Feel Good. Книга для хорошего самочувствия

1. Любовь

Тому за всю жизнь не удалось написать любовную сцену, которой он мог бы гордиться. Между тем он пробовал не раз: в «Сезоне бурь» была сцена, где герой встречает молодую мореплавательницу в состоянии гипотермии в трюме корабля, выброшенного на побережье Новой Зеландии. Под руководством молодой женщины, вспомнившей старый эскимосский способ, он раздевает ее, раздевается сам и занимается с ней любовью, чтобы согреть. В «Доме бешеного пса» семнадцатилетняя девушка ласкает себя чучелом кролика на глазах у старого охотника, спрятавшегося за «крахмальными занавесками ее спальни» (Том ясно помнил, что употребил эпитет «крахмальные»). В «Уйти, вернуться, забыть» он целую неделю бился над описанием брачной ночи героини романа (учительницы английского, потерявшей зрение в автокатастрофе в четвертой главе), ломая голову, может ли молодая чета, по определению неопытная, робкая и неловкая, в первую ночь заниматься любовью в позах «левретки» или «валета». Не зная ответа на этот вопрос, Том удовольствовался описанием «бисеринок пота» на загорелой коже Николя (так звали новобрачного), «сосков, как затвердевший гипс» Пенелопы (так звали новобрачную, которая в этом месте еще не была слепой) и «хрипом наслаждения, вырвавшемся в унисон в страстном объятии» (он перечитал эту фразу много лет спустя и пришел к выводу, что она мало о чем говорит).

Да, Тому так и не удалось написать любовную сцену, которой он мог гордиться, но читать хороших любовных сцен ему тоже не приходилось: он читал де Сада, Пьера Луиса, Анаис Нин, Генри Миллера, Аполлинера и многих, многих других, но эти сцены в большинстве своем казались ему бездарными, вычурными, клишированными, слащавыми, слишком порнографическими или слишком сиропными, нездоровыми, банальными, стереотипными. Все эти случки в лесах, «яростные соития» в кабинетах и будуарах Реставрации, изнасилования на грязных паркингах (панками, психопатами, друзьями семьи), рабыни «с эбеновой кожей», распластанные на хлопковых полях, все эти сцены, где элегантные трейдеры пристегивают наручниками наивных секретарш, монгольские воины врываются в средневековые монастыри, зрелые женщины просвещают юных девственников в кабинках муниципального бассейна, все эти тела, соединяющиеся под дождем, у кромки воды, ночью, днем, все эти «ненасытные любовники» в гостиничных номерах, под «доносящийся снаружи гомон улицы», все эти соленые вкусы, выгнутые спины, члены во множестве, «твердеющие», «набухшие», «исполненные желания», эти стоны, хрипы, вздохи, толчки, «пригвоздившие к кровати», противоречивые мольбы «да, нет, еще, остановись, прошу тебя, не останавливайся», все эти телесные жидкости, пот, сперма, эти женские лона, то плоды, то раковины, то киски, то щелки («мокрощелки» под пером самых молодых), эти приказы (повернись, на колени, закрой глаза), это самозабвение, тяжесть тела, «экстазы», «откровения», «повиновения», оргазмы и содрогания (короткие, быстрые, долгие)… Все это, казалось ему всегда, не дотягивало до удовольствия, которое получал он, Том, элементарно занимаясь любовью. Вообще-то у Тома сложилось впечатление, что литература, при всем своем всесилии, спотыкается всякий раз, когда требуется надлежащим образом описать постельную сцену, как будто в области секса слова разом теряют свою силу.

«Я ложусь в ванну и начинаю пукать, а она ловит ртом пузырьки. Она садится ко мне на член, а я — на унитаз и зарываюсь лицом в ее сладостные титьки, и при этом она шепчет мне на ухо все самые восхитительные похабные словечки, которые выработало человечество! О! Потом она кладет в рот лед и сосет мой член. Потом горячий чай! Все, все, о чем я только мог мечтать, она мне делает!»[21] (Филип Рот. Случай портного).

«Было жарко. Симона поставила тарелку на скамеечку, встала передо мной и, пристально глядя мне в глаза, уселась прямо в молоко. Какое-то время я оставался неподвижен, затем кровь зашумела у меня в голове и я затрепетал, а она смотрела, как мой член поднимается под штанами. Я улегся у ее ног. Она не шевелилась; впервые в жизни я видел ее „розово-черную плоть“, купавшуюся в белоснежном молоке. Мы долго оставались неподвижными, зардевшись от возбуждения»[22] (Жорж Батай. История глаза).

«Нина догнала меня на лестнице, и мы вошли в спальню. Она опрокинулась на кровать, и ничего не готовилось заранее, но два-три солнечных луча пробились сквозь ставни и теперь скользили по ее телу, разрезая его, как колбасу. Я сел рядом, протянул руку сквозь световые нити и стал тихонько массировать ее треугольник, голова закружилась от запаха щели, который медленно пропитывал комнату, а солнце мало-помалу карабкалось на стены, и я не спеша вошел в нее» (Филипп Джиан. Эрогенная эона).

«Матильда лежала на полу обнаженная. Все движения были замедленными. Трое-четверо молодых людей полулежали на подушках. Один ленивыми движениями трогал пальцем ее срамные губки, раздвигая их, и оставался лежать без признаков жизни. Рука другого двигалась в том же направлении, но довольствовалась тем, что ласкала кожу рядом с губками и трогала второе отверстие»[23] (Анаис Нин. Дельта Венеры).

«Вверх, вниз, одно и то же движение, один и тот же ритм, и стоны над моей головой, и я тоже стонала в ответ, под душем платье облепило меня, как узкая и шелковистая перчатка, и мир замер на уровне моих глаз и низа его живота, шума льющейся на нас воды и его члена, движущегося туда-сюда под моими пальцами, чего-то теплого, и нежного, и твердого в моих руках, и запаха мыла, мокрой плоти и спермы, поднимающегося от моей ладони…

Жидкость вырвалась толчками, забрызгав мое лицо и платье» (Алина Рейес. Мясник).

«Непристойность, с которой Тереза раскрывала свой круп левреткой, была мне уже хорошо знакома. Левретка — это слишком слабо сказано. Медведь подошел бы лучше. Волос у нее сзади было в избытке. Она могла похвастать красивыми ягодицами и хорошо вылепленными ляжками, поэтому трудно было мысленно упрекнуть ее в излишней, по сравнению с другими женщинами, волосатости, и, если бы не ее неприличная поза, можно было бы подумать, что это персональная эстетика» (Пьер Луис. Три дочери одной матери).

«Теперь с поразившей меня живостью она сбросила кимоно и немедленно оказалась в постели. Едва я обнял ее и притянул к себе, она нажала выключатель, и комната погрузилась в темноту. Страстно обняв меня, она принялась стонать, как это делают все французские шлюхи»[24] (Генри Миллер. Тропик Рака).

«Поверите ли, что один из таких людей, который к своим шестидесяти годам утратил почти всякую возможность возбудиться, мог испытывать наслаждение, только заставляя жечь ему горящей свечой все органы сладострастия? Ему прижигали ягодицы, член, яйца и — самое главное — заднюю дыру. Он же в это время целовал задницу своей мучительницы и на пятнадцатой, а то и на двадцатой пытке наконец извергался, вылизывая при этом ее анус»[25] (Маркиз де Сад. 120 дней Содома).

Пусть это было красиво написано, пусть «значимо» с культурной точки зрения, пусть помогло освободить умы от гнета Церкви и всяческого ханжества, от всего этого у него никогда не вставал так, как от хорошего ролика на порносайте YouPorn.

Но писательское ремесло со временем наложилось на работу его ума, и зачастую, переживая какой-нибудь особый момент, он задавался вопросом, как его напишет. Это немного смущало его, так как эти моменты он никогда не переживал сполна: он переживал их словно на расстоянии, отстраненно, как наблюдатель. Когда старушка, стоявшая перед ним в очереди в кассу супермаркета, потеряла сознание, когда он склонился над ней и подложил под голову свою куртку, он совершенно не паниковал, но мысленно отметил цвет ее кожи (бледность: «смертельная, внезапная, восковая, перламутровая» — Том так и не нашел подходящего слова, чтобы описать эту бледность). Отметил он и судороги старушки (судороги: «сильные, неудержимые, эпилептические»). И запомнил неожиданные подробности этого обморока: задранное платье, компрессионные чулки, а над ними длинные хлопковые панталоны телесного цвета, мельком увиденная венозная сетка на ляжках, широкая, как ветвь плюща, кислый запах мочи и одеколона, кровавая лужа томатного соуса на плиточном полу магазина.

Когда он оказался в постели с Алисой, произошло то же самое. Сколько он ни твердил себе, что должен прожить это событие и перестать думать, это было сильнее его, и писательский ум старательно фиксировал эпизод, как сделал бы это нотариус, приглашенный на квартиру, подлежащую продаже.

