Feel Good. Книга для хорошего самочувствия

1. Коснуться дна

Если бы в последовавшие десять дней отчаянию пришлось выбирать себе имя, это было бы имя Алисы. Алиса не ответила на письмо (с адреса tpterm@gmail.com). Какой смысл, ведь маленькая Агата явно не была дочерью этого человека, Алиса ошиблась, она не знала, как такое могло произойти, но факт оставался фактом: она похитила не того младенца и понятия не имела, чьего же младенца похитила. Эта ситуация выглядела гротескным наказанием, которым припечатала ее судьба за такой аморальный поступок, как похищение ребенка. Когда Алиса получила последнее сообщение от tpterm@gmail.com («Нет… И если бы кто-нибудь похитил ребенка у яслей, я был бы в курсе, все бы об этом говорили!»), она заплакала. Она плакала неудержимо, как маленькая девочка. Плакала, как сорок лет назад, когда умер от рака ее отец и она поняла, что жизнь больше не будет такой, как раньше: беззаботной и ласковой. Плакала, как семь лет назад, когда Натан, отец Ахилла, ушел, узнав о ее беременности. Плакала, как в тот день, когда ее первый и единственный клиент Мишель назвал ее «штучкой» и она почувствовала себя старой, беззащитной, грязной, конченой неудачницей, навсегда вычеркнутой из нормальной жизни. Она плакала и не сдерживала рыданий, дав себе полную волю, с почти приятным ощущением полнейшей расслабленности, момента упоительной невесомости падения за миг перед ударом об асфальт. Она лежала на кухонном полу, закрыв лицо руками, в позе эмбриона, содрогаясь всем телом от спазмов, подобных агонии. Алиса знала выражение «коснуться дна», но до этого утра, когда она рухнула в кухне, она не осознавала в полной мере, до печенок, до мозга костей, что это самое «коснуться дна» может означать. И теперь, когда она так жалко всхлипывала на кухонной плитке, когда слезы и сопли текли, смешиваясь, по ее перекошенному лицу, в голове билась только одна мысль: для нее это конец истории. Мысль была ужасна, потому что это означало конец истории и для Ахилла: им придется съехать с квартиры, снять где-нибудь грязную комнатушку, они не будут есть досыта, и плохое питание конечно же отразится на здоровье и будущем Ахилла. Ее маленькому мальчику нищета и зыбкое положение помешают стать блестящим учеником, каким он мог бы быть, статистика на этот счет недвусмысленна: дети руководителей среднего звена превосходят в учебе своих ровесников из бедной среды. Ахилл, ее чудесный сынишка, такой живой, нежный, ласковый, покатится по наклонной плоскости: попадет в плохую компанию, будет покупать наркотики на грязных паркингах, сядет в тюрьму, станет выживания ради отсасывать у сокамерников, а потом состарится, в свою очередь, в нищете и сохранит о своем детстве лишь воспоминание о бедности и тысяче унижений, а свою мать запомнит старой неудачницей, плачущей на плиточном полу кухни.

Потом она услышала плач Агаты. Поднялась, пошатываясь, глубоко вдохнула, пытаясь вернуться к действительности, высморкалась и пошла в комнату. Она дала девочке бутылочку с теплым молоком, та стала пить, прикрыв глаза, и сразу успокоилась.

— Кто же ты такая, а? — тихонько спросила ее Алиса.

И еще:

— Откуда ты взялась?

И наконец:

— Что же мне с тобой делать?

К этому моменту прошло уже два дня, как она похитила девочку, и по-прежнему не появилось никаких сообщений, нигде. Это было совершенно ненормально! Когда исчезает младенец, тревогу поднимают через час, через полчаса! Никто не ждет два дня! Об этом пишут в газетах, сообщают по радио, выкладывают фотографии в Фейсбук с просьбой о репосте. А тут — ничего.

Как будто Агаты не было на свете.

Однако она, Агата, была и сейчас, выпив свою бутылочку, гукала, как гукают счастливые и здоровые младенцы. Она была такая хорошенькая, такая чудесная, что у Алисы защемило сердце. И от того, что сердце защемило, Алисе стало немного страшно, ведь это значило, что она уже начала любить эту малютку.

— Подождем до завтра, — сказала она ей. — Если завтра не сообщат о похищении, нам придется расстаться.

Сказав это, она поцеловала ее в лобик.

Этот день Алиса провела с ощущением полного изнеможения, как будто она стала жертвой оползня и ее тело били и ломали гигантские валуны. Ей казалось в этот второй день похищения, что даже ее душу исколотили палками так, что от нее мало что осталось: маленькое побитое существо, распростертое на камнях ада и ожидающее последнего милосердного удара. Под вечер пришел из школы Ахилл и, увидев малютку, спросил:

— О, Агата еще здесь, твои друзья ее не забрали?

— Нет. Они сейчас за границей. У них проблемы с обратными билетами.

Ахилл явно обрадовался. Он поцеловал Агату в щечку и сказал:

— Я тебя люблю, ты такая милая.

Алиса чувствовала себя матерью-ехидной и недоумевала, как мать-ехидна и отец-трус могли произвести на свет такого замечательного мальчика.

В магазин она не ходила, в доме остались только макароны и масло, и она сварила макароны, сгорая от стыда за то, что она, мать, не может дать своему ребенку ничего лучшего. Позже, когда Ахилл уснул, она зашла в Гугл, у нее еще оставалась крошечная надежда. Она искала всеми возможными способами, вводила: «ребенок исчезновение», «младенец исчезновение», «младенец похищение», «ясли лошадка похищение». Действительно было сообщение об исчезновении ребенка, но это был семилетний мальчик по имени Тони, и пропал он в Альбервилле. Еще в штате Техас три года не давала о себе знать афроамериканская девочка-подросток (родители не теряли надежды). Но и только. Заодно Алиса проверила состояние своего банковского счета: 114 евро, а шел только восьмой день месяца. У нее оставалось четыре пакета макарон, около трехсот граммов сливочного масла, подсолнечное масло, соль, перец, килограмм риса, полкило зеленой чечевицы. С голоду они не умрут, но с фруктами, овощами и мясом будет трудно. Тем более что скоро придут счета. Алиса вдруг почувствовала ужасную усталость, ей казалось, будто спину придавила мраморная плита. Она пошла в комнату, чтобы не разбудить Агату, не стала зажигать свет и легла на кровать рядом с девочкой. Агата дышала ровно и глубоко, чуть постанывая во сне. Алиса чувствовала теплый запах молока и чистой младенческой кожи, этот запах она всегда обожала, и сегодня вечером он перевернул ей сердце всей силой воспоминаний об утраченном счастье.

Так прошел второй день похищения.

Наутро Ахилл поцеловал мать, поцеловал Агату и спросил:

— Ну что, твои друзья заберут ее сегодня?

— Да, сегодня… — ответила Алиса. Вчера она твердо решила: если не объявят о похищении, ей придется расстаться с малышкой.

Ночью она обдумала, как ей это сделать, и пришла к выводу, что лучше всего будет оставить девочку у дверей комиссариата. Это предполагало известный риск: там могли быть камеры наблюдения, но можно надеть широкое черное пальто с капюшоном, а потом, чтобы ее не выследили, весь день ездить на автобусах и поездах, пересаживаясь с одного на другой. Под вечер она выбросит черное пальто в мусорный ящик и только после этого вернется домой.

Ахилл ушел. Алиса еще раз заглянула в Гугл, посмотрела новостные сайты, сайты полиции, но об исчезнувшем младенце по-прежнему ничего не было. Она дала Агате бутылочку, одела ее в то, что было на ней, когда она похитила ее три дня назад, выждала, чтобы не встретить никого из соседей, и вышла из дома с переноской Агаты в одной руке и свернутым пальто в пластиковом пакете в другой. Она села в автобус, пересела на другой. Ехала, стараясь не встречать взгляд Агаты, которая не сводила с нее внимательных глазок. Она вышла из автобуса за несколько кварталов до комиссариата, надела черное пальто, набросила на голову капюшон. Переноска была тяжелая, болели руки и спина. В пальто было слишком жарко, Алиса обливалась потом. Агата издавала негромкие звуки, что-то вроде «бюи-бюи-бюи-бюи-бюи», она, наверно, только что обнаружила, как это делать, и пробовала все модуляции. «Какие младенцы чудесные», — подумала Алиса, подходя к комиссариату. Это был маленький районный комиссариат, расположенный на почти пустой улице. Она шагала, старательно делая вид, что ей нет никакого дела до комиссариата, что она просто идет за покупками, только и всего, что у нее есть работа, карьера, нормальная семья, деньги на счету в банке и кое- какие накопления, что она может позволить себе уехать в отпуск, имеет страховку, вклад в пенсионном фонде, что ей звонят в течение дня, чтобы узнать, как она, и сказать, что любят, что она никогда не запаздывала с оплатой счетов, что ее приглашают на вечеринки, потому что с ней, такой веселой и забавной, приятно пообщаться, и она просто идет мимо маленького комиссариата, за покупками, только и всего.

Когда она была уже у дверей комиссариата, оттуда вышла женщина в темно-синей форме. На ее глазах Алиса не могла оставить Агату и пошла дальше, как ни в чем не бывало.

Не получилось!

Алиса дошла до угла и быстро оглянулась: женщина из полиции ушла, улица снова была пуста. Она развернулась и направилась обратно к комиссариату. Шла не слишком быстро, повторяя в уме, как гимнастка, готовящаяся выполнить сложное упражнение, движения одно за другим: согнуть колени, поставить переноску, выпустить ручку, прощай, Агата, я буду всегда любить тебя, мне будет тебя не хватать, продолжать идти, не бежать.

«Бюи-бюи-бюи-бюи-бюи» звучало как песенка, она почти слышала мелодию, веселую мелодию крошечной девочки, которую вынесли на прогулку весенним днем. Алиса снова поравнялась с комиссариатом, на этот раз вокруг никого не было, она согнула колени, поставила переноску, и в эту минуту, она сама не знала как, ее глаза встретились с глазками Агаты. Малютка улыбнулась младенческой улыбкой, такие улыбки пронзают сердце и разбивают душу на тысячи хрустальных осколков. Алиса подняла переноску, а Агата все улыбалась ей.

Алисе не хватило сил, она сказала себе это вслух: «Мне не хватило сил, не хватило сил». Она шла, совершенно оглоушенная всем случившимся, ошеломленная от того, что не смогла оставить девочку на крыльце комиссариата, ужасом от непонимания, как теперь это разрулить, и убеждением, что над ее жизнью нависла неминуемая катастрофа. Спина и руки болели все сильнее, с ума сойти, как же скверно устроены эти штуки для переноски младенцев. Прихрамывая, она вернулась на остановку, дождалась автобуса, села и поехала домой.

Вечером Ахилл пришел из школы и, увидев Агату, спросил:

— Как, они еще не забрали девочку?

— Нет, они не приедут… С ними произошел несчастный случай. Агата останется с нами подольше.

— Сколько времени?

— Еще не знаю. Долго.

И прошло десять дней.

Десять дней Алиса прожила с чувством обреченности, смирившись, что это будет конец ее истории, конец одновременно трагический, банальный и смешной, конец, в котором она попалась в собственную ловушку: похищение ребенка, которое должно было стать ее последним шансом, доконало ее. Поскольку Агата осталась, а о том, чтобы отдать ее в ясли, не могло быть и речи (да и все равно у нее не было денег), Алисе пришлось отказаться от двух предложений временной работы: на ресепшене автомойки и гладильщицей в прачечной. Она знала, что из-за этих отказов потеряет пособие по безработице, окажется в черном списке и выбраться из этой ямы больше не сможет. Через десять дней от ста четырнадцати евро ничего не осталось, банк не давал ей разрешения на отрицательный баланс, и она сказала себе, что завтра снова придется начать воровать, чтобы прокормить Ахилла и Агату. Перспектива попасться повергала ее в ужас, ведь это наверняка привлечет внимание социальных служб, а она понимала, что если социальные службы нагрянут к ней без предупреждения, то не преминут поинтересоваться, откуда взялся младенец, спящий в ее кровати. Ахилла заберут, Агату заберут, а ее посадят в тюрьму, все будут в проигрыше, три жизни, разбитые системой, которой нет до них никакого дела, вот что будет, если она попадется.

Алиса сказала себе, что отныне она как крыса в городе: ей придется действовать в режиме выживания среди миллионов опасных ловушек. Придется быть по возможности невидимой, силуэтом настолько невзрачным, что никто его не замечает, придется быть призраком, сквозняком, придется жить так, будто она уже умерла.

А потом, через десять дней, совершенно того не ожидая, она получила письмо от tpterm@gmail.com. Письмо было следующего содержания:

Алиса прочла это письмо утром. Она перечитала его несколько раз, как будто искала между строк знак, который подсказал бы ей, что скрывает этот человек. Она думала все утро и к полудню подсчитала, что вероятность ловушки составляет восемьдесят процентов. Этот тип, должно быть, уже сообщил в полицию, полиция убедилась, что электронный адрес нельзя отследить и единственный способ ее «сцапать» — это расставить ей западню, грубую западню вроде этой истории с писателем. Все же Алиса на всякий случай ввела в поисковик имя «Том Петерман» и действительно нашла писателя с таким именем. Не знаменитость, она прочла несколько отзывов и рецензий, далеко не восторженных, но убедилась, что он реально существует. Она даже нашла его фотографии на сайтах издательства «Белое дерево» и городской библиотеки Ле-Мана, где ему вручили премию: Том Петерман был не урод, но далеко не красавец. Он смотрел глубоким и сосредоточенным взглядом, какой всегда бывает у писателей на фотографиях, но Алиса сразу поняла, что это притворство.

И потом, у него были очень большие уши.

Разумеется, она не могла быть на сто процентов уверена, что ей написал «настоящий» Том Петерман. Возможно, полиция для осуществления своего плана выбрала наобум имя малоизвестного писателя «для правдоподобия». Или, может быть, настоящий Том Петерман по каким-то своим причинам согласился оказать услугу полиции, впрочем, какая разница, и к концу дня, перед возвращением Ахилла, Алиса приняла решение не отвечать.

Потом была ночь.

