Feel Good. Книга для хорошего самочувствия

1. В ожидании славы

Том начал читать романы, чтобы его оставили в покое на переменах.

Ему было тогда шесть лет, и два года назад психологи сказали его родителям, что у него «нет способностей», чтобы преуспеть в классическом образовании.

Том был «неспособным».

Другие родители, наверно, возмутились бы результатами тестов, другие родители обратились бы за вторым мнением, другие родители усомнились бы в толковании врачами кривизны начерченных линий, нечеткости нарисованных фигур и приблизительности суждений маленького мальчика, но родители Тома смирились с диагнозом. Родители Тома приняли его без протеста, наоборот, с некоторым даже облегчением, в той мере, в какой это подтверждало их предчувствия: они знали, всегда знали, они догадывались с первого дня, что их ребенок «не такой, как все».

Родители Тома любили Тома.

У отца Тома было детство, полное страдания, глухого, густого и сумрачного, о котором Том знал мало (внезапная смерть матери при трагических обстоятельствах). Потом отец стал ученым-математиком, жил замкнуто, в строгом и абстрактном мире цифр, вдали от безжалостного мира, отнявшего у него мать и укравшего детство, который он в ответ презирал и которого в то же время боялся.

Отец Тома любил Тома.

Он любил его так, будто его сын был диковинным артефактом, творением странным, уникальным, экспериментальным, одновременно оригинальным и непродаваемым, хрупким созданием, практически неприспособленным к миру людей, и тот факт, что его сочли «неспособным», был для него в конечном счете в порядке вещей. Это было подтверждение тому, что реальный мир, мир несовершенный, мир, который был лишь черновиком мира или плохо продуманным алгоритмом, не был готов принять «таких людей, как они».

Мать Тома любила Тома.

Мать Тома, потомок люксембургского более или менее аристократического рода, потерявшего все в силу лени и некомпетентности, по жизни была артисткой.

Артисткой, не занимавшейся никаким искусством в частности: она не рисовала, не писала, не лепила, не танцевала и не пела. Но пусть даже конкретно она ничего не делала, она все равно была артисткой, поскольку представляла собой само воплощение Искусства. Конкретные, материальные и осязаемые вещи, составляющие действительность, были для нее грубы и скучны. Действительность была ей интересна лишь через призму оперной арии, красок картины или строк замысловатого романа, предпочтительно германского и по возможности мертвого автора.

Мать Тома любила своего сына, поскольку с первых минут она увидела в нем венец миллиардов лет эволюции живого, совершенство в образе человеческом, не полубога, но самого настоящего бога, несказанной красоты и невообразимого ума, которому суждено будет оставить самый глубокий след в Истории. Он был увертюрой к «Тангейзеру» Вагнера, он был «Волшебной горой» Томаса Манна, он был «Портретом Адели Блох-Бауэр» Густава Климта.

Таким образом, для матери Тома (как и для отца) тот факт, что их сын был вынесен психологами за рамки нормы, которые, в сущности, лишь стоят на страже конформности, был абсолютно в порядке вещей. Быть непонятым, как не были поняты Эйнштейн, Галилей, Дарвин и даже Иисус — это неотъемлемое свойство гениев.

Вполне естественно, что и сам Том считал, будто ему уготована необыкновенная судьба.

Разумеется, на тот момент никто, за исключением его родителей и его самого, этого еще не знал, но ничего страшного, было даже приятно быть пока просто ребенком среди многих детей. Подобно какому-нибудь супергерою, Том решил никому не открывать своей исключительности. Среди других взрослых или других детей, в магазинах, где они с родителями делали покупки, на Рождество, которое они всегда проводили в Люксембурге в доме бабушки с дедушкой, в автобусе, когда ему случалось ездить общественным транспортом, с ним разговаривали как с ребенком и обращали на него не больше внимания, чем на любого другого ребенка, но его это не волновало: все эти люди однажды, через несколько лет, поймут, что этим встречным ребенком был он, Том.

Том Петерман.

Тот самый Том Петерман.

Но пока, в ожидании свершения своей судьбы, Тому пришлось столкнуться с двумя сторонами реальной жизни. Прежде всего, с первой стороной — что бы там ни говорила его мать, он был отнюдь не красавцем: маленький, щуплый, болезненно бледный, а необычной формы уши, большие и оттопыренные, стоили ему многих насмешек типа «Привет, слоненок Дамбо!», на которые он, за неимением лучшего, отвечал, лишь пожимая плечами. Была и вторая сторона: диагноз психологов обрек его на то, что в свое время называлось «вспомогательным обучением», то есть на школу с детьми, которых, как и его, сочли неспособными получить классическое образование.

Тому было шесть лет, и другие дети, гулявшие с ним на школьном дворе, были в большинстве своем жуткими: например, большая толстая девочка, по-животному молчаливая, нечто зловредное, могла без всякой причины выплеснуть на избранную наугад жертву заряд непонятной ярости. Или мальчик, которого судья перемещал из одной приемной семьи в другую, каждый раз меняя ему фамилию, он никогда ничего не понимал, но его сумрачная харизма позволила ему сколотить целую банду, которая придумала себе развлечение: воровать на переменах шапку и варежки Тома. Был еще хромой мальчик, слюнявый, сопливый, липкий, бледный и вдобавок заика, вонючий и трагически ласковый, воспылавший к Тому экзальтированной любовью до навязчивости. После нескольких месяцев муки мученической Тому удалось убедить учительницу, что «ему больше нравится в классе» и «вообще не нужна перемена». Учительница в этой просьбе увидела подтверждение «странности» Тома, того, что он ребенок «с проблемами», тем более серьезными, что они трудно поддаются выявлению, и заключила, что в конечном счете психологи не ошиблись. Так что он продолжал выходить на перемены, а педагогический совет написал его родителям, уведомив их, что ребенок нуждается в серьезной помощи психолога, который, выражал надежду педагогический совет, пропишет ему лекарство. Родители Тома загорелись, пришли в восторг, были польщены тем, что их сын такой неприспособленный, и отправили его к психоаналитику. Тому пришлось в кабинете, украшенном африканскими масками, рассказывать свои сны мужчине, носившему рубашки с воротничком Мао. Чтобы доставить удовольствие родителям, можно сказать, из лояльности, он придумывал самые неправдоподобные, двусмысленные, амбигуэнтные сны, сценарии которых составлял из обрывков подслушанных разговоров родителей вперемешку с фрагментами комиксов или рекламы дезодоранта:

— Мне приснилось, что соседкина дочка забыла ключи. Но ключи были в форме пиписки, а я не хотел говорить, и она пыталась открыть мне рот этими ключами в форме пиписки. А потом я улетел на вертолете, и мне пришлось убивать людей, а под конец, когда все умерли, я танцевал на бортике бассейна.

Мужчину, судя по всему, Том очень заинтересовал, и Тома этот интерес весьма возбудил. Прежде всего, это доказывало, что он действительно не такой, как все, и тот факт, что им заинтересовался специалист по человеческой психике, подтверждал супергероическую природу его личности и его ума. Стало быть, интуиция родителей основывалась на достоверных фактах, подтвержденных членом медицинского сообщества. Но в этом интересе было и нечто большее. В этом интересе, который он вызвал в психоаналитике с воротничком Мао, Том впервые испытал удовлетворение собой, таким интересным, удовольствие нравиться зрителю, необычайное счастье захватить публику, восторг покорить аудиторию.

На втором сеансе психоаналитик спросил его:

— Ну, Том, попробуй-ка своими словами объяснить мне, почему ты не хочешь ходить на перемену?

Том понял, что надо придумать что-нибудь, сообразное возлагавшимся на него ожиданиям, и ответил:

— Я хочу читать. Хочу читать книги.

— Ты любишь читать?

— О да!

(Он лгал, в ту пору чтение нагоняло на него скуку.)

— Почему тебе так нравится чтение?

— Наверно… Наверно, мне спокойно, когда я читаю…

(Ложь.)

— Ты хочешь сказать, что чтение тебя умиротворяет?

— Да, точно!

(Ложь.)

— Как некое убежище, которое прогоняет твои страхи?

— Вот именно… Это убежище прогоняет мои страхи. (Снова ложь, никаких страхов у него и в помине не было.)

Позже, когда, согласно протоколу лечения, родители Тома, Том и психоаналитик собрались в кабинете вместе, чтобы «подвести итог», психоаналитик заявил:

— Я думаю, что можно позволить Тому оставаться в классе на переменах. Он слаб и подвержен страхам, взаимодействие с другими детьми вызывает у него стресс. Со временем он сумеет выработать личную стратегию, которая поможет ему противостоять стрессу. Пока же чтение понизит его уровень тревожности.

Педагогический совет школы учел рекомендацию психоаналитика, который, в силу воротничков Мао, африканских масок и размера своих гонораров, был окружен аурой престижа и непререкаемой репутации: оставалось лишь подчиниться. Отныне на переменах Том спокойно сидел один в классе. Это было довольно скучно и даже грустно, особенно в хорошую погоду, но одиночество и грусть все же были лучше царившей во дворе непредсказуемости и джунглей перемены с их враждебными обитателями. Но поскольку Том сам напросился на чтение, чтобы избежать перемен, ему волей-неволей приходилось читать.