Когда Алиса поцеловала его во второй раз, он, отвечая на поцелуй, задумался, надо ли пустить в ход язык или нет. Он знал, что некоторые женщины (например, Шарлотта в воспоминании о единственной проведенной с ней ночи) целуются с языком. Ему помнилось, что Шарлотта буквально вылизывала ему всю внутренность рта, как будто, моя посуду, оттирала губкой кастрюлю. Шарлотта своими поцелуями, казалось, хотела всосать его целиком, переварить, словно кусок мяса, и, как в процессе пищеварения, важную роль играла слюна: она текла, пузырилась, пенилась, точно яростные воды плотины, не выдержавшей напора после грозы. У других женщин (Полины) язык был более сдержанным, похожим на маленького зверька, притаившегося за зубами и осторожно выглядывающего посмотреть, какая погода на дворе и нет ли поблизости хищника. Но язык Алисы не относился ни к первой, ни ко второй категории. Это был язык деликатный и душистый, он отдавал экзотическим чаем, чуточкой сахара, чуточкой цитруса, этот язык здоровался с его языком с радостным энтузиазмом собаки, которую вывели на прогулку. Несколько минут, пока они целовались, стоя в кухне, Том спрашивал себя, лягут ли они в постель, или это только поцелуй «просто так». Но поцелуй длился, и, по мере того как он длился, руки Алисы уже ласкали его затылок, плечи, руки, а потом и ягодицы (он удивился, ему никогда не тискали ягодицы так откровенно, но это оказалось приятно). Короче, судя по этим ласкам, которые не кончались, и по дыханию Алисы, которое стало глубже и превратилось во вздохи, он пришел к выводу, что они действительно лягут в постель, и этот вывод одновременно порадовал его и встревожил, потому что предполагал многое касательно их будущих отношений, а в настоящем мог вызвать немало практических вопросов. Наверно, в кино они занялись бы любовью прямо в кухне, но для этого кухня должна была быть побольше и лучше прибрана. И потом, он не представлял, как, стоя в кухне, снять брюки, чтобы это не обернулось мучением и неловкостью. Он задумался, где лучше лечь — на диване в гостиной или в спальне? Диван был ближе, но Том решил, что довольно яркий свет в гостиной плохо подходит к эротическому моменту. Лучше на кровать. Кровать — это классика. Кровать — не самый смелый вариант, но всегда сойдет, и вообще, для первого раза на кровати как-то спокойнее. Затем он задумался, как отвести туда Алису: взять ее за руку? Мягко подтолкнуть? Сказать что-нибудь вроде: «Идем в спальню, там нам будет удобнее»? Но любой из этих вариантов грозил разрушить то, что в романе он назвал бы, скорее всего, «магией момента». В кино или в книге между поцелуем и постелью автор делает пропуск (пара целуется в кухне, следующий кадр — страстное объятие на кровати), но сейчас, в действительности, между поцелуем и постелью был целый ряд этапов, которые он не знал, как преодолеть, и казавшиеся неразрешимыми технические вопросы. К счастью, Алиса взяла инициативу на себя и сказала ему: «Идем в спальню». Он только и ответил «да» и потом, в четыре секунды пути через маленькую квартирку добавил ненужное: «Сюда». В спальне он разозлился на себя за то, что не застелил постель, не менял простыни дней десять и оставил на ночном столике скомканный носовой платок, которым вытирал сперму, подрочив утром, но Алиса, казалось, всего этого не замечала. Машинально Том зажег свет, но тут же, сочтя его каким-то больничным, погасил. Приглушенный дневной свет сквозь занавески был несколько романтичнее. Алиса села на кровать и привлекла его к себе. Она улыбалась. Он нашел эту улыбку прекрасной. Это была лакомая улыбка человека, который проголодался и готовится хорошо поесть. Они сидели рядом на кровати, Алиса наклонилась к нему и поцеловала в шею. Том погладил ее по волосам. Гладить девушек по волосам он всегда любил, особенно если эти волосы были длинные и прямые. В супружеской жизни Полина не раз давала ему понять, что ей не нравится, когда он гладит ее «так», потому что это портит ей прическу, к тому же от этого «салятся волосы». Но Алисе, кажется, понравилось, и он продолжал гладить ее по волосам, как будто наверстывая упущенное. Несмотря на остроту момента, ум его осаждали посторонние мысли: он подумал об Агате, которая спала в своей переноске, — если она проснется, услышат ли они ее? Квартира была маленькая, стены тонкие, он решил, что услышат, и успокоился. Ему не хотелось, чтобы малютка проснулась в незнакомой гостиной и плакала одна. Это травмировало бы ребенка, травма может отразиться на ее взрослой жизни, наверно, даже потребуются годы психоанализа, чтобы ее залечить. Снимая пуловер «Н&М», который был на Алисе (Том знал, что женщины называют это не «пуловер», а «топ», увидел ярлычок и мысленно зафиксировал: «Н&М, размер М, хлопок 95 % — эластан 5 %»), он вспомнил, как читал где-то, что оставлять ребенка надолго в переноске нельзя, может деформироваться позвоночник, но, с другой стороны, это случится, только если ребенок живет в ней постоянно, а не проводит час или два в день (автор статьи был не очень внятен на этот счет, да Том и не знал, были ли случаи, чтобы дети действительно годами жили в переносках, и как живут теперь эти выросшие дети с сутулыми спинами, которым кинезитерапевты говорят на консультации: «А, так вы ребенок из переноски!»).

Алиса торопливо расстегивала его ремень и тянула вниз брюки. Было трудно. Всегда трудно снимать с кого-то брюки. Они выворачиваются, как перчатка, и застревают на уровне икр или ступней. Том помог, вместе с ней потянув вниз брюки, они снялись, и он остался в трусах. Ему было жарко. Он снял футболку, Алиса сняла джинсы и осталась в одном белье. На ней был голубой лифчик, цвета, который Том определил как «крыла синицы» (он был доволен этим определением и надеялся запомнить его, чтобы потом использовать), и лиловые трусики. Он отметил, что у этой женщины крепкое тело, «надежное, как немецкая машина», мысленно сформулировал он и нашел ее очень красивой. Он поцеловал ее, она ответила на поцелуй, они целовались и ласкали друг друга. (Том задумался, не пора ли запустить руку в трусики Алисы, но решил, что, пожалуй, слишком спешит, и лишь погладил ее сквозь лиловый хлопок.) Затем наступил технический момент снятия лифчика, Том обнаружил, что его руки дрожат, и попытался успокоить себя мыслью: «Полно, это всего лишь лифчик», но это не подействовало. Она помогла ему и одним движением отшвырнула лифчик. Обнажившиеся груди ему понравились. Том задумался, как бы он их описал: классические метафоры плодов всегда казались ему вульгарными и смешными (арбуз, апельсин, дыня), но, с другой стороны, простого эпитета (тяжелые, округлые, горячие, полные, мясистые) или даже цифры (95D по его смелой прикидке) было недостаточно, чтобы передать волнение, охватившее его при виде их. Он все же искал образ: нашлось множество фраз, в которых шла речь об урагане над океаном, цунами, лесах, полной луне над ландами, но ничего не годилось, чтобы описать груди Алисы. Тогда он просто наклонился и поцеловал их, они были прохладные, мягкие, пахли солью и миндалем, и это было чудесно. Она сняла трусики. У Тома слегка закружилась голова, и на короткий миг ему показалось, будто он падает. Не хватало только потерять сознание, но, к счастью, этого не случилось, и на этот раз он запустил руку между ног Алисы.

Том всегда находил что-то невероятно завораживающее в прикосновении к женскому лону. Эта встреча с чем-то столь непохожим на его собственное тело была источником абсолютного восторга. Он вспомнил, как подростком, еще девственником, «заняться любовью» с девушкой ему хотелось больше всего на свете, но это казалось совершенно невозможным. Сегодня, став взрослым, он так и не забыл истинную физическую боль от фрустрации юноши, не имеющего случая заняться любовью; не забыл, как все свое отрочество пытался вообразить, «каково это» ввести свой член в лоно девушки, «что при этом чувствуешь»; не забыл, как расспрашивал тех, кто якобы «уже делал это»; не забыл, как выслушивал свидетельства из вторых или третьих рук с такой страстью, будто это были подлинные рассказы о встречах с божественной сущностью; не забыл, как мог проводить часы за порножурналами (выпрошенными за бешеные деньги у одноклассников, не боявшихся их покупать); не забыл, как мог долгие минуты рассматривать женское лоно (по возможности раскрытое), силясь понять его устройство, но не понимая; как хотел запустить руку и даже голову прямо в фотографию, зная, что, для того чтобы понять, должен потрогать и попробовать на вкус, как пирожное. Все это, все воспоминания и связанные с ними эмоции всплывали всякий раз, когда он собирался переспать с женщиной, и это добавляло счастья — так некогда потерпевший бедствие за каждой едой вспоминает о былых лишениях.

Он целовал Алису и ласкал ее, но две вещи охладили его пыл: во-первых, он вспомнил, что у него нет презерватива. Задумался, нет ли его у Алисы в сумке. И не спросить ли ее «по-джентльменски»: «Слушай, как насчет презерватива, у тебя есть?», но понял, что просто-напросто неспособен задать такой вопрос. Он подумал, что Алиса, скорее всего, принимает противозачаточные таблетки, или у нее стоит спираль, или перевязаны трубы. В любом случае в ее возрасте мало шансов забеременеть. Но оставался вопрос болезней. Про себя Том был почти уверен, что не является носителем никакой болезни: он никогда не изменял Полине, но Полина-то изменяла ему с этим кретином-хирургом, а этот хирург… Кто знает, что этот медик мог делать со своим членом. Правда, сказал себе Том, он ведь врач, а врач теоретически должен знать, что делает. Теоретически…

Но Алиса, что он о ней знал? Немного. Почти ничего. Может быть, она спит со множеством мужчин, Бог весть откуда взявшихся. Может быть, она носительница массы бактерий. Перед глазами поплыли слова, сопровождавшиеся отвратительными картинками из медицинских энциклопедий: гонорея, хламидиоз, мягкий шанкр, генитальный герпес, трихомоноз, сифилис, микоплазмоз, кондиломы и, разумеется, СПИД.

Но проблема презерватива быстро оказалась второстепенной в сравнении с другой, отравившей радость момента: у него не стоял.

У него не стоял!

Черт побери, у него не стоял?

Член свисал между ног, мягкий, маленький и сморщенный, словно трупик мыши.

Как это возможно, чтобы у него не стоял? С ним никогда не случалось осечки. Хоть ему перевалило далеко за сорок, у него никогда не было проблем в этом плане, да и ни в каких других планах тоже!

Но у него не стоял!

Его охватила паника, однако он не подал виду. Наоборот, стал целовать и ласкать Алису с еще большей страстью, надеясь, что эта страсть подействует и у него встанет.

Ничего не произошло.

Он пососал груди Алисы, поцеловал ее живот, спустился ниже и запустил язык в лоно. Лизать там ему всегда нравилось: мягкость, маслянистость, запах секрета, вкус мангрового леса (слова «мангровый лес» сами собой всплыли в голове, он задумался, годятся ли они для описания женского лона, и решил обдумать это позже). Он обожал это: однажды он видел документальный фильм о Запретном городе в Китае, месте тайн и легенд, куда допускался только императорский двор. Простые смертные не могли ни попасть туда, ни даже смотреть на Запретный город. Когда он лизал женщину, то чувствовал себя одним из немногих избранных, допущенных туда. В другое время от этой привилегии у него бы наверняка встал, однако на этот раз ничего не шевельнулось, абсолютно ничего, ни содрогания, ни малейшего ощущения тяжести, которое обычно предшествует эрекции, только простое и ужасное ощущение отсутствия.

