Flamma

Глава XLI. Предварительное заключение

Архидьякон Собора святого Павла Люциус Флам уже месяц томился узником в одной из тюремных башен грозного Тауэра. Целый месяц прошел со дня его ареста, но теперь, 5 августа 1666 года, следствие по всем пунктам его обвинения подошло к концу, и был назначен день первого судебного заседания. Первого, потому что преступлений архидьякона набралось далеко не на одно разбирательство. И даже, найденный при обыске в тайной комнате священника, дневник, не упростил, а, совсем наоборот, усложнил судейскую задачу. Ведь помимо описаний снов и видений, по мнению многих явственно указывающих на душевное расстройство обвиняемого и на которые можно было просто закрыть глаза, в нем упоминались имена некоторых весьма высокопоставленных особ королевства, с умолчанием или оглаской которых все могло оказаться несколько сложнее.

Что же касается самого Люциуса, то пока полицейские и судейские чиновники выбивались из сил в поисках путей обхода возникших в его деле затруднений, он, заключенный в Тауэр, получал все новые и новые заверения в преданности и обещания помощи от своих друзей: епископа, Адама Дэве и семейства Эклипсов. Причем епископ, имевший больше всех оснований упрекнуть архидьякона во лжи и недоверии (впрочем, поначалу он так и сделал и даже на несколько дней обиделся), прочтя любезно предоставленную господином Хувером копию дневника своего друга и, следовательно, ознакомившись с частью его душевных терзаний, первым прочно занял позицию архидьякона и самозабвенно ударился в хлопоты по его спасению. Немаловажной заслугой епископа было уже то, что все преступления священника решили рассматривать не в совокупности, а по отдельности.

— Не волнуйся, Люциус, — говорил прелат во время своих частых наездов в Тауэр. — Весной ты так успешно свел некоторые знакомства, что сейчас можешь ни о чем не тревожиться: мелочами, незаметно, но они уже начали помогать тебе и в нужный момент сыграют свою главную роль.

Впрочем, архидьякон и не думал беспокоиться, ибо другими посетителями Тауэра, постоянно навещавшими здесь Люциуса, были Генри и Анна (само собой детей в эти мрачные казематы они старались не брать). Чета Эклипсов, в отличие от епископа, не имела никаких официальных сведений о ходе расследования и тем более копии дневника архидьякона, однако, вера их в его невиновность или, в худшем случае, надежда на его справедливость была, вследствие своей слепоты, еще более для Люциуса утешительна.

Хуже дело обстояло с третьим другом — констеблем. Тот принялся помогать священнику с тем же усердием, что и епископ, но был гораздо прямолинейнее и зашел к проблеме с другой стороны, напомнив не о друзьях Люциуса, а о нажитых им врагах.

— Бэкингем, впервые после поражения на дуэли, гордо поднял голову, — говорил Дэве, весьма предусмотрительно этим обстоятельством озаботившийся. — А, кроме того, говорят еще и о том, что против вас уже готовы дать показания несколько свидетелей, имена которых в интересах следствия не разглашаются. И даже епископу, — показал он свою осведомленность в делах священника, — до суда узнать их не удастся.

Действительно, недоброжелателей у архидьякона оказалось предостаточно. И чтобы понять всю серьезность положения, в котором оказался Люциус, стоит лишь упомянуть, что добрые две трети лондонцев, только узнав, будто в келье священника был обнаружен труп двенадцатилетнего мальчика, сразу же настроились против обвиняемого, а оставшаяся треть, если и твердила еще о его невиновности, то скорее просто из духа противоречия первым, нежели по какой-то другой причине. Однако, как бы оно ни было важно, из-за толстых стен Тауэра повлиять на народное мнение Люциус не мог, и потому, вопрос по решению этой проблемы был отложен им до первого заседания суда.

Зато герцог Бэкингем, для встречи с архидьяконом, дожидаться суда не стал. Он заявился в Тауэр за несколько дней до назначенного заседания и с нескрываемым злорадством долго беседовал с Люциусом о его заключении и о том, как абсурдно теперь должен выглядеть повод, когда-то приведший их к дуэли. А впрочем: «беседовал» — это сильно сказано, ибо говорил в основном только герцог; архидьякон же ответил ему лишь однажды:

— Что ж, у вас есть шанс отомстить мне, — сказал он, когда не обращать внимания на колкость и язвительность Бэкингема стало невыносимо.