Библиотека родителей Тома была довольно бедной. Отец-математик и мать-артистка широкого профиля книг никогда не покупали. Правда, иногда они получали книги в подарок, никогда их не открывали, но держали напоказ в книжном шкафу в гостиной. Для родителей Тома книги в доме были необходимым социальным маркером. Не важно, читают их или нет. Для Тома же книжный шкаф стал источником, из которого он черпал свои первые книги: там были «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса, «Случай портного» Филипа Рота, «451° по Фаренгейту» Рея Брэдбери, «Тайная история» Донны Тартт, «Своя комната» Вирджинии Вулф, первый том цикла «Основание» Айзека Азимова, «Любовник» Маргерит Дюрас, «Весенний снег» Юкио Мисимы, «Волшебная гора» Томаса Манна и еще кое-что. Утром он совал одну из этих книг в свой портфель и во время перемены, когда вся орда его дефективных одноклассников высыпала в школьный двор, оставшись один за своей партой, читал:

В этот день он читал «Человека без свойств» Роберта Музиля. Это была книга карманного формата, толщиной с небольшую канистру для бензина, в невзрачной обложке, на которой была изображена какая-то невыразительная маска. Он мог бы ее просто листать, но не довольствовался этим. Он мог бы только делать вид, будто читает, никто не требовал у него отчета, никто не задавал вопросов о прочитанном. Один в классе, он мог бы вообще ничего не делать, просто смотреть в стену или даже поспать, уткнувшись головой в скрещенные руки. Но он не хотел ни смотреть в стену, ни спать: эти книги он и вправду хотел прочесть. И хотел он их прочесть по двум причинам. Во-первых, была у него черта характера, которая останется с ним на добрую часть его жизни и будет ему то полезна, то, наоборот, вредна, черта, которую можно назвать «профессиональной добросовестностью» или «чувством ответственности»: ему казалось, что спокойствие класса не дается даром, а имеет цену, и эту цену он должен платить тем, что сказал психоаналитику: чтобы избежать школьного двора, надо читать книги. Но вторая причина была интереснее: он читал эти книги, вместо того чтобы просто листать их или спать, положив голову на руки, потому что ему и вправду было любопытно, что там внутри. За строгими обложками, за таинственными названиями, за фразами, смысл которых от него, как правило, ускользал, Том угадывал кроющиеся там чудесные вещи, он затруднился бы сказать какие, но знал, что эти вещи возвысят его душу.

писал Герман Гессе в «Сиддхартхе».

так было написано Мелвиллом в начале «Моби Дика».

а так начал Стендаль «Пармскую обитель». Тому было девять лет, и чаще всего он не понимал прочитанного. Сложные интриги, психологические переплетения, описания минувших эпох, допотопная грамматика и устаревший словарь — все это по большей части ему не давалось. Но, как огни в глухой ночи, как звезды в тумане, слова, и фразы, и истории материализовались иногда в его сознании с подлинной силой действительно пережитого. Это был каждый раз удивительный опыт, потрясавший его до глубины души и до крайности возбуждавший: с собакой из «Костра» Джека Лондона он внезапно по-настоящему почувствовал голод и холод. С тараканом из «Превращения» Кафки он по-настоящему слышал, как стучит дождь по оконным стеклам, и сумрачная грусть, похожая на весенний паводок, захлестывала его целиком, как захлестывала она Грегора Замзу, а в «Воспитании чувств» Флобера его сердце по-настоящему пылало вместе с сердцем Фредерика во время его свидания с мадам Арну.

Вот тогда-то Том и решил стать писателем.

Разумеется, Том понятия не имел, что значит — «быть писателем», но догадывался, что писатель — неплохая профессия: сочиняешь себе истории, люди тебя любят, слушают все, что бы ты ни сказал на телепередачах, твое имя печатают в газетах, подтверждая тем самым исключительность твоей личности. И потом, эта деятельность, похоже, раз и навсегда решит вопрос доходов, который, Том это предчувствовал, рано или поздно встанет ребром в его жизни.

Быть писателем — эта профессия для него.

Писателем и только писателем он станет в свое время, и, когда он им станет, жизнь будет прекрасна.

Но тут на Тома обрушилась череда катастроф. Во-первых, наступил подростковый возраст. Ребенком он был некрасивым, бледным и тощим. Подростком стал некрасивым, бледным, тощим и прыщавым. Потом, когда ему было пятнадцать лет, умер от сердечного приступа отец. Он упал замертво перед полусотней студентов-первокурсников, которым читал введение в алгебраическую геометрию. Его последние слова были: «В случае эллиптической кривой матрица Якоби изоморфна…», после чего отец вдруг побледнел, глаза ввалились, и он рухнул на эпидиаскоп. Мать ненадолго впала в депрессию: на несколько месяцев она запустила себя, бродила по дому растрепанная, грязная, полураздетая, а потом однажды это кончилось само собой. Она приняла душ и пошла в парикмахерскую. Том понял, что пройденный этап остался позади. Через год она вышла замуж за коротышку, благоухающего одеколоном «4711», занимавшего пост руководителя среднего звена в страховой компании и ездившего в огромном «ауди», кузов которого цвета «серый металлик» был всегда безупречно чистым. У него была дочь лет десяти по имени Орели, бесцветная девочка, умненькая и старательная, в силу чего блестящая ученица, чьи школьные результаты, разумеется, были куда выше результатов Тома. Надушенный коротышка вроде бы относился к Тому по-отцовски: он следил за его учебой, расспрашивал о друзьях, об интересах (у Тома их, в сущности, не было), о хобби (у Тома их тоже не было). Но за этими внешними проявлениями скрывалась, и очень плохо, просто-напросто ненависть, хуже того, презрение к некрасивому и ничем не блещущему подростку, зачатому другим мужчиной в лоне его жены.

Эти годы, унылые, как лодка, дрейфующая в пустом океане, почти заставили Тома усомниться в своей исключительности. Он перешел в обычную школу с накопившимися во вспомогательной пробелами, отставал и терялся на уроках. Разумеется, его начали интересовать девушки. Не все девушки, только высокие, красивые и недоступные. Высокие девушки с длинными прямыми волосами, с глазами, никогда не смотревшими на него, красивые девушки, не обращавшие внимания на этого подростка, маленького, худенького, бледного, прыщавого и неинтересного. Этого бесформенного, похожего на личинку подростка, который украдкой таращился на них с последней парты, куда он по привычке садился. Он то и дело влюблялся, и важно отметить, что влюблялся без памяти. Так, он потерял голову поочередно из-за Софи, Катрин, Селины, Летиции, Одри, Дельфины, Натали, Ванессы и Анжелики. Вечером, после уроков, он мечтал о романах: представлял себе, как его полюбила одна из них, поняв, какой он на самом деле необыкновенный. Он воображал сентиментальные сценки, в которых Дельфина, или Летиция, или Ванесса, звонко смеясь, с колышущимися, как в замедленной съемке, длинными прямыми волосами, бежала к нему по школьному двору, бросалась на шею и пылко целовала. Увы, этих девушек интересовали только мальчики, уже похожие на мужчин. Мальчики с уже поломавшимся голосом, мальчики без прыщей, мальчики, осененные благодатью мужского тела и уверенного характера, и главное, мальчики, приезжавшие в школу на мотоцикле. Натали, Орели и Селина бросались на шею им, а не Тому, который, однако, был убежден, что может дать им много больше. Что именно? Он и сам не знал. Может быть, просто близость к его уникальной личности, может быть, шанс для них полюбить такого умного мальчика, которому уготовано столь необычайно блестящее будущее. Девушки не замечали его, не признавали в нем того, кто мог одарить их так, как им и не снилось, и это повергало Тома в бездны отчаяния, в черную дыру безграничного горя. Ночами, захлестнутый цунами грусти, ярости, обиды, он не мог уснуть, а когда все же засыпал, то сны ему снились такие мрачные, такие гнетущие, что просыпался он с чувством, будто не отдыхал, а на время умер.

И вот тогда-то, чтобы девушки обратили на него наконец внимание, он вспомнил решение, принятое в детстве: он будет писать.

Он будет писать такие великие книги, что станет знаменитым.

А когда он станет знаменитым, девушки перестанут обращать внимание на его неказистую внешность, как и на то, что у него нет мотоцикла.

Они все будут его.

Они полюбят его, и он ответит им взаимностью.

И жизнь будет наконец прекрасна.

Недолго думая, он принялся за дело.

Он работал упорно, яростно, так ему хотелось вырваться из безвестности и не терпелось достичь высокого социального статуса, который заставит обратить на него внимание весь мир и девушек в частности. Пора было открыть всем свою супергероическую личность. Он работал, переписывая то, что читал и что ему понравилось. Работал, добавляя мути и странности в свои истории, потому что для него муть и странность были главным для «культового автора». Он работал, не сомневаясь в абсолютной гениальности того, что делал. Это могло быть только абсолютно гениальным, потому что он был абсолютным гением, и мать, и отец внушали ему это с детства.

Однажды он послал короткий рассказ в журнал, печатавший тексты читателей. Рассказ был про компанию панков, устраивавших оргии в городских подвалах и молившихся мумифицированному трупику ребенка. Его не напечатали, и никакого ответа Том не получил. Это его не обескуражило. Наоборот, он сделал вывод, что в этом журнале работают одни посредственности и редакторы просто не поняли, с кем имеют дело. Ему даже стало их жаль. Потом в школе устроили конкурс рассказа, и он принял участие. Он написал историю про внеземной йогурт, овладевавший сознанием тех, кто его ел (это был плагиат, он видел такое в одном фильме). Том не выиграл. Даже не занял никакого места. Первую премию присудили девочке, которая рассказала о своем любимце, золотистом ретривере. Но и это тоже его не обескуражило. Он стал воображать свои посмертные биографии, в которых с юмором напишут об этих учителях, не оценивших его независимого и маргинального дарования. Со временем у него накопилось изрядное количество тетрадей, содержимое которых составляло то, что он называл «вещью», и значимость этой вещи, которую он оценивал в основном по числу страниц, дала ему незнакомую прежде уверенность в себе. Пусть девушки не обращают на него внимания, пусть учителя считают его последним тупицей, этими тайными, все более многочисленными страницами он отметит литературу печатью, которая будет вечной, и скоро все они, ошеломленные и восхищенные, поймут, что этот мальчик, которого они в грош не ставили, стал бесспорным художественным и интеллектуальным эталоном.