Прошло немного времени, за которое так ничего и не произошло, и он забил. Это было обидно, потому что он очень хотел переспать с Алисой, это было унизительно, потому что Алиса теперь наверняка будет смотреть на него со смесью жалости и жуткой нежности, которую проявляют к домашним питомцам, отжившим свой век. По всей вероятности, второго шанса у него не будет, их отношения вновь станут чисто профессиональными, и ни он, ни она, по молчаливому соглашению, никогда не будут упоминать этот неловкий эпизод.

«А что, если все кончено бесповоротно? — подумал Том. — Что, если у меня больше никогда не встанет?» Как в романе Ромена Гари «Дальше ваш билет недействителен», как в «Другой жизни» Филипа Рота. Ему захотелось плакать! Он был слишком молод, чтобы поставить крест на сексуальной жизни. Придется обратиться к урологу, унизительно, конечно, но через это надо пройти, если он хочет, чтобы ему выписали виагру. Вдобавок ему не хватит духу спросить таблетки в аптеке, ну разве что в какой-нибудь подальше от дома и дождаться за дверью, пока не будет других клиентов. Впрочем, если это будет слишком трудно, он закажет в Интернете, но, с другой стороны, можно ли быть уверенным в качестве? Он читал множество предостережений и не хотел рисковать…

Тут Алиса прервала ход его мыслей, сказав: «Подожди, я тоже хочу». Она придвинулась, взяла мягкий член Тома в рот и тихонько начала сосать.

Сам того не сознавая, Том закрыл глаза: когда тебя сосут — это одно из самых замечательных ощущений на свете; тепло рта, прикосновение нёба, и языка, и руки, влага слюны, поступательное движение. Полина сосала его очень редко. Чуть-чуть, в самом начале их отношений, и ему было строжайше запрещено кончать в рот жены. Однажды вечером, много лет назад, когда ему и Полине было не больше тридцати, они ужинали у четы друзей, ровесников, Марианны и Жана. За столом разговор зашел о сексе, и Марианна заявила: «Когда мы путешествуем, я обожаю сосать у Жана на экскурсиях, особенно в исторических памятниках, мы находим местечко, где нас никто не увидит, и я у него сосу, это у нас такая игра, а какие остаются воспоминания… Я могу сказать: „Я сосала у Жана в Ватикане, я сосала у Жана на Мон-Сен-Мишель“». Позже, в машине, на обратном пути, после долгого молчания Полина, немного пьяная, вспомнила этот разговор и сказала: «Не понимаю я, в чем прикол сосать в исторических памятниках… Я вообще, в чем прикол сосать, не понимаю… По мне, так это противно и унизительно…» Том ничего не ответил, ему стало немного грустно, что его член жене противен и для нее это занятие, такое, однако, приятное, несет отрицательный моральный заряд. Как бы то ни было, больше они об этом не говорили, и Полина вообще перестала у него сосать.

И когда Алиса начала его сосать, он почувствовал, как отключаются все мозговые функции, поддерживающие его связь с действительностью: он забыл о пятне сырости в кухне; забыл, что роман, над которым он работает, пополнит огромный континент забытых книг; забыл, что на него тогда навалится, как и каждый раз, жуткое чувство зря потерянного времени; забыл, что жена ушла от него к хирургу; забыл, что дочь злится на него по множеству непонятных ему причин; забыл денежные проблемы и тревоги о будущем; забыл, что он второстепенный автор и не останется в памяти потомков; забыл, что молодость позади, а самое трудное его еще ждет; что отец любил его странной любовью, которую и любовью-то назвать нельзя; забыл, что он вообще в своей жизни никогда не знал любви.

Он забыл обо всем.

Его член стоял так, что, казалось, был высечен из мрамора.

Алиса легла на него и, улыбаясь, ввела его в себя.

2. Превратности жизни

«Заниматься любовью». Для Алисы это было занятие, в котором она видела много преимуществ: во-первых, она была убеждена, что это полезно для здоровья — человеческое тело должно дышать, есть, спать и заниматься любовью. Лишите его чего-то одного, и оно быстро придет в негодность более или менее серьезным образом. Вдобавок, помимо того, что занятие любовью имело важное значение для метаболизма, оно было совершенно необходимо для душевного равновесия. В этом она тоже не сомневалась: это разгоняет депрессию, успокаивает тревоги и снимает стресс.

И потом, главное, любовью занимаются бесплатно.

Ну, как правило.

До сегодняшнего дня, до этого послеполуденного часа с Томом, Алиса не занималась любовью давно, много лет. Был, правда, эпизод с «клиентом», но какая же это любовь? Это было то, что Алиса называла «сексуальными отношениями» (и считала, что нет ничего печальнее этого определения).

Заниматься любовью — совсем другое дело.

И теперь, когда она только что занималась любовью, ей было хорошо.

Очень хорошо.

По-настоящему хорошо.

Она чувствовала себя юной, едва вылупившейся бабочкой (так она сама себе сказала): она была легка, как ветерок, счастлива, как жизнь без трудностей, оптимистична, как ребенок в первый день больших каникул.

Погода была пасмурная, но, на ее взгляд, серые тучи плыли в небе с грацией русского балета. По пути домой навстречу ей попадались только очень красивые люди, а голубь, клевавший окурки между машинами, показался ей самым чудесным из всех крылатых созданий, каких она видела в жизни.

И впервые за долгие годы она напевала. Ту самую песню Ким Уайлд, которую так любила в детстве: «We’re the kids, We’re the kids, We’re the kids in America». В городе вдруг повеяло весной, воздух, теплый и мягкий, как живот котенка, наполнился запахом мяты, и ее душа раскрылась, как раскрываются дыхательные пути на свежем воздухе. Впервые за много лет Алисе казалось, что должно произойти что-то хорошее, что за безденежьем, страхом перед завтрашним днем, зыбкостью ее положения есть что-то более важное, как будто, занявшись любовью, она ощутила присутствие незримой космической силы, которая хранила ее испокон веку и, если что, не даст упасть.

Она шла.

Она пела.

Чувствуя себя под защитой непостижимых сил судьбы, она шла, и пела, и вспоминала время, проведенное с Томом.

Поначалу она, конечно, почувствовала, что он нервничает, и тогда взяла у него в рот и пососала.

Сосать — это всем нравится и успокаивает. Ну, в большинстве случаев.

После этого Том оказался неплохим любовником.

Не лучшим из всех, кого она знала.

Но и не худшим.

Он был страстным и ласковым, и это уже прекрасно. И она, со своей стороны, тоже отвечала ему лаской и страстью.

Это было хорошо.

Был прекрасный оргазм, долгий и глубокий.

Но потом она не поддалась блаженному оцепенению, всегда охватывавшему ее после любви. Она оделась и пошла посмотреть Агату, которая мирно спала. Том вышел следом, набросив розовый халат, наверно, Полинин. Он сказал ей: «Говорят, нельзя слишком надолго оставлять детей в переноске», потом добавил: «Но я думаю, вредно, если оставить действительно очень надолго».

Говоря это, он подошел ближе к Алисе, и Алиса подумала, что сейчас он ее поцелует. Она сказала себе: «Если он поцелует меня сейчас, это что-то значит… Это значит, что ему понравилось и хочется еще». Во всяком случае, Алиса не отказалась бы, чтобы он ее поцеловал, но он этого не сделал, только положил ей руку на плечо, как делают, когда хотят сообщить близкому приятелю плохую новость, и сказал:

— Хочешь что-нибудь выпить?

Он убрал руку, и Алиса ответила:

— Нет… Спасибо… Я пойду, скоро Ахилл вернется из школы… И потом, думаю, пора браться за дело, мне хочется писать.

— А, да, конечно… Посылай мне, когда будет что почитать…

— Да, я постараюсь двигаться быстро.

Алиса с Агатой в переноске направилась к двери, но на пороге остановилась:

— Ты не мог бы одолжить мне двести евро? Я купила колеса для переноски, и… У меня ничего не осталось… Совсем ничего.

— Э-э… Да… Я вообще-то тоже на мели… Но двести евро могу.

Том поспешно оделся, вышел с Алисой на улицу, и они вместе пошли к банкомату снимать деньги. Когда Том протянул ей банкноты, ее вдруг охватил порыв безмерной нежности, захотелось прижать его к груди и поблагодарить за то, что он дал ей эти деньги, за то, что занялся с ней любовью, за то, что привнес немного надежды в ее безнадежную жизнь, что спас ее попросту от безумия, но ничего этого она не сделала. Если бы она поцеловала его, взяв у него деньги, он бы наверняка подумал, что она занималась с ним любовью «ради этого». Она мысленно поправилась, что он, возможно, все равно так думает. А вслух сказала:

— Я тебе их верну… Клянусь… Я не хочу, чтобы ты думал, что…

И тут, именно в эту минуту, Том закрыл ей рот поцелуем. А поцеловав ее, сказал:

— Я знаю… Это не имеет значения… Напиши эту книгу и вытащи нас обоих!

Обо всем этом Алиса думала на обратном пути.

Шагая.

И напевая.

А потом она пришла домой. В почтовом ящике лежало письмо из школы с просьбой заплатить «как можно скорее» 46 евро за школьную экскурсию, с которой Ахилл посетил «„Навсикаю“, национальный морской центр». Она положила письмо в выдвижной ящик, где уже лежали старый счет за воду и старый счет за телефон. Заплатит позже. Заплатит, когда дела пойдут лучше, потому что они непременно пойдут лучше.