— Если шанс превратится в реальную возможность, я буду готов, — откликнулся тот, будучи уже раздражен невозмутимостью священника и его невниманием.

После этого одному из них не оставалось ничего иного, кроме как изобразить на лице ничего не значащую ухмылку, а другому, так и не добившемуся удовлетворения в виде разбитого и угнетенного состояния недруга — уйти ни с чем.

***

Итак, все участники предстоящего судилища были готовы. Но архидьякон обвинялся в четырех преступлениях, а, следовательно, и заседаний предполагалось провести не меньше. И для удобства вызова обвиняемого в парламент, коллегии судей которого и было доверено ведение столь тонкого дела, Люциуса было решено поместить поближе к Вестминстерскому дворцу.

Таким образом, 12 августа 1666 года, накануне первого слушания, архидьякон в тяжелой тюремной карете с зарешеченными окнами был перевезен из Тауэра в городскую ратушу, где и должен был находиться под стражей до тех пор, пока ему не будет вынесен окончательный приговор.

***

13 августа 1666 года суд над тем, кого лондонцы до сих пор называли Падшим ангелом, начался.

Глава XLII. Первое слушание

Убийство Томаса Скина, в глазах общественности, казалось самым явным преступлением из всех приписываемых архидьякону и, к тому же, не было упомянуто им в своем дневнике. Поэтому коллегией судей парламента было решено начать рассмотрение дел Люциуса Флама именно с этого. Они, по вполне понятным причинам, надеялись легко осудить священника и, не касаясь более щекотливых и запутанных дел, вынести ему единственно возможный в такой ситуации приговор — казнь.

— Скверное дело, — понимая всю важность предстоящего слушания, шепнули Люциусу констебль и епископ, когда того под стражей ввели в зал суда Вестминстерского дворца. — Здесь нам не стоит рассчитывать на поддержку — все зависит только от нас.

Но архидьякон только печально ухмыльнулся.

— Меня не приговорят, — уверенно ответил он. — Не сегодня. Ибо я хочу ответить за все свои преступления.

***

Судебный зал Вестминстерского дворца в этот день был полон с самого утра. Стороны, представляющие обвинение и защиту, расположились друг против друга в самой нижней части помещения; на площадке повыше, в специально приготовленные кресла, расселись представители аристократии, среди коих можно было заметить и герцога Бэкингема; а на самой галерке толклись, продолжавшие прибывать, горожане, в толпе которых пару раз мелькнули лица Генри и Анны Эклипсов. До сих пор пустовало лишь возвышение с двенадцатью местами для коллегии судей и еще одним для их председателя. Но вот, в пышных, щедро напудренных белых париках и просторных черных мантиях, появились и они.

Процесс начался с представления сторон.

— Истец — миссис Скин, обвиняет архидьякона Собора святого Павла — господина Люциуса Флама, в убийстве ее приемного сына Томаса, — объявил судебный глашатай; после чего громко зачитал присутствующим суть обвинения: — Вечером 2 июля сего года миссис Скин посетила начальника полиции Сити — господина Хувера, в его доме и заявила об убийстве своего приемыша священником из Собора. Гвардии сержант Павел, прибывший вместе с миссис Скин в храм с целью проверить ее показания, обнаружил в келье священника потайное помещение, где и в самом деле находился изуродованный труп двенадцатилетнего мальчика.

Народные массы при этих словах возмущенно всколыхнулись, а кое-кто не преминул даже бросить в адрес архидьякона проклятье. Председатель суда, поверх водруженного на нос пенсне, тут же взглянул на священника, дабы увидеть его реакцию на проявленную толпой враждебность, но тот был абсолютно спокоен: в задних рядах горожан он увидел лицо Генри Эклипса, и заметил мелькнувшую на его губах недоверчивую улыбку.

— За сим основанием, — перекрывая своим голосом гомон толпы, продолжал тем временем глашатай, — вышеназванный священник был арестован и под стражей препровожден в Тауэр, где и дожидался суда, пред справедливостью коего предстает сегодня в качестве обвиняемого.

В зале стало заметно тише, и председатель предоставил слово адвокату миссис Скин.