Тому не терпелось. Он хотел, чтобы это признание, этот успех, эта слава пришли сразу, сейчас. Ему удалось убедить отчима в необходимости компьютера, и, когда компьютер был установлен и принтер подключен, он набрал свои истории, распечатал их и послал в издательства, которые считал самыми престижными: «Галлимар», «Грассе», «Сёй», «Акт Сюд», «Минюи», «Альбен Мишель». Других он не знал. Он ждал и, пока ждал, представлял себе, как будет давать интервью исполненным восхищения журналистам. В его воображении это происходило на пресс-конференции, устроенной в зале большого парижского отеля, где он спокойно указывал на того или ту, кому позволял задать вопрос. Вот, к примеру, высокая журналистка, очень красивая, с длинными прямыми волосами.

— Добрый день, Том, я Синди из «Нью-Йорк таймс». Ваш сборник новелл «Осень на обратной стороне Луны», уже ставший бестселлером в семнадцати странах, потрясает основы классической литературы. Кто оказал на вас влияние?

— Добрый день, Синди, спасибо за ваш вопрос. Есть, разумеется, авторы, которых я высоко ценю: Гете, Шиллер, в меньшей мере Достоевский, но я не думаю, что можно говорить именно о влиянии…

В своей маленькой мизансцене Том толком не знал, что говорить дальше (тем более что он никогда не читал ни Гете, ни Шиллера, а Достоевский выпал у него из рук от скуки). Но это все не важно. Воображать направленные на него объективы, протянутые микрофоны и где-то в глубине зала сконфуженное лицо отчима, в полной мере оценившего гений пасынка, ему было достаточно.

Увы, ответы на посланные рукописи заставляли себя ждать. Том засомневался: достаточно ли марок он наклеил на конверты? Не ошибся ли в адресах? Невозможно, чтобы «профессиональные читатели» из крупных издательств прошли мимо его текстов. Но именно так и случилось: после почти года ожидания он получил письма с отказами, вежливыми, но окончательными. В письмах говорилось, что его «благодарят за присланные рукописи, но они, к сожалению, не укладываются в направленность издательства». Это почти не поколебало его уверенности в себе, но разозлило, так как оказалось, что придется дольше, чем он предполагал, ждать уготованной ему славы. Он пошел в книжный магазин, посмотрел книги на столах и выписал названия издательств, о которых никогда не слышал: издательский дом Марсово Поле, издательство Эдвиж Хофман, издательство «Сумасброд», издательство «Бильбоке», издательство Т. С. Р. Он разыскал их адреса и послал свою рукопись с сопроводительным письмом следующего содержания: «Добрый день, я позволю себе послать вам несколько новелл в надежде, что они привлекут ваше внимание». Тем временем учебный год подходил к концу, это был его последний школьный год. Вот уже несколько месяцев он был влюблен в некую Шарлотту, еще одну высокую девушку с длинными прямыми волосами, темными, как расплавленный гудрон, белейшей кожей боттичеллиевской Венеры, глазами германской синевы и телом чемпионки по асимметричным брусьям. Том выработал сложный подход, развив целую стратегию, и возвысился до ранга «лучшего друга, которому можно рассказать все». На каждой перемене он внимал словам Шарлотты, которая делилась с ним подробностями типа «она встречается с Нико, только чтобы привлечь внимание Макса, но Макс встречается с Луной, поэтому она пока с Нико». Нико был высокий красавец брюнет из очень богатой семьи. Он занимался сноубордом зимой и кайтсёрфингом летом. Учился на отлично и собирался в следующем году поступить в престижную высшую коммерческую школу в Лондоне. После уроков Нико встречал Шарлотту и долго целовал ее слюнявыми, бесстыдными поцелуями, против которых девушка ничего не имела. Том ненавидел Нико всеми силами своей писательской души, от мысли, что он занимается с Шарлоттой любовью, у него все переворачивалось внутри, но прогнать ее от себя он не мог.

А потом, в июне, он получил из издательства «Белое дерево» письмо следующего содержания:

Письмо было подписано «Ив Лакост, издательский директор», ниже стоял номер телефона. Пока Том читал это письмо, у него слегка закружилась голова. Как будто внезапно боги Олимпа протянули ему руку, чтобы поднять его на заветную вершину. Он так долго ждал этой минуты. Теперь его жизнь изменится навсегда. Он позвонил Иву Лакосту, у издательского директора оказался низкий голос и южный акцент. Этот южный акцент Тома немного разочаровал, он не представлял себе, что серьезный издатель может говорить с южным акцентом. Но собеседник был полон энтузиазма, он многословно расхваливал Тома, оригинальность его фантазии и зрелость стиля. Том дрожал от удовольствия, но держался скромно, отвечая в духе «я написал это просто так, развлечения ради, сам не понял, что получилось». На июль была назначена встреча в офисе издательства «Белое дерево», чтобы «поговорить о контракте и познакомиться с командой». Ему не терпелось встретиться с Шарлоттой и сообщить ей новость. Когда девушка узнает, что ее «лучший друг, которому можно рассказать все» — настоящий писатель, она наверняка не устоит, Нико вместе с Максом покажутся ей заурядными посредственностями, не чета загадочным и осененным славой артистам, каким скоро станет Том. Настало завтра, и Том сообщил новость Шарлотте. Шарлотта сказала: «Да? Супер, я за тебя рада». И только.

В июле он поехал в Париж на встречу с Ивом Лакостом. Офис «Белого дерева» находился в двенадцатом округе, это был, собственно, не офис, а небольшая жилая квартирка. Тома приняли в кухне, в приоткрытую дверь он видел спальню и неубранную постель. Ив Лакост сказал ему, что, поработав редактором в «большом издательстве», решил основать собственное, «поменьше, но более требовательное, где он смог бы издавать таланты завтрашнего дня». Издательство существовало пять лет, на его счету уже был один успех, роман под названием «Людоед», написанный Эриком Дюбуа, пятидесятилетним железнодорожником. Он продал около шести тысяч экземпляров книги благодаря номинации на премию Фнак[9] (которую в итоге не получил). Ив Лакост еще похвалил Тома в тех же выражениях, что и в письме (оригинальность фантазии и зрелость стиля), сказал, что собирается вложиться в раскрутку (и упомянул пресс-атташе, по его словам, лучшую в Париже). Выход книги он наметил на сентябрь, чутье подсказывало ему, что начало литературного года — это подходящий момент, если повезет, это будет успех, не хуже, чем у «Людоеда».

За лето Том уверовал в себя как никогда. Он сцепился с мужем матери и во время ссоры без колебаний назвал его «мудаком на „ауди“», потом, в середине августа, когда все изнывали от невыносимой жары, явился к Шарлотте пьяным и поцеловал ее. Против всяких ожиданий, она ответила на поцелуй. Родители девушки были в отъезде, и она предложила ему остаться на ночь. Они легли в постель. Для Тома это был первый раз. С пылающей головой он не спал всю ночь: он настоящий писатель, у него лучшая пресс-атташе в Париже, его книга станет бестселлером, и Шарлотта будет сопровождать его на пути к славе. Утром, однако, когда он хотел снова поцеловать Шарлотту, она отвернулась и сказала, мол, ей не хочется, чтобы «то, что произошло, испортило их дружбу». Сердце его разбилось, но он сказал только «да, конечно, я понимаю, ты права». Если бы не перспектива публикации в сентябре, он бы просто-напросто повесился. Двадцатого августа он получил десять экземпляров своей книги. На обложке была нарисована мертвая крыса, он засомневался насчет продажности, но Ив Лакост сказал, что его книга должна стать «настоящим шоком». Двадцать шестого августа Том купил специальный выпуск «Магазин литерер», посвященный началу литературного года, где десять страниц были посвящены новым романам по выбору редакции. Его книги среди них не было. Он купил журнал «Лир» и в нем тоже себя не нашел. Тогда он купил газеты «Либерасьон», «Монд», «Фигаро». Купил «Нувель Обсерватер», «Энрокюптибль», «Марианну», «Ле Пуэн», «Телераму». Во всех газетах, во всех журналах писали о начале литературного года, но нигде не была упомянута «Осень на обратной стороне Луны». Том позвонил Иву Лакосту, и тот ответил, что это в порядке вещей. Что пресса обязана писать в первую очередь о книгах «больших издательств», что это коммерческая логика крупных медиаконцернов, что так бывает всегда, что «люди ленивы и нелюбопытны», что «читатель не любит рисковать», что издательство «Белое дерево» очень опередило свое время и ему трудно на рынке, но рано или поздно они раскрутятся, надо только набраться терпения.

Том подарил экземпляр книги матери, и та нашла ее «прекрасной». Отчим тоже прочел и сказал ему: «У тебя и правда богатая фантазия». Том между тем окончил школу, и встал вопрос карьеры. Отчим советовал ему пойти по коммерческой линии, которая-де «открывает все двери», мать же говорила, чтобы он «делал что хочет». Том решил взять год на размышление, а поскольку отчим отказался поддерживать его финансово, нашел непыльную работу в колл-центре маркетинговой компании (надо было звонить потенциальным покупателям и впаривать им электробытовую технику или кожаную мебель). Весь сентябрь он ходил по книжным магазинам, чтобы посмотреть, есть ли в продаже его книга, и, когда видел обложку с мертвой крысой, пусть даже книга стояла в отделе литературы для юношества, пусть даже был всего один экземпляр, втиснутый в общий ряд, все равно каждый раз словно солнце всходило над его жизнью.

