый дом».

Ворота открылись, Алиса пошла к «красивому дому» по дорожке, Северина, осиянная царственным светом, ждала ее на пороге. Она сказала: «Идем в мою комнату», это прозвучало как приказ, и Алиса пошла.

Внутри первое, что поразило Алису, был запах. В доме Северины пахло не так, как в доме Алисы. В Алисином доме пахло стряпней, отцовским «Нивея мен энерджи» и, хотя собаки у них не было, псиной. В доме Северины не пахло ничем. Абсолютно ничем. У воздуха не было запаха, у него было скорее качество. Это было качество свежего воздуха с гор, воздуха, встретившего по дороге девственные снега ледников, воздуха горных пастбищ и минеральных источников. Это был прохладный воздух, какой бывает в больших магазинах, им хотелось дышать, его хотелось пить, это было чудесно.

Мама Северины вышла поцеловать Алису. Она была высокая и тонкая, как тростинка, красивая и загадочная, как сфинкс, и пахло от нее ландышами. Она спросила Алису, не хочет ли та «поесть или попить». Алиса ответила «нет, нет». Мама Северины сообщила, что к четырем часам Нидия приготовит блинчики. Алиса не знала, кто такая Нидия. Потом Северина объяснила, что Нидия «все делает в доме» и что она ей все равно как «вторая мама». Две мамы в красивом доме — это показалось Алисе просто замечательным.

Поднимаясь в комнату Северины, девочки прошли через гостиную. Папа Северины лежал на диване, сделанном из чего-то на вид необычайно мягкого. Он не был ни большим, ни вороным, как папа Алисы, и вообще ничем не походил на коня. Как и его жена, он был тонким и изящным, в брюках цвета спелой малины и бледно-желтой футболке от Ральфа Лорена. Если бы кто-нибудь его сфотографировал, то фотография отлично подошла бы для рекламы, иллюстрирующей пользу талассотерапии. Он читал газету, увидев Алису, поднялся и с улыбкой протянул ей руку: «А, ты, наверно, Алиса, я очень рад с тобой познакомиться, Северина нам много о тебе рассказывала». Он был любезен, так изысканно и обволакивающе вежлив мог быть король из сказки. Рука, которую Алиса пожала, была теплой и мягкой, как новорожденный кролик.

День прошел изумительно. В комнате Северины крылась тысяча чудесных сокровищ: тут была целая семья фиолетовых единорогов в домике, освещенном настоящими лампочками, розовый с блестками микрофон, в который можно было петь караоке, волшебное дерево, на котором сидели феи, только оказалось, что это не феи, а русалки.

Алисе было немыслимо хорошо в этом большом доме, в обществе этих людей, таких спокойных и безмятежных, для которых жизнь, казалось, была чем-то вроде приятного хобби.

Настал час блинчиков. Нидия накрыла им в кухне, на рабочей поверхности из лавы, перед окном в сад, размером скорее с парк, в глубине которого стоял, о радость, о счастье, о сбывшаяся мечта, маленький бежевый пони по имени Корица, и девочкам после полдника разрешили погладить его и причесать.

В этот день состоялся первый контакт Алисы с «богатством». Она впервые столкнулась с чудесной беспечностью, с мягкой и пушистой расслабленностью, которую материальный достаток дает тем, у кого «есть деньги». Алиса пока не вполне осознала это, но хорошо запомнила. Она поняла, просто и наивно, как только позволяли ее восемь лет, что, когда деньги есть, это куда лучше, чем когда их нет.

Вечером, вернувшись домой, она снова оказалась в квартирке на улице Бойцов, на восьмидесяти квадратных метрах, с запахом стряпни, запахом «Нивея мен энерджи» и запахом псины. Она заметила, по сравнению с томностью родителей Северины, беспокойство своих родителей, легкий налет нервозности и лихорадочного возбуждения, результат смеси усталости, замотанности и тревоги, свойственной тем, кто знает, что все может покатиться под откос, внезапно и быстро, не успеешь и глазом моргнуть, что бедность и нужда близко, в двух шагах, что, когда нет «подкожного жира», надо оставаться бдительным и быть начеку, но даже бдительности недостаточно, ведь всегда есть угроза удара судьбы, всегда найдется притаившийся за деревом волк, готовый наброситься и утащить вас с собой в бездну.

И волк действительно нашелся и набросился четыре года спустя. Этот волк по имени Рак сожрал за четыре месяца большое мускулистое тело Алисиного отца. Было, конечно, горе, была печаль, были скорбь и боль, но это все абстракции, а конкретно очень быстро возникла проблема нехватки денег: с крошечной страховкой Алисиного отца и маминой безработицей выходило в обрез.

В обрез.

И эти слова «в обрез» прочно вошли в жизнь Алисы.

Они возвращались, как зловещая мантра: когда делали покупки к школе, было в обрез, когда приходилось платить дантисту, было в обрез, когда приходили счета за воду и электричество, было в обрез, когда хотелось приодеться, было в обрез. До девятнадцати лет, когда она начала работать, Алиса ни в чем не нуждалась, не голодала и не мерзла, она не знала нищеты, не была даже бедной, но все всегда было в обрез.

И вот Алисе девятнадцать лет, почти двадцать. Из того, как вели себя с ней мальчики вот уже несколько лет, было ясно, что она красива или, по крайней мере, сексапильна, и она поняла, что красота или сексапильность — козырь в этой жизни. В школе она успешно сдавала экзамены, на которых проваливались другие, так уж устроено подсознание учителей мужского пола, на вечеринках ее угощали напитками. Красивая и сексапильная — это, конечно, было не сравнить с богатством, но уже что-то. Жить в обрез не так тяжело, когда ты красива.

Если ты живешь в обрез, но хоть красива, иногда забываешь, что живешь в обрез.

А потом, после жаркого лета, проведенного в четырех стенах квартирки-душегубки на улице Бойцов, Алиса явилась в бутик Бокаччи на большой торговой улице неподалеку. Накануне она проходила мимо и обратила внимание на объявление, приклеенное к двери скотчем: «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЩИЦА». Она спросила мать, как та на это смотрит. Мать ответила, что «рано или поздно все равно придется начинать работать».

Бутик Бокаччи был обувным бутиком на протяжении двух поколений. У Бокаччи обувь продавали солидно, продавали ее со всей серьезностью, продавали с убеждением, что нога — это капитал, обувь — гарантия, а ее продажа — большая ответственность. Здесь продавали обувь мужскую, женскую и детскую, а также аксессуары вроде стелек и средств для ухода. Управляла бутиком мадам Моретти, пятидесятилетняя сицилийка, нервная, как лилипут в стране великанов. Руки и ноги у нее были короткие, точно полешки, лицо более или менее этрусское. Это был бутик ее отца, чей черно-белый портрет висел за кассой, над рядами стелек и средств для ухода.

Мадам Моретти понравилось, как Алиса выглядит и как разговаривает. Для порядка она спросила:

— Вы трудолюбивы?

И Алиса без колебаний ответила «да».

Ее взяли на испытательный срок на неделю, а когда неделя прошла без сучка без задоринки, мадам Моретти заключила с ней контракт. На полный рабочий день, сорок часов в неделю со вторника по субботу, двадцать дней отпуска в год, тысяча триста евро чистыми в месяц. Алиса не задумывалась, понравится ей работа или нет, вопрос был не в этом. Вопрос был в том, что подписан контракт, а контракт означал зарплату и работу, а работать и получать зарплату — именно так она представляла себе жизнь.

Так, и не иначе.

И жизнь прошла, как проходит жизнь, когда у тебя контракт на полный рабочий день. Алиса покинула квартиру на улице Бойцов, где ее мать осталась одна. Она съехала, потому что чувствовала, что ей «нужно личное пространство». Алиса нашла себе квартиру на другой улице: улица Пехоты в точности походила на улицу Бойцов. Она обставила ее мало-помалу, в основном мебелью из «Икеи», симпатичной и не очень дорогой. Как бы то ни было, зарплата, которую она получала за свою работу, ничего другого не позволяла. Бывали в квартире мужчины: был Николя, с которым это затянулось на два года, был Антуан, с которым это продолжалось семь месяцев, был Марк, всего на одну ночь, был Джино, задержавшийся на целое лето, которое закончилось ливнем слез, и, наконец, был Натан, продержавшийся шестьдесят четыре дня.

Натан был покупателем бутика Бокаччи. Он зашел в дни распродажи. Алиса отметила его кеды «Конверс», протертые до дыр, но также длинноватые темные волосы и бледное лицо, делавшее его похожим на Патрика Суэйзи в «Привидении». От его улыбки у нее защемило сердце. Натан купил пару черных найковских кроссовок «Эр форс уан» 43-го размера, с тридцатипроцентной скидкой они стоили девяносто евро, которые он заплатил наличными. Алисе на тот момент было уже тридцать восемь лет, ее мать умерла два года назад от рака груди, оставив ей в наследство лишь воспоминание о долгой агонии в подвальном помещении больницы, банковский счет с отрицательным балансом и несколько кубометров никуда не годной одежды и ничего не стоящей мебели.

Натан еще раз зашел к Бокаччи, якобы купить средство для ухода, он снова улыбнулся Алисе, она улыбнулась в ответ, и, встретив эту ответную улыбку, Натан набрался мужества и пригласил ее в ресторан.

Она согласилась, они пошли в пиццерию, скромную, но очень милую, с миткалевыми скатертями на столах, фотографиями Везувия на стенах и гипсовыми Афродитами в пыльных нишах. Алиса заказала пиццу «Четыре сезона», Натан спросил, что такое «кальцоне», и официант ответил:

— Кальцоне — это как кальсоны с чем-то тепленьким внутри.

Оба рассмеялись.

Он рассказал ей свою жизнь: совсем молодым он порвал с семьей. Пытался учиться рисованию. Система образования его «не поняла». Он записался на трехмесячные курсы фотошопа, но бросил в конце первого месяца.

— Атмосфера была тягостная. Препод не на высоте, — сказал он.

Сейчас он немного фотографировал, в основном свадьбы, ждал толчка, чтобы избавиться от безработицы раз и навсегда.