— Благодарю вас, ваша честь, но нам больше нечего добавить, — сказал молодой юрист, вышедший на середину предназначенной для дебатов площадки. — Всё точно и по существу только что возвестил нам всем глашатай правосудия; от себя же я добавлю лишь то, что двенадцать погибшему Томасу исполнилось бы только через месяц.

Краткая речь адвоката была полна театрального пафоса, но несмотря на это (а может быть — благодаря этому) произвела на присутствующих сильное впечатление и настроила без того уже предвзятую публику против архидьякона. Так что голос председателя суда, предоставлявшего слово для ответа защите, потонул в новом всплеске народного гомона.

— Хотите, что-либо возразить? — спросил судья; но только те, к кому собственно и обращался этот вопрос, сумели его расслышать.

— Возразить? — громко переспросил епископ, голосом своим и взглядом заставляя всех умолкнуть. — Нет, ваша честь. Всё сказанное здесь — истинная правда.

Услышать такое со стороны защиты, когда на весах Фемиды находились жизнь и смерть обвиняемого, было, по меньшей мере, неожиданно, и все присутствующие с любопытством воззрились на прелата, ожидая, что же тот скажет дальше.

— Однако, — продолжил епископ, — я хочу заметить, что ни глашатай, ни обвинение, ни словом не обмолвились о двух немаловажных фактах. Во-первых: Томас был смертельно болен чумой. А во-вторых: с просьбой его вылечить, к моему другу Люциусу миссис Скин обратилась сама.

В зале суда ненадолго повисло молчание. Коллегия судей смущенно, а обвинение — растерянно, переглядывались между собой, и даже горожане, словно бы только сейчас обнаружившие на стороне обвиняемого епископа и констебля, призадумались:

«Стали бы такие люди защищать виновного?».

Однако в глазах их все еще сквозило неверие: уж больно очевидной казалась до сих пор вина Люциуса, чтобы вот так сразу сменить точку зрения.

Тем временем Дэве уже присоединился к епископу на площадке для дебатов.

— Не правда ли, Павел, — обращаясь к присутствующему в страже архидьякона сержанту, спросил он, — что в комнате, где вами было обнаружено тело Томаса Скина, находились различные флаконы? Может быть склянки?.. с лекарствами…

— Протестую, ваша честь, — выскочил на площадку адвокат обвинения. — Защита задает свидетелю наводящие вопросы.

Но не успел председатель суда отреагировать на протест, как под высокими сводами залы Вестминстерского дворца, уже звучал ответ Павла.

— Да, — говорил честный сержант. — Не знаю, с лекарствами ли, но там было предостаточно стеклянной тары и еще, если мне не изменяет память, бронзовая маска чумного врача. Но… кроме того, — почтительно глядя на констебля и с сожалением пожимая плечами, добавил Павел, — там был и окровавленный нож.

— А на теле мальчика, — быстро поинтересовался епископ, не давая адвокату защиты повторить свои протест, — не видели ли вы черных язв, гнойных нарывов или чего-то подобного?

— Видел, ваше преосвященство. И многие из них были вскрыты; возможно, — сержант снова пожал плечами, но теперь этот жест выражал лишь его неуверенность, — упомянутым мною кинжалом.

Эти показания стали ключевым моментом заседания по делу гибели Томаса Скина. Они еще не склонили мнение лондонцев в пользу архидьякона, но зато напрочь искоренили былую предвзятость. Судьи почувствовали, что жертва уходит у них из рук, и председатель, взирая на почти равнодушного к происходящему архидьякона, решился на шаг, который в данной ситуации можно было с полным основанием назвать: «ход конем».

— Господин Флам, признаете ли вы себя виновным? — громовым голосом спросил он.

Всё вокруг стихло. Многие даже затаили дыхание в ожидание ответа священника. И он не заставил себя ждать.

— Да, ваша честь, — просто сказал архидьякон ко всеобщему удивлению.

Новая минута молчания и скорый взрыв недоуменных голосов, стали на эти слова откликом.

— Что?! — опешил епископ.

— Одумайтесь! — воскликнул констебль.

Но Люциус уверенно и твердо поднял вверх руку, призывая всех к тишине.