В октябре один журналист из «Курье Пикар» посвятил книге Тома десяток строк. Ив Лакост прислал ему ксерокопию заметки и гордо сказал по телефону: «Ну вот, дело сдвинулось!» Журналист писал: «Молодой автор Том Петерман выпустил „Осень на обратной стороне Луны“, сборник забавных и сюрреалистических новелл, окрашенных черным юмором». Продажи подскочили: книжный магазин в Амьене заказал пять экземпляров, Фнак в Компьене еще пять.

В ноябре Шарлотта пригласила его на вечеринку. Он пошел с надеждой снова лечь с девушкой в постель, но она была с Нико. Среди гостей была незнакомая ему девушка по имени Полина, не очень красивая, не очень высокая, с короткими кудрявыми волосами. Судя по всему, Том ей понравился. Неделю спустя она позвонила ему и предложила встретиться. Тому обрыдло одиночество, и он согласился. Они пошли в кино на немецкий фильм, получивший Золотую пальмовую ветвь. Было ужасно скучно, но Полине очень понравилось. Потом они поужинали в пиццерии. Она рассказала ему, что учится на факультете психологии и снимает комнатку недалеко от университета. Он проводил ее домой. Они легли в постель. Наутро она его поцеловала. Том понял, что на этот раз дело в шляпе: у него есть «подружка».

Прошел год. Ив Лакост сообщил, что они продали «около четырехсот экземпляров, но окупаемости придется еще подождать». Подбадриваемый Полиной, Том сел за новую книгу. Новеллы были пройденным этапом, он хотел написать роман. У него был замысел истории, в которой семья русских миллиардеров оказывается на необитаемом острове после крушения их яхты. Том уже придумал название: «Песок в глаза». Он дал прочесть первые страницы Полине, ей очень понравилось. Дал прочесть Иву Лакосту, ему тоже очень понравилось. «Отлично, ты идешь много дальше твоей первой книги, надо будет представить ее на осенние премии».

В восторге от мысли получить осенью литературную премию, Том работал как одержимый. Он вставал с рассветом, чтобы успеть что-то написать до работы в колл-центре, а вечером перечитывал написанное, оттачивал стиль, искал образы, обдумывал повороты сюжета. Через восемь месяцев творческой горячки книга была закончена.

2. Стать мужчиной

«Песок в глаза» вышел через два года после «Осени на обратной стороне Луны». Тем временем Том поселился с Полиной в маленькой квартирке. Полина работала на полную ставку психологом в учебном центре, а Том так и остался в колл-центре, где был теперь начальником над командой из десятка человек. Платили не больше, но начальствовать было не такой нервной работой, как звонить день-деньской людям в дурном настроении. С деньгами молодой паре приходилось туго, когда было заплачено за квартиру, оставалось в обрез на еду. Они мало где бывали, не ездили в отпуск, одевались в бюджетных магазинах, но не сказать, чтобы были несчастны. Они были молоды, едва за двадцать, а в этом возрасте такая жизнь в порядке вещей. Как бы то ни было, Том знал, что это временно, он не сомневался, что «Песок в глаза» пойдет отлично, что об этой книге заговорят, что, как сказал ему Ив Лакост, у нее есть все шансы попасть в шорт-листы осенних литературных премий, и тогда гонорар и роялти обеспечат их надолго. Когда он говорил об этом, Полина целовала его и, улыбаясь, отвечала, что верит в его талант, что он великий писатель, что ему заплатят много денег и пригласят в Нью-Йорк, в Берлин, в Барселону, что все будет прекрасно. Том скромно улыбался, как будто все это не особенно его интересовало, но перед его мысленным взором чередой проносились восторженные толпы, устраивающие ему овации по всему миру.

Как и «Осень на обратной стороне Луны», «Песок в глаза» вышел в сентябре. На этот раз Ив Лакост действительно позволил себе услуги пресс-атташе и пригласил Магали из «Агентства Магали». Магали оказалась весьма хорошенькой молодой женщиной, довольно высокой, с длинными волосами и челкой, перечеркивавшей лоб геометрически безупречной горизонтальной линией. Одежда, явно тщательно выбранная, подчеркивала стройную фигуру, над которой она, судя по всему, трудилась до седьмого пота. Встретившись с ней по случаю подписания кипы бумаг для прессы, Том почувствовал, что его к ней влечет. К сожалению, Магали, со своей стороны, казалась равнодушной. Она сказала Тому, что ей очень понравился его роман, но трудно будет отстоять историю, заканчивающуюся коллективным самоубийством, которому предшествует внутрисемейное изнасилование: в последние годы лучше идут романы с хорошим концом. С другой стороны, она выразила надежду, что критики не заметят того факта, что семья русских миллиардеров говорит по-французски и что остров, на который их выбросило, описанный как «тропический», Том расположил в архипелаге Южных Сандвичевых островов, на самом деле покрытых вечными льдами.

— Возможно, это надо читать как сказку, — сказала Магали.

— Да, вот именно, это и есть сказка, — ответил Том и пожалел, что не уделил больше времени изучению фактического материала.

За несколько дней до выхода книги, как и в первый раз, Том купил «Магазин литерер», «Лир», «Энрокюптибль», «Телераму» и другие газеты, посвящавшие статьи или подборки началу литературного года. Писали о новых романах известных авторов, представляли горстку молодых писателей и писательниц, называя их романы «подлинным открытием», «откровением» и «чудом». О нем не написал никто. Он встревожился. К счастью, четвертого сентября, через неделю после выхода романа, Магали позвонила ему и сказала, что канал «Франс кюльтюр» приглашает его для участия в программе, «посвященной молодым авторам». Передача называлась «По нехоженым тропам», и целью ее было рассказать об «авторах, о которых не говорят». Новость обрадовала Тома и привела в восторг Полину. Неделю спустя он был перед Домом радио. Ему пришлось довольно долго искать вход. Потом охранник не хотел его пускать, потому что его имени не было в списках. Он позвонил Магали, Магали позвонила журналисту, и журналист в конце концов сам пришел за ним; он немного сердился, потому что Том просто-напросто ошибся входом. Передача шла в записи, было еще пять «авторов, о которых не говорят»: молодая девушка Анн-Паскаль Бертело, автор романа под названием «Испражнение», еще одна, выпустившая сборник стихов «Мое приспущенное сердце», и трое мужчин, один из которых посвятил роман своему прадеду, убитому нацистами в маки Ларзака. Журналист представил Тома как автора «жестокой сказки с сумасшедшинкой» и спросил:

— Итак, на что надеется молодой автор, выпуская роман в числе шестисот восьмидесяти романов начала литературного года?

— Я… Я не знаю… Я никогда не думаю об успехе, — солгал Том.

Позже, в октябре, появилось несколько статей: одна бельгийская газета дала ему три звезды из пяти, а «Паризьен» в рубрике «Еще нам понравилось» назвал Тома Петермана «автором, достойным внимания». Одни за другими вышли шорт-листы осенних премий, в них попали молодые авторы, объявленные в подборках, в том числе роман «Испражнение», который называли «ударом под дых». Том снова огорчился, но не подал виду. Он прикидывался равнодушным, делал вид, будто он выше мышиной возни вокруг литературных премий, которые, как он сказал Полине, «все равно все куплены».

Потом, в январе, Ив Лакост сказал ему, что продажи выросли: раскуплено около полутора тысяч экземпляров «Песка в глаза». Том получил свои роялти банковским переводом: 800 евро. Полина как раз сообщила ему, что беременна, и он купил маленькую подержанную машину.

Родился ребенок. Это была девочка, очень хорошенькая, с большими, черными, как маслины, глазами, кожей опаловой белизны и мягкими, как чистый шелк, волосиками. Они назвали ее Хлоей, «как Хлою из „Пены дней“ Бориса Виана». Ясли стоили целое состояние, и Полина перешла на полставки, чтобы заниматься малышкой. Им пришлось переехать: из своей студенческой квартирки они перебрались в двухкомнатную площадью пятьдесят квадратных метров. Квартира была не очень большая, но намного дороже прежней. Одна литературная ассоциация предложила Тому вести мастерскую начинающих писателей. Занятия проходили по вечерам в читальном зале районной библиотеки. Это приносило 100 евро за вечер. Два вечера в месяц давали 200 евро дополнительного дохода молодой семье. Тому это дело не нравилось. Он готовился, читая книги «Писательская мастерская для всех» Эвелин Плантье («Вести писательскую мастерскую, значит, идти навстречу друг другу, учиться открывать себя, приручая слова»), «109 писательских игр» Пьера Френкеля и, наконец, «Писательская мастерская, 10 сеансов» Лоры Д’Астрагаль («Как написать книгу за десять недель по хронометражу?»). В первый вечер дама из ассоциации пришла с ним, чтобы представить его участникам. Это были в большинстве своем женщины на пенсии, искавшие какое-нибудь занятие. Была совсем молодая девушка, она поведала ему, что страдает психологическими проблемами (она не уточнила какими), которые писательство поможет ей преодолеть. Наконец, был мужчина лет пятидесяти, глава предприятия, намеревавшийся написать научно-фантастический роман и уже вынашивавший для него «гениальную идею» (нападение инопланетян на Землю, в центре действия группа выживших, укрывшаяся в противоатомных убежищах Белого дома). Том применил на практике советы, почерпнутые из книг, и дал указания по «писательским играм»: написать текст без буквы «е», описать место, описать человека, описать свою комнату и т. п. Все читали по очереди. Том пытался придумать комментарий для каждого, это утомляло и угнетало одновременно, потому что тексты были откровенно плохи. Он возвращался домой с ощущением, что из него высосали всю энергию. Однажды вечером девушка с психологическими проблемами прочла текст под названием «Мое расчлененное тело», где речь шла об изнасилованиях с гинекологическими подробностями, в результате расплакалась, сотрясалась от рыданий несколько долгих минут, выбежала из библиотеки и больше не вернулась. В другой вечер глава предприятия начал читать бесконечно длинный текст, описывающий атаку инопланетян на летающей тарелке. Через сорок пять минут Тому пришлось его прервать. Он тоже больше не вернулся.

