Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ века. Гуманитарные исследования. Выпуск 3

Предисловие

Изучение контактных зон, результатов межкультурных взаимодействий — одна из популярнейших тем современных гуманитарных исследований. Ожидания конкретных результатов связаны с обращением к локальным зонам приграничья, отдельным регионам, каким является Карелия. На протяжении столетий географическое соседство русских, карел и финнов, разносторонние межэтнические контакты были постоянным фактором их исторического развития. В динамичном ХХ в., отмеченном крупными социальными сдвигами и трансформациями, оформлением советско-финляндской государственной границы, характер и результаты контактов этносов-соседей приобрели новое политическое, экономическое, социальное и художественное наполнение.

Основная идея этой книги заключается в том, чтобы рассмотреть далеко не новую в историографии тему под единым углом зрения (но, безусловно, с сохранением индивидуальной исследовательской оптики) и по возможности целостно и рельефно, насколько это возможно в рамках сборника статей, раскрыть ту сложную и неоднозначную роль, которую сыграли в истории Карелии ХХ в. Финляндия и финская культура, показать разные стороны меняющейся, динамичной модели контактирования культур в их разнообразных проявлениях, включая каналы и сферы распространения финского влияния.

Проект «Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ в.» получил поддержку программы Отделения историко-филологических наук РАН «Русская культура в мировой истории». Основную часть авторского коллектива составили сотрудники Института языка, литературы и истории КарНЦ РАН. Однако создание полноценной картины, представляющей тему достаточно широко, было бы невозможно без участия наших коллег из Петрозаводского государственного университета, а также исследовательских центров Москвы, Хельсинки и Йоэнсуу. Выражаю искреннюю признательность всем, кто откликнулся на предложение участвовать в подготовке этой книги. Надо полагать, международный проект, объединивший академических и университетских исследователей, способствовал интеграции академической и вузовской науки. Хочется надеяться также, что публикация этого сборника послужит если не сближению разных научных школ и направлений, то, по крайней мере, улучшению взаимопонимания между их представителями.

Среди авторов статей — историки, социологи, исследователи языка, литературы, изобразительного и музыкального искусства. Многие из них внесли заметный вклад в развитие данного направления историографии, опубликовав монографии и защитив диссертации по истории Карелии и Финляндии, экономическим и культурным связям этих сопредельных территорий. Наряду с традиционными для исследуемой проблематики сюжетами, углубленными и развитыми в ряде статей этого сборника, в книге также представлены новые и малоизученные темы. Так, сквозь призму лингвистического анализа рассматривается практика языкового моделирования в Карелии 1920—1930-х гг., освещается музыкальное творчество финских иммигрантов, раскрывается целый ряд демографических характеристик финской диаспоры в Карелии. Статьи на «старые» сюжеты опираются на не использовавшиеся ранее источники, постоянно развивающуюся историографию вопроса; ряд из них отличает новый ракурс прочтения уже известных фактов. Так, по-новому зазвучала тема военного противостояния, освещенная с позиций «устной истории».

Российская Карелия с давних времен входила в состав русского государства. Начиная с XII—XIII вв., когда карельские земли оказались в зоне политических, экономических и идеологических интересов Великого Новгорода, сюда проникает и утверждается православие, определяя в дальнейшем судьбу древнего народа. Часть карельского этноса существовала по другую сторону границы — в Финляндии, на протяжении нескольких веков являвшейся шведской провинцией и лишь в начале XIX в. получившей национальную автономию в виде Великого княжества Финляндского, уже в составе Российской империи.

В 1809—1917 гг., когда Российскую Карелию и Финляндию разделяла лишь таможенная граница, в приграничных районах активно развивалась торговля, сопровождавшаяся установлением родственных связей и упрочением культурных контактов. В статье, открывающей данный сборник, Марина Витухновская и Пекка Кауппала рассматривают специфику экономических моделей двух соседних регионов, имевших, казалось бы, одинаковые природные, климатические и сырьевые предпосылки для своего развития. Авторы опираются на классический труд Дитера Сенгхааза, давшего обстоятельный анализ «финляндского чуда», привлекают разнообразные источники. Проведенное исследование показывает, что в начале ХХ в. российские власти не воспользовались теми преимуществами, которые давало для развития Карелии соседство с Финляндией, успешно двигавшейся по пути модернизации. В качестве одного из ярких подтверждений раскрывается ситуация в дорожном строительстве: создание в приграничье новых путей сообщения, способных дать выход в развитую систему дорог княжества, блокировалось с целью изоляции карел от Финляндии.