— Вы не верите в это? — горько усмехнувшись, проговорил он, когда народ несколько успокоился. — А, тем не менее, в это верят столь многие, что я, пожалуй, готов поверить в это сам. Кто, если не убийца мог видеть столько смертей, находиться так близко от стольких умирающих, принимать последнее издыхание стольких несчастных? А холодное спокойствие при виде боли и страданий? Я считал это своим докторским профессионализмом и священнической выдержкой, а то была просто… жестокость.

По мере того как Люциус говорил это, на лицах простых лондонцев возникали следы угрызений совести, будто только сейчас они начали вспоминать, что перед ними находится не просто обвиняемый, а священник и врач — человек, долгие годы лечивший больных и отпевавший души мертвых; человек, который всегда старался им помочь, и пусть у него не всегда получалось, до сих пор его за это никто не винил, ибо был благодарен ему уже за попытку и предоставленную надежду. Кроме того, речь священника была полна такой неподдельной печали, что даже проникнутый ею адвокат обвинения, которому было выгодно услышать в словах архидьякона признание его вины, сдался. Он поклонился всем троим своим оппонентам и, не говоря ни слова, вернулся на свое место.

Однако судейская коллегия не спешила оправдать священника, наоборот, судьи, в отличие от обвинителя, решили выжать из этой ситуации максимум.

— Суд признает вас… — начал, было, председатель, но взрыв голосов переметнувшегося на сторону архидьякона народа не дал ему вынести свой вердикт. В зале Вестминстерского дворца назревала буря. И в момент до предела накалившихся страстей, вдруг послышался чей-то голос:

— Почтенная коллегия судей, позвольте мне высказать, пожалуй, общее мнение всех здесь присутствующих.

Председатель суда с трудом отыскал в галдящем людском беспорядке произнесшего эту просьбу и, бешеным стуком молоточка по столу заставив присутствующих притихнуть, сказал:

— Мы вас слушаем, герцог. Говорите.

И действительно, к вящему удивлению Дэве и епископа, слово взял Бэкингем.

— Смерть Томаса Скина, — начал он, подходя к перегородке отделяющей аристократические ряды от площадки для дебатов, — как выяснилось, не столь однозначна, как это казалось вначале, а посему, я настаиваю (и думаю, меня многие поддержат) на том, чтобы отложить рассмотрение данного дела на более поздний срок, дабы произвести дополнительное расследование, а также проконсультироваться с лондонскими врачами.

И Бэкингем не ошибся: его поддержали многие. Даже епископ с констеблем, не ожидавшие поддержки со стороны того, кого они причисляли к стану противника, все же искренне порадовались ей. Немудрено, ведь решение предложенное герцогом устраивало всех, кроме разве что судей, потому как во время отсрочки им придется заняться другими преступлениями Люциуса. Но как бы судьям не хотелось этого избежать, они, все же, признали свое поражение.

— Заседание суда по рассмотрению дела о гибели Томаса Скина переносится на 20 августа, — объявил председатель, ударом молоточка подтверждая свое решение.

***

Бэкингем покинул залу суда первым, чему епископ и Дэве несказанно огорчились. Они хотели выразить герцогу свою благодарность за своевременное и полезное вмешательство на суде, хоть и недоумевали о подвигнувших его на это причинах. Один только Люциус заметил как во время заседания, — за минуту перед тем как его светлость взял слово, — к нему подошел некий человек с лицом полностью сокрытым тенью глубокого капюшона и, шепнув что-то на ухо, передал книгу в переплете из темной ткани. А, спустя полчаса после завершения суда, когда архидьякона выводили по опустевшей галерее Вестминстерского дворца, дабы посадить его в тюремную карету и отправить обратно в ратушу, он, выглянув в окно, увидел в дали мчавшегося от города в сторону Кентербери всадника, очень похожего на герцога… и губы Люциуса тронула чуть заметная улыбка.

Глава XLIII. Дело об убийстве Алджернона Пичера

Следующее заседание суда, которое должно было состояться уже 14 августа, было посвящено делу об убийстве барона Анкепа и обещало стать самым простым для Люциуса, но, пожалуй, наиболее неприятным для судей.

— Сегодня мы можем расслабиться, — говорили констебль и епископ, перед самым началом слушания. — За это преступление в свое время уже с лихвой уплачено.