Алиса больше смотрела на него, чем слушала. Она находила в нем что-то очаровательное и довольно сексуальное, должно быть, его длинноватые волосы и бледное лицо. Они заказали второй кувшин розового вина. Оно слегка ударило в голову, и вечер стал волшебным. Когда принесли счет, Натан хотел было расплатиться. Алиса предложила заплатить поровну. Он отказывался. Она настаивала. Он уступил. Они заплатили поровну. Ни у него, ни у нее не было машины, но пиццерия находилась недалеко и от нее, и от него. Он предложил проводить ее до дома. По дороге он говорил о фотографии и знаменитых фотографах: о Диане Арбус, Ричарде Аведоне, Раймоне Депардоне, Синди Шерман. Он ей ужасно нравился, голос его был мягким, вечер теплым, а шорох его новеньких найковских кроссовок «Эр форс уан» по тротуару звучал как ласка. Атмосфера этой почти летней ночи наполнилась легко узнаваемой напряженностью желания. У дверей дома на улице Пехоты Алиса не колебалась: она поцеловала его, он ответил на поцелуй, они вошли, поднялись в темноте на два пролета лестницы, оказавшись в квартире, торопливо разделись. Она подталкивала его к кровати, он целовал ее, ласкал, и она тоже целовала и ласкала его. Им было хорошо. Они занялись любовью. В какой-то момент что-то шевельнулось в глубине сознания Алисы, напомнив ей, что Натан не надел презерватива, она очень приблизительно подсчитала, когда у нее опасные дни, и решила, что «обойдется», потом подумала о СПИДе, но вспомнила недавно прочитанную статью в журнале «Эль» о достигнутых успехах в лечении и забыла обо всем. Он кончил, она нет. Он уснул, она нет. Больше часа Алиса пролежала без сна. Она смотрела на него, ей нравилось его лицо, нравился запах пота, смешанный с запахом «кальцоне», он лежал голый на простынях, и она рассматривала его тело: у него было красивое тело, очень стройное, с такой бледной кожей, что она почти светилась; он вздрогнул, она накрыла его перинкой из «Икеи» 240x220 «Рёдвед» (24,99 евро), и он тихонько застонал, как ребенок. Она тоже наконец уснула.

Потом они часто виделись. В течение дня посылали друг другу эсэмэски:

Алиса: «Как дела?»

Натан: «Хорошо… Заканчиваю свадебные фотографии с прошлого воскресенья. А ты?»

Алиса: «У меня тихо… Прибираюсь немного. Придешь вечером?»

Натан: «Да!» (смайлик-сердечко).

Алиса: (два смайлика-сердечка).

Натан: (смайлик-звездочка).

Очень скоро они стали парой. Натан заходил за Алисой в бутик Бокаччи к закрытию. Мадам Моретти сказала ей, что он на вид «хороший парень». Его квартира была маленькая, грязная и заставленная фотографическим оборудованием, поэтому чаще они шли к ней. Они вместе делали покупки, старались поразить друг друга экзотическими кулинарными рецептами: жареные креветки с кориандром, цыпленок чоризо, тунец по-каталански.

За покупки обычно платила она.

Он обычно приносил вино.

Через два месяца после их первой встречи Алисе пришлось признать, что она ошиблась в подсчете дней. Она забеременела. Сначала она не знала, что делать и что сказать, поэтому не делала и не говорила ничего. Потом, после ночи беспокойных сновидений, она проснулась с убеждением, что хочет сохранить этого ребенка. Это решение наполнило ее радостью, но и ужасом. Ей показалось, что она падает в неизвестность; несмотря на весну, ей стало холодно, и она надела свитер. Весь день, примеряя клиентам лодочки, мокасины и балетки, она прокручивала в голове фразы, которые должна сказать Натану:

— У меня для тебя хорошая новость.

Нет, слишком банально.

— Ты готов услышать хорошую новость?

Нет, слишком пугающе.

— Милый, с нами произошло нечто чудесное!

Нет, слишком глупо! И потом, она никогда не называла его милым. Между ними даже никогда не заходило разговора о любви! Да и любили ли они друг друга? Она поискала в себе хоть что-то, какое-нибудь чувство, волнение, трепет, означающие, что «да, она его любит», но не нашла. Нашла только умиление, теплоту, нежность, из чего заключила, что на самом деле «она к нему привязана». Может быть, когда-нибудь она полюбит его, может быть, это рано или поздно придет, но, в конце концов, какая разница, любит она его или нет, «привязана» — уже что-то. А он — любит ли он ее? Она задумалась. И не смогла ответить. Даме, которая примеряла бежевые мокасины от Гесса, она сказала: «Они вам впритык», но дама все-таки купила их, потому что это была последняя пара. День прошел, а Алиса так и не знала, что скажет Натану.

Вечером Натан пришел к ней. Он поцеловал ее, обняв за талию. Поставил на кухонный стол бутылку «Корбьер» из «Ашана». В чугунной кастрюльке кипел томатный соус.

— Хорошо пахнет, — сказал он.

— Я беременна, — ответила Алиса. Слова сказались сами собой.

Натан сглотнул слюну и переспросил:

— Что?

Он был бледнее обычного.

— Я беременна, — повторила она.

— Ты уверена?

— Да.

— Что будешь делать?

— Ничего, буду беременной. Прохожу несколько месяцев, а потом рожу, и у меня будет ребенок.

Натан больше ничего не сказал. Вообще ничего. Молча сел. Молча поел. Алиса решила, что он думает. Он и вправду, казалось, погрузился в свои мысли, одна другой мучительнее. Он выпил всю бутылку вина, а когда она опустела, спросил:

— Ребенок мой?

— Да, да.

— Чем ты мне это докажешь?

Алиса задумалась, как бы попроще объяснить ему, что он был единственным мужчиной, с которым она спала за последние несколько месяцев, но это не было доказательством в строгом смысле слова, ибо требовало, чтобы он ей доверял. Поэтому она сказала просто:

— Ничем.

Он еще помолчал. Алиса начала уставать. Позади был долгий рабочий день, и такой же долгий день предстоял завтра. Натан сидел, скрестив руки на груди, и кусал изнутри щеку. Потом он встал и пошел пописать. Вернулся и сказал:

— Это твое дело. Я не готов.

Он взял куртку и ушел.

Алиса убрала со стола измазанные томатным соусом тарелки и пустые бокалы. Вымыла посуду, а когда закончила, ей вдруг стало так пусто и так грустно, что очень захотелось позвонить Натану и сказать ему, «что она любит его больше всего на свете, пусть только не уходит, ей очень жаль, она не оставит ребенка». Она взяла телефон и набрала его номер, в трубке загудело, три гудка, показавшиеся ей очень долгими и заунывными, потом включился автоответчик. Она ничего не сказала после сигнала, отключилась, пожалела, что подумала так о ребенке, пожалела, что пыталась дозвониться «этому типу», и стерла его номер из памяти телефона.

Назавтра она сообщила мадам Моретти, что ждет ребенка. Мадам Моретти поцеловала ее, сказала, что у них на Сицилии «дети — короли» и что нет «ничего, правда, ничего на свете» важнее детей. Надо будет просто оформить отпуск по беременности (шесть недель до родов и девять недель после).

Натан больше не давал о себе знать, сначала Алиса злилась, потом злость прошла, и она о нем больше не думала.

Близких подруг у нее не было, и она регулярно читала журнал «Родители», где нашла массу советов о растяжках, запорах, диабете у беременных, болях внизу живота и варикозе тазовых вен. Много времени она также провела, читая объявления, потому что нужны были среди прочего распашонки, чепчики, рубашечки, ползунки, переноска, коляска, колыбелька, кроватка, бутылочки с сосками без химии. Она нашла гинеколога, к которому удобно было ездить на автобусе, он был добрый, но холодноватый, под его руками она чувствовала себя кобылой. Он прописал ей витамины. На УЗИ двенадцатой недели он спросил: «Вы хотите знать пол?» Она ответила «да», это был мальчик. Хотелось ли ей девочку? Она не знала. Мальчик, ну и отлично. Алиса сказала себе, что «в мире, в котором мы живем, за мальчика не так тревожно». По дороге домой она купила книгу об именах: Габриель, Рафаэль, Жюль, Лео, Люка, Адам, Луи, Лиам, Этан, Юго, Артур, Поль, Маэль, Натан (нет, только не Натан, подумала она), Нолан, Саша, Габен, Тимео… Ничего ей не нравилось. А потом ей вдруг пришло в голову имя Ахилл, потому что Ахилл был героем и (если не считать пятки) неуязвимым. Шагая к улице Пехоты, она достала из сумки снимок УЗИ и всмотрелась в профиль ребенка, который рос в ней. Она мало что видела, картинка была расплывчатая, словно фото призрака, но это был не кто-нибудь, а ее сын. «Мой сын», — тихо сказала Алиса, было так странно это говорить, ей показалось, что она преобразилась, как будто превратилась во что-то новое. Она еще раз повторила: «Мой сын». Да, это и правда преображало ее, превращая во что-то большее! Потом она сказала: «Ахилл». Звучало неплохо. Ей нравилось это имя. «Мой сын, Ахилл», — повторила она, убирая снимок в пластиковый конверт, который дал ей гинеколог.

В ее квартире на улице Пехоты была только одна спальня, она отвела ее под детскую. На тридцать шестой неделе беременности она купила в «Икее» раскладной диван модели «Нихамн», антрацитового цвета, 299 евро. Она заказала доставку, пришлось заплатить 79 евро, но без машины выбора у нее не было. За 60 евро его могли также полностью собрать специалисты из «Икеи», но Алиса решила сэкономить эту сумму и потратила целый день, собирая диван сама; от усилий начались первые схватки.

Она родила неделю спустя. Воды отошли ночью. Алиса вызвала такси; когда машина подъехала, шофер согласился посадить ее при условии, что она подстелет мусорный мешок, чтобы не испортить сиденье. Она поднялась за мешком в кухню. Шофер спросил:

— А вашего мужа дома нет?

— У меня нет мужа, — отрезала она.

— Мальчик или девочка? — спросил тогда шофер.

— Мальчик. Ахилл. Мой сын Ахилл!

— А… — сказал шофер, тормозя перед клиникой.

Ахилл был красивым младенцем. Чудесным младенцем. В первую ночь в палате родильного отделения, многоместной палате (чтобы не переплачивать за анестезию и гинеколога), где были кроме нее и другие мамочки, Алиса почти не спала. Она смотрела на Ахилла в кроватке из прозрачного пластика, он был невероятно красив, его маленькая грудка поднималась и опускалась в ритме частого дыхания, крошечные пальчики иногда шевелились, точно лепестки маргаритки, раскрываясь и закрываясь то резко, то медленно.

— Какой красавчик! — восхищалась мать.

Ахилл заплакал. Она дала ему грудь, как показывала ей медсестра. Когда он стал сосать, Алису захлестнула волна такой нежности, что закружилась голова: она думала, что «все для него сделает», что хочет, чтобы его жизнь была «чудесной, насколько это возможно», хочет, чтобы он «был счастлив». Ей вспомнилась песня Ким Уайлд «Kids in America», и она решила, что такого же хочет для своего сына: детства, которое было бы как праздник, детства, защищенного от всех испытаний, которые готовит ему мир, от смерти отца, от нехватки денег, от недель, месяцев и лет жизни в обрез, от страхов перед ударами судьбы и притаившимися за деревьями волками. Вспомнила она и Северину, эту картинку, никогда не покидавшую ее память: подруга детства ждет ее в дверях. Она вспомнила хрустальный запах «красивого дома» Северины, сад Северины, похожий на парк, комнату Северины, похожую на шоурум, пони Северины по имени Корица, семью Северины, живущую в радости, беззаботно и беспечно. Ахилл наелся и икал, она приложила его к плечу, икота прошла, она осторожно положила его обратно в прозрачную кроватку и прошептала: «Ну вот, все хорошо… все будет хорошо… я люблю тебя… мама тебя любит». И она уснула.