М. Витухновская и П. Кауппала подчеркивают, что «различия в сельскохозяйственных системах и были основной причиной, с одной стороны, экономического отставания Российской Карелии, а с другой — соответствующего подъема Финляндии в XIX в.» Тему аграрного развития двух регионов продолжает статья Вадима Баданова и Николая Кораблева. Предметом их рассмотрения является вопрос о заимствовании финляндского агрохозяйственного опыта Олонецким губернским земством. Авторы отмечают, что реальные предпосылки для применения в Карелии отдельных передовых форм организации сельского хозяйства возникли в период столыпинских преобразований. Анализ многочисленных публикаций в местной прессе, прежде всего в земском издании, позволил выявить основные сферы деятельности, в которых заимствования финляндского опыта по интенсификации сельскохозяйственного производства дали конкретные, хотя и ограниченные, результаты. Таковыми являлись внедрение мелиорации, травосеяния, осуществление мероприятий по улучшению племенного состава крупного рогатого скота (включая приобретение в соседней стране экземпляров животных улучшенной породы), создание земских пунктов маслоделия с использованием закупленного в Финляндии оборудования. Статья содержит также любопытный вывод о том, что эффект столыпинской реформы, в целом не достигшей по ряду причин своей главной цели в Олонецкой губернии, ощутимее проявился в ее западных, карельских уездах, крестьянское население которых было более осведомлено об опыте хозяйствования финляндских фермеров. В. Баданов и Н. Кораблев констатируют, что состояние российско-финляндских отношений в начале ХХ в. провоцировало взаимное недоверие и мешало развитию устойчивых и тесных контактов между аграриями двух стран.

Ситуация 1905—1907 гг., когда Российская Карелия становится все более очевидным объектом интересов России и Финляндии, а карельский вопрос стал «достоянием общественности», раскрыта в статье Марины Витухновской. Автор рассматривает тему сквозь призму финского влияния на национальную мобилизацию карел. Конспективно прослеживая значение Карелии и ее культуры в формировании в XIX в. финского национального мифа, М. Витухновская отмечает значение карелианизма — интереса финских национальных романтиков к Карелии — для формирования идеи Великой Финляндии и зарождения движения, получившего в российской прессе начала ХХ в. название «панфиннизм». Торговцами-коробейниками Беломорской Карелии к этому времени был создан своего рода «культурный мост», который использовали финские активисты, стремившиеся к культурной и идеологической экспансии в Российскую Карелию. Первая в истории Карелии национальная организация — Союз беломорских карел — была создана в Финляндии в 1906 г. Причем, как подчеркивает Марина Витухновская, в ее составе преобладал «финский компонент». Излагая способы борьбы российских властей с так называемой «панфинской пропагандой», среди которых центральное место занимали полицейские меры, автор отмечает, что тем самым «болезнь не лечилась, а загонялась вглубь, ибо не были решены те коренные проблемы края, которые определяли тягу карел к Финляндии».

Столкновение россиийско-финляндских интересов в Карелии охватывало различные сферы, включая религию и образование. Предметом рассмотрения в одной из статей этого сборника является состояние народного просвещения в крае и некоторые попытки его модернизации по финскому образцу. Ситуация в сфере образования Карелии конца XIX — начала ХХ в. показывает, как в очередной раз вступали в противоречие дискурсы о российской самобытности и заимствовании западных образцов. Российские власти опасались, что в условиях идеологического противостояния культурно-просветительная экспансия из Финляндии могла привести к формированию профинского карельского национального движения, к отрыву карел от России. «Лютеранский поход» в Карелию и борьбу православной церкви против финского влияния характеризует Юрий Шикалов. Он отталкивается от сформулированного М. Витухновской тезиса о том, что «процессы формирования национального самосознания, движения к «национальному самоопределению» заразительны, они имеют свойство распространяться, как цепная реакция». Автор затрагивает вопрос о языке богослужений — один из самых болезненных в деятельности русской православной церкви в Беломорской Карелии. Анализируя масштабы миссионерской работы финских активистов, исследователь отмечает отсутствие единой точки зрения на эту проблему у современных историков. В рассуждениях по данной теме Ю. Шикалов опирается в основном на материалы российской и финляндской периодической печати.