Она достала Агату из переноски, малютка улыбнулась ей, и при виде этой улыбки Алиса почувствовала, как ее согревает пламя любви. «Какая ты красавица, — сказала она, — как я тебя люблю, люблю, люблю», чувство было такое сильное, что закружилась голова, и она поцеловала Агату. Потом она искупала ее, и девочка долго играла с пластиковым стаканчиком (ловила, выпускала, ловила, выпускала…). Чуть позже пришел Ахилл, он был озабочен из-за сочинения по книге «Пятница, или Тихоокеанский лимб»[26], которое надо было сдать завтра. Один ребенок в ванне, другой делает уроки, спагетти готовы — Алисе все это казалось таким чудесно нормальным. Ребенок за уроками рос без отца, ребенок в ванне был похищен, а спагетти она варила пятый раз за неделю, но она отмахнулась от этих мыслей, подумав: «Ну и что? На свете есть много куда более странного!»

Потом, когда стемнело и дети уснули, Алиса открыла ноутбук.

Она перечитала несколько невыразительных страниц, написанных два дня назад, и стерла их, будто раздавила вредное насекомое.

Создала новый документ.

FEEL GOOD.

На белом экране медленно и невозмутимо мигал черный курсор в ритме сердца очень большого животного.

Алиса попыталась сосредоточиться, но ничего не получалось, она ощущала чудовищный хаос внутри, как будто ее мозг был хрустальным сосудом, разбившимся на груду блестящих осколков, и она в отчаянии смотрела, не зная, что с ними делать. За последние дни в ней накопилась уверенность, и она знала, что хочет написать: ее ум был полон множеством эмоций, всплыли из небытия разрозненные сцены, выросли из тумана четкие и стройные декорации. До нее уже долетали голоса героев романа, из Бог весть какой дали, но ясно слышимые, словно эхо под сводами собора. А потом появились и сами герои: выплыли медленно, сначала расплывчатые, смутные очертания напоминали команду призраков. Потом очертания стали четче, и герои приблизились к ней почти вплотную, так, что ей показалось, будто она видит их наяву: бледная или смуглая кожа, длинные или коротко остриженные волосы, ногти, теплое дыхание. Потом мало-помалу ей показалось, что они, будто какие-то сказочные создания, пристально смотрят прямо ей в глаза. Встретить взгляд вымышленных персонажей — это волновало и возбуждало, почти как мистический опыт. Именно теперь она начала на самом деле чувствовать то, что чувствовали ее герои. Это тоже был волнительный опыт, все равно что видеть сон, в котором ты — не ты, а другая, но этот сон был лишен свойственной снам неясности, этот сон не был ни смутным, ни туманным, ни невнятным. Сон, так похожий на явь. Вместе с Натали она оплакивала неудачный брак, терялась, узнав о болезни, мучилась, не зная, что делать, жаждала свободы и хотела вырваться из душившей ее среды. С Маттео она пережила пылкое желание творить, вместе с молодым художником чувствовала, как мечется ее разум под сокрушительными ударами разыгравшегося вдохновения, и наконец, что было еще волнительнее, пережила с ним опыт, ясный, четкий, очевидный и недвусмысленный: у нее был член, и ей хотелось им пользоваться.

Так разрасталось в ней то, что она приняла за целые главы своего романа, но теперь, когда надо было это написать, эти главы вдруг куда-то улетучились, будто все это, такое крепкое с виду, превратилось в мелкий песок, утекавший между пальцами, будто все идеи, образы, очевидности не знали, как стать черными буквами на белом экране.

— Черт-черт-черт-черт-черт.

Алиса напряглась. Она чуть не плакала от злости.

Потом она глубоко вдохнула. Ей нужна была помощь. Нужна была сила, которая указала бы ей путь в ее душевной ночи, оторвала бы ее ум от притяжения привычной среды, дома, детей, проблем, сила, которая могла бы раз и навсегда оторвать ее от нее самой. Но без помощи это казалось невозможным: чтобы освободить ум от оцепенения, ей нужна была сила извне. И у нее появилась идея. Порывшись в ящике, она извлекла пару дешевых наушников. Подключила их к компьютеру, зашла на музыкальный стриминг-сервис и нашла песню «Kids in America».

Запустила «слушать».

Громко.

На максимум.

Юный голос Ким Уайлд заполонил ее мозг своей бледно-розовой тональностью, песня мерцала, словно ночь, полная поп-звезд, ударник отбивал ритм радостно, как бегающий по пляжу ребенок, басы, теплые и вязкие, как жевательная резинка, текли-тянулись с первого синтезатора, а второй между тем выводил наивную мелодию олдскульной видеоигры. Слова были странные, простодушные и серьезные, как полдник в ясный день, над которым витала тень смерти.

Эта песня проникла глубоко в серое вещество ее мозга со скоростью сто двадцать ударов в минуту, пробралась в переплетение нейронов, активировала клетки памяти, дремавшие десятки лет, и наконец напомнила ей детство, как воскресило бы его магическое заклинание. Это были не просто детские воспоминания, но чистое ощущение детства. В один миг непомерные эмоции первых лет жизни вытеснили сознание сорокавосьмилетней женщины. С годами, с испытаниями, под воздействием времени притупляется сердце, коснеет ум, и страсти, даже если они никуда не деваются, мало-помалу утрачивают яркость, они теперь словно читаные книги и виденные фильмы: знакомы до мелочей, и нет больше удивления. Но благодаря Ким Уайлд сердце, ум и страсти Алисы вновь обрели всю свою природную мощь. Ей снова шесть лет, она лежит на покрывале с маленькими пони в своей детской и слушает песню, в которой не понимает ни слова, но все равно ее обожает:

Каким большим казался тогдашний мир, каким бесконечным было в нем время, как чудесны тайны жизни, и, главное, как все, все на свете было тогда возможно: будут путешествия, будут приключения, будут скачки на горячих белых лошадях, будут сияющие небеса, большие дома, игры, множество игр, сюрпризов и смеха, будут нескончаемые праздники, друзья, подруги, великолепные платья, свидания в замках, за горами, в лесных чащах, будут удивительные события, смешные, грустные и яркие, и, конечно, будет любовь, много любви, долгое время любви с невообразимо добрыми и ласковыми людьми. Но из глубин этого детства вспомнились ей и странные страхи: она боялась чего-то безымянного, прятавшегося в темных углах комнаты, под кроватью, в шкафу, и за пределами детской тоже, в комнате родителей, когда обычно открытая дверь была закрыта, а иной раз она видела это в глазах взрослых, встреченных на улице, это было опасно, она хотела это знать и в то же время шарахалась от этого знания.

Сколько времени Алиса слушала «Kids in America» и сколько длилась ее встреча с детством? Она сама не знала. Часы и минуты застыли, как в моментальном снимке, словно Алиса переместилась куда-то, где время не существовало, туда, где все события ее жизни происходили одновременно: вот ей улыбается мать, вот ее журит отец, дождь стучит в окно детской, кукла с голубыми волосами, мертвая птичка в клетке, потерянная тетрадь, зеленое платье, вкус шоколада, запах клея, кошмарный сон, казавшийся таким реальным, корочки ветрянки, ботинки в снегу, красивый сад Северины, первые месячные, машина отца, фильм про собачек, поцелуй с мальчиком, вкус чужой кожи, неудержимый смех, слезы, банкнота в 50 евро, обувной магазин, вредная клиентка, любовник, другой любовник, кажется, беременна, лицо мадам Моретти, касса в супермаркете, красота Ахилла, похищение Агаты, страх перед счетами, любовь с Томом, поездка в Египет, Ахилл в плавках, плеск волн, ее детское тело, ее женское тело, несбыточные мечты, она бежит куда-то, страх болезни, смерть отца, запах овощного супа, букет цветов, еще любовник, сперма во рту за дополнительную плату, лицо полицейского, миллион, десять миллионов образов, запахов, звуков, вкусов, радости и боли, всех мыслимых эмоций собрались в одном месте, центром которого была Алиса.

И в этом времени вне времени, в этом месте, далеком от всех других мест, Алиса начала писать.

Дело шло по-прежнему трудно, но она чувствовала, что там, где вчера не было ничего, сегодня оказался материал. Песок стал глиной, слова обрастали плотью, и страницы были теперь совершенно реальны. Алиса вошла в Натали и плакала, описывая страх смерти при известии о неизлечимом недуге. Алиса дрожала, описывая ярость Маттео, когда он не мог передать, как хотел, своей кистью красоту жизни. Вокруг Алисы высились холмы Тосканы, горячие и душистые, она и не знала, что они так прекрасны. Она открыла окно отеля «Кастель Монастеро», где они сняли номер, клонился к вечеру грозовой день, и лохматый туман клубился над полями. Вдали пел петух, ветер разгонял облака. Маттео уснул. Они занимались любовью всю вторую половину дня. Голая посреди комнаты, ступая ногами по прохладным камням бывшего монастыря, следя взглядом за полетом ястреба в небе, она отпила глоток вина. Ей все еще хотелось этого молодого человека, ей в жизни никого так не хотелось, а между тем она так мало его знала.

Она почувствовала чью-то руку на своем плече.

Вздрогнула и сняла наушники.

Из комнаты до нее донесся детский плач. Рука была Ахилла. Плач Агаты.

— Мама?

Алиса вернулась в свою квартиру: обеденный стол, экран компьютера, она, оказывается, много написала. Только теперь она поняла, что ей холодно, ее била дрожь, часы на компьютере показывали четыре часа утра. Ахилл что-то говорил ей.

— Мама, Агата плачет.

Да, теперь Алиса тоже слышала душераздирающий плач на высоких нотах. Она встала. Ахилл последовал за ней в комнату.

— Она меня разбудила. Я пошел посмотреть, а тебя не было.

— Я работала.

Агата в своем гнездышке плакала и извивалась, это был не просто ночной кошмар младенца, сразу видно. Алиса взяла ее на руки, но она не успокоилась. Она была мокрая от пота и вся горела. Алиса знала, что в таких ситуациях главное — ни в коем случае не паниковать. Спокойным голосом она попросила Ахилла:

— Милый, ты не мог бы принести термометр из маленькой аптечки?