Ей очень повезло: она нашла место в яслях. Это были не частные ясли за бешеные деньги, а государственные, цена которых рассчитывалась, исходя из ее зарплаты матери-одиночки: семь евро за полный день. Это составляло порядка ста сорока евро в месяц (но могло слегка меняться). С ее зарплатой, которая составляла теперь (с индексацией) тысячу пятьсот евро в месяц, ясли были важной статьей в ее бюджете, тем более что в бюджете приходилось учитывать также квартплату (пятьсот пятьдесят евро в месяц), коммунальные услуги (пятьдесят евро), воду, газ и электричество (восемьдесят евро), телефон и Интернет (двадцать пять евро), а также ежегодные траты (страховка от пожара, дополнительная медицинская страховка, на которую она подписалась перед родами). Одно, другое, третье, и оставалось у нее чуть меньше шестисот евро, чтобы кормиться и одеваться и чтобы кормить и одевать Ахилла. Это было в обрез, но благодаря eBay и акциям в гипермаркетах она справлялась.

Впервые отнести Ахилла в ясли было мукой мученической. Три месяца Алиса прожила, не расставаясь с сыном, три месяца в пушистом коконе, в абсолютной нежности, это было счастье, это была гармония, это было восхитительно. Ахилл был младенцем тихим и ласковым, и каждый день Алиса восторгалась новым достижением сына: вот он посмотрел на нее внимательнее, вот улыбнулся шире, вот едва заметно изменился издаваемый им звук, вот он схватил игрушку, взял ее в рот, потянул к ней ручку…

А потом настал день, когда ей надо было выходить на работу, и гармонии наступил конец. Алисе пришлось разбудить Ахилла в половине седьмого утра, она положила его в сумку-кенгуру «Беби борн» (удачно купленную на eBay, тридцать пять евро) и первым автобусом поехала в ясли. В переполненном автобусе Ахилл, как будто о чем-то догадываясь, таращил глазки. Какая-то женщина задела его, Алиса ее возненавидела. Другая женщина кашляла, не прикрыв рот рукой, Алисе хотелось ее ударить. Она гладила сына по головке и шептала: «Вот увидишь, там хорошо, тебе будет весело». Она поняла, что впервые в жизни солгала. Разозлилась на себя за это. И замолчала.

Ясли назывались «Маленькие пони», они были залиты больничным неоновым светом и пропитаны запахом вареных овощей. Одинокий младенец, сидя на полу, отчаянно плакал, прижимая к себе плюшевого слона. Другой, бледный, с лысой головкой и широким лицом, ломал ударами кулачков пластмассовый грузовик. Алиса назвала свое имя, ее отметили в списке. Нянечке, которая унесла Ахилла, она сказала: «Когда он не может уснуть, я сижу с ним, глажу ему лобик, ему нравится», — но нянечка была уже далеко. Алиса покинула ясли, едва не теряя сознание, она не чувствовала под собой ног, а горло как будто сдавило крепкой веревкой. Ей снова вспомнилась Северина, доверенная на попечение Нидии, которая заботилась о ней, как о собственном ребенке. И она разозлилась на себя, что не родилась богатой.

В обеденный перерыв Алиса позвонила в ясли, какая-то женщина с восточноевропейским акцентом сказала ей, что «все хорошо, но он не хочет есть». В конце дня автобус, казалось ей, ехал невыносимо медленно, она чувствовала, что от ярости и нетерпения сейчас взорвется прямо в толпе. Выйдя, она побежала, запыхавшись добралась до яслей, увидела Ахилла, лежащего в шезлонге, издалека он показался ей странно неподвижным, как будто в летаргии, она вспомнила читанную когда-то статью о том, что если дети сильно плачут, то могут доплакаться до разрыва аорты и остаться калеками на всю жизнь, но, увидев ее, он заерзал, протянул к ней ручонки и тоненько запищал. Женщина в белом халате поставила в блокноте крестик против фамилии Алисы и принесла ей Ахилла.

— Он не поел, — сказала она.

— Какую смесь вы ему давали? — спросила Алиса.

— «Нестле Нидаль».

— У меня он ест «Кандию»… Наверно, поэтому.

— Если хотите, чтобы мы давали ему «Кандию», принесите ее завтра. Здесь у нас только «Нидаль».

Весь вечер Алиса прижимала Ахилла к груди. Он нервничал, она думала, что он, наверно, «как бы в шоке». Малыш никак не мог уснуть, и она взяла его к себе в кровать. Позже, когда он уже засыпал, она вспомнила статью на сайте psychologie.com, предостерегавшую от дурных привычек, которые могут приобрести дети, когда спят в постели родителей.

— Пошли они все со своими статьями! — сказала Алиса вслух.

Шло время.

Мода на обувь менялась мало: более или менее высокая танкетка, более или менее широкая пряжка, найковские кроссовки за подписью рэпера Snoop Dogg имели большой успех летом, несмотря на цену 249 евро. Прошла странная мода на сапожки для верховой езды, потом не менее странная на кроссовки с каблуками. Вернулись топсайдеры, но ненадолго. Непонятно почему на один сезон все захотели мефисто, после чего мефисто пришлось безжалостно уценить. На неделе высокой моды Виктория Бэкхем показалась в мокасинах с пайетками, и был год мокасин с пайетками. Перед осенними каникулами всегда приходилось обновлять ассортимент походной обуви от двадцать восьмого до тридцать пятого размера для толп скаутов, которые отправлялись в походы по тошнотворно раскисшим сельским дорогам. Магазин обуви для фитнеса открылся в трехстах метрах от бутика Бокаччи, и обувь для фитнеса постигла участь наполеоновской армии при Березине, потом в нескольких километрах открылся торговый центр, где были широко представлены марки Clarks, Dr. Martens, Donna Più, Fred Perry, Geox, Ikks, Kicker, New Balance, No Name, RedSkins и Superga. Бутик потерял часть клиентов, в основном (по наблюдениям мадам Моретти) в диапазоне от шестнадцати до пятидесяти лет, но возрастная клиентура хранила верность и позволяла мадам Моретти удерживать «казну на зеленом уровне» (так она выражалась), хотя «лучшие годы были уже позади» (тоже ее слова).

Ахилл рос здоровым ребенком. Конечно, не обошлось без всех детских болезней: он перенес свинку, ангину, ветрянку, во время которой его кожа, обычно такая шелковистая, покрылась багровой сыпью. Когда Ахилл болел, Алисе приходилось обращаться в государственную службу поддержки. Ей присылали незнакомых женщин. Они являлись на рассвете, приезжали, как правило, издалека, одна даже добиралась поездом, и у всех был совершенно измотанный вид. Алиса передавала им Ахилла и убегала, стараясь не думать о страшных заметках в хронике происшествий про детей, которых мучают психически неуравновешенные няни.

Алиса работала по субботам. У нее были выходные в воскресенье (в этот день магазин был закрыт) и в понедельник (спокойный день, когда мадам Моретти могла управиться одна). В субботу она отводила Ахилла к соседкиной дочке, которая брала 20 евро за день (дороговато, правда, но Ахилл к ней привязался). Раз в месяц, однако, у нее был полный уик-энд. Зачастую этот полный уик-энд с маленьким ребенком казался ей «слишком долгим». Когда погода позволяла, она шла в парк, на детскую площадку, и смотрела, как Ахилл скатывается и скатывается без конца с зеленой пластмассовой горки. Если было холодно или дождливо, Ахилл играл дома или смотрел кино на планшете (по акции в «Медиамаркт», 89 евро). Алиса чувствовала себя немного виноватой. Она читала статьи об опасном воздействии экранов на неокрепшие мозги маленьких детей. Но Ахилл очень просил, и Алиса, не в силах больше придумывать развлечения (они собирали головоломку, раскрашивали картинки, лепили из пластилина, вырезали динозавра…), порой так уставала, что разрешала ему. Она смотрела издали на детское личико в голубоватом свете экрана и, пока он в упоении таращился в непонятные ей мультфильмы, представляла себе, как в маленькой черепной коробке ее сына один за другим лопаются нейроны, точно поп-корн. Она ничего не знала наверняка и все равно слишком уставала, чтобы что-то делать, поэтому, как в ту ночь, несколько лет назад, говорила себе: «Да пошли они все со своими статьями». Порой она задумывалась, не заговор ли все это с целью помешать людям делать самые простые вещи, не чувствуя себя виноватыми: взять младенца к себе в кровать, дать сыну третье шоколадное печенье, позволить ему съесть только мясо и оставить овощи, разрешить ребенку посмотреть кино, пока его измотанная мама, сорок часов продававшая обувь с утра до темна, вздремнет ненадолго, на часок-другой.

По контракту Алисе полагалось двадцать дней законного отпуска, который она могла брать когда хотела, но мадам Моретти попросила ее выбирать лучше лето. И Алиса выбирала лето. В отпуске она проводила три долгие недели наедине с Ахиллом. Она любила его. Любила бесконечно, но зачастую, когда кончались эти недели, возвращение к работе виделось ей освобождением. А потом, когда она выходила на работу и два-три дня продавала обувь, расставляла обувь, носила обувь со склада, постукивала по мыскам обуви, говоря «великоваты», «маловаты», «разносятся», «по-моему, вам очень идут», она снова начинала ждать отпуска или хотя бы уик-энда.

Когда Ахиллу исполнилось шесть лет, до Алисы дошло, что он никогда не видел моря. Он видел его в фильмах и мультиках, которые смотрел на планшете, но никогда не видел по-настоящему. Алиса решила устроить ему каникулы. Она прикинула бюджет, денег было в обрез. Она могла потратить 500 евро. Не больше. Были скидки на Хургаду в Египте. Египтяне снижали цены из-за повторяющихся терактов. Несколько месяцев назад двое мужчин в масках расстреляли десятки англичан, немцев и голландцев, мирно дремавших на пляже. Журналисты опрашивали выживших, трясущихся от страха и покрытых солнечными ожогами туристов. Но Европа стоила бешеных денег, не говоря уж об Америке или Азии. Хургада могла обойтись в 569 евро на двоих на неделю по формуле «все включено» (с перелетом) в отеле под названием «Титаник Аква Парк», обещавшем «роскошный аквапарк» и «свой пляж». Сайт туроператора «Санджет» нагнетал, выставив объявление «ОСТАЛИСЬ ПОСЛЕДНИЕ МЕСТА». Дрожащими пальцами Алиса забронировала: впервые в своей жизни она потратила столько денег разом на нечто бесполезное.

Она сообщила новость Ахиллу.

— Этим летом мы поедем в страну пирамид! — сказала она.

Сынишка загорелся этой мыслью. Алиса купила детские книжки, посвященные фараонам, древнеегипетской мифологии, тайнам иероглифов и Шампольону. Через несколько недель Ахилл мог без запинки отбарабанить порядок династий и изложить историю Долины Нила от Древней империи до аннексии Римской империей. Настал день отъезда. С июля зал вылета чартерных рейсов компании «Санджет» был заполнен шумной, пестрой и нервной толпой. Тут были группы парней и девушек, которым светили первые самостоятельные каникулы, с глазами, расширенными от мысли о сексуальных возможностях, которые обломятся им в эту неделю «все включено». Были семьи, папы-мамы-братья-сестры, все уже в шортах, все уже в рубашках с короткими рукавами. Были тучные пенсионеры, клуб любителей подводного плавания, сорок членов которого носили одинаковые футболки с морским дьяволом, была даже группа инвалидов в сопровождении нескольких молодых людей, и на шее у каждого висело, как амулет, придающий духу перед тяжелым испытанием, маленькое позолоченное распятие.