Очередная ночь тревожного сна, других у Алисы не было уже которую неделю. Зыбкий, беспокойный сон, не приносящий отдохновения, мутные сны и пробуждения в холодном поту. Рядом с ней на кровати крепко спала Агата, ее абсолютно безмятежное личико было слабо освещено красным свечением радиобудильника, показывавшего 3 часа 44 минуты. И тут одна фраза словно вынырнула из мешанины смутных мыслей, свойственной бессоннице: «Что я теряю?»

Эта фраза пронзила ее сознание с такой силой, что Алиса села в постели. Сев с широко открытыми глазами и на этот раз окончательно проснувшись, она снова отчетливо услышала в своей голове фразу: «Что я теряю?»

Может быть, это фокусы полицейских, это даже скорее всего фокусы полицейских, восемьдесят процентов вероятности, что это фокусы полицейских. Но остается двадцать процентов вероятности, что это правда и этот тип, этот Том Петерман в самом деле хочет написать роман и поделиться с ней гонораром. Двадцать процентов — это совсем немного, но впервые за десять дней перед ней забрезжила маломальская надежда.

Алиса встала с кровати и дошла в потемках до компьютера. В ответ на послание Тома Петермана она написала: «А сколько платят за книгу?» — вернулась и легла.

Наутро пришел ответ: «Гонорар составляет, как правило, 10 % от продаж. Если мы поделимся, будет по 5 % каждому».

Алиса тут же написала: «Да, но 5 % от какой суммы?»

Ответ пришел быстро: «Невозможно сказать: надо знать, сколько книг будет продано. Если не считать крупных коммерческих проектов, продается от 1000 до 10 000 экземпляров».

Алиса быстро подсчитала в уме: если продать десять тысяч экземпляров по 20 евро, пять процентов авторского гонорара составят десять тысяч евро. Десять тысяч — совсем неплохо. На десять тысяч евро она спокойно жила целый год. Но десять тысяч евро ее не обеспечат. К тому же десять тысяч будут «одноразовыми», и десять тысяч только при условии, что книга «пойдет». Нет, десять тысяч евро — это недостаточно.

Надежда, забрезжившая ночью и утром, покинула ее, оставив вновь такой же, как в предыдущие дни: опустошенной, унылой, слабой, придавленной полным отсутствием выхода. Но боль была сильнее, чем в предыдущие дни, сильнее и невыносимее, потому что на несколько часов перед ней замаячил выход.

Вечером она дала Ахиллу последнюю порцию макарон с последним куском сливочного масла и остатком сыра. Агате она дала последнюю бутылочку молочной смеси и надела ей последний памперс. На завтра не осталось ничего.

Завтра придется идти воровать в магазинах.

Потом наступил вечер, и ей казалось, что он был темнее и холоднее обычного. На миг она почувствовала себя осужденной на пожизненный срок за преступление, которого не только не совершала, но и не знала, в чем оно состоит. Сильнее, чем когда-либо, на нее накатило глубокое чувство несправедливости.

— Почему я? — спросила она вслух, моя посуду. Несправедливость происходящего казалась ей просто возмутительной.

Тарелка выпала у нее из рук и разбилась.

И вот, когда Алиса собирала осколки с плиточного пола кухни, у нее родилась идея.

Эта идея показалась ей такой простой и такой удачной, что сердце чаще забилось в груди.

Идея была так хороша, что Алиса не могла ждать ни секунды: она кинулась к компьютеру и написала: «Идет. Я согласна с вами встретиться. Завтра? У вас? 10 часов?»

Она ждала ответа, не отрывая глаз от экрана компьютера. Ей казалось, что ожидание длится целую вечность. Из комнаты донесся короткий младенческий вскрик, и снова наступила тишина. Агате, должно быть, приснился кошмар. «Какие кошмары могут сниться младенцам?» — подумала Алиса. И тут пришел ответ: «Отлично, спасибо вам за доверие», и адрес. Она записала его.

Как и прошлой ночью, спала Алиса плохо. Сон был неглубокий, она то и дело просыпалась. Наступившее утро стало для нее облегчением.

Когда Ахилл ушел в школу, она положила Агату в переноску и вышла с ней из квартиры.

По адресу, который дал ей Том Петерман, ехать было недалеко, полчаса автобусом. Дом выглядел не лучшим образом: этот писатель явно не был богат. Это ее успокоило, для ее плана было лучше, если он, как и она, стеснен в средствах. Алиса позвонила, голос в домофоне сказал: «Четвертый этаж», и дверь открылась. Она поднялась по лестнице, на площадке четвертого этажа ее уже ждал мужчина.

— Это вы? — спросил он.

— Да.

Том впустил ее в квартиру. Алиса рассмотрела его: выглядел он немного хуже, чем на фотографиях. Усталым. И явно нервничал. Она видела, что он нервничает. Он говорил без умолку:

— Я очень рад, что вы пришли. Забавно, я был уверен, что вы мужчина. Ведь похищение ребенка, скорее, мужское дело, правда? Да нет, я сморозил глупость. Я вообще-то ничего об этом не знаю. У нас обо всем есть априорные суждения, так-то вот. Ладно, хотите кофе? Я сварил кофе. Это та самая малышка, которую вы похитили? Какая хорошенькая! Вы так и не выяснили, кто ее родители? Все-таки в голове не укладывается, ребенок, взявшийся ниоткуда…

— Я с удовольствием выпью кофе, — перебила его Алиса.

Она продолжала рассматривать его, пока он суетился в кухне, ставил на поднос кофейник, чашки, какое-то печенье. Он был не очень высоким и выглядел худым. Или, может быть, носил одежду, которая была ему великовата. Темные волосы местами седели, несколько морщин залегли на лбу и у шеи. На вид он был немного моложе ее. Года на два, на три. То есть ему лет сорок семь — сорок восемь. Она подумала, что надо посмотреть дату его рождения в Гугле. Он был не красавец, но и не совсем урод. Во всяком случае, не шокировал уродством. Его уродство было довольно банальным. Он поставил поднос на обеденный стол рядом с ноутбуком и сел напротив нее. Глубоко вдохнул, и Алиса поняла, что он пытается успокоиться.

— Ну вот, извините меня, я немного нервничаю, мне очень жаль… Но я правда очень рад, что вы пришли! Я вам уже сказал в письме, я думаю, из вашей истории может получиться отличная книга: как можно дойти до похищения ребенка, каковы мотивы, особенно когда вы женщина? Я написал бы что-то вроде вашего портрета. Вы расскажете мне свою жизнь, и я ее запишу, понимаете?

Алиса отпила кофе, слабого на ее вкус.

— Да, я понимаю. Но я не согласна. Мы не будем этого делать.

Она увидела, как Том сглотнул слюну.

— Да, но… Все будет анонимно… Я обещаю вам, никто не узнает, что это вы… Просто я думаю, что это в самом деле очень хороший материал…

— Нет. Мы не будем этого делать. Мы поступим иначе.

У Тома был совершенно потерянный вид.

— Мне очень жаль. Я не понимаю. Что вы хотите сделать?

Алиса посмотрела ему прямо в глаза и после долгой паузы сказала:

— Мы совершим налет. Но налет без насилия, без оружия, без заложников и без жертв.

Такой ловкий налет, что никто и не поймет, что это был налет, а не поймет никто, потому что мы ничего не украдем. Ничего не украдем, однако кое-что возьмем, что нам не принадлежит, и это кое-что изменит нашу жизнь раз и навсегда.

2. Азы ремесла

Том не ожидал ничего подобного.

Никак не ожидал.

Вчера, когда Радикал написал ему и согласился встретиться, его это одновременно возбудило и до жути напугало. Возбудило, потому что он нутром чуял, что из этой истории, «основанной на реальных событиях», может получиться отличная книга, возможно, та самая книга, которую он давно мечтал написать и которая откроет перед ним, он был в этом уверен, двери популярных теле- и радиопередач. Истории о похищенных или убитых детях всегда привлекают внимание. В этих историях, по его представлению, было что-то, забирающееся глубоко в табу цивилизации, а забираться в табу, ворошить то, что ворошить нельзя, поднимать на поверхность густую тину со дна души — для этого ведь и нужен роман. Да и вообще, начиная с «Медеи» Еврипида всем известно, что, если затронуть тему детей, книга «пойдет». Вот почему Том был возбужден.

Но он был еще и до жути напуган! Всю ночь он представлял себе, на что может быть похож этот Радикал, и в его воображении мало-помалу сложился образ мужчины, готового на все, крутого из крутых, прошедшего тысячи адских испытаний и помеченного каленым железом суровой жизни, наголо обритого и с лицом, вероятно, покрытым шрамами, напоминанием о потасовках в барах и побоищах в тюремных камерах. Том был напуган возможным вторжением насилия в свою жизнь. К насилию он не привык, никогда не дрался, да и не ссорился ни с кем всерьез, и видеть насилие даже на экране физически не мог; он вообще ненавидел конфликты до такой степени, что, как правило, был неспособен сказать «нет», даже если с кем-то в чем-то не соглашался. В какой-то момент страх пересилил, и он задумался, стоило ли принимать у себя, в своей квартире, заведомого похитителя детей и не станет ли он невольным сообщником. Страх стал еще сильнее, когда он пришел к выводу, что да, это будет пособничество. Его арестуют. Поведут в наручниках к полицейскому фургону, рано утром, под ошеломленными взглядами соседей (может быть, кто-нибудь из них снимет сцену на телефон и выложит в Фейсбуке). Будут судить, и он уже видел себя, выслушивающего стоя, с опущенной головой, приговор судьи. Он представил себе реакцию Полины, дочери и этого засранца-хирурга, который будет утешать его жену, говоря ей, что она правильно сделала, уйдя от такого недотепы, как Том Петерман, а может, еще подключится учитель тай-чи и заставит Полину дышать животом, чтобы «освободиться от чувства вины» за многолетнее сожительство с человеком, дошедшим в своей безбашенности до соучастия в похищении ребенка.

Под утро страх Тома перерос в панику. Весь дрожа, сглатывая ком в горле и чуть не плача, он взял компьютер, написал Радикалу, что отказывается от замысла «по причинам личного характера» (он нашел формулировку «причины личного характера» идеальной для такого случая), и уже поднес палец к клавише «отправить», но, не успев нажать, в силу одной из диковинных хитростей человеческого разума, вдруг подумал о своей жизни. Обо всей своей жизни. О своей Жизни с большой буквы: об отце, который всегда считал его неудачным ребенком и успел увидеть, как из него вырос взрослый неудачник. О матери, которая всегда считала его гением, но с годами начала всерьез в этом сомневаться. Он подумал о Шарлотте, которую любил так, что и сейчас, тридцать лет спустя, воспоминания о ней жгли ему грудь, подумал о Полине, которая любила его, а он никогда толком не знал, что с ней делать. Он подумал о своем горячем желании стать признанным писателем, о том, как он верил, что станет им, как терпеливо ждал, что все это придет — признание, слава, читатели, — и состарился, а это так и не пришло. Никогда. Он подумал обо всех книгах, которые написал, обо всех часах, которые провел, сгорбившись над клавиатурой, отрабатывая фразы и сюжеты, и о том, что все эти книги каждый раз были ведерками песка, высыпанными в пустыню: напрасным трудом, который не изменит ни читателей, ни тем более мир. Его Жизнь с большой буквы не удалась. Это не была ни драма, ни трагедия… она просто не удалась. Не удалась, потому что он чего-то хотел всю свою жизнь, шел на жертвы, во многом себе отказывал, искренне верил, был терпелив, но так ничего и не получил взамен. Ничего. Только четыре стены бедной квартирки, кухня в которой мало-помалу покрывалась пятнами сырости.

Отказать Радикалу означало признать раз и навсегда, что все потеряно.

Том не отправил письмо.

Он стер его.

И, сам удивившись этому неожиданному проявлению силы характера, словно чтобы подчеркнуть бесповоротность своего жеста, стукнул кулаком по столу.

В тот момент он был невероятно горд собой. Он чувствовал, что раз в кои-то веки, может быть, впервые взял жизнь в свои руки: это были не психологи, направившие его на вспомогательное обучение, не Полина, выбравшая его в спутники жизни, не критики, не жюри премий, не читатели, пренебрегавшие его книгами, нет! На этот раз он, он, он сам решил свою судьбу! Но время шло, встреча приближалась, и энтузиазм снова сменился тревогой, тревога переросла в страх, а страх в панику. Он начал новое письмо, опять стер его, потом написал еще раз и тут посмотрел на часы: в любом случае было уже поздно.

И Радикал позвонил в его квартиру, и, открыв дверь, он обнаружил, что Радикал — женщина.

Удивлению его не было границ. Понимание, что он целиком и полностью ошибся в Радикале, вызвало короткое, но унизительное сомнение в своей писательской фантазии, зато он вздохнул с облегчением, увидев, что эта женщина, которую звали Алиса, была на вид абсолютно нормальна и безобидна.

Алисе было лет пятьдесят, может, чуть меньше, и он нашел ее очень красивой. У нее был усталый вид, такое лицо, словно она много плакала и мало спала, напряженное выражение, выдававшее мучивший ее в последние дни стресс, но за усталостью, за припухшими глазами, за пометами тревог ее красота не сдавалась, как цветы за колючим кустарником, и Том почувствовал, что краснеет.

А покраснев, сразу подумал, что Алиса видит, как он покраснел.

Подумав, что Алиса это видит, он покраснел еще сильнее и, чтобы попытаться успокоиться, ушел в кухню варить кофе. Когда он вернулся, Алиса сидела за обеденным столом. Рядом с ней в переноске, спокойный, царственно равнодушный, крепко спал младенец.

— Как ее зовут? — спросил Том.

— Не знаю, я назвала ее Агатой.

Том тоже сел. Разливая свежесваренный кофе, он обнаружил, что его рука дрожит, и рассердился на себя за чрезмерную впечатлительность. Глубоко вздохнув, он заговорил:

— Ну вот, извините меня, я немного нервничаю, мне очень жаль… Но я правда очень рад, что вы пришли! Я вам уже сказал в письме, я думаю, из вашей истории может получиться отличная книга: как можно дойти до похищения ребенка, каковы мотивы, особенно когда вы женщина? Я написал бы что-то вроде вашего портрета. Вы расскажете мне свою жизнь, и я ее запишу, понимаете?