Ахилл повиновался. Алиса померила малютке температуру. Тридцать девять и восемь. Много, но, когда Ахилл был младенцем, у него тоже не раз подскакивала температура: отит, гастроэнтерит, режущиеся зубки, и поднималась она очень быстро. Так всегда бываете младенцами, и Алиса помнила, что надо делать: она давала пердолан в сиропе, и надо было наполнить мензурку в зависимости от веса ребенка. Сколько могла весить Агата? Пять или шесть кило? Допустим, шесть. Она дала соответствующую дозу. Сироп был розовый, густой и наверняка очень сладкий. Надо было вставить пластиковый шприц в ротик младенцу и впрыснуть жидкость. Это оказалось нелегко, потому что Агата продолжала плакать. Немного сиропа стекло по ее щечке. Алиса вытерла его носовым платком, сказав себе, что врачи наверняка предусмотрели в дозировке, что часть сиропа ребенок выплюнет.

— Ахилл, иди спать, я все сделаю сама.

Ахилл ушел в свою комнату. Алиса осталась с Агатой одна. Девочка была вся мокрая, Алиса раздела ее и обтерла влажной рукавичкой. Потом она вытерла ее полотенцем, надела ей новый памперс, новую пижамку, модель с пчелками на цветах (5,50 евро в сети Нета). Девочка продолжала плакать, но каким-то охрипшим голосом, наверно, она плакала слишком долго, или, может быть, так подействовал сладкий сироп. Алиса стояла посреди комнаты, качая Агату на руках. «Она не может заболеть, не может заболеть», — повторяла она про себя. Что делать, если придется показать ее педиатру? У нее не было никаких документов на этого ребенка, малютка не была вписана ни в какие регистры страховых или прочих компаний, ее, конечно, спросят, мать ли она, но в сорок восемь лет с трехмесячным младенцем такой лжи никто не поверит. «Да нет, ничего страшного», — уговаривала себя Алиса. Да и Агата успокаивалась, пронзительный, болезненный плач перешел в легкое постанывание, знак, что сироп оказал действие. Алиса плечом чувствовала, что малютка потяжелела, расслабилась и явно засыпала. Она потрогала ее лобик. Трудно сказать, упала ли температура. Ей хотелось убедиться, что так и есть. Она уложила Агату на кровать, сняла с нее пижамку и снова померила температуру: тридцать девять и семь, почти не снизилась, «естественно, я же дала сироп всего минут двадцать назад». Одевая Агату, она увидела на ножках красные пятна: «Краснуха? Аллергия? Раздражение от пота?» Это могло быть все что угодно! Но сейчас Агата спала, дышала ровно, может быть, хрипловато, но ровно. Алиса вдруг почувствовала себя ужасно усталой, как будто силы разом покинули ее, и она рухнула, одетая, на кровать рядом с девочкой. Глаза закрывались сами собой. Ей было спокойно, да, она испугалась, но с Агатой ничего страшного, завтра все будет хорошо, и она снова начнет писать.

Она проснулась с ощущением, будто весит тонны. Будильник показывал половину десятого утра.

Половина десятого!

Ахилл, вероятно, уже ушел в школу, не разбудив ее. Рядом с ней Агата, обычно ранняя пташка, еще спала. Она потрогала ее лобик, девочка по-прежнему горела, еще сильнее, чем ночью, ну как могло быть тело таким горячим? И дышала она неровно. «Агата? Агата?» — позвала Алиса, погладив щечку девочки, но та не реагировала. «Не паниковать. Только не паниковать!» Дрожащими руками она раздела малютку, чтобы померить температуру. Розовые пятна, которые она заметила ночью, стали странными, большими и лилового оттенка. У Ахилла никогда не было ничего подобного! «Что это за дерьмо?» Она померила девочке температуру — сорок с половиной. «Агата? Агата?» Алиса колебалась: рискнуть и пойти в больницу? А может быть, это не так серьезно? Нет! Серьезно! Сорок с половиной — это серьезно! Странные лиловые пятна — это серьезно! Пока она уговаривала себя, Агата открыла глазки и закричала. Младенцы плачут, они не кричат! Ничего страшнее этого младенческого крика Алиса в жизни не слышала, это был крик не человека, а умирающего животного! В следующее мгновение Агата часто заморгала, и ее правая ручка как-то странно задергалась. «Судороги! Чертовы судороги!» Не думая, не рассуждая, Алиса быстро надела куртку и ботинки. Когда она взяла Агату на руки, чтобы положить ее в переноску, девочку вырвало. И не просто вырвало, а мощной прозрачной струей, забрызгавшей Алисину куртку. Вытираться было некогда, она не могла терять ни секунды.

Алиса прикрепила переноску к колесам и вышла из дома. Было солнечно, начинался чудесный денек, люди выглядели счастливыми, как можно быть такими счастливыми, когда умирает ребенок? Она уже бежала, до медицинского центра было меньше километра, она будет там через пять минут. Может быть, надо было вызвать «скорую»? Или взять такси? Об этом она не подумала. Рефлекс бедности. Осталось триста метров. В боку кололо. Она подыхала от боли, но что теперь боль, она готова была подохнуть ради Агаты! Ей было жарко, ну зачем она так тепло оделась, тоже рефлекс бедности. Подходя к дверям, она лихорадочно пыталась придумать, что соврать про этого ребенка. Слишком поздно, автоматические двери уже открылись, а Алиса так ничего и не придумала. На ресепшене сидела молодая женщина из Северной Африки. Очень хорошенькая, кокетливая, с карамельной кожей, как чудесна может быть молодость. «Мадам, кажется, дело срочное… Моей дочери плохо… У нее судороги… Температура, высокая, с ночи… Не снижается… Я дала пердолан в сиропе, но это не помогло… Ее вырвало!» Продолжая говорить, она достала Агату из переноски. Малютка вся обмякла, не будь тельце таким горячим, можно было бы подумать, что она мертва. Девушка с ресепшена увидела малютку, ее восковое личико, полузакрытые глаза. Она хотела что-то сказать, но тут Агату опять вырвало, как раньше дома, струя залила стойку ресепшена, клавиатуру компьютера, телефон и стопку медицинских карт. Девушка попятилась. «Я сейчас позову педиатра», — сказала она.

Минуту спустя пришел совсем молодой человек, очень высокий, очень худой, прыщавый, с молочно-белой кожей. На нем был белый халат с логотипом клиники. «Слишком молод, — подумала Алиса, — никакого опыта». «Здравствуйте, мадам, расскажите, что с вашим ребенком», — попросил врач, и Алиса рассказала про ночь, температуру, пердолан, странные лиловые пятна и рвоту струей. «Идите со мной», — сказал врач, они пришли в смотровой кабинет, он взял Агату, «как грубо», — подумала Алиса. Он раздел Агату, «осторожней!» — подумала Алиса с такой силой, что пробормотала это себе под нос. Агата лежала голенькая на смотровом столе, лиловые пятна стали еще больше, она совершенно обмякла. «Дело плохо», — сказал врач. Он взялся за телефон: «Мне нужен рентген, и быстро. Кажется, у меня тут менингит». Алисе показалось, что земля уходит из-под ног. Череда дальнейших событий казалась ей вспышками, разрывающими полную темноту: в кабинет молодого врача вбежали две медсестры. Вспышка. Одна из них несла баллон, присоединенный к маленькой кислородной маске, которую она надела на Агату. Вспышка. «Пункцию, сейчас же! Цефтриаксон внутривенно, срочно!» Вспышка! «Мадам, я должен вас попросить пройти в зал ожидания, пожалуйста». Вспышка! «Что с ней? Это менингит? Что теперь будет?» — пролепетала Алиса. «Да, менингит, пока я ничего не могу сказать…» Вспышка!

Алиса нехотя направилась к двери. «У вас есть еще дети?» — спросил ее врач. «Да». — «Позвоните в школу, пусть ваш ребенок придет сюда, ему понадобится превентивное лечение. Вам тоже… Спросите на ресепшене».

Алиса позвонила в школу. За Ахиллом сходили в класс, передали ему трубку. «Милый, ты должен приехать ко мне в маленькую больницу, которая недалеко от дома… Доберешься?» Он заверил, что доберется. Девушка на ресепшене сказала Алисе: «Мне нужна ваша карточка медицинского страхования и имя вашей дочери». «Это… Это не моя дочь». «А, но я думала… Вы сказали…» — «Нет, нет, это моя внучка… Дочь моей дочери, она сейчас в отпуске… То есть не в отпуске… По работе, то есть по работе ее мужа, то есть ее спутника, они не женаты, я не знаю точно, где она, то есть знаю, но это далеко, и они все время переезжают, так что я не знаю точно, где она сейчас, и не могу с ней связаться…» — «Ладно, ничего страшного, дайте мне только вашу карточку медицинского страхования, с остальным разберемся потом…» — «Мою карточку? Мою карточку? У меня ее нет, у меня ничего нет, я все оставила дома, я так спешила». — «Ладно, ничего… Я не буду пока ничего заполнять, потом зайдете с документами, хорошо, мадам?» — «Да, да, я зайду…»

Прошло полчаса, может быть, меньше, может быть, больше. Вышел молодой педиатр. У него был серьезный вид. Алиса подумала, что такому виду учат на медицинском факультете, на специальном курсе «как сообщить плохую новость родным». Алиса встала, ей хотелось быть готовой ко всему, но она была совсем не готова, наоборот, она чувствовала, что близка к срыву, что ее силы на исходе, что она сейчас просто упадет на пол и больше никогда не сможет подняться. «Мадам, это действительно бактериальный менингит, мы стабилизировали состояние… По-хорошему, надо было ввести ее в искусственную кому, но она очень хорошо реагирует на лечение, поэтому я ограничился седативными… Что касается прогноза, надо подождать». — «Прогноза, какого прогноза, чего ждать?» — «В некоторых случаях могут возникнуть осложнения… На мозг… Но надо подождать, чтобы…» — «Осложнения, какие осложнения?» — «Надо подождать, пока сказать невозможно…» — «Она останется инвалидом на всю жизнь, слепой, парализованной, КАКИЕ ОСЛОЖНЕНИЯ???» — «Успокойтесь, мы делаем все, что в наших силах, чтобы…» — «Простите, извините меня, я могу ее увидеть?»