Помимо писательской мастерской Том ходил на встречи со школьниками. Это оказалось несложно, Тому достаточно было заполнить формуляр онлайн на сайте министерства, и заинтересованные учителя могли приглашать его в свои классы. Он получал порядка сотни евро за встречу и мог рассчитывать на одно-два приглашения в месяц. Это тоже давало 200 евро дополнительного дохода. В целом вместе с писательской мастерской получалось 400 евро, почти столько же, сколько потеряла Полина, перейдя на полставки, но за вычетом платы за двухкомнатную квартиру оставалось все равно в обрез. Два раза в месяц Том садился за руль своей маленькой подержанной машины и отправлялся на поиски пригласившей его школы. Учитель французского принимал его в учительской. Ему предлагали кофе на скорую руку, представляли его директору, которому он был безразличен, после чего провожали в класс. Подросткам было так же не по себе, как и ему. Они нервно хихикали, шепотом отпуская комментарии, это выбивало Тома из колеи, ему казалось, будто он вернулся в школу и все, как в детстве, насмехаются над его ушами. Ученики заранее готовили вопросы о ремесле писателя, всегда одни и те же: «Откуда к вам приходит вдохновение?», «Как вы выбираете название?», «Есть ли у вас писательские ритуалы?», «Сколько вы зарабатываете?» Бывало, что они читали его книгу, тогда учитель предупреждал: «Им не очень понравилось, они не привыкли к подобным историям». На обратном пути в своей маленькой подержанной машине Том чувствовал себя угнетенным, как никогда, Полина спрашивала его, что случилось, но он неизменно отвечал что-то вроде: «Все хорошо, на таких встречах получаешь не меньше, чем даешь».

Шло время.

Год за годом.

Том продолжал вести писательскую мастерскую и встречаться со школьниками. К тридцати годам он опубликовал три новых романа: «Глаза инея», «Семья бешеного пса» и «Механика зла». Продавалось каждый раз от двух до трех тысяч экземпляров. «Семья бешеного пса» получила премию библиотекарей города Ле-Мана (премия состояла в наборе местных продуктов), а «Механика зла» вошла в шорт-лист премии читателей газеты «Прованс». Издательство «Белое дерево» пережило полосу финансовых трудностей, Ив Лакост много месяцев не мог выплатить несколько сотен евро роялти, которые был должен Тому, а потом Эрик Дюбуа, железнодорожник, опубликовавший в свое время «Людоеда», выпустил роман о любви капитана контейнеровоза и нелегалки из Нигера («Приливы сердца»). Книга имела успех (сто сорок тысяч экземпляров). Права купила продюсерская компания, которая хотела сделать экранизацию с Даниэлем Отеем. Том потерял работу в колл-центре, но нашел другую такую же у интернет-провайдера, правда, платили там, увы, немного меньше. Том стал проводить больше встреч в школах. Он запросил писательскую стипендию у Национального центра книги. Ему дали 5000 евро. Это были большие деньги, и он смог заменить свою старую подержанную машину на другую подержанную.

Свой сороковой день рождения он пережил как шок. Ни одна из книг его не прославила, он ни разу не вошел в списки крупных осенних премий, никогда не находил своего имени в журнальных подборках к началу литературного года, и он больше не был молодым автором. Он был просто-напросто средним автором, пополнившим ряды средних авторов. Он писал упорно, писал так хорошо, как только мог, он ночами напролет перечитывал написанное, и что-то в нем еще верило в себя, но что-то больше не верило. На пороге сорока пяти лет на его счету было полтора десятка романов, все вышли в «Белом дереве», однако добрая часть тиражей была пущена под нож за отсутствием спроса.

Мир вокруг него менялся. Полина перестала читать его книги. Он перестал давать ей читать рукописи. Однажды на Рождество его мать распаковала подарок — последний роман Анн-Паскаль Бертело, только что получивший премию «Фемина», под названием «Спящая Красавица проснулась» (представленный как поворотный момент к женскому голосу в литературе, триста пятьдесят тысяч экземпляров, эффект разорвавшейся бомбы в Германии и Соединенных Штатах). Мать, вспомнив передачу на «Франс кюльтюр», записанную двадцать лет назад, спросила его:

— Смотри-ка, это ведь твоя подруга?

— Да, мне очень нравится эта девушка. Она удивительная!

Произнеся эти слова, он почувствовал себя жалким, как никогда: это же надо пользоваться чужой славой, чтобы блеснуть в обществе.

— А ты сам-то еще пишешь? — спросил отчим.

— Да… Но не такую коммерческую литературу.

Иногда, возвращаясь с работы за рулем своей машины, купленной на стипендию Национального центра книги, которую давно пора было менять, зажатый в пробках, он думал обо всех этих годах, так быстро пролетевших, и о том, чем была его «писательская жизнь»: пятнадцать романов, пятнадцать начал литературного года. Некоторые романы удостоились статей: полколонки в «Либерасьон» об «Уйти, остаться, забыть», хвалебная заметка в «Фигаро» о «Красноволосой женщине», приглашение на радио «Франс Блё Франш-Конте» с «Сезоном бурь». Некоторые его книги были переведены: у него был верный чешский издатель, немецкий издатель перевел «Осень на обратной стороне Луны», но успеха книга не имела, и он отказался от перевода остальных. За тридцать лет писательства Тома приглашали на бесчисленные книжные салоны, праздники книги, фестивали книги, ярмарки, встречи, коллоквиумы, дебаты, круглые столы и форумы. Он послушно, с профессиональной добросовестностью, всегда его отличавшей, и, главное, с надеждой, что наконец «что-нибудь» произойдет, принимал почти все приглашения. За тридцать лет писательства Том провел бесчисленное количество часов в поездах, на вокзалах и в аэропортах, в автобусах, добираясь до городов и весей, иногда совсем маленьких деревушек, которые по зачастую неясным ему причинам решили его пригласить: Праздник книги в Варе, Праздник книги в Броне, Праздник книги в Сент-Этьене, Праздник книги в Сен-Поль-Труа-Шато, Фестиваль книги в Ницце, Фестиваль книги в Мерльё-е-Фкуроль и Ночь чтения в библиотеке Куси-ле-Шато («Книжный аперитив и книжные игры для самых маленьких»), Праздник книги в Нанте, Праздник книги в Сен-Пьер-де-Клаж, Праздник книги в день города в Отёне, Книжный салон в Дуэ, Книжная ярмарка в Бриве, Книжный салон в Париже, Книжная ярмарка в Брюсселе, Книжный салон в Труа, Книга на площади в Нанси, Книжный салон в Турню, Книжный фестиваль в Гриньяне, Книжный рынок в Льевене, Читающий Армантьер, Книги и мы в Перораде, Вокруг книги в Шалиньи, Живые Чернила в Провене, Книжная весна в Контамин-сюр-Арв, Книжная гавань в Бордо, Книжный салон в Фижаке, Букинале в Азбруке, Удивительные путешествия в Сен-Мало, Книжное шапито в Сен-Сир-сюр-Луар, Книжный Трувиль в Трувиле, День книги в Феллетене, Абракадаграмота в Олон-сюр-Мер, Салон писателей в Рамбуйе, Осенние встречи в Монтобане, Книжный город в Крее, Книгочеи в Грасе и множество других, которые Том забыл.

События развивались обычно по одному сценарию: когда салон, или праздник, или фестиваль был достаточно амбициозен, чтобы стремиться стать «престижным событием для города», организаторы приглашали одного или нескольких «звездных авторов», тех, что получали крупные премии, издавались большими тиражами, мелькали в ток-шоу. Этих авторов размещали в лучшей местной гостинице, в городском театре устраивали «вечер встречи», высшие лица города во главе с мэром сидели в первом ряду, остальная публика сзади. «Второй сорт» вроде Тома селили в отели «Формула-1» с шершавыми, как наждак, простынями, в бюджетные «Ибисы» у вокзала или вовсе в безымянные гостинички, сырые, порой вонючие, где-нибудь на периферии (рядом с автомойкой, под эстакадой). В полдень приходилось пускаться на поиски «ресторанов-партнеров», где он мог оплатить обед талонами, которые выдавали организаторы (напитки за отдельную плату). То же повторялось вечером, а поскольку Том был по натуре робок, он редко знакомился с другими приглашенными авторами. Впрочем, другие авторы, часто из больших издательств, приезжали группой. Так что он был, как правило, предоставлен самому себе, чаще всего мероприятия проходили осенью, было холодно, шел дождь, и он бродил голодный по улицам, где проносились на бешеной скорости грузовики-тяжеловозы, едва не задевая его. Он долго колебался, прежде чем войти в пиццерию или закусочную, единственный официант которой смахивал на талиба. Ничто не требовало от него большего мужества, чем в незнакомом городе войти одному в ресторан. Он ел, делая вид, будто читает книгу, но на самом деле не мог сосредоточиться, настолько жалким казался себе в этой трагичной ситуации. Он молился, чтобы никто в эти минуты не узнал его, но именно в эти минуты вваливалась группа авторов из большого издательства и шумно приветствовала его: «Да он совсем один, наш друг из „Белого дерева“! Иди же к нам!»