Карельское национальное движение, сформировавшееся под влиянием Финляндии и тесно связанное с нею, всё активнее проявляло независимость. События в постреволюционной Карелии показали, что к этому времени в условиях новой политической ситуации российские карелы были готовы отстаивать собственное видение перспективы национального развития края.

В начале ХХ в., когда доля финнов в составе населения Карелии была невелика[1], финское культурное влияние шло главным образом из Великого княжества Финляндского. После 1917 г. ситуация принципиально изменилась: в Карелии сформировалась влиятельная финская диаспора, основу которой составили революционеры-иммигранты — красные финны. Ирина Такала в своей статье обобщает результаты собственных многолетних изысканий и дает обстоятельную характеристику «финского периода» в истории советской Карелии, уделяя первоочередное внимание вкладу финнов в развитие Карелии. Она отмечает, что еще в 1918—1920 гг. Эдвардом Гюллингом были сформулированы предложения об организации «особой Карельской коммуны», что позволяло решить важнейшие политические задачи большевиков: удовлетворить национальные интересы карельского народа, лишить Финляндию оснований претендовать на Восточную Карелию и создать плацдарм «для революционизирования не только Финляндии, но и всей Скандинавии». Совпадение предложений Гюллинга с большевистскими принципами национальной политики того времени предопределило политическую судьбу Карелии, а после карельского восстания 1921—1922 гг. московское руководство сделало ставку на красных финнов.

Лидеры диаспоры находились во главе республики и в значительной мере определяли стратегию ее развития, проводили идею строительства на границе с Финляндией образцового советского общества. При этом, как показывает Ирина Такала, в 1920-е гг. ошеломляющие успехи Карелии в экономической сфере в значительной мере стали результатом разумного заимствования финляндского опыта, хотя публично об этом, разумеется, не говорили. Миграционная политика красных финнов повлияла на складывание «национальной карты» Карелии: в начале 1930-х гг. расширился приток рабочих-финнов из Северной Америки. Составляя к 1933 г. немногим более 9% населения республики, финны внесли большой вклад в ее развитие даже в неблагоприятных условиях периода «социалистического штурма». Особый интерес представляет предпринятый И. Такала анализ архивных материалов, проливающих свет на проблему непростых отношений финнов-иммигрантов и жителей Карелии, на роль прессы в формировании имиджа иностранных переселенцев.

Финский язык и финская культура в 1920—1930-е гг. играли огромную роль в жизни КАССР. Приграничное положение Карелии, ее меняющаяся роль во внешнеполитических планах советского руководства — все это наложило глубокий отпечаток на особенности политического, социально-экономического развития края того времени и спустя десятилетия остро проявилось, в частности, в языковой ситуации конца ХХ в., в спорах вокруг создания литературного карельского языка, долгие годы испытывавшего значительное влияние со стороны языка финского. Карельская национальная литература также формировалась во многом под влиянием финской литературы. Широкий спектр вопросов о роли финского фактора в развитии культуры советской Карелии, обозначенных Ириной Такала, получил более детальное рассмотрение в статьях Е. Клементьева, А. Беликовой, Е. Сойни и П. Суутари.

В 1920—1930-е гг. наряду с крупными изменениями в политике и народном хозяйстве страны менялись и взгляды руководства Советского Союза на проблему выбора языка делопроизводства, обучения и культуры, функции которого передоверялись то финскому, то карельскому, то русскому языку. Александра Беликова, с учетом опыта предшественников, предпринимает попытку определить, в какой степени и каким образом языковая политика отразилась на структуре финского языка, прежде всего, на лексике. Место финского языка в Карелии можно назвать уникальным в том смысле, что из всех языков, использующихся в качестве государственных за пределами СССР, только он получил статус официального в одной из советских республик. Политическим руководством перед лингвистами ставились определенные цели, в результате чего язык становился не только средством, но и объектом политики. С одной стороны, власти пытались предотвратить опасное расширение влияния финских иммигрантов, для чего считали необходимым ввести в употребление заимствованную из русского языка лексику, соответствующую новым советским реалиям и отличающуюся от неологизмов буржуазной Финляндии. С другой стороны, язык должен был оставаться понятным для финского пролетариата, на которого возлагались надежды в деле экспорта революционных идей.