Молодой врач предупредил ее: «Боюсь, это зрелище не для слабонервных». Он не преувеличил, зрелище было не для слабонервных. Агата выглядела крошечной, микроскопической, она лежала в детской кроватке, ее тельце, казалось, исхудало за несколько часов, под кожей проступали ребра, тоненькие, как карандашные грифели, на ней по-прежнему была кислородная маска, трубка в носу, игла капельницы в руке, «бедное ее тельце», — подумала Алиса. «Через сколько времени вы будете знать про осложнения?» — «Трудно сказать, придется сделать электроэнцефалограмму, тогда у нас будут первые данные… Потом нужно время… Вам надо быть очень внимательной…» — «Да, понятно… Спасибо».

Пришел Ахилл, Алиса все ему объяснила, он понял. Медсестра сделала ему прививку, а заодно и Алисе.

День клонился к вечеру. Смеркалось, люди возвращались к себе домой, усталые, опустошенные после рабочего дня. Снова появился молодой врач и сказал Алисе, что ей нет никакого смысла оставаться здесь, лучше всего будет «пойти домой и постараться немного отдохнуть». Алиса колебалась, ей казалось, что, уйдя домой, она бросит Агату на произвол судьбы. «Мама, пойдем домой», — сказал Ахилл. И она решилась уйти.

Ужинали они молча. Ахилл спросил только: «Что ты скажешь родителям Агаты?» — «Не знаю, там будет видно». — «Она выздоровеет?» — «Да, это очень хороший доктор».

Позже, одна за обеденным столом, Алиса включила компьютер и перечитала страницы, написанные прошлой ночью.

Несмотря на тревогу, несмотря на усталость, несмотря на то что перед глазами стояла Агата в больничной кроватке, ей понравилось.

Она сварила себе кофе, надела наушники, включила музыку и принялась за работу.

3. Пора кончать

Воспоминание времени, проведенном с Алисой, о ее поцелуе, ее теле, об их любви не оставляло Тома весь день. Не успела Алиса уйти, не успел он вернуться к себе, как это воспоминание неслышно подкралось, словно тень, словно кошка, и прочно укоренилось в его сознании, лишь изредка ненадолго исчезая и возвращаясь вновь. Том был в довольно парадоксальном настроении, в нем бушевали эмоции, плохо уживающиеся друг с другом: накатил восторг оттого, что он занимался любовью, восторг, усиленный тем, что любовью он занимался с другой женщиной, не с Полиной. Любовь с женщиной, особенно в первый раз — это его всегда волновало так глубоко, как могло бы волновать долгое и далекое путешествие. Одновременно с восторгом Том испытывал мощное чувство свободы: он занимался любовью, это доказывало, что он еще может кому-то понравиться, что, в свою очередь, открывало перспективы, о которых он давно уже не думал. Но он не привык к такому чувству свободы, и оно его испугало: жизнь не кончилась, это была одновременно прекрасная и ужасная новость. И наконец, капелька грусти щемила ему сердце. Как будто любовь прояснила мысли, как будто она отмыла действительность от наносного, и он видел мир таким, какой он есть: злым, насквозь абсурдным и совершенно безжалостным.

Иными словами, Том был одновременно счастлив и опечален, и этот коктейль противоречивых эмоций как нельзя лучше подходил для продолжения его нынешнего романа.

По крайней мере, так он думал.

Том сел за компьютер, перечитал последние строчки, задумался, что же написать дальше, но в голову ничего не приходило.

Ничего.

Не было ни возможности, ни даже желания писать.

Ноль ощущений.

Ничего.

Он думал об Алисе. Вспоминал ее тело, ее кожу, ее запах, ее лоно.

«Можно ли писать сразу после несчастного случая? — спросил он себя. — Нет! И точно так же нельзя писать сразу после того, как занимался любовью с женщиной, когда ты с этой женщиной в первый раз».

Единственное, о чем он мог думать, — как вести себя дальше: надо ли проявить старомодную вежливость и позвонить Алисе сегодня же вечером (или завтра), спросить, как она, и сказать ей, до какой степени он оценил момент (слово «оценил» показалось ему не очень подходящим, если дойдет до разговора, стоит ли поискать другое)? Или же ему не следует быть слишком навязчивым: сохранить дистанцию, чтобы она не подумала, что он с приветом, что он отчаявшийся, не уподобляться приблудному псу, который ходит хвостом за первым, кто его приласкал?

Итак, добрую часть дня он размышлял, как себя вести: может быть, достаточно будет электронного письма? Нет, электронное письмо — это слишком холодно, электронная почта — это для профессиональных отношений или для разрыва. В электронных письмах есть серьезность, совершенно не подходящая к случаю. Написать в мессенджер? Или в Ват- сап? Да, Ватсап годится! Это молодо, легко и не подразумевает ничего серьезного.

Решено: завтра, не слишком рано (чтобы она не подумала, будто он не спит ночами), но и не слишком поздно (чтобы она не подумала, будто ему плевать), он напишет ей сообщение в Ватсап.

Приняв это решение, Том перестал мучиться, а тем временем наступил вечер. Он посмотрел на Нетфликсе репортаж о спасении в море. Огромные волны швыряли маленькие кораблики во все стороны. Весь этот ветер, вся эта пена, ощущение грубой мощи, исходившее от зрелища разбушевавшейся стихии, очень ему понравились.

И, как бывало каждый раз, когда ему что-то нравилось, он представил, что напишет на эту тему роман.

«Спасение в море».

Он стал выстраивать в уме всевозможные сценарии: кем будет его герой, спасателем или потерпевшим кораблекрушение? Можно вести рассказ с двух точек зрения! В первой части надо будет представить действующих лиц драмы: это будут рыбаки, которым грозит разорение, им пришлось выйти в море, несмотря на тревожную метеосводку. Он покажет этих рыбаков в семье (это будут простые и трогательные люди), подчеркнет беспокойство близких, отношения с женами, кстати, одна из них пусть будет беременна первым ребенком. А потом, рядом со всем этим, он выведет молодого рекрута береговой охраны, в которого никто не верит, причем у этого юноши с морем свои счеты: его отец утонул пятнадцать лет назад в такой же шторм.

На короткое время Том с восторгом ухватился за свою идею, но скоро до него дошло, что это были отголоски фильма «Идеальный шторм», перемешанные с другим, «И грянул шторм». Ему часто приходили в голову истории, которые он когда-то читал или видел, но забыл. Он махнул на идею рукой, сказав себе, что, как бы то ни было, книга о спасении в море требует большой работы по сбору фактов, на которую у него не хватит терпения.

Он лег спать.

Простыни были еще пропитаны запахом Алисы.

Он несколько раз глубоко вдохнул, это было лучше любой прогулки в горах.

Наутро, в десять часов, он попытался написать сообщение Алисе в Ватсап. Это было нелегко, пришлось переписывать несколько раз.

«Привет, хорошо спала?» (Он добавил смайлик-цветочек, стер его, добавил смайлик — прыгающего дельфинчика, стер, добавил смайлик-солнышко и тоже стер. В конце концов он вообще отказался от смайликов.) Подумав, он стер сообщение и написал другое:

«Доброго тебе дня, как он начинается?»

(Он стер и его, «доброго тебе дня» не лезло ни в какие ворота.)

«Привет, привет, как самочувствие с утра?»

(Стер.)

«Привет, Алиса, как ты сегодня, продвигается ли „Feel Good“?»

Он перечитал. Решил, что ничего лучше все равно не придумает, и, с ощущением прыжка в пустоту, послал.

Рядом с сообщением появился значок «доставлено, но не прочитано».

Через час он проверил телефон — сообщение по-прежнему не было прочитано. Настроение испортилось, но он успокоил себя, решив, что «в конце концов, они ведь не женаты».

А потом, сам не зная почему, он вспомнил о двухстах евро, которые дал Алисе.

Что-то крайне мелочное в его натуре заставило его пожалеть о своем поступке. Двести евро, когда он сам в критическом положении, это был полный идиотизм с его стороны. Но другая часть его «я» тотчас отреагировала на эту мелочность почти с отвращением. Эта более романтическая часть сумела его убедить, что, дав эти двести евро, он совершил добрый и бескорыстный поступок, который наверняка пополнит колонку «позитивных действий» в большой книге Кармы.

Беда в том, что ожидание ответа Алисы повергло его в лихорадочное состояние, отнюдь не способствующее работе, и, как и накануне, он не смог написать ни строчки.

Не работать один день — это еще куда ни шло. Но два дня уже грозили серьезно понизить его в собственных глазах.

Не в состоянии писать, он не знал, что делать. Не потеряй он хотя бы работу, провел бы день в колл-центре, вокруг были бы коллеги, разговоры, проблемы, требующие решения, и прочее, что помогло бы ему отвлечься и думать о другом.

Но теперь, без дела и без вдохновения, он попросту уперся в тупик.

Один, дома и в тупике.

Он начинал смотреть множество сериалов на Нетфликсе: про супергероя, наделенного суперсилой, рожденной из электронной энергии; про супергероя, гениально стреляющего из лука; про супергероя, развивающего суперскорость; про полицейского инспектора, разговаривающего с мертвыми; про pom-pomgirls в школе пластической хирургии. Все было скучно. Все казалось сляпанным кое-как, надуманным, предсказуемым, как будто никто больше не утруждался рассказать оригинальную историю в оригинальной манере.

В почтовый ящик упало письмо: «Здравствуй, Том, я запускаю проект издательства онлайн, ищу качественных авторов для подпитки ресурса, если ты заинтересован, завтра совещание в офисе „Стори Фэктори“».

Письмо было подписано: Ален Гарнье.

Ален Гарнье — с этим типом он познакомился, когда тот предложил экранизацию «Дома бешеного пса». Тогда Ален Гарнье занимал пост в руководстве продюсерской компании и загорелся идеей поработать с Томом. Том дал ему прочесть первый вариант сценария, Ален Гарнье сказал, что ему очень понравилось, но надо «пойти еще дальше». Том не очень понял, что значило «еще дальше», но внес немало изменений (деревня стала городом, старый мэр депутатом, близким к Елисейскому дворцу, сын-инвалид школьницей, связавшейся с наркодилером). Ален Гарнье прочел и второй вариант, его опять не устроило, он заставил Тома перерабатывать сценарий несколько раз («дуга характера героя» была недостаточно ясна, его мотивации недостаточно сильны, ему нужна была более репрезентативная back story выходца из рабочего класса 2000-х годов). С каждым новым вариантом энтузиазм Алена Гарнье шел на убыль (на мейлы он отвечал все более эпизодически), и в результате проект был похоронен.