Самолет приземлился в аэропорту, придавленном немыслимой жарой, казалось, они попали в электросварку. В «Титаник Аква Парк» их вез автобус, в котором гид из команды «Санджет» заставил всех петь «Макарену». Ахилл не знал слов и молчал, а потом спросил:

— А где пирамиды?

— Я… Я не знаю… Дальше… — ответила Алиса.

Но они уже приехали. «Титаник Аква Парк» находился прямо рядом с автострадой. Десятки автобусов выгружали отпускников. Регистрация в голом бетонном холле заняла несколько часов. Им дали номер с двуспальной кроватью. Алиса заказывала номер с двумя кроватями, но у нее не хватило духу идти жаловаться на ресепшен. Она решила, что «и так сойдет». Ахилл хотел к пирамидам, она обещала ему все узнать завтра. Он просился на пляж, но пляж находился в восьмистах метрах, надо было ехать автобусом, отходившим каждые полчаса со стоянки отеля. Время было позднее, Алиса устала, она сказала Ахиллу, что лучше они пойдут на пляж завтра, зато прямо сейчас можно «обследовать бассейн». У бассейна не было ни одного свободного шезлонга, Алиса нашла невысокую ограду и села на нее. Ахилл плакал, потому что его по возрасту не пустили на гигантские горки, чудовищным пищеварительным трактом ярко-желтого цвета спускавшиеся к воде бассейна, окруженного пластмассовыми верблюдами. Наконец он согласился пойти в лягушатник для малышей. Алиса пошла с ним. На нем были маленькие плавки с нарисованными на них акулами. Вдвоем они барахтались на небольшой глубине рядом с гипсовым полуостровом, над которым склонилась пальма с пожелтевшими от хлорки листьями. Ахилл пытался плавать, у него неплохо получалось, но рядом группа мальчишек затеяла драку резиновыми трубами, украденными на ближайшей стройке, он испугался и захотел домой. В номере разыгралась драма, так как сигнал вайфая был недостаточным, чтобы смотреть мультики на планшете. Ахилл опять плакал. Он плакал долго, плакал горючими слезами. Алисе тоже хотелось плакать, она не понимала, какого черта здесь делает и зачем потратила столько денег, ей так хотелось шлепнуть Ахилла, и в ту же секунду она возненавидела себя за это желание. Ужинали в ресторане самообслуживания, где египетские официанты, одетые как санитары, наполняли тарелки отпускников. Цца, и мясо, и овощи, была одинаково коричневого цвета. Ахилл взял картошку (коричневую), но ему не понравилось. Он несколько раз подкладывал себе что-то вроде шоколадного торта, Алиса не стала запрещать. Она выпила вина (за отдельную плату, ну и плевать), кто-то включил музыку, снова зазвучала «Макарена», люди вскакивали из-за столов и танцевали, было жарко, душно, все потели, всем было весело. В конце похожего на ангар зала, на сцене, освещенной двумя фиолетовыми прожекторами, две девушки исполнили танец живота, и Алиса узнала в них девушек с ресепшена. Мужчина в рубашке с короткими рукавами ужинал с двумя толстыми мальчиками лет двенадцати и время от времени поглядывал на Алису, а когда Алиса это заметила, подмигнул ей. Как реагировать, она не знала. Она сказала Ахиллу, что «уже поздно и пора спать». Позже, в крошечной ванной номера она посмотрелась в зеркало: ей было сорок пять лет, она решила, что ее лицо пополнело, на нем появились глубокие морщины, тело немного расплылось и одрябло, а груди висели, как фрукты, которые забыли сорвать. Ей стало невероятно грустно. Казалось, она упустила что-то важное, что-то, чего уже не наверстать, и теперь для нее действительно все кончено.

Назавтра она навела справки об экскурсии к пирамидам. Это было за отдельную плату, занимало два дня, ехать надо было автобусом восемь часов до Каира, ночевать в другом отеле, полагался гид, и стоило это сто пятьдесят евро с человека. Она отказалась. Объяснила Ахиллу, что увидеть пирамиды не удастся. Он понял. Сказал только:

— Правда. Это слишком дорого.

«Какой чудесный ребенок!» — подумала Алиса. Теперь она поняла, что из своего детства ее сын, как и она, сохранит воспоминание о жизни в обрез, и ее захлестнула такая волна горечи и вины, что она едва устояла на ногах.

Они пошли на пляж. Он был грязный, пластиковый мусор перемешан с большими кучами черных водорослей, но Ахилл ничего не заметил. Он с визгом побежал к волнам. Алиса сфотографировала его телефоном: ее сынишка, весь такой беленький, в синих плавках в Красном море — хорошая получилась фотография. Она открыла Инстаграм, чтобы запостить ее. Вспомнила статью, предостерегающую против использования фотографий детей в соцсетях. Но все-таки запостила. «Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.

Когда они вернулись с каникул, Ахилл заявил, что «было здорово». Он немного загорел. Алиса находила его невероятно красивым. В какой-то момент она испугалась, что он будет похож на своего отца. Она не хотела больше думать об этом человеке, но иногда заглядывала в его профиль в Фейсбуке. Натан постил немного: фото гриба крупным планом (три лайка), статья, разоблачающая политику Израиля (два лайка и два сердитых смайлика), статья, разоблачающая плохое обращение с животными на бойнях (два плачущих смайлика, три сердитых смайлика), цитата, приписываемая некоему суфийскому мудрецу (один лайк, два смайлика-сердечка): «Жизнь определяется людьми, которых ты встречаешь, и тем, что ты с ними создаешь. Так выходи из четырех стен и создавай!» Алиса не знала, есть ли у него подруга, а поскольку профиль был сфотографирован против света на пляже, не знала она и того, как он выглядит сейчас, через шесть лет после ухода из ее квартиры, но, в конце концов, ей было на это плевать. Она смотрела на Ахилла и думала: «Он не знает, что потерял!»

После Натана в жизни Алисы были двое мужчин: торговый представитель обувной фирмы «Пума» и отец одноклассника Ахилла. Долго это не продолжалось ни с одним, ни с другим. В обоих случаях ей быстро наскучили зрелые мужчины с обвисшими щеками, в которых она чувствовала больше страха одиночества, чем огня желания. В обоих случаях и разрыва-то толком не было, был просто распад, расстыковка, они постепенно расходились в разные стороны и однажды, без драм, без слез, переставали давать друг другу о себе знать. В конечном счете регулярное пользование вибратором, который она держала в ящике ночного столика, ей тоже годилось. С ним, по крайней мере, не приходилось вечерами напролет выслушивать жалобы на жизнь.

Но в Египте, когда Алиса впервые за много лет надела купальник, ей не понравилось то, что она увидела. Она нашла себя постаревшей. Она нашла себя безобразной. Она долго не замечала помет возраста, как будто вчера еще была молодой девушкой и вдруг оказалась в теле старухи. Алиса прочла несколько статей на тему «как восстановить форму после сорока лет». В них говорилось о вредности жиров, об опасностях сахара, о важности физических упражнений, о необходимости «выкраивать время для себя», «расслабляться», «реорганизовать свою жизнь». Она стала есть меньше жиров, меньше сладкого, вообще меньше ела, но при усталости от работы и энергии, которой требовал Ахилл, это было нелегко. Алиса записалась в фитнес-клуб сети «Базик-Фит» (29,99 евро в месяц) и пыталась ходить туда после работы, перед тем как забирать Ахилла из школы, получалось впритык, она могла двадцать минут покрутить велосипед, и только. Через несколько месяцев, не увидев заметной разницы, она стала есть как прежде и бросила фитнес. «Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.

А потом, сразу после новогодних праздников, когда годовой доход бутика Бокаччи упал на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом (по оценке мадам Моретти), мадам Моретти сообщила Алисе, что закрывает лавочку.

— Я слишком стара, пора и на покой. В любом случае я только теряю деньги, — сказала она Алисе.

По закону Алиса имела право отработать шесть месяцев. И эти шесть месяцев она продолжала работать в бутике, где царила мрачная атмосфера конца света. Все это время она искала новое место: ходила на интернет-сайты с предложениями работы. «Senior Accauntant / International Company», «Store Manager», «инженер по технике безопасности», «ведущий проекта HVAC», «Process Analyst», «Pricing Specialist», «Business Analyst for Tax reporting Solution»… В большинстве случаев Алиса даже не понимала, что за работа предлагается. А если и понимала, то не подходила по возрасту, была недостаточно квалифицированна, не владела английским, не имела прав на вождение грузовика-тяжеловоза, да и вообще водительских прав не имела. В итоге через полгода, когда мадам Моретти вручила ей конверт, в котором были пятьсот евро (черным налом), и крепко обняла ее на прощание, Алиса так ничего и не нашла.

2. Арифметика бедных

Алиса встала на учет на бирже труда как безработная. Девушка в кабинете любезно объяснила ей, что, если через шесть месяцев она не найдет работу, пособие будет урезано. Уменьшение пособия по безработице рассчитано на год. В течение этого года, из квартала в квартал, из суммы пособия будет каждый раз вычитаться «пятая часть разницы между предыдущей суммой и общей суммой пособия». Алиса взяла бумагу, которую протянула ей девушка:

— Посмотрите, тут понятнее.

Алиса уставилась на столбики цифр.

— А если через год я не найду новую работу? — спросила она.

— Что ж, через год вы потеряете пособие по безработице, но по-прежнему будете иметь право на «интеграционный доход». Вы мать-одиночка с несовершеннолетним ребенком, значит, это будет… э-э… шестьсот восемьдесят евро в месяц. Но при этом вы должны оставаться в распоряжении рынка труда.

— Что это значит?

— Это значит, что вы должны доказывать, что активно ищете работу, показывать нам резюме, если будете их рассылать, объявления, на которые будете откликаться, но в то же время вы должны соглашаться на временную работу, которую мы будем вам предлагать.

Полное пособие по безработице на три месяца составляло шестьдесят процентов заработка Алисы. С 1500 ее доходы упали до 900 евро. Эта потеря 600 евро в месяц имела серьезные последствия как в жизни Ахилла, так и в жизни Алисы. Квартплата за квартирку на улице Пехоты выросла и составляла теперь 600 евро. На коммунальные услуги по-прежнему уходило 50 евро, счета за воду и газ выросли до 100 евро, цена за телефон и Интернет не изменилась (25 евро), а пособие на ребенка, которое она получала как мать-одиночка, составляло 140 евро. Одно, другое, третье, после получения пособий на ребенка и по безработице и оплаты счетов за квартиру и коммунальные услуги не оставалось ничего, ровным счетом ничего, ноль. И это при условии, что Алиса и Ахилл не ели, не одевались и никуда не ездили. Она крутила цифры в голове так и этак, но не видела, где, кроме квартплаты, можно сэкономить.