Языковая политика и языковая ситуация тесно коррелировали с процессом становления литературы в Карелии. Финское руководство делало серьезную ставку именно на развитие финноязычной литературы. В 1931 г. из 44 членов Карельской ассоциации пролетарских писателей 27 были финнами. Рассматривая вклад финнов в литературное движение Карелии, Микко Юликангас признает, что «их ведущая роль оказала деструктивное воздействие на литературный процесс республики», имея в виду, в частности, невысокий в целом художественный уровень финноязычной литературы, поставленной на службу политике.

В статьях Елены Сойни и Пекки Суутари рассматривается творчество финских иммигрантов — рабочих и представителей художественной интеллигенции, в котором проявились их эстетические вкусы и пристрастия. По мнению Елены Сойни, поэтизацией труда финские поэты-иммигранты развивали одну их традиций финской литературы. В их произведениях со всей очевидностью обнаружились в значительной мере утопические политические идеалы.

«Финский компонент» в музыкальной жизни республики рассматривается в контексте общего «художественного процесса». Пекка Суутари не только характеризует роль финских иммигрантов в организации музыкальной жизни, становлении музыкальных коллективов. В его статье открывается особая, малоизвестная сторона городской повседневности Карелии 1920—1930-х гг., дается представление о мелодиях, которые создавали музыкальную атмосферу того времени, выливались на улицы из стен ресторанов, клубов и музыкальных площадок Петрозаводска.

В 1935 г. вместе с началом борьбы с «финским буржуазным национализмом» в истории советской Карелии заканчивается и «финский период». Две трети всех финнов Карелии стали жертвами последовавших репрессий, а около 4 тыс. были расстреляны. В это трагическое время зловеще-пророческое звучание приобрели написанные в 1929 г. Людвигом Косоненом (1900—1938) строки: «Суть не в одном человеке, суть в миллионах... Они исполняют то, о чем мечтает, что провозглашает человек за трибуной».

Специальный раздел книги — «Память о войне» — отражает периоды военного противостояния, когда жители Карелии и Финляндии по воле политиков оказывались воюющими сторонами. Особенностью современной историографии является все более пристальное рассмотрение темы с позиций исторической памяти и устной истории. В небольшой статье Елены Дубровской о событиях Гражданской войны и иностранной интервенции 1918—1920 гг. в карельской глубинке использованы свидетельства мемуаристов, собранные в основном в 1930-х гг. Автор показывает, как психологическая атмосфера войны меняла взаимовосприятие этносов-соседей. В общих чертах в статье обозначено такое перспективное направление исследований, как трансформация исторической памяти, смещение акцентов и оценок в зависимости от целого ряда факторов.

На биографических материалах, но уже периода Второй мировой войны основана статья Татьяны Никулиной и Ольги Киселевой. Авторы анализируют «народную репрезентацию» памяти в ее соотношении с официальной версией событий. Обширный фактический материал рассматривается ими с учетом важного с психологической точки зрения травматического опыта, приобретенного поколениями, прошедшими войну. Также принимаются во внимание особенности личных интерпретаций событий представителями разных этнических групп. Сюжет, раскрывающий характер гендерной составляющей в политике финских оккупационных властей, представлен в статье Алексея Голубева. Исследователь, в частности, показывает, что созданный финнами образ «новой» карельской женщины, использовавшийся с целью визуальной пропаганды, реконструировал ценности традиционного общества. Автор делает заключение о том, что идеологические шаблоны не работали там, где отсутствовал контроль, и в этом случае отношения между финскими мужчинами и женщинами, жившими на оккупированных территориях, могли развиваться по традиционным социально-психологическим схемам.