Алиса отпила глоток кофе и покачала головой, как будто все понимала, но говорить об этом ей не хотелось. Она посмотрела ему в глаза и ответила:

— Да, я понимаю. Но я не согласна. Мы не будем этого делать.

Том вдруг почувствовал себя словно у подножия огромной горы, все показалось ему слишком сложным, неприступным, тягостным. Но он не хотел упускать того, что уже несколько дней считал шансом своей жизни, и попытался успокоить ее:

— Да, но… Все будет анонимно… Я обещаю вам, никто не узнает, что это вы… Просто я думаю, что это в самом деле очень хороший материал…

Она перебила его:

— Нет. Мы не будем этого делать. Мы поступим иначе.

Том совершенно растерялся. Что еще она могла ему предложить?

— Мне очень жаль. Я не понимаю. Что вы хотите сделать?

Алиса посмотрела ему прямо в глаза, выдержала паузу и сказала:

— Мы совершим налет. Но налет без насилия, без оружия, без заложников и без жертв. Такой ловкий налет, что никто и не поймет, что это был налет, а не поймет никто, потому что мы ничего не украдем. Ничего не украдем, однако кое-что возьмем, что нам не принадлежит, и это кое-что изменит нашу жизнь раз и навсегда.

Том в ужасе встал. Именно этого он и боялся: нет, он не имел дело с «нормальным» человеком, он имел дело с закоренелой преступницей, с женщиной, наверняка много лет ошивавшейся в самых темных бандитских кругах, с Мерином[11] в юбке, пользующимся своей очаровательной внешностью, чтобы набирать подручных.

Том встал, сам того не заметив, охваченный страхом и гневом:

— Послушайте, нет… Я думаю, мы друг друга совсем не поняли! Я не такой! Я только хотел… написать книгу!

Агата в переноске открыла глазки. Он, должно быть, разбудил ее, повысив голос, и тотчас пожалел об этом. Алиса с нежностью взяла ее на руки.

— Я и говорю о книге, Том, — сказала она. — Сядьте, успокойтесь и послушайте меня секунду…

Том растерялся вконец. Он послушно сел и приготовился слушать.

— Когда я спросила вас, сколько можно заработать на книге, вы ответили, что, если не считать «крупных коммерческих проектов», всего несколько тысяч евро.

— Ну… В общем… Это все-таки не всегда так бывает. Некоторые заведомо некоммерческие книги тем не менее очень хорошо продаются. «Благоволительницы»[12] разошлись миллионным тиражом и…

— Не будем об исключениях, вот вы, например, сколько экземпляров вашей самой успешной книги продали?

— Это была «Семья бешеного пса», я получил за нее премию библиотекарей города Ле-Мана. Был большой заказ от библиотек и рекламный вкладыш в «Ливр Эбдо». Я продал как-никак около пяти тысяч…

— То есть вы заработали порядка пяти тысяч евро, так?

— Да… Немного больше с переводом на чешский. И еще одна театральная труппа устроила читку в мэрии и заплатила мне около двухсот евро за авторские права.

Алиса покачала головой:

— Вот видите, это не годится. Мне нужны деньги. Очень нужны деньги. Не только на жизнь, но с запасом. У меня сынишка, Ахилл, я не знаю, что с ним станет, если я не смогу обеспечить ему мало-мальскую стабильность и хорошую учебу. А теперь у меня еще и Агата. Никто ее не хватился, кто-то ведь должен о ней позаботиться. А жить в этом мире становится решительно невозможно, понимаете, этот мир не знает жалости к таким, как я, и к детям таких, как я. Что, по-вашему, станется с моими детьми, если я ничего им не оставлю?

— Я… Я не знаю… Но ваша история, эта, с похищением, которую я напишу, наверняка будет продаваться лучше других моих книг. Похищение ребенка — это может «выстрелить». Вспомните Еврипида, это…

— Плевала я на Еврипида, — перебила она. — Еврипид умер, и его дети тоже. Еврипида не доставали отрицательным балансом, счетами за электричество, задержкой по квартплате, жизнь не подвела его тихонько прямиком к нищете, после того как он весь свой век проработал в обувном магазине!

— Еврипид никогда не работал в обувном магазине, я не понимаю…

— Я хочу сказать, что книга, которую мы напишем, будет одним из крупных коммерческих проектов, о которых вы говорили. Я подсчитала: если продать порядка трехсот тысяч экземпляров, получится шестьсот тысяч евро. Триста тысяч каждому. Чистыми двести тысяч… На двести тысяч, если жить по средствам, я буду обеспечена и дети тоже. Двести тысяч — и мы спасены!

— А… Вот что вы называете налетом, так сказать, культурный налет… Да, но не все так просто… Во-первых, никогда нет уверенности, что книга пойдет…

— Это не значит, что не стоит попытаться… Знаете, вы ведь мне написали, потому что вы такой же, как я!

— Как вы?

— Вы в отчаянии. Вам всегда хотелось хоть немного признания, хоть немного славы, но у вас их никогда не было. После всех этих лет вы хотите успеха, а я хочу денег! И эта книга наш единственный… наш последний шанс… Если мы не попытаемся, останется только тихо сдохнуть…

Тому внезапно захотелось большой стакан виски. Он так и увидел наполовину полную бутылку «Гленфиддиш», завалявшуюся на кухне, но вспомнил, что сейчас всего половина одиннадцатого утра. Он налил себе вторую чашку кофе.

— Есть еще одна проблема, — сказал он. — Серьезная проблема. Куда более серьезная…

— Какая?

— Я не умею писать романы в таком жанре. Я пробовал, ничего не получается. Через несколько страниц я застреваю — или плавно перехожу к одной из моих странных историй, которые никому не нужны.

Агата тихонько пискнула, Алиса поднесла бутылочку к губам малютки, и та радостно зачмокала.

— Хорошо… Но вы ведь знаете теорию… Я хочу сказать, вы много лет наблюдаете, что продается, а что нет… Я уверена, что вы давно подметили точки соприкосновения, знаете, что надо делать, а что не надо, рецепты как бы…

— Да… Более или менее… Но все-таки… Это нельзя назвать рецептами… Если бы они существовали, я бы знал…

— Писать буду я.

— Вы?

— Я. Под вашим руководством.

— Но вы же никогда не писали…

— Да, но я знаю, что это наш единственный шанс. Для вас, как и для меня!

— Я… Я не знаю… Я…

Алиса встала. Она укачивала Агату на руках.

— У вас ведь все равно нет занятия получше… Чем вы занимаетесь сейчас?

— Я пишу роман… Действие происходит в поезде. Это история любви скульптора и мигрантки. Поезд потерпел крушение, они не могут выбраться, им придется выживать, поедая трупы, но они все-таки полюбят друг друга. Вообще-то это книга скорее о выборе, чем о любви: есть труп старика, наверно, более нравственно, чем есть труп ребенка, но, с другой стороны, менее полезно для здоровья.

Алиса вскинула на него глаза. Агата срыгнула.

— Вы серьезно думаете, что это пойдет?

— Я не знаю… Ян Кеффелек построил бестселлер на изнасиловании… А Патрик Зюскинд на истории типа, который делает духи, дистиллируя красивых девушек…

— О’кей… Но ваше личное убеждение насчет этой истории с поездом: вы думаете, это пойдет?

Том закусил губу.

— Нет. Не пойдет. Никогда у меня не получалось…

— Значит, попробуем.

Голова у Тома шла кругом. Он встал, пошел на кухню и налил себе большой стакан «Гленфиддиш». Вкус виски обжег горло. Он закашлялся. Выпил еще. Снова закашлялся.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте.

Лицо Алисы просияло улыбкой. Широкой и прекрасной улыбкой.

— Отлично! Давайте!

— И… когда вы хотите начать?

— Начнем прямо сейчас. Сейчас же!

Том выпил еще глоток. На душе потеплело. И руки больше не дрожали.

— Ладно. Начнем.

3. Лед и пламя

Алиса сумела убедить Тома Петермана со всей силой своего отчаяния. В какой-то момент, когда она заговорила о «налете», он так напрягся, что она испугалась, как бы он попросту не выставил ее за дверь. Но она сохраняла спокойствие и решимость, и это помогло: ей удалось его убедить. Ей так давно ничего не удавалось, что от вкуса победы неожиданно закружилась голова и кровь быстрее побежала по жилам. Она подумала: «Значит, все возможно, жизнь не кончена, есть еще крошечная надежда».

Алиса села за компьютер Тома и сказала:

— Так, ладно, объясните мне правила, без подробностей, в общих чертах.

— Вы умеете пользоваться клавиатурой?

— Я уверена, что печатаю быстрее вас, в школе у нас были уроки машинописи.

— Хорошо… Отлично… Стало быть, сначала надо выбрать жанр… Что пользуется спросом и хорошо продается — это детектив и feel good book. Детектив — это, пожалуй, сложно, надо придумать хорошую интригу… Сюжетные повороты. Feel good проще.

— Что такое feel good book?

— Это «книга для хорошего самочувствия». Если в общих чертах, надо показать жизнь под позитивным углом, дать портреты героев, которые преодолевают сложные испытания, но выходят из них окрепшими. В этих историях дружба побеждает вражду, любовь преодолевает все препятствия, люди меняются, но становятся только лучше, чем были вначале…

— А-а-а, речь о сопротивлении и всякий такой вздор?

— Да, к примеру, должно быть много психологии. Но психология это грошовая, неглубокая, базовые вещи, которые читатель схватывает мгновенно, еще частенько добавляют «личностное развитие», и, главное, побольше духовности. Когда есть духовность, читатель чувствует себя частью чего-то большего, чем он сам, как бы восходит к трансцендентности, будто ангелы его хранят или что-то в этом роде…

Алиса создала новый документ, курсор медленно мигал в левом верхнем углу пустой страницы.

— Ладно, более или менее ясно. Как мы это назовем?

— Нужно что-то простое, что-то такое, чтобы сразу было понятно, о чем идет речь, никакой игры слов, никаких загадочных названий, что-то, что сразу врежется в сознание читателя. Что-нибудь типа: «Они любили друг друга», «Я ее люблю», «Жизнь прекрасна», «Жизнь прекрасна для тех, кто любит», «„Дружба“ — это навсегда», «За все хорошее»…

— Feel Good! Что, если так и назвать книгу: Feel Good?

— Немного не хватает тонкости, нет?

— Возможно… Но это и хорошо, не правда ли?

И Алиса набрала Feel Good.

— Так. Хорошо. А теперь, как это работает?

— Теперь как раз и становится трудно. Обычно вначале лучше всего иметь хорошего героя, то есть кого-то, кто может быть воплощением мечты, но с кем читатель будет себя отождествлять. Читатель должен сразу понять, кто перед ним. Простой герой, которому плохо в начале истории, но будет лучше в конце. А, да, если это женщина, еще лучше. Женщины читают больше мужчин, и им будет проще найти сходство с героиней.

— Хорошо. Женщина, которой плохо в начале истории. Думаю, ей нужно достаточно распространенное имя.

— Да.

— Типа Натали? Оно достаточно распространенное, правда?

— Отлично!

Алиса начала писать. Стуча по клавиатуре, она читала вслух, чтобы Том мог слышать:

— «В это утро, когда Натали проснулась, оказалось, что солнце давно уже встало. Она посмотрела на часы, было около полудня…»

Том перебил ее:

— Нет, так не годится, перепиши! — Сказав это, он понял, что перешел с Алисой на «ты». Но Алиса как будто не заметила этого.

— Почему?

— Когда в начале кто-то просыпается — это ошибка дебютанта. Большинство первых романов с этого начинается: герой просыпается или открывает глаза!

Нахмурившись, Алиса начала первую фразу заново:

— «Выйдя от врача, Натали все еще не могла поверить тому, что услышала: она обречена. Оглушенная новостью, она села в свой небесно-голубой „фиат-пятьсот“, тронулась с места и попыталась дозвониться Этьену, своему мужу. Увы, как это часто бывало, он был недоступен».

Том сощурился, словно дегустатор, пробующий вино вслепую:

— Да, так лучше… «Обречена» — это, конечно, клише, но, наверно, так и надо: клише, стереотипы, готовые формулы, все, чтобы читатель чувствовал себя на знакомой территории

— О’кей! Отлично! Я поняла, — перебила его Алиса. — У меня такая задумка истории: Натали тридцать лет, она десять лет замужем за богатым архитектором. У нее злая и ревнивая свекровь. Муж — ходок. Однажды она узнает от врача, что больна редкой болезнью и скоро умрет. Тогда она понимает, что все эти годы не была собой. Она уйдет от мужа, выскажет свекрови все, что о ней думает, и отправится на поиски себя — той, кем она хотела стать, когда была девочкой.

— Да! Очень хорошо! Отлично! Но надо еще придумать, кем же она хотела быть, когда была девочкой.

Алиса огляделась: квартира Тома была небольшой, но в образцовом порядке. В углу вился плющ, в другом стоял фикус, но оба растения явно чувствовали себя не лучшим образом. В прихожей, рядом с несколькими парами мужских ботинок, стояли туфли на каблуках. Значит, в жизни этого мужчины была женщина.

— Вы женаты? — спросила она.

Том вздохнул:

— Нет. То есть мы расстались.

— Но ее туфли еще здесь?

— Мы расстались недавно.

— А дети у вас есть?

— Да… Дочь. Но она с нами не живет. Она работает. Ладно, вернемся к Натали, как будет развиваться ее история?

— Натали… Так вот, когда она была маленькой, отец, которого она обожала, повез ее во Флоренцию и показал картины великих мастеров эпохи Возрождения. Она всегда мечтала стать художницей, потому что для нее живопись — это поиск красоты, гармонии и света. Она часто повторяет: «Я хочу заполнять красками сердца людей!» Разумеется, поскольку она ушла от мужа, с которым жила обеспеченной жизнью, денег у нее нет, но она встретит молодого итальянского художника, который живет богемной жизнью и колесит по дорогам Франции в поисках идеального света. Вдвоем они побывают в церквах Франции, где будут восхищаться картинами. Особенно одного таинственного и забытого художника — тут надо придумать имя, — а вечерами находить кров у фермеров — щедрых, простых и душевных людей.