В такие моменты, вдали от дома, остро осознавая свое положение «среднего веса», ни известного, ни неизвестного, не совсем лузера, но никогда не изведавшего вкус триумфа, он мучился завистью с привкусом смерти. Когда он сидел за стопками своих книг при полном равнодушии посетителей, его могла внезапно толкнуть команда телевизионщиков с камерой, звукоинженером и журналистом, снимающая сюжет об авторе, чьи книги были осенены славой: вот, к примеру, Анн-Паскаль Бертело, она, как и Том, немного постарела, но признание придало ей ту особую ауру, которая кружит головы всем встречным. В свете софитов она идет, вся из себя серьезная и степенная. После полемики вокруг ее книги «Гениталии республики», злого шаржа на французских власть предержащих, изображенных сексуальными хищниками, она считает, что литература — оружие, а не игра. Тому так хотелось, чтобы и за ним следовала команда телевизионщиков, ему так хотелось, чтобы на галереях Парижского Книжного салона на него оборачивались и шептали: «Это же Том Петерман, его принимал сам президент!» Зависть неизбежно сопровождалась грустью: вот в южном городе, после крупного фестиваля, где ему пришлось читать свой текст перед горсткой старушек, спутавших его с кем-то другим, в поисках автобуса до вокзала он проходит мимо пятизвездочного отеля. Он узнает за столиком перед двумя эспрессо Жоэля Вассёра, лауреата премии Ренодо. Терраса битком набита, люди стоят, ожидая, когда освободится местечко, а Жоэль Вассёр один занимает столик на четверых. Весь из себя сосредоточенный, затягиваясь электронной сигаретой, поглядывая в макбук последней модели, он делает записи в элегантном кожаном блокноте. Он выглядит до невероятности непринужденным, поистине на своем месте. У него одновременно расслабленный и усталый вид, свойственный успешным авторам. Это серьезное лицо, эти сдвинутые брови человека, несущего тяжкий груз высшего знания, бремя опасных тайн и нелегкой ответственности, взятой на себя их хранителем. Том знал, что на самом деле все это поведение тщательно продумано, отработано без свидетелей перед зеркалом в своей комнате, как отрабатывает танцевальные па молодежь перед субботней вечеринкой. Писатели репетируют писательское поведение месяцы и годы. Наблюдая за ним, Том пришел к убеждению, что, пока Жоэль Вассёр писал на этой террасе, он говорил себе каждую минуту, на каждой строчке: «Лауреат премии Ренодо пишет». Время от времени он озирался, чтобы посмотреть, взволнованы ли посетители этим зрелищем: «Пишущий лауреат премии Ренодо». Тому так хотелось премию Ренодо, ему так хотелось непринужденно вести себя в обществе, так хотелось, чтобы люди были убеждены в его гениальности до такой степени, что увенчали бы его премией и позволили, как этому человеку, занять в одиночку столик на четверых на битком набитой террасе пятизвездочника. Но это был не его случай: он ждет автобуса и сядет в него один, с чемоданчиком под ногами, чтобы поспеть к вечернему поезду. А ведь он тоже, как Анн-Паскаль Бертело, как Жоэль Вассёр, бесконечными часами пахал на своей писательской ниве, тщательно выбирал слова и выстраивал фразы, вырабатывал образы и интригу, шел тернистыми путями литературы. Может быть, он должен был, как лауреат премии Ренодо этого года, написать «Пас левой Зидана», сюжет, привлекший больше внимания, чем его последняя книга «Хладнокровное животное», тет-а-тет в горном приюте албанской проститутки и кюре-альпиниста.

За тридцать лет писательства Том, как и другие авторы, стал свидетелем пришествия Интернета, а потом и социальных сетей. Их появление усугубило муки: Том не мог удержаться и вбивал свое имя ТОМ ПЕТЕРМАН в поисковую строку Гугла, особенно когда выходили его книги. Он просматривал анонимные рецензии на книжном сайте Babelio, порой крайне суровые: о его «Пляже бешеных псов» некто под ником Babilette67 высказался: «Роман без изюминки. Банальный. Вымученный. Штамп на штампе, стиль тусклый, оригинальности нет и в помине. Плачевно, что дошло до издания такой мути». О «Реке без плотины» G@rpouille писал: «У истории мало козырей, чтобы по-настоящему захватить нас. Ни грамма поэзии, ни намека на юмор». О «Свидании под падающей звездой» Kasper Geniot отозвался так: «Чтение без всякого удовольствия, лучше скорее забыть». По выходе новой книги Том, как и многие другие авторы, не мог удержаться и заходил на сайт «Амазон», чтобы найти свою позицию в рейтинге продаж: «Река без плотины», очевидно, из-за упоминания в бесплатной газете «Метро», поднялась на двести двадцатое место и продержалась на нем сорок восемь часов, после чего скатилась на две тысячи пятисотое.

Теперь Тому было под пятьдесят, и успело вырасти целое новое поколение: тридцатилетние, даже двадцатилетние авторы уже освоили надменный и болезненный имидж, подобающий тем, кому дан от природы «незаурядный талант», усталый вид мучеников, платящих несказанным страданием за дар провидения «истинных писателей». Эти молодые авторы ничем не отличались от старых, у них тоже было обо всем свое мнение: о литературе, кино, музыке, политике, экономике, о морали, о людях, об обществе в широком смысле, о ходе Истории. Они высказывали это мнение на телевидении и по радио. Зачастую они становились летними хроникерами в крупных газетах.

Том сам не понял, как это произошло, но за несколько лет значение Инстаграма, Твиттера и Ютуба сильно выросло. Успех был невозможен без помощи книжных блогеров, фотографировавших (с элегантным фильтром, имитирующим передержку) книги, которые читали, на столе из осветленного дуба рядом с чашкой кофе или на белом песке летнего пляжа.

Том ничего не понимал в этих шифрах и чувствовал себя невероятно старым. Ему казалось, что он прожил гораздо дольше своих пятидесяти лет. У него было ощущение, что мир идет своим путем без него, что он никому не нужен, да, наверно, и никогда никому не был нужен, что его детские убежденности в своем таланте, в своей судьбе были лишь странными иллюзиями, что все им написанное могло с тем же успехом вообще не существовать, это ничего не изменило бы, что все его слова никогда не были по-настоящему оригинальны и что все его мысли уже приходили кому-то до него. Возможно, психологи его детства были правы, «у него отсутствовали способности», или хуже того: возможно, он был в конечном счете просто человеком среди других людей, чьей судьбой, как и всех простых смертных, было забвение.

3. Обаяние хаоса

Том нашел записку на ветровом стекле машины своей сводной сестры, дочери отчима.

Сестра попросила его оказать ей маленькую услугу: отвезти малышку в ясли. Ей надо было по-быстрому съездить во Франкфурт, самолет улетал на рассвете. Ее муж еще не вернулся из Марселя, где он, главный инженер, контролировал расширение порта. Она сказала: «Пожалуйста, я ведь тебя никогда ни о чем не прошу… И потом, время у тебя есть, правда?»

Да, время у него было. Компания, в которой Том проработал почти двадцать лет, перевела звонки на автоответчик, который отлично справлялся, а новым директором был мальчишка двадцати трех лет, профессиональный программист. В результате вот уже год Том сидел без работы, и при его возрасте и сфере деятельности ему вряд ли светило ее найти. Безработица Тома подорвала доходы семьи, теперь приходилось выживать на одну зарплату Полины и пособие Тома, которое, в силу новых европейских норм, призванных «активизировать рынок труда», ему недолго предстояло получать. К счастью, их дочь Хлоя уже закончила учебу и работала бухгалтером в компании, поставлявшей готовые обеды в дома отдыха. Том находил работу дочери смертельно скучной: день-деньской заполнять таблицы Exel цифрами прибывающих и убывающих подносов. Он находил, что, если красивый младенец, спящий со сжатыми кулачками в убранной розовыми кружевами детской, потом красивая девочка, любившая рисовать принцесс и единорогов, потом такая же красивая девушка, мечтавшая «ухаживать за дельфинами», стала в итоге бухгалтером и работала восемь часов в день, сидя за компьютером, зарабатывая деньги акционерам, которые без колебаний прервут ее контракт, если это повысит их дивиденды… короче, он находил все это прекрасной иллюстрацией абсурдности жизни.

Когда он согласился забрать и отвезти в ясли дочку сводной сестры, Полина ничего не сказала, но он почувствовал, что ей это не понравилось. Полина никогда не любила сводную сестру Тома, считала ее надменной и холодной карьеристкой. Она не раз говорила, что «со всеми своими деньгами» сестра могла бы «оказать им поддержку», особенно когда Хлоя захотела провести год в Соединенных Штатах, чтобы выучить английский, но им пришлось от этого отказаться за неимением средств. Так что Полина ничего не сказала, но надолго замкнулась в обиженном молчании, по которому вообще была специалисткой.

И атмосфера в маленькой квартирке, в которой они жили больше двадцати лет, стала еще тягостнее.

Между Томом и Полиной давно уже почти ничего не было, вместе они оставались только по привычке. Оптимист по натуре, Том пытался считать эту привычку привязанностью, но в глубине души понимал, что это только привычка и ничего больше, как дорога, которой ходишь каждый день много лет, никогда никуда не сворачивая по бедности фантазии, по лени, по недостатку мужества.