Она провела много часов на сайте недвижимости в поисках чего-нибудь за 400 евро. 350 евро было бы еще лучше, но, чтобы преодолеть рубеж 400 евро, надо было сменить район, к тому же переезд обошелся бы дорого, не говоря о том, что пришлось бы заблокировать квартплату за три месяца на банковском счету как «жилищную гарантию», а все это ей было не по средствам.

По совету девушки с биржи труда, Алиса записалась в компанию, предоставляющую временную работу. Она заполнила бумаги в кабинете компании под названием «Start People» (название Алисе не понравилось). Девушка, такая же молодая, как ее коллега с биржи труда, с гладкой, словно лепесток крокуса, кожей, с крошечными бриллиантиками на ногтях, записала ее образование, профессиональный опыт и возраст (она поморщилась, когда Алиса сказала: «Сорок шесть лет»).

Потом, опять же по совету девушки с биржи труда, она составила резюме, чтобы рассылать его «спонтанной кандидатурой» в места, которые могли ей подойти. Она прочла несколько образцов в Интернете и написала что-то похожее на эти образцы:

Она распечатала резюме, потратила несколько десятков евро на марки и конверты и разослала его во все обувные магазины в радиусе двадцати километров. Ответил ей только один. Но это был тот самый представитель «Пумы», который открыл свой магазин и просто хотел возобновить знакомство.

Опять же по совету девушки с биржи труда, она не отказывалась ни от какой временной работы (два отказа влекли за собой штрафные санкции вплоть до лишения пособия): компания «Тривалис», специализирующаяся на «внешних инвентаризациях», наняла ее на три месяца для инвентаризации в магазине «Сделай сам». В напарницы ей досталась женщина лет пятидесяти, которая мучилась радикулитом и жаловалась с утра до вечера на невезение, на мужчин, на систему, на евреев и вообще на поганую жизнь. Вдвоем они пересчитывали упаковки гвоздей, упаковки болтов, бутылки с соляной кислотой, шпатели, наждак, пилы и напильники, гектолитры клея и древесно-стружечные доски с острыми, как бритва, краями. Было трудно считать точно, от усталости, замотанности и монотонности работы они часто ошибались: сто сорок три упаковки болтов для гипса или двести сорок три? Начальник велел им «ускориться», мол, «все равно без разницы, инвентаризация просто положена по закону, а всем плевать, сто сорок три или двести сорок три упаковки болтов». Плевать было проще, работу это облегчило, но в то же время повергло ее в депрессию. Затем одна клининговая компания внезапно испытала нехватку персонала для уборки помещений крупного банка. Банк находился в центре города. На месте надо было быть в пять часов утра, чтобы закончить работу до прихода служащих (в девять часов). Алиса дала ключи от своей квартиры соседкиной дочке, которая за 15 евро кормила Ахилла завтраком и отводила в школу. Но это значило, что с четырех утра до половины седьмого Ахилл оставался дома один. Алиса уходила как можно тише, чтобы не разбудить его, и обувалась только на лестничной клетке. Эта работа продолжалась десять дней: с командой из еще пяти женщин Алиса каждое утро убирала две тысячи квадратных метров опенспейса. Надо было выбрасывать мусор из корзин, иногда очистки и стаканчики из-под йогурта прилипали к дну, и приходилось оттирать. Еще надо было чистить туалеты (следы дерьма банковских служащих, брызги мочи банковских служащих), пылесосить, а на верхних этажах, где располагались кабинеты руководителей и большие залы заседаний, стирать пыль с полированных столов и клавиатур компьютеров. Уходя, она встречала первых служащих. Ни один с ней не здоровался. Как будто она была предметом мебели. В последний день, с бешено колотящимся сердцем, она украла пачку бумаги и целую пригоршню карандашей. Никто не обратил внимания. Это наполнило ее радостью, она отдала их Ахиллу и сказала: «Можешь рисовать, сколько хочешь». Он нарисовал пирамиды и попытался изобразить иероглифы, которые видел в книге. Потом одна работница химчистки родила, и Алису взяли на ее место гладильщицей. Алиса гладила рубашки, рубашки и еще рубашки, сотни рубашек. Ночами шипение вырывающегося из утюга пара снилось ей в кошмарных снах. Потом ее взяли кассиршей в супермаркет. Один день ушел на обучение, она выходила по скользящему графику две недели, но ее сочли слишком медлительной и вместо нее взяли восемнадцатилетнюю девушку, которая действительно работала вдвое быстрее. В том же магазине ее пригласили на обновление ассортимента в отделе предметов гигиены, но заведующий отделом ухитрился пристроить на это место свою племянницу. В том же магазине ее взяли наблюдать за самостоятельным сканированием, но она не смогла помочь англоговорящей покупательнице, та пожаловалась в службу клиентуры, и директор решил, что отныне «ассистент самостоятельного сканирования» должен как минимум знать два языка (было даже вывешено соответствующее объявление в комнате отдыха), Алисе разъяснили «императивы марки в части отношений с клиентурой», и больше из магазина ее не беспокоили.

Соглашаясь на все места, которые ей предлагали, проявляя исключительную гибкость, не пасуя ни перед скользящим графиком, ни перед ночными часами, ни перед самой неблагодарной работой, ни перед настроениями начальников на всех местах, ни перед абсурдностью иных задач, она сумела в какой-то мере компенсировать потерю зарплаты. Бывали месяцы, когда, сложив плоды своих временных работ и пособие по безработице, она получала почти прежние 1500 евро.

Но такое случалось редко.

Как правило, ей удавалось получить от 1000 до 1200 евро в месяц. Достаточно, чтобы платить за квартиру, но недостаточно, чтобы жить.

И Алиса стала воровать.

Она воровала, и совесть ее ни капли не мучила. Ей хотелось, чтобы Ахилл ел фрукты, и овощи, и мясо. Чтобы он не страдал от недостатка «основных питательных веществ», упоминавшихся в статьях о питании детей, которые она читала в Фейсбуке. Нет уж, она хотела, чтобы он рос и стал крепким и здоровым мужчиной. Ей попалась, к примеру, статья о том, что иммунная система и костный и мышечный потенциал определяются в процессе роста. Она ничего не хотела оставлять на волю случая.

И поэтому воровала.

Воровать было несложно, достаточно быть осторожной и избегать предметов роскоши, на которых стояли жучки. За винными отделами наблюдали охранники, за отделами одежды и электротоваров тоже. На отдел фруктов и овощей, как правило, всем было плевать. Мясной — когда как.

И Ахилл каждый день получал свой рацион фруктов и овощей.

Но несмотря ни на что — на пособие, на временные работы, на воровство в магазинах, — ей все равно не хватало. Деньги, которые всегда были головной болью, стали наваждением, а жизнь превратилась в непрерывный подсчет.

Тетрадь в линейку с полями (1,45 евро), упаковка пластыря (1,60 евро), дезинфицирующее средство (4,20 евро), аспирин (3,49 евро), банка «Нутеллы» (1,66 евро) (но в этом случае Ахилл взял пасту для бутербродов марки магазина), гель для душа (1,60 евро), шампунь (1,65 евро), стиральный порошок (9,85 евро), ботинки Ахиллу (15 евро в магазине секонд-хенд), физкультурные тапочки Ахиллу (2,80 евро), гигиенические прокладки (1,43 евро), печенье «Орео» (0 евро, оно стоило дорого, Алиса воровала), растворимый кофе (1,63 евро, марка магазина), дезодорант (2,24 евро, была акция два по цене одного, и плевать на соли алюминия), хлеб (46 центов), ветчина (0 евро, ее Алиса тоже украла), сыр (0 евро, украла), зимняя куртка (35 евро, в Н&М, дешевле она не нашла, вещь наверняка была сшита детьми из Бангладеш, она читала об этом статью, но выбора у нее не было). («Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.) Шампунь от вшей для Ахилла (4,55 евро, она получила записку из школы и почувствовала себя униженной), экскурсия с классом «посещение фермы» (10 евро), поездка с классом к морю (60 евро, это пробило дыру в бюджете), парикмахер для нее (О евро, она экономила, подстригая волосы сама, получалось не блеск, но кого волнует стрижка безработной бабы?), парикмахер для Ахилла (О евро, его она тоже стригла), конструктор «Плеймобил Египет» (55 евро, сущее безумие, но это был подарок Ахиллу на семь лет), пластмассовый бегемот (3,80 евро), это был подарок на день рождения Нирвелли, одноклассницы Ахилла, чьи родители работали в рекламе и дали дочери индейское имя после поездки в Квебек. Алиса постоянно отслеживала состояние своего банковского счета, и череда расходов разъедала ее мозг, как безостановочно работающая дробильная машина: зубная паста (80 центов), увлажняющий крем (16,30 евро, но, несмотря на сухую кожу, она его не купила: кого волнует сухая кожа безработной бабы?), «Макдоналдс» с Ахиллом (0 евро, потому что они туда так и не пошли, дорого и нечего кормить сына отравой, Ахилл плакал), масло (1,69 евро), яйца (1,59 евро, диетические стоили дороже, она взяла простые)… И каждый день все сначала: снова хлеб, снова масло, снова сахар, снова мыло, снова стиральный порошок, снова гигиенические прокладки, снова кофе, снова «Нутелла» (марка магазина), снова дезодорант, снова экскурсия. Вся жизнь сводилась к постоянному вычитанию, и Алиса знала, что в ее ситуации, когда было уже не в обрез, а откровенно зыбко, она как никогда зависела от малейшей случайности: а если Ахиллу пропишут очки? Или зубные брекеты? А если случится что-нибудь еще более серьезное? А если ее не станет, что оставит она своему сыну? Что с ним будет?

Что бы ни делала Алиса, даже с учетом того, что ей предлагали и что она на этом зарабатывала, ей никак не выкрутиться, положение становилось нестерпимым.

Алиса задумалась: каждый месяц ей не хватало порядка 500 евро. Будь у нее еще 500 евро в месяц, было бы в обрез, как раньше. А с лишней тысячей евро в месяц было бы просто счастье, с лишней тысячей евро в месяц она могла бы даже поехать в отпуск и отложить денег на черный день, хоть немного, на всякий пожарный.

Лишняя тысяча евро в месяц.

Лишняя тысяча евро в месяц.

Как заработать лишнюю тысячу евро в месяц?

Алиса стала просматривать сайты «массажа», предлагаемого женщинами мужчинам. Слово «массаж» означало проституцию на дому. Она изучала объявления: «Магали: примет вас у себя дома для момента ласки, я могу быть нежной или… не очень нежной — 100 евро, 30 минут / 150 евро, 1 час»; «Катя: сенегальская пантера осуществит ваши самые безумные мечты, я знойная женщина, попробуйте — не оторветесь — 120 евро, 30 минут / 150 евро, 1 час»; «Эвелин, высокий класс, французский/английский, момент приятного общения во взаимном уважении — цена по запросу — на скрытые номера не отвечаю»… Объявления сопровождались фотографиями, некоторые из них (например, Катина) были явно фальшивыми, попросту взятыми с порносайтов. Другие (например, Магали) были подлинными любительскими снимками, сделанными (в случае Магали) с отражения в зеркале ванной комнаты в беспорядке. Лицо Магали было грубо затушевано, а из одежды на ней (опять же Магали) были только трусики и лифчик из белых кружев. Надо сказать (этот пункт был очень важен для Алисы), что многие женщины, предлагавшие услуги, выглядели (по крайней мере, на фотографиях) молодыми и атлетически сложенными, но нашлось немало и зрелых женщин (как Магали), демонстрировавших совершенно заурядные тела: ни безобразные, ни красивые, бледноватые, полноватые, тела, на которых годы оставили свои пометы.