— Это… Это очень хорошо! Правда, очень хорошо! Но кое-каких деталей не хватает… Во-первых, что будет с ее болезнью⁹ Натали не может умереть в конце, иначе это вовсе не feel good book.

— Верно. Она выздоровеет. Врачи скажут, что это чудо, но дело в том, что она «превзойдет себя» и «отпустит ситуацию», пройдя пешком три с лишним тысячи километров по дорогам Франции. Благодаря этому усилию изменится ее метаболизм. И потом, в глубине души она поймет, в чем была ее истинная болезнь: в том, что она смирилась с жизнью, которую не выбирала!

— Хорошо, хорошо! Очень хорошо… Только не надо слова «метаболизм». Еще одно: молодой художник… Он какой-то невыразительный… Надо что-нибудь добавить.

— Его гнетет тяжелая тайна, — сказала Алиса, — над ним надругались священники, когда он был ребенком, и…

— Нет… Feel good book! Никаких изнасилований!

— Ах да! Прошу прощения! У него другая тайна: он отпрыск большой и богатейшей семьи тосканской знати. По семейной традиции ему полагалось стать трейдером в Лондоне, но он отвернулся от этих ложных ценностей. В конце он получит письмо от нотариуса с сообщением, что его семья погибла при пожаре в фамильном замке и он наследует все состояние. Тогда на эти деньги он решит реставрировать полотна забытого художника и устроит большую выставку в Лувре, которая будет иметь огромный успех.

— Не знаю, не хватила ли ты через край… Многое, боюсь, преувеличено… Но вообще-то… Как задумка звучит неплохо…

— Еще советы будут, перед тем как я начну?

— Работай каждый день, старайся писать от десяти до двадцати тысяч знаков минимум. Не оставляй в стороне ни одного из персонажей, в рассказе не должно быть сухих веток, например, если ты упоминаешь мужа Натали, архитектора, он должен появиться в какой-то момент… Это система pay in / pay out, основа основ.

— Еще что-нибудь?

— Посылай мне страницы каждый вечер, а встречаться будем через два дня на третий.

Алиса покинула квартиру Тома. Ей казалось, будто кусок расплавленного фосфора жег в животе, и этот ожог был необычайным, незнакомым ощущением. Она сама не знала, как со спящей Агатой в переноске дошла до остановки автобуса. У нее было чувство, будто «Feel Good» пишется сам собой на ее глазах. Целые фразы словно всплывали из небытия в ее голове. Боясь забыть их, она повторяла вслух:

— «Когда Натали вышла из дома, над Нейи сгущались сумерки. Муж предостерегал ее: „Тебе надо сидеть дома, одна ты не справишься, у тебя не хватит сил, и не забывай, что ты больна“. Натали стиснула зубы, он не знал, до какой степени она полна решимости».

— «Она проснулась на рассвете. Эмиль, старый крестьянин с выдубленным солнцем лицом, и его жена Ивонна, маленькая женщина, энергичная и улыбчивая, ждали ее в скромной столовой, где восхитительно пахло свежеиспеченным хлебом».

По дороге вырисовывались подробности истории: муж Натали был подлецом, мужская подлость занимает едва ли не первое место в большой библиотеке стереотипов. Молодого итальянца, любителя искусства, можно назвать Энцо, нет, слишком итальянисто, Франческо? Андреа? Лука? Марко, нет не Марко, это имя для водопроводчика. Кристиано? Нет, отдает футболом! Маттео? Да! Маттео, отлично, звучит как надо, в нем слышатся любовь на лоне природы, прикосновение загорелых рук к бледной коже, воркование голубей на колокольне. А муж Натали? Надо придумать несимпатичное имя, дряблое, буржуазное: Жан-Анри, нет! Слишком смешно! Бриё? Нет, допотопно! Вальтер? Да, Вальтер, отлично, звучит снобистски и англосаксонски, это имя пахнет охотой в кругу аристократов, кожаным сиденьем, бледно-розовой футболкой, крикетными брючками и тому подобным. А мать Вальтера? Она должна быть в истории настоящей злодейкой, да, злодейкой, но в конце пусть раскается и признает свои ошибки.

Вернувшись домой, Алиса сразу открыла ноутбук. Том уже прислал ей то, что она написала утром. Она сохранила все в своих документах под названием «Feel Good» и создала новый файл, который озаглавила: «Feel Good: заметки и идеи». В этом документе она написала: «В конце Натали простит свою свекровь — необходимость прощения». Затем Алиса записала все, что пришло ей в голову, пока она ехала в автобусе. Материала было уже немало: сцена, когда Натали узнает, что больна, сцена, когда свекровь дает Натали понять, что она сама виновата в своей болезни, еще одна сцена: Натали плачет, потому что ее муж даже не приехал из Штутгарта, где у него большой проект торгового центра («Послушай, мое присутствие тебя не исцелит… Я буду в выходные»). Алиса погуглила самые живописные деревни Франции, красивые церкви, художников итальянского Возрождения, лексикон живописи (особенно в том, что касалось красок: красный амарант, желтый шафран, зеленый изумруд, все оттенки белого).

Она проработала час, когда проснулась Агата. Алиса хотела покормить ее, но малютка всего лишь требовала внимания. Потом, когда пришел из школы Ахилл, она спросила его, готов ли он присмотреть за ребенком часок-другой, потому что ей «надо закончить работу».

— Что за работа? — спросил Ахилл.

— Я пишу… пишу роман, — призналась Алиса.

— Вау! — восхитился Ахилл.

Алиса еще поработала, дело продвигалось неплохо. Она приготовила ужин, накрыла на стол, убрала со стола, уложила Агату, потом Ахилла и еще поработала. Получилось пять тысяч знаков, потом шесть тысяч, потом восемь, и наконец она добралась до десяти тысяч знаков — такую цель Алиса поставила себе на сегодняшний день. Перечитывать она не стала. Перечитает завтра. Она легла, но мозг по инерции продолжал придумывать фразы, сцены и диалоги. Сон долго не шел, а когда она все же уснула, ей снилось, что она пишет, еще и еще, со скоростью ярмарочной тележки, катящей по рельсам. Назавтра, когда Ахилл ушел в школу, а Агата уютно лежала, обложенная подушками, и играла с кусочками картона, Алиса наконец перечитала написанное.

И это было как ледяной душ. Она прочла скверный текст, невнятный, смешной и бездушный. Даже для feel good, даже для коммерческого проекта это никуда не годилось. Ее захлестнула бесконечная печаль. Настоящая волна горького разочарования, от которой даже затошнило. Алиса едва не разбила компьютер о стену, на нее вообще накатило безумное желание разнести все квартире: переколотить посуду, сорвать занавески, разодрать подушки, вышибить двери, раздолбать ногами холодильник и плиту, перебить кафельную плитку, расколошматить все голыми руками: половицы, плинтусы, дверные ручки, лампы, столы, стулья, всю действительность разнести в щепки, выйти на улицу и поджигать машины, автобусы, полицейские комиссариаты, банки, гипермаркеты, весь этот мир, которому не нужны ни она, ни Ахилл, ни Агата, зубами сгрызть этот мир, равнодушно взиравший на их крушение. Она встала, в ванной ополоснула лицо холодной водой и, увидев свое отражение в зеркале, сказала: «Жалкая дура, ты ничего не умеешь, ты ничтожество, ты бездарность, ты никому не нужна!» Сказав это вслух, Алиса приняла решение написать Тому Петерману и сообщить, что писать роман она прекращает, что она думала, будто сумеет, но ничего не вышло, она ни на что неспособна, и ей остается только одно: сдохнуть, забившись в угол, подальше от глаз, как больное животное. Она вернулась в гостиную, села за компьютер и машинально еще раз перечитала написанное. Это все так же никуда не годилось.

Она сосредоточилась: прежде чем все бросить, ей хотелось, в последнем содрогании воли, понять в точности, что именно никуда не годилось. Почему это ощущение несостоятельности, пустоты, бесполезности исходило от написанных вчера страниц? Обложенная подушками Агата старательно рвала кусок картона, клочья валялись вокруг, как будто прошел снег, она тянула их в рот и жевала. Алиса увидела, что Агата смотрит на нее, это был типичный взгляд ребенка, который знает, что сделал что-то, чего нельзя, и ждет реакции взрослого. Когда Алиса ждала Ахилла, она читала много статей на эту тему: «Вашему ребенку нужно общение, он будет стараться всеми средствами войти с вами в контакт». Глядя, как Агата жует картон, Алиса вспомнила эту статью, и в ее мозгу установилась связь между далекими друг от друга нейронами: ее роман — Агата — общение — клик-клак-клик — нейроны столкнулись со скоростью света, и вдруг оба полушария озарило, и Алиса поняла, что именно не работает в написанных вчера страницах: ее слова, ее фразы, ее текст не были никому адресованы. Как будто младенец пытался войти в контакт со стеной, как будто она жевала жвачку, как будто весь этот текст механически написала бездушная машина. Этим страницам не хватало сердечного ритма, взгляда, адресности. Алиса прикусила кулак.

— К кому я обращаюсь? — спросила она себя.

Она закрыла глаза, сосредоточилась и попыталась представить силуэт своего типового читателя.

Перед ее мысленным взором медленно проступила картина: она находилась в помещении, залитом светом, пол сиял белизной, большие витрины сверкали чистыми стеклами, это был аэропорт! У читателя ее feel good book был определенный достаток, он часто путешествовал, по работе или для отдыха, читал редко, одну-две книги в год, в основном когда садились батареи айпада и больше делать было нечего. Он читал на пляже, читал в сиесту, читал между завтраком и аперитивом. Картина в сознании Алисы стала четче, она увидела, как силуэт вошел в один из аэропортовских киосков, где продают газеты, сладости и среди сувениров валяется несколько книг. Силуэт был женский, высокий, элегантный, над волосами явно постарался парикмахер, стрижка у которого стоит 100 евро. Эта женщина рассматривает новые кремы от Сислей, духи от Шанель, но не покупает, потому что у нее всего хватает в сумке от Дельво. Она покупает «Эль» с Леа Сейду[13] на обложке. По ее мнению, Леа Сейду прекрасная и мужественная женщина, недаром ведь она пережила съемки с Абделатифом Кешишем[14]! Рядом с журналами лежат романы, стопка сентябрьских новинок, авторы, о которых она читала в «Эль», слышала у Рюкье[15], на RTL, и среди книг есть и эта: «Feel Good», обложка с тосканским пейзажем, на красной бандероли слова: «Пронзительный женский портрет, урок жизни и мужества, гимн счастью (уже 400 000 читателей!)». Женщина берет книгу, читает четвертую сторонку обложки («Узнав, что она неизлечимо больна, Натали уходит от мужа, манипулятора и извращенца, и от злобной свекрови, чтобы найти смысл жизни и истинные ценности на дорогах Франции. Любовь и новые встречи помогут ей открыть дремавшую в ней женщину, не имеющую ничего общего с забитой женой, которой она была много лет»). Слова на четвертой сторонке затрагивают какую-то струнку в душе женщины, которая ее читает. На них отзывается что-то в ней, что она давно чувствовала: она живет, возможно, не той жизнью, о какой мечтала. Она заслуживает лучшего. Она знает, что заслуживает лучшего. Знает, что «она этого достойна». Она идет к кассе и, когда протягивает кассиру свою золотую кредитную карточку VISA, Алиса наконец видит ее лицо: этот силуэт, эта читательница, эта элегантная женщина, которой адресована ее книга, — это Северина.

Северина.

Северина.

Чтобы написать книгу, ей надо очень точно знать, какой стала Северина теперь.

Ей надо встретиться с Севериной.

4. Уравнение счастья

За свою, как он сам иногда называл это про себя, «карьеру» Тому уже не раз случалось участвовать в различных «проектах» (мысленно он всегда ставил слова «проект» и «карьера» в кавычки). Он писал тексты по просьбам культурных центров, театров, ревю (иногда левых) или газет (иногда бесплатных) на все возможные темы: текст о миграции, текст о «понятии путешествия», текст об инвалидах, тексты о кончине, трауре, рождении, детстве, сопротивляемости, пенсионном возрасте, псориазе, о городе, деревне, пустыне, школе, спорте, политике, религии вообще и Боге в частности, о кино, науке, музыке, радио, звуке, о пяти чувствах, Франце Кафке, материнстве, отцовстве, поездах, такси, домашних животных, детях, о смерти, идее бесконечности и даже о видеоиграх. Он подозревал, что все эти тексты, за которые платили, как правило, порядка сотни евро, мало кто читал. Они просто заполняли пространство в публикации, которая никого не интересовала, но на которую культурный центр, или театр, или какой-либо «деятель культуры» получали скромную субсидию и должны были ее оправдать. Было бы, разумеется, проще давать ему из рук в руки эти сто евро без всякого текста взамен, но это стало бы вопиющим нарушением основополагающего принципа, гласящего, что деньги могут быть получены только за работу, даже если эта работа никому не нужна. Приятного мало, но для Тома сто евро там, сто евро сям тоже были важны. Эти маленькие суммы позволяли ему дотянуть до конца месяца. Оплатить счет за воду, за телефон, страховку, лечение зуба, ремонт машины или любую из неожиданных мелких трат, которые сыплет на вас жизнь регулярно и злобно, как особа с биполярным расстройством личности. Они с Полиной жили небогато, но без этих заказов им грозила бы бедность.

Помимо этих никому не нужных «мелких заказов», Том участвовал и в более амбициозных проектах: писал тексты к выставке под названием «Эрекции души» — стихи и фотографии людей в зонах войны (500 евро, два дня выставки в общежитии спортивного центра).