Тому совершенно не хотелось вновь встречаться с этим человеком, он не знал, что такое «издательство онлайн» и что значит «подпитка ресурса», но ему нужны были деньги, и он не мог отказываться ни от чего. Он ответил: «Здравствуй, Ален, выглядит интересно, я буду завтра!»

Прошел день, пустой и вялый. Том регулярно проверял телефон в надежде найти ответ от Алисы, но ничего не было. На его сообщении по-прежнему стоял значок «доставлено, но не прочитано». Он хотел было позвонить, но не стал, решив, что она, может быть, не хочет с ним говорить и что в таком случае он выиграет, если его поведение не будет «вторженческим» (это слово часто употребляла Палина в последние месяцы перед разрывом).

Он заставил себя взяться за последний роман Жоэля Вассёра, получившего премию Ре- нодо два года назад и только что выпустившего новую книгу: «Иветта». Это была романизированная биография его бабушки, в частности рассказ об изнасиловании ее американским солдатом во время Освобождения. Отзывы были восторженные, множество статей и передач, посвященных этому малоизвестному и такому драматическому эпизоду Второй мировой войны: изнасилованиям французских женщин воинами-освободителями. Книжица была маленькая, написанная скупым слогом (критики называли его «целомудренным»), но автор не пренебрег лирическими отступлениями (текст, затрагивающий «святое», говорилось в одной статье). Некий блогер написал: «Через жизненный путь этой женщины, родившейся в 1913 году в Амьене и умершей в 2003-м в Монпелье, мы видим всю историю Французской Республики в ее блеске и ее нищете». В одной газете Том прочел: «За портретом Иветты, написание которого, это чувствуется, было насущной необходимостью, встает непростая судьба Марианны[29] XX века». Том нашел роман хорошо написанным, куда лучше, чем мог бы написать сам, но ему все равно стало скучно, и он не дочитал. Несколько часов он мучился ужасной очевидностью: с одной стороны, у него, Тома Петермана, нет таланта, с другой, он неспособен понять или признать талант у Других.

Час был поздний, перед сном он еще раз проверил сообщения, ответа от Алисы по-прежнему не было.

В постели запах Алисы уже начал выветриваться.

Он проснулся около пяти утра в необъяснимой панике. Проверил сообщения — по-прежнему «доставлено, но не прочитано». Жена ушла от него, дочь его не любила, публику не интересовали его книги, а Алиса даже не удосужилась прочесть его сообщение. Он попытался вспомнить, как они занимались любовью позавчера. Может быть, он сказал или сделал что-то, что ей не понравилось? Может быть, не надо было целовать ее, дав ей двести евро? Момент был неподходящий! Он разозлился на себя: «Жалкий дурень!»

Позже, днем, он отправился в «Стори Фэктори». Ален Гарнье встретил его в холле буржуазного дома, перестроенного в шикарное офисное здание. Это был высокий малый лет шестидесяти, выглядел он как человек, раз в неделю крутящий педали велотренажера и регулярно занимающийся кроссфитом, а улыбался приветливо, как мог улыбаться искусственный разум, запрограммированный умасливать людей.

— Здорово, что ты пришел, — сказал он, — у тебя именно тот профиль, который нам нужен.

— Но о чем, собственно, речь?

— Все очень просто, скоро поймешь.

Они пошли по коридорам, стены были оклеены афишами телефильмов, о которых Том никогда не слышал, за приоткрытой дверью он мельком увидел силуэт девушки с телефоном, «такая молоденькая и выглядит такой серьезной», — подумалось ему. И он почувствовал себя как никогда старым, безработным, выброшенным из жизни со всеми ее неожиданностями, он почувствовал себя совершенно конченым, но не подал виду, притворяясь, будто с интересом слушает рассказ Алена.

— В общем, если угодно, это работа по-американски. Они давно поняли, как важно работать в команде, миф об авторе-одиночке — это так по-французски и так допотопно!

— Да, да, в самом деле.

— Я пытаюсь адаптировать технику менеджмента предприятий к сочинению книг, примерно как это делает шоураннер[30] в сериалах, но более динамично, потому что мы здесь только пишем, нам не нужно продюсирование, как в АВ.

— АВ?

— Да, аудиовизуал. Вот, это здесь.

Том вошел в большой зал. Десяток молодых людей, парней и девушек, лет двадцати пяти максимум, сидели вокруг полированного стола перед лэптопами последней модели. Ален представил его:

— Это Том, человек, имеющий кое-какой опыт в написании текстов. Думаю, будет неплохо иметь его в команде.

Том сел на свободное место рядом с молодым человеком в футболке с рекламой новой видеоигры «Red Dead Redemption 2». Ален занял место во главе стола и запустил программу «Пауэр пойнт».

— Рынок приложений для смартфонов и планшетов переживает бум. В прошлом году его оборот составил четыреста миллиардов долларов. «Стори Фэктори» намерен включиться в этот рынок с предложением книг для чтения на новых гаджетах. Система проста: предлагается один эпизод бесплатно, остальные за деньги. Формат должен быть коротким и емким, люди читают не больше сорока минут в общественном транспорте или на работе между совещаниями. Мы должны, стало быть, делать упор на краткость, саспенс и клиффхэнгер[31]. Для начала в приоритете будут жанры, которые пользуются спросом: если посмотреть рейтинги продаж, это детектив, роман для юношества, любовный роман и эротика. Значит, нужно быстро подготовить серию достаточно сильных пилотных выпусков в каждой из этих областей и предлагать от четырех до пяти эпизодов в день. Мы живем в экономике заппинга[32], не нам ее менять, мы адаптируемся, таков менталитет «Стори Фэктори»!

Пока он говорил, молодые люди быстро строчили на лэптопах. Зал был полон сухой механической трескотни. Сосед Тома в футболке «Red Dead» спросил:

— А куки позволяют работать с ресурсами типа «Амазона», которые предлагали бы наши названия в соответствии со спросом?

— Да, разумеется, это предусмотрено, и покупатели будут получать рекомендацию не только через ньюслеттер, но и в Фейсбуке, Твиттере, Инстаграме.

Зал возбужденно загомонил. Молодые люди явно были в восторге от проекта. Том чувствовал себя на десять тысяч лет.

Позже, когда все расходились, он подошел с Алену Гарнье и спросил:

— Значит, если я работаю на тебя, тебе нужно предлагать истории, так?

— Да, точно. Посылай все Пэтси, она будет заниматься технической стороной.

Том не знал, кто такая Пэтси, но ничего не сказал, только спросил (и это потребовало изрядного усилия):

— Насчет оплаты?..

Ален положил свою большую руку спортсмена ему на плечо и сказал:

— Мы предлагаем пятьдесят евро за тексты, утвержденные Пэтси и опубликованные на ресурсе.

— Пятьдесят евро?

— Да, теперь, с развитием проекта, оплата, может быть, вырастет, но все креативщики на одном уровне, здесь нет младших и старших, у нас команда стартап!

Садясь в машину, Том еще раз проверил сообщения. Пришла эсэмэска от матери («Милый, я знаю, что ты очень занят, но мой компьютер совершенно завис, на помощь!»), но опять ничего от Алисы. Его сообщение по-прежнему было «доставлено, но не прочитано». Он встревожился, это уже ненормально! А если что-то случилось? Если расследование похищения Агаты тайно велось специально подготовленными агентами? Если Алису уже арестовали и она в камере? Сыщики наверняка доберутся и до него! Найдут его сообщения! Его обвинят в пособничестве! Будут допрашивать! Его охватила уверенность, что уже сегодня он будет ночевать в тюрьме. Он решил проявить солидарность, признаться в соучастии, разделить вину, Алису наверняка впечатлит его самопожертвование, и он представил, как лет через десять, когда оба выйдут на волю, постаревшие, но закаленные тюремной жизнью, они встретятся и вместе уедут жить на скромную ферму в Пиренеях, где, вдохновленные влажным покоем гор, напишут в четыре руки книгу-свидетельство о жизненном пути «проклятых любовников». Эта романтическая перспектива даже вышибла у него слезу. Неожиданно окрыленный, он позвонил Алисе. Телефон отозвался долгими гудками и переключился на автоответчик: «Здравствуй, это Том, я немного беспокоюсь. У тебя все в порядке?» Он повесил трубку, подождал немного в надежде, что она перезвонит, но звонка не было.

Он позвонил матери и сказал ей, что едет.

Мать Тома была последним человеком, еще верившим в его талант. Издатель публиковал его из лояльности, может быть, по привычке, больше не ожидая какого-либо успеха, Полина перестала в него верить через несколько лет брака, дочь не верила никогда, журналисты, еще получавшие экземпляры его книг через пресс-службы, продавали их букинистам, не открывая, а когда он выпускал новый роман, книжные магазины заказывали один-два экземпляра (если заказывали) и ставили их во второй ряд, за другими книгами, более престижными, более «в духе времени», более продажными, более интересными, одним словом — лучшими. Даже он, Том, больше в себя не верил. Это просто стало привычкой: он всегда писал и продолжал писать, вне зависимости от таланта и успеха.

Но когда он бывал у матери, все, о чем мечталось когда-то, накатывало вновь. Ему достаточно было переступить порог ее старой квартирки, пропахшей кошками, стиральным порошком и овощным супом, чтобы вдруг, хоть на короткое время, почувствовать себя величайшим писателем на свете. Он был тем, кто «оставил творческое наследие», он был Стивенсоном, Достоевским, Борхесом, Гарсия Маркесом, он был сам себе «Плеядой»[33]. А что он не богат и не признан широкой публикой — это ничего не значило. Наоборот, это было лишним доказательством его гения, нет, единственным истинным доказательством. Слава всегда подозрительна, Кафка и Мелвилл умерли в безвестности (тут мать всегда вспоминала «негодяя Поля Морана[34]», которого сегодня никто больше не читает, зато как он был знаменит во Франции Виши, сам маршал Петен пожаловал ему престижный пост посла в Бухаресте и зарплату министра).