Алиса быстро прикинула в уме: допустим, ей удастся принимать двух клиентов в неделю, по 100 евро с каждого. Это будет 200 евро в неделю. То есть 800 евро в месяц. Она задумалась, не противно ли ей будет стать проституткой. И решила, что перспективу заниматься любовью у себя дома с мужчинами по своему выбору, которые будут давать ей за это деньги, нельзя назвать проституцией в полном смысле слова, а если и можно, то это все же не так ужасно, как торговля живым товаром, — она слышала много историй про девушек с Востока, едва достигших совершеннолетия, которых сутенеры выпускают на панель. То, что планировала Алиса, было просто «попыткой свести концы с концами». Она вспомнила статью о проституции, о психологическом ущербе, об отношении к телу женщины как к вещи, о давлении патриархата. Но Алисе нужны были эти деньги, «и пошли они все со своими статьями», — подумала она.

В тот же вечер, когда Ахилл был поглощен очередной серией «Детей шпионов», Алиса сделала (своим телефоном) пять снимков в зеркале ванной. С помощью бесплатного приложения для ретуши фотографий она немного поиграла светом, насыщенностью и контрастом, чтобы изображение выглядело хоть немного покрасивее, и затушевала лицо. Она открыла аккаунт (бесплатный) на сайте объявлений, выложила фотографии и написала: «Синтия: принимаю днем почтенных и воспитанных мужчин». Объявление было не очень зазывное, даже немного неприветливое, Алиса решила, что так меньше риска привлечь внимание извращенцев. Если не сработает, она изменит текст, но пока подождет, там будет видно. Она выложила объявление с электронным адресом, созданным специально для этого случая: cynthiacaline@gmail.com.

Ответ поступил назавтра. Мужчина по имени Мишель писал ей:

Алиса ответила:

Мишель ответил:

Алиса немного подумала, представила вкус спермы незнакомого мужчины, поморщилась и ответила:

Мишель ответил:

Алиса написала:

Мишель ответил:

Алиса подумала, что с CIM одно свидание принесет ей 200 евро.

ответила она и написала адрес своей квартирки на улице Пехоты.

Ближе к вечеру, когда Алиса собиралась за Ахиллом в школу, на адрес cynthiacaline@gmail.com пришло еще два письма. Автор первого, мужчина, подписавшийся «Анри», спрашивал, «практикует ли она уро». Алиса посмотрела в Гугле, что это такое, и, когда поняла, решила не отвечать Анри. Второй мужчина за подписью «ПР» писал:

На это письмо Алиса тоже не ответила. Все равно на завтра она уже назначила Мишелю.

На следующий день, поджидая Мишеля, она приняла душ (гель для душа, «снимающий усталость» с запахом орхидеи марки «Карфур», 1,30 евро, 250 мл, это был самый дешевый), намазалась кремом для тела («Нивея» софт для тела/лица/рук, 1,98 евро тюбик), побрила подмышки и лобок, слегка накрасилась и надела коротенькую ночную рубашку персикового цвета, которую купила несколько лет назад во время романа с Натаном (да так и не обновила). Она навела порядок в квартире, убрала игрушки, которые Ахилл разбросал в гостиной, постелила чистые простыни и покрывало и положила на ночной столик упаковку презервативов «Дюрекс классик нейчурал» (4,15 евро, самые дешевые, она запала было на гамму «Риал филинг», но они были на 6 евро дороже).

Мишель позвонил в дверь в 11 часов минута в минуту. Алиса поймала себя на том, что совершенно не волнуется, она настроилась по-деловому, ее ждет работа, и она сделает ее профессионально и добросовестно, как уборку банка, как инвентаризацию. Мишель оказался мужчиной средних лет и среднего роста. Все в нем казалось средним, даже одежда, даже туалетная вода были средними. Он был просто никаким. Он пытался держаться непринужденно, но Алиса видела, что гость нервничает, и его нервозность, как ни странно, ее успокоила. Она спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить.

— Нет, нет, спасибо, — ответил он, изо всех сил стараясь быть раскованным, но это ему удавалось плохо.

Алиса сказала:

— Стало быть, с CIM будет двести евро.

Прозвучало резковато, однако наверняка именно так действуют профессионалки. Мишель достал из кармана четыре банкноты по пятьдесят евро (он приготовил их заранее). Только тут до Алисы дошло, что она не подумала, куда убрать деньги. Она прошла в кухню и сунула банкноты под кофеварку. Вернулась и повела Мишеля в свою комнату.

— Красиво, — оценил он.

Довольно-таки бессмысленное высказывание, потому что в комнате Алисы не было ничего особенно красивого. Он сказал это, просто чтобы что-нибудь сказать, пытаясь скрыть свою нервозность. Она ответила:

— Одежду можешь положить на стул.

Он разделся. У него был довольно худой торс, но мускулистые ноги. Наверно, играл в теннис. Она спросила:

— Ты теннисист?

— Нет. Но я играю в пинг-понг в клубе несколько раз в неделю. Участвую в региональных соревнованиях.

— А, хорошо! — ответила она.

Член у него был тоже средний. Ни большой, ни маленький. Совершенно никакой кусок плоти, свисающий между ног никакого мужчины. Алиса тоже сняла персиковую ночную рубашку. Мишель посмотрел на нее.

— Ты красивая, — сказал он.

Она подумала, что это такая же бессмыслица, как и похвала комнате. Она прекрасно знала, что красивой ее назвать нельзя.

— Спасибо.

Он лег на кровать. Алиса пососала его. У него встал. Она надела ему «Дюрекс классик нейчурал», смазала влагалище гелем-лубрикантом «Спирит оф лав» со вкусом банана (4,29 евро), он лег на нее, она почти ничего не почувствовала. Его манера двигаться тоже была никакая. Взад-вперед, в никаком мерном ритме метронома, настроенного на сто ударов в минуту. Она застонала, чтобы подбодрить его.

— О да, да… Так, дорогой, хорошо, — говорила она, чувствуя себя смешной.

Он спросил, можно ли взять ее сзади. Она ответила: «Да, да». Потом еще немного постонала, и через некоторое время он сказал:

— Я сейчас кончу.

Поскольку CIM входил в стоимость, Алиса сняла с него презерватив и еще пососала. Он действительно кончил, вкус был тоже никакой, вроде чуть солоноватого аниса, она украдкой сплюнула на простыню, подумала, что придется стирать, это ее разозлило. Мишель лежал на кровати, не двигаясь, с закрытыми глазами. Алиса испугалась, что он умер. Она читала в статьях о том, как мужчины лишаются жизни во время полового акта. Но тут он вздохнул, это был вздох блаженства, и она подумала: «Да пошли они все со своими статьями». Мишель встал. Алиса тоже. Мишель быстро оделся. Алиса набросила рубашку. Ей хотелось почистить зубы и принять душ. Когда Мишель зашнуровал свои никакие ботинки, надел свою никакую куртку и взялся за ручку двери, он сказал:

— Было здорово, ты горячая штучка!

Алиса почувствовала, как что-то очень-очень холодное обвилось вокруг ее сердца. От этого ей стало одновременно ужасно грустно и муторно. Так муторно, что подкосились ноги, но виду она не подала.

— Да, — только и ответила она.

Позже, когда Алиса чистила зубы под душем, в голове всплыло слово «штучка». Мишель бросил ей его, словно плюнул в лицо, и этот плевок вошел в ее тело мерзким паразитом.

Она плакала.

Плакала, потому что чувствовала себя жалкой.

Плакала, потому что поняла, что никогда больше не сможет этого сделать.

Плакала, потому что поняла, что, коль скоро она никогда больше не сможет этого сделать, ей не свести концы с концами. Выхода нет.

Она плакала, потому что поняла, что на всю жизнь обречена влачить нищенское существование.

3. Одна проблема, одно решение

И вот тут-то всплыло воспоминание о Северине. Оно было горьким и мучительным и всколыхнуло в ней нечто такое, что она сразу поняла: это ярость.

Алиса забрала 200 евро, которые спрятала под кофеварку, и положила их в бумажник, она знала, что на эти деньги сможет покупать еду в ближайший месяц.

А потом?

Потом была пустота, пропасть.

Потом была черная дыра.

На жуткую долю секунды ей захотелось убить Ахилла, а потом себя. В газетах появятся заголовки: «ДРАМА ОТВЕРЖЕННОСТИ», «ТРАГЕДИЯ НИЩЕТЫ».

Алиса села на смятую постель рядом с пятном спермы, которую она выплюнула, — оно уже подсохло. Она знала, что никогда не сможет убить своего сына. На это она попросту была неспособна. Еще на долю секунды, такую же жуткую, она представила себе, что ничего не будет делать, «пусть идет как идет», что ей придется переехать из своей квартирки на улице Пехоты в грязную комнатушку подешевле, а потом и эту грязную комнатушку придется покинуть и оказаться на улице. Она сказала себе, что и Ахиллу некуда деваться, он последует за ней в этом падении и будет бессильным свидетелем распада их жизни. Что рано или поздно социальные службы заберут у нее ребенка и поместят в приемную семью, она будет иметь право его навещать, но со временем он станет стыдиться ее, не захочет больше видеть, а для нее не видеться больше с Ахиллом будет крайней точкой нищеты, этой жути, которую не назовешь ни жизнью, ни смертью. Лишь долгим и одиноким адом.

Тогда-то и всплыло воспоминание о Северине.

Она вспомнила тот день, проведенный у нее в гостях, вспомнила, как безупречны и непринужденны были ее родители, какое блаженство царило в красивом доме, какой в нем были свет и запах высоких гор, вершин Олимпа, в которых она тогда купалась.