Работал с коллективом «Клоуны почты» над спектаклем, «разоблачающим зверства неокапитализма» (обещано 300 евро, получено 0 евро из-за промашки бухгалтерии). Работал целый сезон с двумя методистками, обучавшими росписи по шелку в психиатрическом медучреждении для подростков с пищевыми расстройствами. От него требовалось «положить на слова немое страдание» (1000 евро за тридцать страниц, которые декламировали скелетоподобные девочки на вернисаже). Работал с Амалией Флорес, мексиканским хореографом авангардистской школы, которой нужен был текст для женского хора, поющего на манер грегорианской мессы («только образ Бога здесь заменяется образом вселенского зла», — сказала ему Амалия. Этот проект он не довел до конца. Амалия, особа характера нестабильного и тиранического, в одностороннем порядке положила конец их сотрудничеству). Работал для профсоюза рабочих над сценарием короткометражки, призванной отразить скрытую красоту промышленных пейзажей (показ состоялся на «съезде» профсоюза-заказчика, публика, по большей части пьяная, на экран не смотрела, в зале вспыхнула драка из-за женщины, к которой кто-то якобы проявил неуважение). Том, никогда не говоривший «нет», ввязывался во множество проектов, погибших в зародыше, ему не раз назначали встречи в офисах продюсерских компаний, где он бесконечно выслушивал энтузиастов-продюсеров, заказывавших ему синопсис, «а там будет видно», потому что у них были «возможности партнерства» с другими продюсерами. Ему называли баснословные суммы: поставленный сценарий-де может принести 50 000 евро, 100 000 евро и даже больше. Он работал как одержимый, мечтая, что сможет однажды отложить немного денег, скопить сумму, которая «обеспечит» его на несколько лет. Увы, когда он посылал положенные тридцать страниц продюсеру, ему не отвечали вообще, а если отвечали, то объясняли, что, к сожалению, по тем или иным причинам партнерство не состоялось. Были проекты телесериалов (сотни страниц, годных только в мусорную корзину), проекты комиксов (целые дни в мастерских, где пахло чернилами и ластиком), это никогда ничего не давало, художники зачастую переквалифицировались в татуировщиков, чтобы выжить, проекты музыкальных комедий (погибшие в зародыше), проекты радиоспектаклей (погибшие в зародыше), проект литературного журнала «особой остроты для панков» (погибший в зародыше), проект «ночи кочевых литератур»: озвучание сказочницей Рошвенн — это было не настоящее имя, а псевдоним, позаимствованный у кельтской феи (погибший в зародыше).

После стольких обломавшихся проектов, стольких страниц, черновиков, планов и набросков Том отвык ждать чего-то хорошего, пускаясь в новое предприятие.

Но этот проект соавторства с Алисой был особенным. Алису переполняла мощнейшая энергия отчаяния, она напоминала ему попавшую в капкан лисицу, способную отгрызть себе лепту, чтобы выбраться. Да, она выглядела способной на все. Странное дело, до Алисы он не встречал никого, о ком бы мог сказать: «Этот человек способен на все».

И еще кое-что было «против обыкновения». На этот раз впервые зачинщиком проекта был он сам. Это он почувствовал, что из истории с похищением ребенка получится хорошая книга, это он додумался написать Радикалу и набрался мужества это сделать. Оттого, что он додумался и набрался мужества, у него было слегка хмельное чувство, чуть покалывало, чуть познабливало, горели щеки, и все эти ощущения он без труда определил как гордость. Правда, при встрече Алиса выдала эту бредовую идею о романе feel good и «культурном налете», он нашел, что все это совершенно притянуто за уши и кончится, скорее всего, как его другие проекты в соавторстве: сотней нечитаемых страниц, так и оставшихся на его жестком диске, в огромной помойке папки под названием «разные проекты». Но даже если предприятие было заведомо обречено на провал, это не важно. Важно другое: понять, что можно своими руками изменить жизнь. Что можно «проявить инициативу», и что-то действительно сдвинется с места.

Том думал обо всем этом на следующий день после встречивАлисойзаутреннимкофе, он был один в квартире и не мог привыкнуть к этому одиночеству. Ему, всегда жившему в паре, одиночество казалось чем-то странным, одновременно печальным и донельзя возбуждающим. Как будто в его жизни произошли большие перемены, но он пока не знал, что с этим делать.

Он перечитал последнюю написанную фразу:

«Крепко сжимая молоток из набора инструментов для экстренной эвакуации, Азель несколько раз с силой ударила по бронированному стеклу окна, и оно пошло трещинами».

Том вздохнул, фраза и правда была не блеск. От этой фразы шибало натугой, усилием автора, так и виделся поденщик за работой, прилежный ученик, ссутулившийся и высунувший кончик языка, в общем, мертворожденная фраза. Будь он читателем, закрыл бы книгу на этом месте. На короткое время его одолело отчаянное желание бросить эту историю и начать другую, но у него не было ни малейшей идеи, что еще он мог бы написать. Он приближался к пятидесяти тысячам знаков, было бы глупо бросить сейчас, все равно что отказаться от покорения вершины, дойдя до второй стоянки. И потом, главное, ему были нужны полторы тысячи евро аванса, которые должно было выплатить «Белое дерево» по представлении рукописи. Это значило три месяца квартплаты.

«А дальше?» — задумался Том. Как он будет выходить из положения дальше? Денег за писательские мастерские и крошечного пособия по безработице, которого скоро не станет, ему не хватит даже на самое необходимое. И какую работу он может найти в его возрасте? Он слишком стар, чтобы работать на стройке, да и в официанты тоже не годится. Машина у него тоже слишком старенькая и неказистая, чтобы подрядиться шофером «Убер». Миллионы молодых людей с дипломами ищут работу, с какой стати кому-то нанимать такого, как он? Он произвел быстрый подсчет в уме, который поверг его в тревогу: ему сорок семь лет, он безработный, книги приносят ему в лучшем случае от трех до четырех тысяч евро в год, писательские мастерские столько же, выступления в школах чуть меньше. 10 000 евро в год — получается 833 евро в месяц минус налоги. Даже если он найдет квартиру за 400 евро, все равно будет туго. Разумеется, смерть освободила бы его от денежных забот, но, если не покончить с собой (этот вариант он отвергал, по крайней мере пока), естественная смерть наступит (по данным Евростата) только лет через сорок.

Оставалось продержаться сорок лет.

И держаться будет чем дальше, тем сложнее: с возрастом хуже станет здоровье, меньше останется энергии, меньше сил для работы. И даже просто с творческой точки зрения он знал, что с возрастом будет писать меньше, старые авторы всегда пишут меньше молодых. Подобно озеру, которое реки не подпитывают больше свежей водой, ум со временем пересыхает. А коль скоро он будет меньше писать, то меньше и зарабатывать, школы перестанут приглашать его, в его писательские мастерские не наберется достаточно людей, и начнется долгое сползание к нищете, настоящей черной нищете стариков без средств, которых только и остается, что помещать в жуткие дортуары домов призрения, никому не нужных стариков, которых не кормят, не лечат, не любят, а то и бьют санитары.

Том посмотрел на чахлые растения, украшавшие его квартиру: желтоватые дряблые листья пахли агонией. Он принес стакан воды, полил их и смотрел, как сухая земля впитывает влагу.

Что-то в его мрачном настроении чуть-чуть изменилось: он понял, что, полив цветы, почувствовал себя лучше. Он был по-прежнему мрачен, но самую малость меньше. Как будто, сделав доброе дело, он ощутил ласковое прикосновение, почти утешившее его: пусть он одинок, пусть беден, но он способен принимать решения, которые изменят его жизнь, — проект с Алисой тому доказательство.

Полив последнее растение, он подумал о романе feel good, который хотела написать Алиса, и попытался мыслить так, будто сам был персонажем романа feel good. Если он — персонаж такого романа, то его история должна начаться именно сейчас, когда он думает, что все потеряно. Это будет история человека, который коснулся дна, но, поливая растения, понимает, что жить все-таки стоит. В первой главе речь пойдет о его благих решениях:

«В это утро Том был полон решимости изменить свою жизнь. Он решил оставить позади все черные мысли и видеть мир под позитивным углом. Полив растения, он принял шесть благих решений.

Первое благое решение: беречь себя.

Второе благое решение: перестать переживать из-за того, что не можешь изменить.

Третье благое решение: больше не бояться.

Четвертое благое решение: не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Пятое благое решение: отдавать предпочтение положительным эмоциям и гнать от себя отрицательные.

Шестое благое решение: не забывать свои мечты».

Том задумался, что же будет, если он действительно воплотит эти решения на практике: «больше не бояться», «не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня», «гнать от себя отрицательные эмоции»…

Он глубоко вздохнул, взял телефон и позвонил Полине.

Они не говорили уже много дней. Том позвонил ей на следующий день после ее ухода и вел себя, как сам теперь понял, «довольно-таки жалко». Он мелочно пытался обвинить ее во всем и сказал, перед тем как повесить трубку: «Во всяком случае, браво, ты отлично умеешь лгать, я ни о чем не догадывался».

С тех пор они не созванивались.

Том стоял посреди гостиной, смотрел на политые растения и был готов воплотить свои решения в жизнь. Полина сняла трубку после третьего гудка.

— Я хочу извиниться за прошлый раз, — сказал Том, — я наговорил лишнего. Я только хотел тебе сказать, что я тебя понимаю. Я был недостаточно внимательным и любящим мужем. Боюсь, я сам все испортил. Я желаю тебе счастья. Ты хороший человек, и ты его заслужила.

В трубке повисла пауза. Наконец Полина ответила:

— Я… Я тебе благодарна… Ты тоже хороший человек.

Повесив трубку, Том еще некоторое время постоял с телефоном в руке. Происходило что- то странное: ему было хорошо.

По-настоящему хорошо.

Это был еще не совсем экстаз, но все же хорошо!

Надо было продолжить опыт: «не забывать свои мечты».

Мечта…

Ему нужна была мечта…

И мечта тотчас возникла перед глазами: глубокая, отрадная, выстраданная и недоступная мечта.

Он сел за компьютер, открыл Фейсбук и ввел в поиск имя Шарлотты.

Он без труда нашел ее профиль, проиллюстрированный селфи на горных лыжах: длинные прямые черные волосы, глаза сверхъестественной синевы, атлетическое тело инструктора по кроссфиту[16] — она совсем не изменилась. Том почувствовал, как в его груди разгорается былое пламя. Боже мой, сколько он мечтал об этой девушке в ночи отчаяния, в дни надежды, сколько раз часами вырабатывал стратегии, чтобы дать понять Шарлотте, какие чувства он к ней испытывает, но не смеет открыться. Целый учебный год пропал впустую, столько энергии он растратил на эту платоническую любовь. Была, правда, та ночь, когда, против всяких ожиданий, они оказались в постели, но даже тогда он не посмел признаться, что любит ее, любит такой бесконечной любовью, что готов ради нее вырвать себе язык и продать свои глаза.

Том послал «запрос в друзья» и написал личное сообщение: «Дорогая Шарлотта, сколько лет, сколько зим, не знаю, помнишь ли ты меня: Том Петерман, мы вместе учились в школе. Я случайно наткнулся на твой профиль и подумал, что мы могли бы выпить вместе как-нибудь на днях».

Он колебался, но благие решения тяжело нависли над головой: «не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня», «верить в мечту», «не бояться».

Он отправил сообщение.

И в следующее мгновение ощутил вкус победы.

Он чувствовал себя как Нил Армстронг, сделавший первый шаг на Луне.

Это было невероятно!

Окрыленный этим чувством неукротимой силы, Том позвонил Иву Лакосту. Он сказал: «Добрый день, Ив, мне нужны семьсот пятьдесят евро в ближайшее время». Сказав это, он едва не добавил: «Если возможно», но удержался. Характерным голосом старика-южанина Ив Лакост пообещал ему перевести сумму сегодня же.

Без возражений.

БЕЗ ВОЗРАЖЕНИЙ!

Черт побери, эти решения, похоже, и вправду изменят его карму.

Весь день он работал над романом: Чарли и Азель удается выбраться из поезда, но Азель повредило бедренную артерию осколком стекла. К счастью, у нее есть опыт войны, и она умеет накладывать жгут. Им хочется пить. Следует дискуссия о возможности пить собственную мочу и связанных с этим интимных проблемах.

Том как раз воображал, как Чарли и Азель, за неимением сосуда, вынуждены «припадать к истокам», когда замигал мессенджер: ему ответила Шарлотта:

«О, привет, Том! Конечно, я тебя помню! Очень рада получить от тебя весточку! Если хочешь, можем пообедать вместе завтра (потом я уеду за границу на несколько недель)».

Том не мог опомниться. Неужели жизнь так проста? Он ответил:

«Завтра, отлично! Я очень рад!»

Через минуту пришел ответ:

«Тогда в половине первого. Можешь прийти ко мне на работу?»

Обед на рабочем месте? Немного странно, но почему бы нет? Он написал:

«Отлично, дай мне адрес».

Адрес тотчас пришел. Том записал его. Под вечер он открыл бутылку вина и выпил, чокнувшись сам с собой. Очень скоро он опьянел и открыл для себя несказанное счастье быть пьяным в одиночестве. Он поставил Юбера-Феликса Тьефена[17], «Alligators 427» в версии live и пел вместе с толпой. Он был конкистадором, он был великим монгольским царем и скакал по степи на огненном коне, он был воином былых времен, способным голыми руками расколоть куски фосфора, и главное — он был, черт возьми, великим писателем, достигшим «самых высоких вершин», и знал, что его фото однажды появится в энциклопедиях с подписью «Том Петерман за работой».

Он лег одетый поперек кровати, тело отяжелело, но на сердце было легко, и перед ним проплывали дивные видения: в одних он был с Шарлоттой в шикарном ресторане, и она смеялась его тонким шуткам, которыми он потчевал ее, как потчуют умело смешанными коктейлями, а в других он яростно овладевал ею на кровати, застеленной белыми простынями, в башне древнего греческого монастыря, перестроенного в роскошный отель.

Назавтра он все утро готовился к предстоящему свиданию. Бесконечно долго стоял под душем, раздумывал: побриться или ей больше понравится двухдневная щетина? Все-таки побрился. На полочке Полины нашел пробник дневного крема и намазал лицо. Пахло ванилью, он понадеялся, что это не сведет на нет его шансы ослепить девушку, то есть женщину, одним словом, Шарлотту. Он снова задумался: свитер или рубашка, джинсы или классические брюки, кроссовки или замшевые туфли? В итоге намешал всего: синий свитер, классические брюки, кроссовки. Он посмотрелся в зеркало и нашел, что выглядит в таком прикиде артистом, «который имеет успех», но сумел остаться скромным при всем своем таланте и почестях.