Очередной цикл национальной политики в Карелии разворачивался в условиях новых реалий послевоенного времени. Решающим внешнеполитическим фактором было принципиальное изменение отношений СССР и Финяляндии, а внутриполитический контекст определялся повысившимся с 1940 г. статусом республики, переведенной в ранг союзной. В результате перемещения в Карелию тысяч ингерманландских финнов (перепись 1959 г. зафиксировала максимальную для всего ХХ в. численность финнов в Карелии — 27,8 тыс.), изгнанных с родных земель, финская составляющая в культуре Карелии приобрела новое наполнение. Важными социальными аспектами этнокультурного взаимодействия в эти годы являлись процессы адаптации финнов-ингерманландцев к условиям полиэтничной среды, изменение статуса финского языка и сужение сферы его использования. Соотношение финского и русского факторов в процессе национального строительства в Карелии в первые послевоенные десятилетия все более менялось в пользу второго.

Лариса Захарова в своей статье справедливо отмечает, что национальный профиль Карелии послевоенных лет не в последнюю очередь определялся наследием национальной политики довоенного времени. Послевоенная волна коренизации, сориентированная на финскую языковую основу, постепенно стихала, наталкиваясь на тотальный дефицит кадров и целый ряд прочих проблем, включая бесперспективность получения школьного образования на финском языке для социальной мобильности конкретного человека. Дальнейшая судьба финского языка в Карелии второй половины ХХ в. (начиная от времени его функционирования преимущественно в пределах внутриэтнической среды вплоть до «языкового бума» 1990-х гг.) стала предметом детального анализа в статье Евгения Клементьева и Александра Кожанова.

Состояние национальной литературы, кровно связанной с проблемами языковой политики, Тууликки Курки анализирует и оценивает сквозь призму локальности, понимаемой как «многоголосый концепт»: с одной стороны — своеобразное «обрамление повседневности», с другой — как результат социального конструирования. Статья охватывает различные этапы в развитии финноязычной литературы Карелии, вплоть до начала XXI в. Новейшему периоду истории также посвящено исследование Елены Марковой, предпринявшей попытку рассмотрения феномена становления «женской» литературы Европейского Севера России и Финляндии.

Появление и развитие новых официально санкционированных направлений культурных связей между Карелией и Финляндией в 1950—1970-е гг. прослеживает Людмила Вавулинская. Ею выявлены основные формы сотрудничества в сфере культуры, образования, туризма, а также сложности, обусловленные идеологическими установками в области развития побратимских связей.

Социально-демографический состав финского населения Карелии охарактеризован в статьях карельских этносоциологов. Виктор Бирин очерчивает основные тенденции развития брака и семьи у финнов Карелии, раскрывая их своеобразие. Его коллега Евгений Клементьев обстоятельно анализирует социально-профессиональную структуру, выявляет специфику профессиональной занятости финнов и уровня их образования, показывает особенности межпоколенной социальной мобильности. В сферу внимания Светланы Яловицыной попадает новый для конца XX в. аспект в финском влиянии — миссионерская деятельность евангелической церкви Финляндии, которая изучается в контексте межконфессиональных отношений. В этот период усилились экономические и культурные связи Республики Карелия с Финляндией и соседняя страна стала играть заметную роль в развитии экономики, в сфере образования, науки и искусства, в религиозной жизни Карелии.

Последнее десятилетие XX в. — период возрождения национального самосознания финнов-ингерманландцев Карелии — является одним из наиболее сложных для исследования. Истоки процесса этнической мобилизации ингерманландских финнов, проблемы их политической реабилитации, идеология и организация финского национального движения в Карелии представлены комплексом документов, изданных недавно Институтом ЯЛИ. Авторы сборника отмечают во введении, что геополитический фактор обусловил как затяжной характер репрессий в отношении ингерманландцев, так и сложность, длительность и другие особенности процесса их реабилитации. Эта публикация, также осуществленная в рамках проекта «Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ века», дает в руки исследователей корпус материалов, позволяющих представить этапы этнической мобилизации, а вместе с тем проследить и весь ход реабилитационного процесса.

Очевидно, что история Карелии прошедшего столетия представляет широкую панораму многоплановых проявлений сложного процесса взаимоотношений культур в различных социально-политических условиях. Изучение разнообразных аспектов этой обширной темы важно не только для выявления реалий конкретно-исторического процесса, но и для развития теоретической базы междисциплинарных гуманитарных исследований, углубленного понимания форм сосуществования культур, способных в зависимости от конкретных условий приобретать характер противостояния, столкновения, контактирования или взаимодействия.

Ольга Илюха