Алисе было интересно, что с нею сталось. Она ничего о ней не знала, с тех пор как Северина перешла в другую школу в конце того года, когда они подружились. Она поискала ее имя в Фейсбуке и нашла. Северина окончила высшую коммерческую школу. Она работала в компаниях с замысловатыми англосаксонскими названиями, в альбоме под названием «BEST DAYS» (лучшие дни) ее можно было увидеть в роскошном свадебном платье, она красовалась, высокая, белокурая, стройная, с белоснежными зубами и атласной кожей, с победоносным видом чемпионки по конному спорту, выигравшей кубок. На згой свадебной фотографии она держала под руку высокого молодого человека, на вид то ли швейцарца, то ли монегаска, у него было лицо принца эпохи Ренессанса с примесью чемпиона авторалли. Альбом собрал больше двухсот лайков, а среди массы восторженных комментаторов были и родители Северины, которых Алиса сразу узнала, настолько они не изменились: всё такие же улыбчивые, всё такие же непринужденные, всё такие же симпатичные. Далее шли другие альбомы и другие фотографии, позволившие Алисе составить представление о жизни Северины: каникулы в горах в Вальмореле, где у семьи, очевидно, было свое шале, каникулы у моря в «Клуб Мед Пунта Кана», рождение мальчика, которого назвали Альбером, потом маленькой Луны. Каникулы с Альбером и Луной в Вальмореле. Альбер получает в подарок цыпленка, Луна медвежонка, Альбер играет в снежки, Луна получает первую звездочку, Альбер вторую звездочку, Луна третью звездочку, потом бронзовую звездочку и наконец золотую звездочку. Фотографии детей на катамаране, у штурвала швейцарско-монегасский принц. «Какие красивые белокурые и загорелые дети», — подумала Алиса. Фотография всей семьи перед пирамидами (она собрала сто пятьдесят лайков, а родители Северины снова комментировали: «Сколько пройдено дорог»). У Алисы защемило сердце, когда она вспомнила свои каникулы в Хургаде. Время шло, шли чередой публикации Северины: еще альбомы, еще фотографии; Северина стала дамой в возрасте, но не подурнела, возраст лишь словно патина осел на ее лице, волосы еще больше походили на каскад золота, зубы на жемчужины, а тело казалось как никогда готовым к триатлону. Наконец, последнюю публикацию, всего несколько месяцев назад, иллюстрировала фотография женщины, занимающейся тай-чи на берегу Индийского океана. Северина написала: «Твоя вторая жизнь начинается, когда ты понимаешь, что жизнь у тебя лишь одна». Потом были ее фотографии в ашраме в Керале, где она обучалась аштанга-йоге. Северина была окружена белыми мужчинами и женщинами, задрапированными в шафранные сари, а перед ней стоял полуголый старик-индиец. Она написала: «Life is an experience #yoga #feellife #beyourself»[4] (триста лайков).

Алиса завидовала. Ей самой это не нравилось, но приходилось признать: ожог, который она чувствовала внутри, как будто обугливший ей сердце, ледяная рука, сжимавшая горло, липкая дрожь, пробегавшая по телу, — все это была зависть, концентрированная зависть, выработанная железами ее унылой жизни. Но в этой зависти было и кое-что еще: в ней были сгустки, твердые, как кремень, черные, как зимние ночи, острые, как бритва. Это был гнев. Тоже концентрированный. Зависть и гнев к тем, у кого есть деньги. Она читала статьи о счастье, в которых психологи писали, что деньги фактором счастья являются редко, что важно качество социальных отношений, возможность «реализовать себя в чем-то», что надо «культивировать уважение к себе», «мириться с прошлым», «развивать свою креативность».

«Да пошли они все со своими статьями», — подумала Алиса. Она понятия не имела, какими могут быть эти чертовы ключи к счастью, зато хорошо знала, что нехватка денег — это настоящий ужас. Что можно быть потерянной, подавленной, одинокой, можно не иметь планов на будущее, не знать, как реализовать себя, можно ошибаться в людях, потерять уважение к себе, не быть креативной, можно знать, что в конце всегда ждет смерть, все можно, но лучше с деньгами!

Деньги, деньги, деньги, деньги, деньги, ей нужны были деньги. Не важно, каким путем, ей надо было достать денег. Она пыталась их заработать честным трудом, не вышло. Работа ничего не дает, это лапша, которую вешают на уши работающим. Работа позволяет только выживать в обрез, но оставляет вас на милость превратностей жизни. Она пыталась обойтись «подручными средствами», занявшись проституцией (Алиса повторила слово вслух, раздельно, по слогам: «про-сти-ту-ци-ей!»), но про-сти-ту-ци-я грозила подорвать ее душевное здоровье, а приносила все равно мало.

Зависть, смешавшись с гневом, смешавшись до кучи с острым сознанием неотвратимости нищеты со всеми ее ужасами, так ударила ей в голову, что ее зашатало. Она пнула ногой дверь платяного шкафа и даже не почувствовала боли. Ей почти полегчало. Она еще раз пнула дверь ногой, громко выругавшись: «Твою мать!», и дверь сломалась. Да, ей полегчало! Полегчать-то полегчало, но проблему не решило: если она ничего не сделает, ее ждет нищета. Нищета для нее и нищета для Ахилла, который будет расти в ней, как крыса за плинтусом, и все его детство пройдет в тени нехватки денег, это детство будет садом на северной стороне, и за этим детством последует, как предсказывает статистика, такая же убогая жизнь, похожая на жизнь ее матери: жизнь «на краю», жизнь в шатком равновесии.

Алиса еще поломала голову, что же она может сделать, чтобы избежать этого, но так ничего и не придумала. Она представила себе ограбление банка, но об этом не могло быть и речи, она понятия не имела, где могла бы достать оружие, да и все равно деньги в банках давным-давно не хранятся. Она представила себе хакерскую аферу в Интернете, но это требовало технических знаний, которых у нее не было и в помине. Наступил вечер, она пошла за Ахиллом в школу. Приготовила ему на ужин макароны (49 центов). Макароны без мяса, только с банкой томатного соуса (1,25 евро) и оливковым маслом (4,35 евро за литр).

Нищенские макароны.

Она думала обо всех детях, у которых в такой же тарелке макарон были мясные тефтели, настоящий тертый пармезан, свежий базилик, порезанный ножницами, думала, и зависть и гнев снова поднимались в ней. Ахилл — он был такой красивый, такой милый, такой ласковый, а жизнь его ожидала такая суровая. Жизнь плевать хотела на его доброту и милоту, ей, жизни, на все наплевать, жизнь — не друг, жизнь — враг! Алиса почти не спала этой ночью, и ее обрывочный сон был полон таких тягостных сновидений, что утром ей показалось, будто она всю ночь воевала.

Потом, когда она вела Ахилла в школу и, проходя мимо дорогих частных яслей «Манеж Серебряной лошадки», увидела внушительные «рейнджроверы», «Теслы» и БМВ, припаркованные двойным рядом, из которых выходили богатые родители с богатыми младенцами, у нее родилась идея. Идея безумная, идея опасная, такие идеи прорастают только из отчаяния.

Но это была идея.

Идея — это лучше, чем ничего.

Несколько дней идея вызревала в ней, как фрукт на дереве. Этот фрукт Алиса детально рассмотрела, обнюхала, взвесила. Потом, рассмотрев, обнюхав и взвесив, она снова прошла мимо «Манежа Серебряной лошадки», чтобы проверить свою идею: ясли находились на узкой улице, мест для парковки почти не было, родители парковались кое-как, в два ряда («Как все богатые, — подумала Алиса, — бросают свои тачки, и плевать им на последствия»). Иногда случалось так, что родитель ставил переноску на тротуар, пока доставал из багажника коляску, или даже оставлял младенца в коляске почти без присмотра, отвернувшись поболтать с другим родителем («С ума сойти, сколько же у них времени, у этих богатых!» — подумала Алиса). Алиса возвращалась туда несколько дней кряду; стараясь незаметно затесаться к богатым родителям, она тщательно причесывалась, надевала свое лучшее платье и делала непринужденный вид, который считала «богатым видом». Как бы то ни было, никто не обращал на нее внимания. Именно этого она и добивалась. Наконец, однажды вечером, ложась спать, она сказала себе: «Я сделаю это завтра, что бы ни случилось, сделаю завтра». Решение было твердым, она поклялась себе, что не пойдет на попятный, эта решимость возбуждала ее и повергала в ужас, она словно перешла в другое измерение и знала, что, как бы ни обернулась дело, завтра ее жизнь станет совсем другой. Алиса с трудом уснула и проснулась задолго до будильника. Воспользовавшись ранним часом, она решила технические вопросы: надела резиновые перчатки, в которых мыла посуду (чтобы не оставить отпечатков пальцев), взяла из портфеля Ахилла листок бумаги, из каталога гипермаркета вырезала буквы и наклеила фразу:

Электронный адрес был одноразовым, зашифрованным и без IP-адреса, значит, его нельзя было отследить (для этого необязательно быть компьютерным гением, простой поиск в Гугле — и она проделала процедуру в два клика). Алиса спрятала листок в сумку и приготовила Ахиллу завтрак, «Нестле Шокапик» за 5,87 евро, это были самые дорогие хлопья, она купила их накануне именно поэтому, плевать, что самые дорогие, она даже радовалась, покупая самые дорогие и думая, что скоро будет в том чудесном измерении, где деньги не проблема.

Встал Ахилл, он с удовольствием поел «Шокапик», а она смотрела, как он ест, с чувством острого счастья. Они вышли из дома и сели в автобус. Как всегда по утрам, Ахилл болтал без умолку, обо всем и ни о чем, о мультике, о школьном друге, о школьной подруге, о школьной учительнице, о светящемся мячике и машинке, которая превращалась в робота. Алиса из-за своего плана с трудом могла сосредоточиться. У нее колотилось сердце, руки взмокли, она говорила невпопад «А? Да? Вот как? Здорово…» Наконец она оставила сына в школе и, глубоко вдохнув, направилась к «Манежу Серебряной лошадки». От нервного напряжения было странное ощущение в кончиках пальцев, как будто их заморозили, в горле пересохло, а поле зрения стало узким черным туннелем со слабым светом в конце. Подходя к яслям, она вся дрожала. Внутренний голос твердил ей: «Не делай этого, не делай этого, не делай этого!» Но другой голос, который был громче, повторял: «Сделай это! Сделай это! Сделай это!» На улице царила привычная утренняя суета, родители входили в ясли и выходили обратно, оставив там сонных детей, машины парковались кое-как. Алиса достала телефон и сделала вид, будто занята важным разговором. Она говорила: «Да… Да… Я знаю, что он это сказал… Но ты не должна с ним считаться… В этой ситуации важно понять, какие у тебя перспективы роста на предприятии… Ты должна суметь отпустить ситуацию, иначе Андре не выдержит… Он только на вид крепкий, а на самом деле слаб… Еще до твоего прихода он был в депрессии…»

Алиса несла всю эту чушь, не сводя глаз с движения родителей и машин. Она приметила младенца в бежевой переноске. Отец поставил ее на тротуар рядом с машиной и вошел в ясли с маленьким ребенком, который едва умел ходить. Алиса на секунду задумалась, почему он попросту не оставил младенца внутри машины, пока отведет малыша в ясли. Она не знала почему и решила, что отец, должно быть, начитался жутких заметок из хроники происшествий о младенцах, оставленных в машине и умирающих от жары. Как бы то ни было, младенец был здесь, в переноске, на тротуаре, рядом с «фольксвагеном туран» медового цвета. По всей вероятности, у нее было не больше тридцати секунд, прежде чем папаша выйдет из яслей. Это был идеальный случай. Лучшего ей не найти!

«Не делай этого!» — сказал первый внутренний голос.

«Сделай это!» — отозвался второй внутренний голос.