Пора было ехать, и Том вышел из дома. На своей старенькой машине, купленной на стипендию Национального центра книги, он добрался по адресу, который дала ему Шарлотта. Он нервничал (от вчерашнего бодрого настроения не осталось и следа). Он чувствовал себя уже не таким монгольским воином, уже не таким конкистадором, а самим собой, простым и унылым. Шел дождь, на улицах пробки, и он находился в квартале, целиком состоящем из офисных башен, угловатых и агрессивных. Вся эта острая сталь, вздымающаяся вокруг, создавала впечатление, будто он едет среди воткнутых в землю ножей. Том почувствовал себя маленьким-маленьким и совсем беззащитным. По радио какой-то министр говорил о «необходимых жертвах» в общественной жизни, об экономических мерах, неизбежных для «спасения системы безопасности общества». Он подумал о своей безработице, о наступающей старости и почувствовал себя еще меньше и еще беззащитнее. Дождь усилился: неотвязный, холодный, цвета углеводорода. Припарковавшись перед башней, где работала Шарлотта, Том почувствовал себя окончательно сломленным как законами природы, так и человеческими.

Дождь намочил его синий свитер, классические брюки и кроссовки. К тому же он усилил запах ванили. Том понял, что уже не похож на успешного артиста, а скорее на сорокасемилетнего мужчину, пишущего неинтересные истории, у которого вдобавок проблемы с деньгами.

На ресепшене он назвал свое имя молодой женщине с лицом, покрытым, словно глазурью, толстым слоем тонального крема цвета «жженая сиена», и глазами, обведенными тушью цвета воронова крыла. Кончиком острого, как бритва, ногтя хостесса набрала номер и сказала: «Она сейчас выйдет».

Том не знал, как ему держаться, ожидая Шарлотту: спрятать руки в карманы или нет, сосредоточиться на мнимых сообщениях в телефоне или смотреть на дождь за стеклянной стеной. Он сел в большое кожаное кресло, но утонул в нем так глубоко, что колени оказались на уровне подбородка. Он встал и, вставая, увидел Шарлотту.

Она совсем не изменилась. Немного постарела, прибавилось морщинок, чуть больше стало тела, но в общем не изменилась. На ней был белый пуловер, связанный из чего-то необычайно мягкого на вид, замшевая юбка до середины бедра и кожаные ботинки. Тому вспомнилась девушка, которую он видел в фильме про Джеймса Бонда, но не помнил, в каком. Он не успел сказать ни слова, как она обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Как я рада! — сказала она. — Идем ко мне в кабинет, я заказала сандвичи, ты любишь сандвичи?

— Да, — ответил Том, — я очень люблю сандвичи!

Они вошли в лифт, и, пока поднимались, Шарлотта говорила без умолку:

— Я видела, что ты пишешь! Это здорово, мне тоже всегда хотелось писать. В школе ты только об этом и говорил, и тебе удалось. Это, наверно, потрясающе? В каком жанре?

— Я не знаю… Трудно сказать… Боюсь, мои истории немного странные…

— Ха-ха-ха, меня это не удивляет. Ты ведь всегда был странным, правда?

Тому показалось, что она нервничает, во всяком случае, она говорила без умолку — первый признак нервозности. Двери уже открывались, и Том не успел ответить на вопрос. Шарлотта впустила его в тесный кабинет в несколько квадратных метров, с окном, выходящим на запруженный машинами проспект, башни и дождь. На пластиковом столе под тик ждали мягкие сандвичи в целлофане.

— А ты, чем ты, собственно, занимаешься? — спросил Том.

Шарлотта развернула сандвич и надкусила его.

— Ну, это офис компании GSP, отделение логистики. Мы занимаемся решением проблем, связанных с логистикой, а также консультируем по всем вопросам, имеющим к ней отношение. А соседнее подразделение консультирует консультантов. Я старший потоковый менеджер, то есть контролирую потоки. Работать приходится в основном с цифрами. И еще совещания, много совещаний, поэтому я и попросила тебя прийти сюда, после обеда у нас послеобеденное совещание, на котором будет разбор полетов утреннего совещания.

Том не знал, что сказать, он ничего не понимал из болтовни Шарлотты. Он тоже надкусил сандвич. Хлеб был холодный, чуть сыроватый и такой консистенции, будто его уже кто-то жевал.

— Это, наверно, интересно, — наконец пробормотал он.

— Да, нормально… И много преимуществ в плане страховки и пенсии.

Компьютер Шарлотты пискнул. Она прервалась, чтобы посмотреть на экран.

— А, это оповещение Нетфликс. Раздается третий сезон «Two mothers one father»[18]. Ты смотрел?

— Нет… Я…

— Я обожаю, так забавно, так современно, это про двух матерей-лесбиянок, они решили жить с мужчиной, который сдал сперму, чтобы они смогли завести ребенка. А ребенок уже подросток, у него аутизм Аспергера, и он мечтает стать хирургом. Я часто смотрю серии между утренним и послеобеденным совещаниями.

— A-а, и у тебя есть время?

— Да… Работы не так много. И потом, это серии по двадцать минут, специальный калибр для тех, кто работает.

Том доел сандвич. Шарлотта тем временем рассказала ему, что была замужем за консультантом в новостной области, но он ушел от нее к девушке, которой еще нет тридцати, она «бренд коуч» в дистрибьюторской компании спортивного оборудования. У них двое детей с раздельной опекой, «эти подростки стоят бешеных денег, и никакой благодарности за все, что для них делают». Рассказ занял много времени, около сорока минут. Упомянула Шарлотта и о том, как регистрировалась на сайтах знакомств, но «срабатывало» редко. Еще она рассказала о группе друзей, объединенных страстью к путешествиям, с которыми она часто ездила в отпуск от компании Club Med[19], о сайте продаж онлайн, на котором можно «оторвать просто обалденные вещи», о том, как выгодно иметь страховку, включающую стоматологию, о DASH-диете (фрукты, овощи, молоко и обезжиренные молочные продукты), которая ее преобразила, о поездке в Таиланд («удивительные люди») и даже о подруге, которая лишилась одной груди в результате неудачной криотерапии.

А потом обеденный перерыв кончился.

Шарлотта проводила Тома до выхода из офисного здания. Дождь перестал, башни отражались в лужах, отчего те казались ртутными озерами. Как и час назад, Шарлотта обняла Тома, но на этот раз сжала его крепче и не отпускала дольше. Этот жест должен был выразить радость от встречи, но Тому показалось, что за ним было что-то еще, очень похожее на отчаяние.

— Я хотела тебя кое о чем спросить, — сказала она, отступив на шаг.

— Да?

— Ты помнишь ночь, которую мы провели вместе?

— Конечно.

— Ты был в меня влюблен?

— Да. Очень влюблен.

— А сейчас? Как ты думаешь, ты еще влюблен?

Том почувствовал, что краснеет. Жестко, точно посадка самолета на брюхо, все его отрочество ударило ему в голову: как он впервые увидел Шарлотту в первый день занятий — кроваво-красное пальто, снежная белизна лица в обрамлении волос чернее галактической пустоты. Среди других учеников она, со своей сверхъестественной красотой, казалась королевой эльфов, посетившей свиноферму. Он полюбил ее сразу мучительно жгучей любовью. Ночами напролет он писал ей стихи и в отчаянии рвал их утром. Смеялся ее несмешным шуткам, слушал ее никому не интересные рассказы с таким интересом, будто это были неизданные главы «Одиссеи», делал комплименты ее цвету лица, волосам, голосу, вкусу, постепенно стал ее другом. Будучи ее другом, он имел право прогуливаться с ней на переменах. Он вспомнил, как волновала его близость к теплу ее тела: быть рядом с лоном любимой девушки и не иметь возможности ни увидеть его, ни потрогать — это погружало его в состояние, близкое к мистическому трансу.

Он вспомнил часы, проведенные в комнате девушки, когда, лежа рядом с ним на кровати, она во всех подробностях описывала ему, как мальчики обращаются с ней «хуже, чем с сукой», и Том отчетливо чувствовал, как рвутся швы его сердца. Он вспомнил, как, оставшись ненадолго в этой комнате один, исхитрялся украсть грязный носочек, грязные трусики, грязную футболку, потому что грязь Шарлотты была для него чистым золотом. Он вспомнил все те разы, когда был на волосок от того, чтобы очертя голову признаться ей в любви, но каждый раз абсолютный ужас, который сильнее страха смерти, мешал ему это сделать. И вот тридцать лет спустя эта самая девушка спрашивает его в офисном здании GSP, после дождя, запятнавшего тротуары ртутными лужами, любит ли он ее еще.

— Нет, — о тветил он. — Сегодня все прошло.

Шарлотта посмотрела на него грустными глазами, как будто увидела мертвую птичку в сточной канаве. Она сказала:

— А…

Потом подумала и добавила:

— Ничего страшного.

Позже, за рулем машины, на Тома накатило странное чувство: он знал, что как писатель не удался, знал, что он беден и скоро будет еще беднее, знал, что у книги, которую он пишет, как и у всех остальных, нет будущего, но при всем том почему-то был счастлив. И дело не в том, что он больше не влюблен в Шарлотту, отнюдь. Он был счастлив, потому что впервые в жизни сумел признать, что он не гений, и чувствовал себя совершенно свободным.

5. Откровение

Северина назначила Алисе свидание в кафе, которое называлось не кафе, а «местом встреч», потому что, помимо широкого выбора экологически чистого кофе, экологически чистого чая и напитка под названием «по ча» (тибетский чай с маслом из молока яка), там еще проходили выставки молодых артистов (на данный момент по стенам были развешены черно-белые фотографии с изображением крупным планом узлов на кусках льняной ткани), а вечерами диджеи предлагали микс (яркая афиша сообщала о лаунж-вечеринке с коллективом «Pepito & Yuk@»).

Алиса пришла с Агатой, это оказался зажиточный квартал, где дышалось легче, чем в других кварталах города, и, странным образом, климат казался мягче, а воздух чище. Это был квартал очаровательных маленьких бутиков, в витринах которых дизайнерские платья красовались, как драгоценные сокровища майя в музеях (и, как в музеях, нигде не была указана цена). В этом квартале овощные лавки предлагали фрукты такой красоты, словно они проходили строгий кастинг, прежде чем заслужить место на обтянутых бархатом прилавках, а машины, отмытые чище кабинета пластического хирурга, были припаркованы небрежно, словно говоря, что их хозяевам плевать на штрафы.

Алиса пришла вовремя, но Северины еще не было. Чувствуя себя немного неловко, она села за столик, в меню, показавшемся ей сложнее кодекса тайного братства, выбрала (наобум) нечто под названием «Milky blue tea Formosa» (за шесть евро, поданный в чайничке размером с наперсток) и дала Агате прилагавшееся к нему печенье в форме сердечка.

Накануне Алиса послала Северине сообщение через Инстаграм. Она написала: «Тебе не хочется поболтать, рассказать, что с нами сталось, как две давно не видевшиеся подружки?» Северина ответила под вечер: «С удовольствием, утром у меня встречи, но после обеда я свободна». Свое сообщение она сопроводила смайликом-сердечком, смайликом-поцелуем и смайликом-солнышком и дала адрес «места встреч».

Наконец пришла Северина. Она поцеловала Алису, отступила на шаг, чтобы рассмотреть подругу детства, и сказала: «Ты совсем не изменилась! Выглядишь замечательно! Ты великолепна!» Алиса понимала, что она лжет. Она знала, что жизнь изрядно потрепала былую девочку, однако на ложь Северины ей было плевать. Алиса пришла изучать Северину, как изучает зоолог новую форму жизни, чтобы понять, каким образом она может поспособствовать прогрессу науки. Поэтому тот факт, что Северина лгала, утверждая, вопреки здравому смыслу, что она «совсем не изменилась», представлялся ей одним из ключей, которые позволят ее понять. Северина тем временем склонилась над Агатой и воскликнула:

— О-о-о, какая красавица! Это твоя?

Алиса вытерла девочке ротик и ответила:

— Нет… Я ее похитила!

Северина рассмеялась — пять чистых ноток, похожих на пение экзотической птицы.

— Я тебя понимаю, она… очень уж аппетитная!

Подошла официантка. Не заглянув в меню, Северина заказала чай «Maori Blue» и добавила:

— С палочкой корицы отдельно и порошком имбиря.

Потом, обращаясь к Алисе, сказала:

— Я обожаю имбирь, к тому же это антиоксидант, выводит токсины из организма…

Туг она как будто вспомнила, что перед ней подруга, которую не видела сорок лет, и спросила:

— Ну а ты как поживаешь?

Алиса предвидела этот вопрос и заранее заготовила самый нейтральный ответ:

— Я работала в торговле, теперь взяла паузу, хочу немного отдохнуть, но думаю, скоро снова начну работать, а ты?

— Слушай, все хорошо, стучу по дереву. — И она постучала по столу. — Я решила бросить работу несколько лет назад: захотелось подумать о жизни на подходе к сорока, пожить для себя, это же ужас, как работа заставляет терять из виду по-настоящему важные вещи…

Пока она говорила, Алиса рассмотрела внимательнее, какой стала ее подруга детства: она чуточку постарела, однако не слишком. Пухлые детские щечки подсохли, кожа казалась немного тоньше, маленькие мимические морщинки залегли там и сям, но и только. Ее тело выглядело привычным к спорту на свежем воздухе, гольфу или лыжам, у нее был открытый взгляд человека, не знавшего множества проблем, разве что насморк у ребенка или дурная привычка собачки грызть диванные подушки. Она была хорошо одета: в таком же дизайнерском платье, какие были выставлены в витринах соседних бутиков, над ее ногтями, казалось, поработал ювелир, в ушах блестели, как звезды, два бриллианта, а на левом запястье красовался «Ролекс» с золотым браслетом и бледно-розовым циферблатом, стоивший, очевидно, ненамного меньше Алисиной квартплаты за год. Северина продолжала рассказывать свою жизнь:

— …ну вот, потом я провела несколько месяцев в Индии, в ашраме, в чудесном местечке в Керале, тебе тоже стоит попробовать, могу дать координаты агентства, которое все это организует, если хочешь. Я познакомилась с замечательными людьми, например один немецкий дизайнер, он работает на «Порше», приезжает туда каждый год, или еще коммерческая директриса у «Дольче энд Габбана», она тоже решила все бросить.