Том давно понял, что никогда по-настоящему не любил свою жену, что они были вместе только потому, что так сложились обстоятельства, он ничего не предпринимал, просто не препятствовал им. Он знал, что никогда не пылал к этой маленькой женщине с кудрявыми волосами настоящим жгучим и властным желанием и что пламя, вспыхнувшее в нем десятки лет назад к Шарлотте, в глубине его души так и не погасло. И потом, в последнее время, несколько месяцев, может быть, больше, он чувствовал, что если Полина и любила его когда-то, то эта любовь ушла, утекла мало-помалу сквозь пальцы, как всегда бывает с любовью, заеденной бытом, его мелкими, но жестокими испытаниями, сводящими на нет супружескую магию в любых проявлениях.

Итак, Том отвез в ясли дочурку своей сводной сестры (трехмесячную Жанну). По такому случаю сестра одолжила ему свой роскошный «фольксваген туран» (с кожаными сиденьями и программой «Бизнес Пак Мультимедиа»). Он протянул малышку нянечке, принимавшей детей, и вышел, невольно прикидывая месячную стоимость яслей, в два раза превышавшую его пособие по безработице.

Вот тут-то он и нашел на ветровом стекле сложенную вчетверо записку, подсунутую под дворник:

Том посмотрел направо и налево, немного удивившись, но увидел только родителей, выходивших из яслей. Он ломал голову, какое эта записка имеет к нему отношение, это походило на шутку или на рекламу, до того замысловатую, что и не понять.

Не зная, что делать с запиской, он сунул ее в карман и поехал домой.

Еще не было девяти утра, когда он вернулся в маленькую квартиру, в которой жил с женой столько лет. Квартирка располагалась на третьем этаже безликого многоэтажного дома, окна гостиной выходили на магазин электробытовых товаров, а окна спальни на ряд гаражей, которые сдавали жителям квартала.

Квартира была так себе, много лет назад они считали ее временным пристанищем, пока не появятся деньги на что-нибудь побольше, может быть, даже дом. Но деньги так и не появились, им всегда было не по карману снять другое жилье, так что они поставили крест на своей мечте и довольствовались тем, что имели, утешая себя мыслью, что могло быть хуже.

Полина уже ушла. В раковине лежала грязная посуда от завтрака. С тех пор как Том потерял работу, жена считала мытье посуды, уборку, готовку и покупки его делом. Они об этом никогда не говорили, но молчаливое соглашение было недвусмысленным.

Перемыв посуду, застелив постель и проветрив спальню, Том поставил свой ноутбук на обеденный стол. Там он писал. Том всю жизнь писал за обеденным столом. Он всегда мечтал о собственном кабинете, тихом и спокойном, своем маленьком личном мирке, представляя его почти пустым, на последнем этаже высокого дома, с видом на лес. Но этот кабинет, этот вид, этот покой тоже были мечтой, на которой пришлось поставить крест.

На экране компьютера был открыт файл с новым романом. Том задумал историю любви мужчины и женщины в вагоне поезда, потерпевшего крушение в туннеле под Ла-Маншем. У него была готова первая глава, в которой Чарли, главный герой, приходит в себя в полной темноте. Произошло столкновение. Вагон перевернулся, он, кажется, единственный, кто уцелел. Из внутреннего монолога героя читатель узнает, что он скульптор и едет в Лондон представлять свою весьма необычную выставку скульптур, сделанных из овечьих эмбрионов. Этого скульптора преследует образ смерти, с тех пор как в детстве он стал свидетелем убийства своих родителей садовником. Том планировал, что во второй главе он встретит в вагоне-ресторане молодую женщину. Эту женщину, Азель, он намеревался сделать нелегальной мигранткой из Сирии, которую пытали палачи-исламисты. Дерзкий замысел Тома состоял в том, что все действие происходит в темноте, среди трупов, и Чарли и Азель, таким образом, должны «полюбить друг друга за гранью видимого». Тому нравилась его идея, но возникало много вопросов, например сомнительно было правдоподобие первого поцелуя в полной темноте, в вагоне, полном мертвых тел.

Том смотрел на последнюю фразу несколько долгих минут. Потом встал. Сварил себе кофе, уставившись в пятно сырости на стене кухни. Это пятно его встревожило. Хотелось надеяться, что нет протечки. Обращаться к домовладельцу с просьбой о ремонте было не с руки. Он задолжал квартплату, проблем не оберешься. Он вернулся к компьютеру, перечитал фразу, у него шевельнулось чувство, что история начинается не лучшим образом, но выбора не оставалось: хорошо ли, плохо ли, надо продолжать. Ничего лучшего он придумать не мог, и ему был очень нужен второй транш аванса, который Ив Лакост выплатит ему по представлении рукописи. Том написал:

Том перечитал. Фраза получилась не блеск. Он стиснул зубы. Ему вспомнилась фотография Уильяма Фолкнера, склонившегося над пишущей машинкой. Подпись под фотографией гласила: «Уильям Фолкнер работает над последними страницами „Шума и ярости“». Тому так хотелось, чтобы когда-нибудь, в энциклопедии будущего, появилась его фотография за работой, сосредоточенного и возбужденного, с подписью: «Том Петерман работает над „Потемками сердца“» («Потемки сердца» — такое название он придумал для своего романа). Но такой фотографии никогда не будет, а «Потемки сердца», как и другие его книги, забудут сразу по выходе из типографии. Том вздохнул. Он был стар, он был беден, карьера ему не удалась, семейная жизнь не сложилась, а на стене в кухне проступали пятна сырости.

Он достал из кармана записку:

Вдруг засомневавшись, он позвонил в ясли:

— Здравствуйте, я привез сегодня утром маленькую Жанну… Да, ее дядя… Я хотел только узнать, все ли в порядке?

— Все в порядке, месье, она хорошо поела и сейчас спит.

— А… А вообще в яслях… Все хорошо?

— Да, месье. Все очень хорошо.

Том снова сел за компьютер. Еще раз перечитал последнюю фразу, изменил ее: «Чарли ориентировался ощупью в темноте, и вдруг его рука наткнулась на чью-то руку. Чья-то рука сжала его пальцы, эта рука была горячая, как пламя ада». Так было лучше. Больше напряжения. Но он не знал, хороша ли метафора «рука горячая, как пламя ада».

Он решил дать себе время подумать и включил Нетфликс[10]. Посмотрел документальный фильм об американских тюрьмах высокой степени безопасности, потом еще один о самых опасных животных земли, потом еще один о легендах спорта, потом еще один об Освенциме, потом еще один о мажоретках, а потом обнаружил, что день почти кончился, скоро придет Полина, и нельзя, чтобы она застала его бездельничающим. Он встал, достал из морозильника куриные грудки и разморозил их в микроволновке, чтобы приготовить с брокколи и рисом. Полина хотела сбросить вес, и он старался готовить соответственно.

Вскоре она пришла. У нее был усталый вид. Вот уже которую неделю у нее был усталый вид. Понятное дело, тридцать лет заниматься проблемами подростков в коллеже утомительно. Поэтому первое, что она сказала ему:

— Я устала.

Он ответил:

— Я приготовил курицу… С рисом.

А про себя подумал: «Вот что такое быть старой четой… Я зритель печального и завораживающего спектакля — быта старой четы… И этот печальный и завораживающий спектакль будет и завтра, и послезавтра, и еще тридцать ближайших лет». Подумав так, он тут же спросил себя, как они с Полиной дошли до этого. Еще недавно они были молоды, Полина видела в нем писателя, которому уготовано блестящее будущее, а он, тоже уверенный в этом блестящем будущем, думал, что когда-нибудь непременно полюбит Полину, как любил Шарлотту. Ничего не сбылось. Вот, наверно, что значит быть старой четой: знать, что ждать больше нечего, но продолжать жить, несмотря ни на что, потому что для перемен слишком поздно.

Они поели почти в молчании, уткнувшись каждый в свой смартфон. Том просматривал ленту в Твиттере. Он был подписан на страницы всех крупных издательств, книжных блогеров и известных авторов. Авторы выкладывали рецензии из разных газет и благодарили журналистов, блогеры писали о своих «настоящих откровениях», а издатели старались «поднять шум» вокруг будущих книг. (В романе «Застегни пиджак!» Марсель Ле Кродек остро переживает шок, который испытал, узнав, что был ребенком из пробирки, литературное событие июня, ждите в издательстве «Росистая трава».)

Полина отложила телефон и серьезно посмотрела на него.

— Я кое-кого встретила, — сказала она.

Том уставился на нее.

Какая-то часть его была не уверена, что правильно расслышала.

Другая часть его расслышала правильно, но была не уверена, что поняла.

Последняя часть расслышала правильно и все поняла.

Горло его сжалось. Он сглотнул слюну.

Пытаясь сохранять спокойствие, переспросил:

— Что?

Полина как будто сделала над собой усилие. Слова, которые она произнесла, были явно приготовлены заранее и тщательно выбраны.

— Я кое-кого встретила. Мы встречаемся уже почти год. Я ничего не планировала. Мы влюбились. Я хорошо все обдумала. Я полагаю, у нас с тобой что-то кончилось. Во всяком случае, так мне кажется. Том, я ухожу. Квартиру оставляю тебе. Мне очень жаль. Я не хотела причинять тебе боль. Я хочу… Я сделаю все, чтобы это прошло без потерь.

Том не знал, что сказать. На минуту у него закружилась голова. Он думал, что потеряет сознание или его вырвет, но ничего этого не произошло. Ему совсем не хотелось, чтобы Полина уходила. Совсем не хотелось, чтобы менялась его жизнь. Он ненавидел неизвестность, которая открывалась сразу за уходом Полины.

— Но… Как же я буду жить? Я не смогу платить за квартиру один!