Мать кое-как перебивалась на до смешного маленькую пенсию, но ела она немного, никуда не ходила, не путешествовала, сама штопала одежду и включала отопление, только когда ей грозила смерть от холода. После кончины второго мужа (от скоротечного рака прямой кишки) она жила одна, читала давно покойных авторов, наблюдала через окно, как сменяются времена года в парке напротив ее дома, и просматривала онлайн-каталоги престижных аукционов («Сотбис» и «Кристис», ничего больше), что погружало ее в отрадную мечтательность. В тесной квартирке, перегруженной великоватой для нее мебелью (огромный стол, диван размером с катер), сохранившейся с тех времен, когда Петерманы жили в своем доме, красовалась справа от входной двери витрина, которая, как мавзолей во славу экзотического божества, превозносила гений Тома: все издания всех его книг (включая редкие переводы), все журналы, в которых были опубликованы его тексты, все рецензии, все фотографии, даже неудачные, скачанные из Интернета (на них он сидел на стендах книжных салонов или с микрофоном в руке зачитывал отрывок публике культурного центра).

Бывая у матери, Том с удовольствием возвращался в прошлое, предаваясь иллюзии, которую читал в ее глазах. Он вспоминал свои детские надежды, уверенность, что станет признанным писателем, богатым и знаменитым, и в доме матери ненадолго верил, что добился своего. Поверив в это, он мгновенно преображался: говорил тверже, голосом нейрохирурга, ставящего диагноз, держался прямее и ходил с уверенностью президента в момент открытия судоверфи.

Он уладил проблему матери (просто перезагрузил компьютер, но мать смотрела на него с восхищением), потом они сели пить чай, и ему, как обычно, пришлось рассказывать, над чем он сейчас работает.

— Я должен сдать этот роман через несколько месяцев. А еще я начал совместный проект с одним человеком, но идет не так хорошо, как хотелось бы, — говорил Том.

В окно он смотрел на мир, живущий своей обычной жизнью в полном равнодушии к его писательской судьбе. В машинах ехали люди, которые его не знали, автобусы были набиты людьми, которые его не знали, самолет в небе нес на борту триста восемьдесят пассажиров, которые его не знали, пешеходы переходили улицу, не зная его, не зная ни одной из его книг, понятия не имея, что есть в этом городе человек, который провел почти тридцать лет жизни на стуле за компьютером, сочиняя истории, и хотел, чтобы они были интересными, но, судя по всему, ничего подобного не получилось.

— Я думаю, пора кончать, — сказал он матери.

Сказал и сам удивился. Как будто мимолетная мысль помимо его воли облеклась в слова. Мать тоже смотрела на него удивленно.

— Кончать? Что кончать?

Том вдруг понял, что сказанное, наверно, крутилось у него в голове уже давно.

— Кончать писать. Боюсь, с меня довольно. Боюсь, я не создан для этого. Боюсь, я пишу плохо. Если бы я писал хорошо, действительно хорошо, давно бы что-нибудь произошло.

— Это ничего не значит! Кафка продавал не больше восьмисот экземпляров, мало того, он почти никогда не мог закончить свои книги, и…

Том перебил мать:

— Мама! Я не Кафка! Я всего лишь твой сын. У меня нет больше денег, и мне обрыдло писать. Обрыдло верить, что я способен писать, обрыдло сидеть за компьютером и выжимать из себя истории, притянутые за уши, к тому же плохо написанные! Я только что несколько дней пытался написать сцену, где люди ходят в кромешной тьме с фонариками, и получается фигня! Фигня. Я перечитал, все равно что ребенок пытался бы написать рецепт торта! Черт, я не горжусь ни одной из моих книг, у меня нет ни таланта, ни ума, чтобы писать книги. Психологи оказались правы: я неспособный, я всегда думал, что «вспомогательная школа» была ошибкой, но никакой ошибки нет, я всегда никуда не годился! И это совсем не страшно, в мире полно никуда не годных людей, и они прекрасно живут. Все эти годы я никуда не годился, но у меня были амбиции, я никуда не годился и лгал себе. Я уверен, что, признай я раньше, что никуда не гожусь, был бы куда счастливее!

Мать отпила глоток чая. Она задумалась, будто поняла что-то важное, и посмотрела на него с широкой улыбкой.

— Я думаю, у тебя депрессия. Это нормально. Все великие писатели были подвержены депрессиям — Вирджиния Вулф, Теннесси Уильямс… Советую тебе почитать Уильяма Стайрона, «Зримую тьму», он пишет что-то вроде: «Один из самых распространенных симптомов — когда чувствуешь ненависть к себе или, во всяком случае, слабеет самолюбие».

Том не стал спорить. Это было бесполезно. Мать никогда не поймет, но сам он наконец понял.

Выйдя от матери, он снова проверил телефон: «Доставлено, но не прочитано». Еще раз попытался дозвониться, однако Алиса не ответила. Он сел в машину, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, как делают, просыпаясь, монахи Шаолиня. Что-то изменилось: признание своей негодности наполнило его блаженством с нотками ностальгии. Он подумал, что такое ощущение, наверно, испытывают, умирая от холода.

От охватившего его покоя создалось впечатление, что терять ему нечего, и он решил поехать к Алисе домой. Том не знал, где она живет, но поиск по справочнику «118.712fr» выдал ему адрес. Он ввел его в навигатор своего телефона и поехал, следуя указаниям механического голоса. Как приятно было смириться с заурядной судьбой, какое умиротворение даровал отказ от всех амбиций! Он вдруг почувствовал себя как достигший пробуждения Сиддхартха в романе Германа Гессе, пусть рушится мир, пусть опишут его мебель, квартиру, вынут позвоночник и конфискуют глаза, ему плевать, он — лишь молекула, на короткое время живущая в огромной вибрации мира. В унисон его мыслям радио передавало «Песни об умерших детях» Густава Малера, это было невыносимо грустно, он подумал обо всех своих книгах, с таким трудом написанных и ныне забытых, и сказал себе, что, наверно, надо их похоронить, как умерших детей, да, он положит все хранящиеся дома экземпляры в чемодан, выроет яму в лесу, и там будет их могила.

Эта мысль очень ему понравилась, и он решил сегодня же купить лопату.

Голос из навигатора сообщил ему, что он приехал по адресу. Том остановился перед небольшим и довольно неказистым домом на углу двух улиц, тоже неказистых. Он припарковался, нашел звонок с именем Алисы и позвонил.

Был конец дня, он понятия не имел, дома ли Алиса в этот час и в этот день, он, в сущности, очень мало знал о ее жизни, может быть, она сбежала с Агатой, а может, как он думал сегодня утром, в тюрьме. Но в домофоне раздался детский голос:

— Кто там?

— Э-э… Это Том, друг Алисы.

— А… Мамы нет дома… Она в больнице… Вернется через час.

— В больнице?

— Да. Хотите подняться?

Том поколебался, но все же сказал:

— Да… Я подождал бы ее, если не помешаю.

Дверь подъезда открылась. Он поднялся на лестничный пролет. В дверном проеме стоял мальчик лет восьми-девяти.

— Ты Ахилл? — спросил Том.

— Да, мама говорила вам обо мне? — сказал мальчик, впуская его.

Квартирка была крошечная. Гостиная/столовая четыре метра на три с единственным окном, выходящим на улицу, в глубине узкий темный коридорчик, который, должно быть, вел в спальни и в ванную.

— Да, она мне много о тебе говорила.

— А как вас зовут?

— Том.

— А, да, вы писатель. Это вы поможете ей написать роман?

Том кивнул. Ему не хотелось объяснять ребенку, что вот уже час, как он больше не писатель. Он спросил:

— Что с твоей мамой? Почему она в больнице?

— Это с Агатой. Дочкой ее друзей. Она сейчас живет с нами и заболела. У нее был менингит.

— Менингит?

— Да, ей было очень плохо. Она могла умереть! Но сейчас, слава Богу, уже лучше. Ее выпишут завтра или послезавтра. Мама весь день с ней в больнице, а вечером возвращается побыть со мной.

— Я уже два дня пытаюсь дозвониться твоей маме! Вот почему она не отвечала!

— Не знаю… Наверно… Сегодня она забыла свой телефон дома, а в больнице телефоны все равно запрещены, и потом, когда она возвращается, то пишет и ничего вокруг не замечает.

— Пишет? Ты знаешь, что она пишет?

— Она пишет роман. Приходит домой, садится сюда, — Ахилл показал на ноутбук на обеденном столе, — и пишет… Всю ночь. Утром я просыпаюсь, а она все еще пишет. Когда я ухожу в школу, она выходит со мной и идет в больницу к Агате.

— Она, наверно, совсем вымоталась!

— Она сказала мне, что немного спит в больнице. Сказала, что там есть большие кресла, специально для родителей, когда они устали.

Том посмотрел на компьютер.

— Если хотите, можете почитать, пока ее ждете, — предложил Ахилл.

— Нет! Я не буду! Это личное, понимаешь?

— Ну, не знаю… Я думал, что вы делаете эту работу вдвоем.

На самом деле Тому очень хотелось прочесть, что могла написать Алиса за эти две ночи.

— Ладно, я только взгляну. Надеюсь, она не рассердится.

— Не рассердится, она вас любит.

— Это она тебе сказала?

— Да, она сказала, что вы очень умный и она счастлива, что встретила вас.

— Это еще не значит, что она меня любит.

— Не знаю. Ладно, мне надо делать уроки. Так что вы можете просто ее подождать. Или подождать и почитать.

Ахилл достал из портфеля тетради и положил их на обеденный стол. Том сел рядом, посмотрел на ноутбук и открыл его.

— Я так и знал, что вы будете читать! — сказал Ахилл.

Том подумал, что этот ребенок умен не по годам. Он пригляделся к нему, мальчик очень походил на Алису: подбородок, форма глаз, рот, пожалуй, тоже.

Потом он начал читать.