— А твой муж?

— Ален замечательный. В две тысячи восьмом, в кризис, пришлось нелегко. Он работает в финансовой сфере, их здорово трясло, но он всегда сохранял позитивный настрой. А теперь все вошло в колею, он разрывается между Лондоном и Тайванем, настоящий трудоголик. Но что касается меня, он прекрасно понял, что мне необходимо, так сказать, сменить центр тяжести, подумать о себе. Нам с Аленом повезло, я думаю, что мы оба умеем быть счастливыми.

— А как же ваши дети?

— Альбер и Луна очень самостоятельные. И у нас есть Алика, замечательная женщина, молодчина, она из Лаоса и во всем нам помогает. А главное — она говорит по-английски, Ален настаивает, чтобы дети учились английскому, в профессиональной жизни английский очень важен.

— Я часто беспокоюсь за детей, мне кажется, что мир стал так жесток, — сказала Алиса.

Северина обмакнула губы в чай и ответила ласковой улыбкой человека, посвященного в величайшие тайны мудрости:

— М-м-м… Нет, не думаю… Все зависит от взгляда. Знаешь, я не люблю подобных токсичных мыслей. Мир полон прекрасного, стоит только захотеть его увидеть. Честно говоря, я стараюсь избегать негатива. Газеты, новости, пессимистически настроенные люди, пф-ф-ф… Нет…

— Да, но все же есть ужасные вещи, и…

— Да нет же, уверяю тебя, это вопрос точки зрения! Взять, например, дождь, ты можешь сказать: «А, черт, дождь пошел» или «Ах, дождь, это чудесно, он польет деревья».

— Вообще-то, когда я говорила об ужасных вещах, я не имела в виду дождь… Есть войны, глобальное потепление, терроризм, нищета, вымирание видов и все такое…

Северина раздраженно нахмурилась:

— Да, понятно… Я считаю, что все эти вещи сильно преувеличивают… Ален хорошо сказал по этому поводу, что у каждого из нас есть внутри «капитал счастья», надо только, чтобы он работал.

— Вот как?

— Да, это совсем несложно! Я, например, когда просыпаюсь утром, прежде чем встать с постели, улыбаюсь, я улыбаюсь жизни, улыбаюсь новому дню и стараюсь мыслить позитивно, например думаю о цветах. Я обожаю цветы! А ты любишь цветы?

— Да… Я… Я люблю цветы…

— Цветы, улыбка, вот и все, что нужно, чтобы быть счастливой…

Алиса сжала кулаки, сжала зубы, сжала колени, сжала все, что только можно сжать, ей очень захотелось ударить Северину прямо по ее красивому сорокалетнему лицу, разрушить в одну секунду бережное действие дорогого крема и эффект уколов ботокса. От этого всплеска ярости у нее перехватило дыхание.

— Ты в порядке? — спросила ее Северина.

— Да… У меня… Голова закружилась… Со мной бывает…

— М-м-м… Ты принимаешь магний? А куркуму? Куркума, знаешь, это просто чудо.

— Нет, не в этом дело, я просто… Послушай, Северина, мне сейчас приходится очень, правда, очень туго, финансово, я хочу сказать, я не знаю, как мне быть… Ты не могла бы дать мне немного денег?

Северина улыбнулась, но несколько натянутой улыбкой.

— Что?

— Я спросила, не могла бы ты дать мне немного денег. Не все твои деньги, конечно же, я не хочу, чтобы ты оказалась в дерьме из-за меня. Просто сумму, которая ничего не изменит в твоей жизни, а мне реально поможет… Ну, не знаю, я вижу у тебя часы, они стоят порядка семи или восьми тысяч евро, а твои сережки, не знаю, это же бриллианты, Шанель?

— Нет, Картье… Но…

— Ах да, Картье… Красивые… Сколько они стоят, тоже не меньше семи тысяч евро… Такой бренд… Ну вот, представь себе, что ты потеряла сережки и часы, то есть ты лишилась порядка четырнадцати или пятнадцати тысяч евро. Ты подумаешь: «Черт побери, я потеряла сережки и часы», но тебе сегодня будет что есть, и ты все равно сможешь платить за машину, за воду, за свет, оплачивать каникулы и няню для твоих детей, как ее зовут, Акита…

— Алика.

— Ах да, Алика. В общем, короче, это ничего не изменит в твоей жизни. Настолько ничего, что ты даже не будешь просыпаться среди ночи с колотящимся сердцем, настолько ничего, что ты забудешь об этом через неделю. Ну вот, к примеру, я хотела спросить, можешь ли ты мне дать… Вот эти самые четырнадцать тысяч евро… Само собой, я никогда не смогу их тебе вернуть, я ничего не зарабатываю… И боюсь, никогда не буду зарабатывать достаточно, чтобы вернуть тебе эту сумму… Если только ты мне ее просто дашь… Четырнадцать тысяч евро выручили бы меня на ближайший год, даже больше, если я буду бережлива…

— Послушай… Я… Послушай, мне от этого как-то не по себе… Не могу же я дать тебе денег просто так.

— Но почему же? Почему ты не можешь дать мне денег «просто так»? Конечно же можешь, никто не запрещал давать деньги «просто так». Достаточно перейти улицу, зайти в банк напротив, снять их с твоего счета и дать мне, ничего сложного. Вот смотри, если бы у тебя была огромная куча песка, а мне понадобилась бы горсть песка, ты бы мне ее дала?

— Это же совсем другое дело! Нельзя давать людям деньги просто так. И потом, честно говоря, я не думаю, что оказала бы тебе этим услугу. Люди должны учиться справляться с трудностями сами, иначе мы скатимся к иждивенчеству, и в конце концов…

— Да что ты говоришь? Это ты-то справилась сама? Я помню тот день, когда ты пригласила меня в гости, к твоим родителям. У вас был красивый дом, а родители у тебя такие… такие клевые… Это было замечательно, просто замечательно… Жизнь такая мирная, такая спокойная… У тебя была одна забота: стойло у пони маловато. Я никогда не забуду этот день. Когда я вернулась домой, то сначала радовалась, какой хороший у меня был день, а потом, со временем, вспоминать этот день мне стало грустно. Мы-то были бедные. То есть не совсем по-настоящему бедные, но в обрез. Бедными мы стали позже. А я — я стала нищей. И нищей я стала, потому что у меня были все шансы стать нищей. Представь: у твоих родителей не было богатых родителей, и они сами небогаты. При этом они все делают, как надо: работают на полную ставку, пытаются отложить денег, но нужно платить за квартиру, нужно платить за воду, и электричество, и за маленькую машину, потому что поездом на работу не наездишься, и при этом не может быть и речи о том, чтобы купить квартиру, потому что банки требуют стартовый капитал, а у тебя капитала ноль, так что квартиру приходится снимать. А если еще кто-то умрет, как, например, умер мой отец, — это начало нищеты. Положа руку на сердце, я не держу на тебя зла за то, что ты богата, это не твоя вина, как и не моя вина, что я нищая. Я не знаю, как еще тебе это объяснить. Ну что, дашь ты мне четырнадцать тысяч евро или нет?

— Нет… Послушай, Ален платит большие налоги, я каждый месяц вношу деньги в ассоциацию, которая строит школы в Африке, так что нет, я не дам тебе денег «просто так». Честно говоря, я разочарована, я была так рада с тобой увидеться, и вот… Ты из-за этого! Знаешь, вот из-за таких людей наша страна и живет так плохо: из-за людей, которые ничего не делают и думают, будто все им должны!

Алисе вдруг стало очень грустно и пусто, словно из нее вынули все, что было под кожей: кости, органы и все теплые жидкости. Внутри не осталось ничего, кроме холодного сквозняка. Она поняла, что пора уходить. Взяла переноску и направилась к выходу из «места встреч». Уже взявшись за ручку двери, она кое-что вспомнила. Развернулась, снова подошла к Северине и срывающимся от гнева голосом проговорила:

— Насчет спасения Алена с его «финансовой сферой» и его «страстью» — знай, что за это заплатили бедняки! И твой отвратительный чай, и услуги Алики, которая занимается твоими детьми, и твой ашрам, чтобы «пожить для себя», — все это тебе оплатили бедняки, все это тебе оплатила я, я отсосала у незнакомого типа, чтобы оплатить тебе все это! Вот, все, теперь я все сказала! Больше мы не увидимся, все равно ты НИКОМУ НЕ НУЖНА!

Алиса стукнула кулаком по столу, Milky blue tea Formose и Maori blue опрокинулись, a Один из крошечных чайничков упал на пол и разбился. Она сорвалась на крик, разговоры в кафе разом смолкли, и взгляды посетителей «места встреч» устремились на нее. Северина тоже смотрела на нее в ужасе, ее глаза стали похожи на глазки мелкого грызуна, видящего, как над ним раскрываются челюсти хищника.

Дрожа, изо всех сил сдерживая слезы гнева, Алиса покинула кафе. Она шла, ни о чем не думая, куда глаза глядят. От красивой улицы она удалилась, небо затянуло шиферно-серыми облаками, и вдруг похолодало. От тяжести переноски опять разболелись рука и спина. Ее достала эта боль. Она шла мимо рекламных щитов, на которых у всех, казалось, была не жизнь, а малина. Реклама страхового общества: тридцатилетняя женщина с платиновыми волосами и безупречной кожей, в маленьком мохеровом свитерке, облегающем груди, как пирожные в формочках, она выглядела счастливой, совершенно счастливой, ее лицо выражало экстатическое счастье святой в полном единении с Богом благодаря этому чертову страховому полису. Реклама отпускных клубов: семья, родители с двумя детьми, молодые, красивые, функциональные, из тех, кто никогда не ссорится, из тех, у кого всегда чисто, из тех, кто кладет кусочки душистого мыла в гостевой туалет, из тех семей, где папа с мамой делают «это» только в миссионерской позе и никогда сзади, и вот они в отпускном клубе, на пляже в купальниках, под закатным солнцем на девственно-белом песочке, ни грамма целлюлита у мадам, несмотря на двух детей шести и восьми лет, а у мужа атлетический торс и дурацкая улыбка мужика, который только что получил свое. Реклама машины за 40 000 евро, за рулем мальчишка лет двадцати с белыми, как лед для кёрлинга, зубами, рядом с ним девушка со славянскими скулами поджала губки, давая понять, что никогда в жизни не опускала свои пальчики в воду с грязной посудой. Реклама телефона, стоящего месячную зарплату рабочего: в баре, битком набитом мужчинами в смокингах, две женщины, свежие, как только что распустившиеся нарциссы, делают селфи. #lifeisbeautiful, #night, #friendship[20].

— Идиотки! — буркнула себе под нос Алиса. Ей так хотелось одну из этих жизней, деланых, фальшивых, но без проблем. Эти рекламы унижали ее, действительно унижали, ее достало видеть всех этих людей, у которых все хорошо. Эти рекламы указывали ей на ее неудавшуюся жизнь. «Быть бедной в мире богатых, — подумала она, — еще хуже, чем быть бедной в мире бедных».

Она увидела вывеску магазина аксессуаров для младенцев, зашла и сказала продавщице:

— Мне нужны колеса, вообще достало, слишком тяжело!

Продавщица показала ей складную систему с тремя колесами.

— Вот эта модель очень удобная, легкая и складывается без проблем.

— Сколько стоит?

— Двести двадцать пять евро… Но нужны еще адаптеры, у нас остались на складе, пятьдесят евро.

275 евро.

Алиса расплатилась и, расплачиваясь, подумала, что это все равно что отрезать себе палец. У нее не осталось ни евро до конца месяца. Сначала она не поняла, почему это сделала, а потом решила, что причиной была встреча с Севериной. Она хотела хоть недолго пожить как человек, для которого деньги не имеют значения, и просто купить то, что нужно, не задаваясь вопросами.

Купить, не задаваясь вопросами, — это было чудесное ощущение, но теперь, задним числом, она стала противна себе до тошноты! Что и говорить, она поступила совершенно безрассудно! «Дура, дура!» — ругала она себя и жалела Ахилла, которому досталась такая плохая мать, а еще больше малышку Агату, которую похитила такая плохая женщина.

С помощью адаптера за 50 евро она зафиксировала переноску на трех колесах за 225 евро. Покатила ее перед собой, было и правда очень удобно, истинное удовольствие, больше никакой тяжести, и вдобавок она могла смотреть на Агату и отвечать улыбками на ее улыбки. Боже мой, вот и еще доказательство тому, что в этом мире комфортнее жить с деньгами, чем без денег.

Она шла, смотрела на улыбающуюся Агату, катила перед собой колеса за 275 евро и чувствовала, что успокаивается, в груди разливалось приятное тепло, следующее за вспышкой гнева, ей было по-прежнему грустно, но это была спокойная грусть, и, успокоившись, она решила, что встреча с Севериной и вправду пошла ей на пользу. Было хорошей идеей предложить ей увидеться, Алиса чувствовала, что это стало решающим этапом в написании ее романа. На этот раз она знала, чего ей не хватило, чего именно не хватило, чтобы все получилось, чтобы от текста не исходило того ощущения дохлой рыбы, которое она испытала, перечитывая его. И пока она шла, в голове рождалось множество идей, Бог весть откуда взявшихся, идеи приходили сотнями, тысячами, и это приятно щекотало нервы. Так приятно, что не хотелось держать это ощущение в себе, так приятно, что этим надо было поделиться, так приятно, что ей показалось, будто в ней просыпается что-то, спавшее внутри с незапамятных времен, что-то теплое, маслянистое, сладкое, насущное, хмельное и самую чуточку мучительное, в свою очередь пробудившее желание секса. «Как здорово устроен ум человеческий, — подумала она. — Когда он открывается творчеству, в теле разыгрывается аппетит».