Алиса убрала телефон в сумку, достала записку и подсунула листок под дворник так быстро, что никто не обратил внимания. Она склонилась над корзинкой, в ней действительно был младенец, спавший крепким сном младенца.

«Не делай этого!»

«Сделай это!»

Алиса взяла корзинку.

Она была на грани паники.

Полнейшей, абсолютнейшей паники, но она не подала виду. Пошла по улице, завернула за угол и продолжала идти. Она не сомневалась, что отец в эту самую минуту, выйдя из яслей, куда зашел лишь на минуточку, обнаружил исчезновение младенца. Она надеялась, что, прежде чем поставить на ноги ясли, родителей на улице и полицию, он найдет записку под дворником и поспешит домой, чтобы написать ей по электронной почте, — это был идеальный сценарий.

Все остальные сценарии грозили осложнениями.

Она шла довольно долго и, отойдя достаточно далеко, остановилась на автобусной остановке. Ей казалось, что на нее смотрят. Она постаралась убедить себя, что ей это только кажется. Где-то завыла сирена полицейской машины. Алиса подумала: «Это за мной! Меня ищут, они едут». Но сирена удалялась. Через бесконечно долгое время пришел автобус, и она села. Час пик уже прошел, народу было немного, и ей удалось сесть, поставив корзинку на колени. Она посмотрела на младенца, он был красивый, очень красивый, она была почти уверена, что это девочка, и тут старая дама рядом с ней сказала:

— О, какой красивый ребенок!

Алиса улыбнулась ей и поблагодарила.

— Сколько ему? Месяца три?

Алиса ответила:

— Да, три месяца и несколько дней.

На мгновение ее вдруг захлестнула огромная волна грусти: она корила себя за жестокость, она видела себя Горгоной, приносящей в жертву невинность, что она сделала с этим ребенком? С ребенком, который ничего ни у кого не просил, который только хотел, чтобы его любили, и любил в ответ. Алиса почувствовала, что сейчас заплачет, и заплакала. Безмолвные, но неудержимые рыдания рвались из груди. Старушка это заметила. Она протянула ей носовой платок:

— Все хорошо… Все хорошо… Дети и вправду могут быть очень утомительны… Так что иногда можно расслабиться, ничего…

Алиса высморкалась и сказала:

— Да… Вы правы, все хорошо.

Она вышла из автобуса за остановку до своей. Сделала крюк, чтобы зайти в супермаркет, куда никогда не ходила. Нести корзинку стало тяжело, ручка натерла ладонь, спина болела. Она положила корзинку в тележку супермаркета, младенец открыл глаза, красивые карие глазки. Алиса улыбнулась ему и сказала как могла ласково:

— Ну что? Ну что? Все хорошо? Мы поспали? Сейчас кое-что купим и пойдем домой.

Она молилась, чтобы ребенок не заплакал, и он не заплакал. Он смотрел на нее немного удивленно, пока она покупала три коробки молочной смеси для младенцев («Нан Оптипро», 1800 граммов, 15,80 евро). Еще она купила бутылочку («Филипс Авент», 10,20 евро), пеленки («Алоэ Вера», 2,78 евро за 2x72 штуки) и памперсы «(Ультра Драй Стреч» 7–18 кг в экономичной упаковке, 100 штук за 14,89 евро). Она расплатилась, а ребенок все смотрел на нее.

Дойти до дома с сумкой с покупками в одной руке и корзинкой в другой было сущей пыткой. Алиса пришла домой, обливаясь потом и не чувствуя пальцев. Она поставила корзинку на стол, отвязала ребенка и взяла его на руки.

От него хорошо пахло — такой славный теплый запах бывает только у младенцев. Крошечные ручки цеплялись за нее. Она положила его на свою кровать, чтобы переодеть, и, распеленав, убедилась, что это действительно девочка. Алиса задумалась, как же ее зовут, и решила, что лучше всего на ближайшие несколько дней, для Ахилла, который непременно будет задавать вопросы, придумать ей временное имя. Она еще подумала и сказала:

— Агата, маленькая Агата… Будешь Агатой?

Агата не возражала. Она схватила край пеленки и тянула его в рот.

— Нет, нет, — сказала Алиса и дала ей пластмассовую погремушку, которую нашла на дне корзины.

Алиса приготовила бутылочку из молочной смеси и минеральной воды и предложила ее Агате; та выпила с удовольствием, и Алиса с удовольствием смотрела, как она с удовольствием пьет.

Потом Агата уснула на руках у Алисы, она положила малютку на свою кровать и обложила подушками, чтобы та не упала во сне. На телефоне она проверила адрес radical7582@guerilla.info, но писем не было. Ей стало страшно, как бы отец Агаты (она уже привыкла звать ее Агатой) не сообщил в полицию. Если так, полиция непременно станет задавать вопросы другим родителям: «Вы заметили кого-нибудь? Видели что-нибудь необычное?» Наверняка полицейские просмотрят камеры наблюдения на соседних улицах. Алиса подумала, что сделала глупость, не обратив внимания на камеры. Будет как с террористами, покидающими место теракта: их всегда находят. Или, может быть, родители Агаты еще совещаются между собой и скоро ей напишут. На этот случай у нее уже был готов ответ: «Ваша дочь у меня, с ней хорошо обращаются. Я верну ее вам за 50 000 евро».

Насчет суммы она долго колебалась. 50 000 тысяч евро — не так уж много, примерно столько стоит «туран» отца вместе с машиной матери (в представлении Алисы это был «мини-купер»). Попроси она больше, они бы раздумывали, искушение обратиться в полицию было бы сильнее. На 50 000 тысяч евро им будет легче решиться. А для нее 50 000 тысяч евро — это прожить два года в финансовом спокойствии и отвезти Ахилла на каникулы к пирамидам по-настоящему. И сводить его в ресторан, и готовить ему спагетти с мясом, и перестать все время подсчитывать. А потом, когда ей опять понадобятся деньги, что ей мешает сделать то же самое, она украдет другого младенца, не так уж это оказалось и трудно. Таким образом, у Ахилла будет беззаботное детство. Если у него возникнут трудности в школе, она сможет нанять частных учителей, сможет отдать его на теннис, уж она сделает его человеком, идеально приспособленным к этому миру, где деньги служат единственной гарантией спасения души.

Алиса считала свой план простым и действенным.

Алиса считала свой план идеальным.

Время шло, но никто ей так и не написал. Это начинало ее тревожить. Она зашла на сайт полиции, но нигде не было упоминания о похищении младенца у «Манежа Серебряной лошадки». Наступил вечер, ей пора было идти за Ахиллом в школу.

Она положила Агату в корзинку, спустилась, надеясь не встретить никого из соседей, и села в автобус.

В школе, увидев младенца, Ахилл спросил:

— Кто это?

— Я должна позаботиться о ней несколько дней. Друзья уехали, а взять ее с собой не могли.

Она понимала, что оправдание глупее не придумаешь. У нее и друзей-то не было, которые могли оставить ей ребенка, уезжая. Но Ахилл только спросил:

— Как его зовут?

— Агата, это девочка.

— А что она ест?

— Молоко. Она еще маленькая.

В автобусе, склонившись над телефоном, Алиса еще несколько раз проверила временный почтовый ящик, но он был безнадежно пуст. Дома она искупала Агату под любопытным взглядом Ахилла. Потом дала ей бутылочку с теплым молоком, малютка выпила, глазки у нее закрывались, она уснула, и Алиса, как и утром, положила ее на свою кровать, обложив подушками. Ночью Агата проснулась. Она плакала. Тихий, отрывистый, хрустальный плач. В полусне Алиса надеялась только, что она не заболела. Ведь если девочка заболеет, ее ни в коем случае нельзя показать врачу, но потом Алиса вспомнила, что малютке всего три месяца, а в три месяца младенцы просят есть по ночам. Она приготовила бутылочку и дала ей. Агата выпила и погукала немного, очень, на взгляд Алисы, мило. Алиса поцеловала ее в лобик. Агата уснула. Алиса снова проверила почтовый ящик, писем по-прежнему не было.

«Да что они себе думают?» — рассердилась Алиса, совершенно не понимая поведения этих родителей. В голове закрутились мрачные мысли: что, если они не пишут, потому что сообщили в полицию и она уже вышла на след? Или они наняли частного детектива и он уже здесь, за ее дверью? Алиса прислушалась, и ей показалось, будто она что-то слышит, но нет, ничего, может быть, ветер, или дверца машины хлопнула в ночи. Она уснула, но беспокойным сном, одолеваемая страхом, близким к панике, и проснулась совсем без сил. Агата рядом с ней весело щебетала, играя уголком подушки. Алиса улыбнулась ей, Агата улыбнулась в ответ, и Алисе захотелось плакать, потому что эта улыбка тронула ей сердце. Она приготовила бутылочку, Агата выпила. Встал, в свою очередь, Ахилл, и первым, о чем он спросил, было: «Как спал ребенок друзей?»

Позже, за завтраком, Алиса спросила его:

— Ты можешь пойти в школу один, ты ведь уже большой?

— Да запросто, — ответил Ахилл.

— И домой тоже вернешься сам.

— Да.

Алиса почувствовала огромную гордость за сына. Он такой храбрый. Такой решительный. Такой умный. Она поцеловала его и сказала:

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Ахилл.

Он тоже поцеловал ее, поцеловал Агату и с большим ранцем за спиной ушел в школу.

Алиса еще раз проверила почту.

На миг ее сердце остановилось.

На этот раз в ящике было сообщение.

Сообщение следующего содержания:

Алисе показалось, что она проваливается в воздушную яму. Она села. Неужели она ошиблась машиной? Или это уловка? Она вдруг почувствовала, что с нее хватит, и написала:

Она думала, что ответ снова не придет еще сутки, но он пришел почти тотчас:

Алиса схватилась за голову.

Если она ошиблась ветровым стеклом и похитила ребенка у кого-то другого, то:

— этот человек не получил записку, а следовательно:

— этот человек не получил предостережение и требование выкупа, а следовательно:

— этот человек поставил бы на уши ясли и полицию, и в ближайшие часы было бы экстренное сообщение, заголовки в газетах, поиски;

— но ничего этого не было.

Это не лезло ни в какие ворота! А тип, который ей отвечает, похоже, и в самом деле не понимает, о чем речь. Она решила больше ему не отвечать. Там будет видно.

Шли часы, Агата проснулась и звала ее. Алиса нашла в комнате Ахилла пластмассового жирафа и принесла девочке. Поиграла с ней немного, потом, не выдержав, взяла телефон и написала:

Ответ пришел через пять минут:

Алиса закусила губу. Либо этот тип мастерски ломает комедию, либо действительно не знает, о чем идет речь. А если он не знает, тогда откуда взялся младенец, маленькая Агата, которая сейчас спит на ее кровати? Пока она ломала голову и кусала изнутри щеку, пришло еще одно письмо:

Алиса разозлилась.

Он совсем ку-ку, этот тип?

написала она.

Алиса была убита.

Этот тип не врал.

И никто не хватился ребенка.

Как будто этот ребенок был ничей.

Тут проснулась Агата. Пора было ее кормить.