Аргумент был жалкий. Он и сам почувствовал себя жалким.

— Я буду продолжать платить свою часть за квартиру… Пока у тебя не появятся деньги, чтобы справиться самому.

— Кто он? — спросил Том внезапно агрессивнее, чем ему хотелось.

— Ты его не знаешь. Он хирург.

— Да плевать мне, что он хирург! Зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю, я думала, что тебе интересно.

— А как ты с ним познакомилась?

— Я познакомилась с ним на курсах тай-чи.

— Ты занимаешься тай-чи?

— Я занимаюсь тай-чи уже три года. Я часто тебе об этом говорила. Тот факт, что ты не помнишь, очень показателен для наших отношений.

Представив себе флиртующих Полину и хирурга в льняных униформах для занятий тай-чи, Том ощутил гнев, которого сам не понял.

— Это отвратительно, то, что ты делаешь! Ты могла бы мне сказать! Мы могли бы поговорить!

— А мы что делаем? Вот, говорим.

— Нет… Мы не обсуждаем! Мы ничегошеньки не обсуждаем! Ты ставишь меня перед свершившимся фактом!

— Речь идет обо мне, Том.

— И когда ты собираешься уйти?

— Сегодня вечером. Сейчас.

Она встала. Взяла куртку и направилась к двери. Том во внезапном порыве отчаяния вскочил и загородил ей дорогу.

— Нет! Подожди. Нам надо поговорить! — взмолился он. — Мне тоже есть что сказать!

Полина посмотрела на него с сокрушенным видом.

— Слушай, я всегда знала, что ты меня не любишь. Я ждала, думала, что все придет, что ты рано или поздно полюбишь меня, но этого так и не случилось. Ничего страшного. Никто не виноват.

— Неправда. Я любил тебя. Я всегда тебя любил! Подожди, пожалуйста! — простонал он, стоя перед дверью.

Полина посмотрела ему в глаза и словно нехотя сказала:

— Я всегда знала, что тебе нужна не я, а Шарлотта. Я зайду за вещами через несколько дней.

Том почувствовал, что силы покинули его окончательно. Полина обошла его и закрыла за собой дверь.

Он долго стоял столбом посреди квартиры. Не знал, что делать. Не знал, что думать. Взгляд его упал на остатки курицы и брокколи в тарелке, которую Полина не убрала со стола. Он убрал ее и подумал, что, наверно, в последний раз убирает тарелку за Полиной. Посмотрел на кусок курицы, который она надкусила. На нем были видны следы зубов. Он заплакал и, плача, вымыл посуду. Потом, наплакавшись и прибравшись в кухне, решил напиться. Алкоголь смягчит удар. Он открыл бутылку вина. Выпил. Это было дешевое южноафриканское вино, кисловатое, но двенадцать градусов сделали свое дело, и очень скоро он опьянел. Он ходил, вяло пошатываясь, по кухне, без боли стукался о стены. «Ну и наплевать!» — сказал он вслух. Потом дотащился до спальни и упал на кровать. Отчаянно стиснул подушку Полины и уснул одетый, ощущая подступающую тошноту.

Во сне, окутанном неясной грустью, он видел крушения и тай-чи.

Он проснулся наутро после тяжелой ночи с больной головой. Вчерашний хмель рассеялся, и все вернулось с беспощадностью выстрела: его жизнь потерпела поражение на всех фронтах. Ему суждено состариться в одиночестве, он будет одним из старых озлобленных писателей, кое-как перебивающихся писательскими мастерскими и непрестанно критикующих все, что имеет мало-мальский успех. В его воображении быстро сложилась картина: он старый, грязный, дурно пахнущий, вдет под октябрьским дождем и разговаривает сам с собой, неся в дрожащей руке пластиковый пакетик с жалкими покупками.

Вот что его ждет. Это очевидно.

И тут он вспомнил записку, которую нашел вчера на ветровом стекле сестриной машины. Он отыскал ее, смятую, в кармане брюк:

Он встал, голова раскалывалась от боли. В квартире царила непривычная пустота. Он сел к компьютеру, вбил указанный в записке адрес, написал: «Привет, radical7582. Я нашел вашу записку на ветровом стекле. Здесь какая- то ошибка, я не понимаю, о чем вы» — и нажал «отправить».

После этого его вдруг захлестнуло неодолимое желание позвонить Полине. На минуту ему показалось, что он сможет повернуть ход вещей в обратную сторону, что надо только найти нужные слова, и она вернется, и жизнь пойдет своим чередом, как раньше. Может быть, даже лучше, чем раньше. Он взял телефон и начал набирать номер. И пока он набирал номер, в голове у него сложился план: он будет говорить с ней искренне, задушевно, спокойно. Попросит прощения за то, что в последние годы не проявлял к ней достаточно нежности. И главное, снова скажет, что любит ее. Какую-то долю секунды он был уверен, что это поможет, но в следующее мгновение представил себе телефон Полины на ночном столике в уютной спальне в доме хирурга. Он увидел свою жену, спящую, счастливую, в объятиях другого. Чьи руки наверняка более загорелые и мускулистые, чем у него. Он поморщился от боли и вспомнил последнее, что она сказала ему, покидая квартиру: «Я всегда знала, что ты меня не любишь. Я всегда знала, что тебе нужна не я, а Шарлотта». Его палец замер на последней цифре: она была права!

Ему ее не хватало, но она была права!

Права целиком и полностью!

Ему не хватало привычки быть с ней, ее присутствия, ее общества, но не ее самой.

Он отложил телефон и проверил почту.

Radical7582 ответил: «Ребенок, который исчез у яслей „Манеж Серебряной лошадки“! Вот о чем я!»

Тому показалось, что кто-то разыгрывает его. Стефан, например, один из немногих его друзей, художник-график, с которым они вместе бегали трусцой несколько месяцев, был вполне способен на такие приколы. Однажды этот шутник ухитрился убедить его, что он агент спецслужб под прикрытием.

Том ответил: «Я действительно отвез дочку моей сестры в ясли вчера утром. Я звонил в ясли, и мне сказали, что все в порядке. Никто не говорит о похищенном ребенке. Хотел бы я знать, это ты, Стефан, с твоими дурацкими шутками? Честно говоря, я сейчас не в том настроении…»

Том подождал немного, но ответа не было.

Он глубоко вздохнул, не зная, что делать дальше, ему казалось, что он завис над океаном пустоты. Подумав, он решил убраться в квартире.

Сделать генеральную уборку.

Уж если хандрить, так хоть в чистой квартире.

Два часа он убирал и пылесосил спальню, гостиную, столовую. С грохотом передвигал мебель, добираясь до пыли, копившейся годами, вымыл окна (снаружи и изнутри), долго оттирал раковину в ванной, ванну и душ. Из слива он достал большой клок черных кудрявых волос Полины. Рука не поднималась их выбросить. И он не выбросил. Положил их в пустую баночку из-под варенья. Сказал себе, что, кажется, немного свихнулся, но все равно положил.

Покончив с уборкой, он сел за компьютер и перечитал последнюю фразу своего романа: «Чарли ориентировался ощупью в темноте, и вдруг его рука наткнулась на чью-то руку. Чья- то рука сжала его пальцы, эта рука была горячая, как пламя ада». Он знал, что надо двигаться дальше, ему очень нужны были деньги, он не мог позволить себе простаивать и попытался продолжить: «Чарли вздрогнул и спросил: — Кто здесь?» Том схватился за голову: это было ни на что не похоже. В почтовый ящик упало новое письмо: «Хитрить бесполезно. Дайте мне 50 000 евро, если хотите увидеть вашу дочь».

Он пошел сварить себе кофе и, вернувшись к компьютеру, написал: «Мне очень жаль… Я не понимаю, о чем вы… (Стефан, ты бы лучше пригласил меня поужинать, чем валять дурака)». Отправив письмо, он взял телефон и набрал номер Стефана.

— Алло?

— Полина от меня ушла.

— Ах, черт! К тому хирургу, с которым познакомилась на тай-чи?

— Да! Точно! Откуда ты знаешь?

— Да она же только о нем и говорила, когда я был у вас в прошлом месяце… Я еще тогда подумал, что у них что-то есть…

Том не мог понять, как все это прошло мимо него. Он возненавидел себя.

— Это ты выдаешь себя за некоего радикала семьдесят пять восемьдесят два, который якобы похитил ребенка?

— Нет, нет… Клянусь… Ладно, приходи-ка ко мне… Зальем твое горе.

— О’кей. Я тебе перезвоню. Спасибо.

Повесив трубку, Том написал новое письмо: «Мой друг Стефан поклялся мне, что не он писал эти сообщения… Вы действительно похитили ребенка у яслей?»

Ответ пришел незамедлительно:

«Да… Это ваш или нет?»

«Нет… И если бы кто-нибудь похитил ребенка у яслей, я был бы в курсе, все бы об этом говорили!»

Некоторое время Том ждал ответа, но так и не дождался.

Он посидел еще немного, перечитывая последнюю фразу: «Чарли вздрогнул и спросил: — Кто здесь?» Без всякого желания он стал писать дальше: «Ему ответил женский голос: —Я… Меня зажало… Ноги…» Том задумался, что могло зажать Азель в вагоне-ресторане поезда «Евростар». В голову пришел холодильник, но он не знал, сдвигаются ли холодильники в вагонах-ресторанах этих поездов. Надо будет изучить фактический материал. Пока же ему захотелось есть. Осталось немного ветчины, немного сыра. В бумажном пакете несколько ломтиков еще не совсем засохшего хлеба. Он сделал себе бутерброд.

Подкрепившись, проверил почту.

Ответа от radical7582 по-прежнему не было.