Ей хотелось поделиться мыслями и хотелось заняться любовью, и тут она подумала о Томе. Она обнаружила, что находится совсем недалеко от его дома: минут десять пешком.

Она отправилась в путь, но вдруг остановилась: «Я не могу этого сделать! Я решила похитить ребенка и похитила ребенка. Я решила написать роман и пишу роман, я решила увидеться с подругой детства, чтобы использовать ее, я увиделась с ней и использовала ее по полной, а теперь еще я решила заняться с мужчиной любовью и иду к нему, не раздумывая. Я никогда не думаю о других, делаю, что в голову взбредет, я мерзкая эгоистка, может быть, поэтому я и бедна, это, наверно, что-то вроде кармической кары».

Алиса повернула назад, решив сесть в метро, вернуться домой и поработать. Со всеми идеями, что пришли ей в голову, роман пойдет сам, ей остается только занести все на бумагу и привести в порядок. Алиса шла бодрым шагом к метро, но вдруг снова замешкалась. «Но я же понятия не имею, как писать романы, у меня нет никакого опыта, наверно, все-таки надо пойти к Тому, прежде чем начинать, пусть увидит, что я работаю, и его это успокоит, если я иду к нему, это для нашего плана, для работы, а не просто для себя».

И она опять остановилась.

И опять повернула назад.

Уже идя к дому Тома, она все же спросила себя, не хочет ли оправдать свое решение тем, что это «для работы», не предлог ли это и не кроется ли за ним истинная причина: желание увидеть Тома, поговорить с ним и, может быть, заняться любовью. По дороге она подумала и пришла к выводу: «Нет, я хочу увидеться с ним для работы, я иду к нему вовсе не за тем, чтобы заняться любовью». Но хоть Алиса и убедила себя в этом, все же на ходу задумалась, достаточно ли она чистая и не лучше ли зайти сначала домой и принять душ, освежиться, да нет, и так сойдет, она мылась всего несколько часов назад, потом она стала вспоминать, какие трусики надела утром, и вспомнила: это были лиловые трусики, старенькие и вытянутые, она пожалела, что надела эти, а не другие, например белые, узенькие и отделанные кружевами. Она увидела свое отражение в витрине, заправила прядь волос за ухо. Еще минут десять она шла в направлении дома Тома, ладони у нее взмокли, сердце билось чаще обычного.

— Идиотизм, — сказала она себе, — я ведь даже не влюблена в него, я даже не знаю, находит ли он меня сексапильной, я даже не знаю, нахожу ли я его сексапильным!

Но, сказав это, она вспомнила их первую встречу три дня назад, вспомнила, как он покраснел, а она знала, что, если мужчина так краснеет, значит, маленькие пожары уже зажглись в его душе.

Алиса подошла к подъезду Тома, посмотрела на Агату, которая уснула, но все еще улыбалась. Она спросила себя, нравственно ли заниматься любовью с мужчиной, когда в углу спит похищенный ребенок. Ответа она не нашла и позвонила.

И, едва позвонив, пожалела об этом и очень понадеялась, что его нет дома. Она сказала себе, что он сочтет ее сумасшедшей, разве можно звонить вот так, без предупреждения, да вообще-то, подумалось ей, он и так уже считает ее сумасшедшей: чокнутой, которая крадет детей и требует выкуп с родителей, не первой молодости, чокнутой, которая вдобавок вздумала звонить в его дверь без предупреждения.

Голос Тома в домофоне ответил:

— Да?

— Это я, Алиса.

— Алиса?

— Да, Алиса… Я была недалеко, и мне пришла в голову одна идея, так что я подумала, что…

— О’кей… Э-э… Ладно, поднимайся.

Дверь открылась. Алиса вошла в холл, катя перед собой Агату, сняла колеса за 275 евро и оставила их у лестницы. Она поднялась, думая, что голос Тома в домофоне показался ей напряженным. Она злилась на себя, она была уверена, что он считает ее старой дурой, с ее эгоизмом и ее порывами, с ее привычкой использовать людей, как она использовала только что Северину, как использовала несколько лет назад Натана, отца Ахилла, как начала использовать и Тома, ох, она все испортила, весь проект романа, он не захочет иметь с ней дела, и для нее это будет конец всему, и только по ее вине. «Дура, дура…» — повторяла она на каждой ступеньке лестницы, которая вела ее к Тому.

Том ждал ее на лестничной площадке, и на лице у него было выражение человека, проходящего медицинское обследование.

— Я была недалеко, и мне пришла в голову одна идея, так что я подумала, что… — повторила она.

Том сделал нетерпеливый жест:

— Да, но ты немного не вовремя, потому что…

— Ну ладно, ничего страшного, я пойду… Извини меня, я тебе потом позвоню…

Том покосился на Агату.

— Нет, ничего, заходи, раз пришла.

Он впустил ее.

За обеденным столом сидели две женщины. Одна была лет сорока, невысокого роста, кудрявые волосы, зачесанные назад, удерживала сложная система заколок и резинок. Другая моложе, лет двадцати, могла бы быть хорошенькой, если б не откровенно надутая физиономия. Обе женщины смотрели на Алису, словно она была пятнышком плесени на куске хлеба.

— Алиса, познакомься, это Полина, моя жена… То есть бывшая жена, и Хлоя, моя дочь.

Алиса подошла, чтобы пожать женщинам руки, а Том добавил, обращаясь к ним:

— А это Алиса, мы с ней работаем над проектом.

Полина наклонилась над переноской:

— О, какая хорошенькая, как ее зовут?

— Агата, — сказала Алиса и взяла Агату на руки. — Я… Я не хотела вам мешать… Пойду покормлю ее… Можно воспользоваться кухней? — спросила она Тома.

— Да, иди.

Алиса вышла. Из кухни она слышала разговор Тома, Полины и Хлои.

— Что я хочу сказать, вы могли хотя бы посоветоваться со мной, в этом доме всегда так, никто не спрашивает моего мнения, точно так же было, когда вы заняли большую комнату! — говорила Хлоя.

— Тебе было семь лет! И это совсем другое дело! Это только наше решение. Как бы то ни было, для тебя это ничего не меняет, ты здесь даже больше не живешь, — ответила Полина.

— Ладно, вообще-то это не «наше решение», это решение твоей матери, — поправил Том.

— Да плевать я хотела, — фыркнула Хлоя, — я теперь дочь разведенных родителей, очень весело! А как быть, когда у меня появятся дети, вы будете приходить на дни рождения по отдельности? Придется устраивать два Рождества и тому подобная хрень? И значит, у меня теперь есть отчим, да? Как его зовут?

— Его зовут Жан-Мишель. Он хирург.

— Почему ты каждый раз уточняешь, что он хирург? — спросил Том.

— Ничего я не уточняю!

— Уточняешь, как будто для тебя это важно, что он хирург, как будто это значок, который ты хочешь приколоть к лацкану: «Я Полина, жена хирурга».

— Я думаю, это у тебя с этим проблема. Боюсь, у тебя вообще проблема с людьми, у которых жизнь удалась.

— Ты хочешь сказать, что моя не удалась, да?

— Я не знаю, а ты сам как думаешь?

— Ничего я не думаю. Я хочу, чтобы мы поговорили конкретно о том, что будет теперь, мы ведь поэтому решили увидеться, правда?

Полина достала из сумки листок бумаги:

— Конкретно вот что я тебе предлагаю, я все записала: я буду платить половину квартплаты в течение года, так у тебя будет время найти выход. Все остальное я оставляю тебе, заберу, пожалуй, только мамину вазу и рамку с фотографией Хлои на Сардинии…

Алиса наблюдала за всем этим с кухни, кормя Агату из бутылочки. «Вот, значит, что такое семья», — подумала она. Семья… Каким странным ей вдруг показалось это сборище людей, вынужденных жить бок о бок годами просто из-за генетической связи.

Семья…

Она помнила, что у нее это было до смерти отца в ее двенадцать лет, но со временем воспоминания утратили четкость, остались только отдельные картинки. Обед с жареной курицей в середине стола: птица, размером, цветом и формой напоминающая мяч для регби, гордо лежит на блюде, согласно семейной традиции, в окружении венчика зеленого салата. Еще воспоминания: новогодняя елка, три-четыре подарка под ней, уик-энд на побережье, песок, солнце, волны, низкий голос отца, смех матери, красный плюшевый медвежонок, запотевшее окно ее комнаты, открытка с диснеевскими спасателями, приколотая к стене.

А другие воспоминания? Она понятия не имела, куда они могли подеваться. Все эти картинки из первых двенадцати лет ее жизни, похоже, попросту растворились во времени, растаяли и слились в единую смесь, отливающую смутно знакомыми бликами, эти воспоминания стали похожи на сон, который забывается, по мере того как его рассказываешь, и помнится только общая атмосфера: было грустно, весело, страшно, я не знаю, что мне снилось.

Шум отодвигаемых стульев вывел Алису из раздумья. Полина и Хлоя уходили. Они были уже в дверях. Полина кивнула ей на прощание, Хлоя, по-прежнему надутая, и не подумала. Дверь закрылась, в квартире остались только она, Том, Агата и довольно тягостная тишина.

— У тебя красивая дочь, — сказала Алиса.

— Не понимаю я, как она живет. Странная штука — дети: сегодня они маленькие, любят вас и целуют. А завтра уже взрослые, и их не понять.

Том прошел в кухню, взял бутылку «Гленфиддиш» и налил себе стакан: чистого, без льда.

— Хочешь? — спросил он Алису.

— Чуть-чуть, — ответила она, кивнув на Агату.

Он налил чуть-чуть.

— Ладно, что у тебя за идея? — перешел к делу Том, вдохнув запах виски.

Алиса отпила глоток, горло обожгло, она закашлялась, и ей стало хорошо.

— Я начала писать, начала писать, но что- то не получалось. Я решила, что это потому, что я пишу ни для кого, пишу на ветер. Мне надо было зрительно представить себе читателя, понять, к кому я обращаюсь. И я связалась с подругой детства, мне казалось, что это идеальная читательница… Потому что, если хочешь продать побольше книг, надо продавать тем, кто их обычно не покупает или редко… Еще я подумала, что нужна книга, которую таким людям, как моя подруга детства, ее зовут Северина, так вот, книга, которую таким людям захочется подарить, если нет других идей. Я подумала, что если книга продается, то необязательно потому, что она нравится почти всем, нет, книга должна не нравиться совсем небольшому количеству людей. Тогда можно купить ее в подарок родственнику, которого плохо знаешь, зятю, невестке, бабушке, патрону, да кому угодно, хоть собаке, сказав себе, что он наверняка найдет в ней что-то для себя подходящее или, во всяком случае, не найдет ничего такого, что ему не понравится. Я однажды пробовала бельгийское пиво, оно называется «Орваль», из тех сортов, что варят монахи, оно было вкусное, но очень, очень горькое. Такое горькое пиво кто-то любит, а кто-то не любит. Есть грань, понимаешь, ты не можешь подарить его теще или кузену, разве только если ты с ними близок и точно знаешь, что они любят очень-очень горькое, а может, они вообще не любят спиртного и не одобрят такой подарок, потому что они, скажем, мусульмане или завязавшие алкоголики, и, если им подарить алкогольный напиток, это может их возмутить. Зато ты можешь кому угодно подарить воду. Хорошо упакованную воду, в красивой бутылке, с красивой этикеткой, на которой будет написано: «Вода-откровение, уже тысячи человек не могут жить без этой воды!»

Том налил себе еще стакан «Гленфиддиш» и подлил Алисе.

— О’кей, — сказал он, — я, кажется, понимаю, о чем ты.

— Мы с моей подругой детства не виделись почти сорок лет, ты представляешь себе, сорок лет… Целая вечность. И все равно, когда она вошла в кафе, где мы договорились встретиться, первое, что я от нее услышала, — что я совсем не изменилась. Ты представляешь?

— Она просто хотела быть любезной… Это формула вежливости…

— Нет, это нечто гораздо большее, вот что я подумала. Я почувствовала, что за этой формулой есть что-то другое, не только вежливость, что-то важное, и я, кажется, поняла, что это!

— И что же?

— Это страх! Страх перемен! Люди, как она, люди, которые богаты, или у них в жизни почти всегда все хорошо, хотят, чтобы им рассказывали истории, которые подтверждали бы порядок вещей, а не такие, которые ставят его под сомнение. Потому что их устраивает порядок вещей как он есть. Они не хотят, чтобы им говорили обо всех ужасах, которые творятся в мире, не хотят ни тени сомнения в историях, которые им рассказывают, нет, пусть им говорят, что все всегда будет хорошо и для них ничего никогда не изменится. Вот принцип: принцип в том, чтобы, читая тебя, люди говорили: «Ах, я думаю в точности так же». Книга, которую мы напишем, ни в коем случае не должна затрагивать мнения людей, иначе люди ее не купят. Надо подтверждать все готовые идеи: все «хорошее» хорошо, все «плохое» плохо, все «прекрасное» прекрасно. Преступление наказано, добро побеждает зло, свет во тьме светит. Моцарт гений, хеви-метал не музыка, легкие наркотики — трамплин к тяжелым наркотикам, на ошибках учатся, устами младенца глаголет истина, старики страдают от одиночества, но им есть чем поделиться, кошки независимы и загадочны, а собаки — верные друзья и наделены незаурядным чутьем, не в деньгах счастье, главное — богатство сердца, надо уметь остановиться и обратиться к истинным простым ценностям, слово может вернуть к жизни после драмы, испытания делают нас сильнее, в жизни есть столько прекрасного для тех, кто умеет видеть… Ну и тому подобное…

Том залпом осушил стакан. Налил себе еще. Предложил Алисе, та жестом отказалась.

— Да, все так. Все именно так. Но теперь надо еще написать.

Алиса не ответила. Она подошла к нему, очень ласково взяла у него стакан, поставила рядом с кухонной раковиной и поцеловала его. Потом отступила на шаг. Том смотрел на нее удивленно. Машинальным жестом он потрогал губы там, где их коснулись губы Алисы.

— Ты поцеловала меня, — сказал он, будто сомневался в реальности происшедшего.

— Тебе понравилось?

Том задумался.

— Да, это было хорошо.

Алиса снова подошла к нему.

И снова поцеловала.