Действительно, именно памятная дарственная королю являлась гарантией оправдательного приговора для архидьякона и нескольких тревожных мгновений для судейской коллегии, членами которой, дабы исключить всякую возможность связи этого дела с именем его величества, было решено провести слушание за закрытыми дверями.

Впрочем, горожане не особенно расстроились невозможности поприсутствовать на заседании: результат его по этому делу был заранее известен всем. Задачей суда было лишь придать этому результату официальный характер, опять же, с умолчанием августейшего имени. Поэтому состав суда в этот день был поистине уникален: на заседании не было ни представителей обвинения, ни свидетелей сторон, ни даже зрителей. Только дюжина присяжных во главе со своим председателем, обвиняемый с двумя защитниками и сержант Павел в качестве его конвоира находились 14 августа в огромной зале Вестминстерского дворца.

— Люциусу Фламу, — архидьякону Собора святого Павла, вменяется в вину убийство Алджернона Пичера — барона Анкеп, являющегося к тому же подсудимому по отцовской линии дядей, — зачитал обвинение, за отсутствием глашатая, сам председатель суда и, обращаясь к Люциусу, спросил: — Что вы можете сказать на это?

— Лишь то, что не хочу возвращаться к воспоминаниям о том вечере, — отозвался тот.

— Но позвольте… — вскинулся председатель судейской коллегии, недовольный таким ответом; однако архидьякон прервал его.

— Вы мои судьи и всё, что может послужить основанием для вашего суда, есть в моем дневнике, — твердо сказал он. — Судите меня. Я же себя уже осудил.

Эти слова заставили всю дюжину присяжных нахмуриться, но возразить было нечего: события 13 февраля в записях архидьякона представали очень подробно, и этого действительно было достаточно для вынесения смертного приговора, но…

— Что ж, давайте будем откровенны, — со вздохом предложил председатель. — Единственным весомым доказательством вашей вины в этом деле служит эта тетрадь, — он указующим жестом возложил руку на дневник архидьякона. — Однако в ней также упоминается имя одной очень значительной особы в такой ситуации, которая может быть весьма дурно истолкована, если обнаружить ее связь с собственно вашим преступлением.

Председатель на мгновение умолк, чтобы обвести взглядом присутствующих и, убедившись в том, что они не против принявшего такой доверительный оборот заседания, продолжил:

— Все копии дневника, имеющиеся в распоряжении суда, снимались с пропуском этой его части, но оригинал… он вызывает у нас опасения и представляет собой некоторое затруднение, а посему, я не вижу иного выхода, кроме как…

Председатель поднялся с высокого кресла и с тетрадью архидьякона в руках направился к висевшему на стене факелу. Абсолютное молчание сопровождало все его действия и уже через несколько минут единственный экземпляр дневника, описывающий обсуждаемое преступление священника и следующее за ним королевское торжество в Уайтхолле, был сожжен прямо в зале суда.

— Забудьте о том, что здесь произошло, — возвращаясь на свое место и бросая на всех присутствующих поверх своего неизменного пенсне многозначительный взор, посоветовал председатель. — Наш вердикт по делу об убийстве барона Анкеп, — он ударил молотком по столу, — несчастный случай.

— Ввиду отсутствия доказательств обратного, — иронично прошептал Павел, подходя к Люциусу, дабы отвести его в ратушу.

Глава XLIV. Обклэр

График судебных заседаний по делам Люциуса оказался очень плотным, и уже через день, — то есть 16 августа 1666 года, — должно было состояться третье за четыре дня слушание.

На очереди встало дело о гибели Маркоса Обклэра и лондонцы, не допущенные на предыдущее заседание, ждали его с нетерпением. Неудивительно поэтому, что на третьем по счету слушании в судебной зале Вестминстерского дворца собралась толпа еще большая, нежели присутствовала на первом. Особенно заметным было увеличение интереса к делам архидьякона со стороны представителей элиты столичного света: не их величеств короля с королевой, разумеется, но поговаривали, что на заседание инкогнито явился сам принц Джеймс. Что же до великосветских персон присутствующих открыто, то особое внимание привлекала к себе миссис Барбара Палмер.

Фаворитка Карла I, сопровождаемая довольно таки внушительной свитой, прибыла в зал суда как раз к началу слушания, и даже прервала своим появлением, приступившего было к чтению обвинения, глашатая. Впрочем, суд предоставил высокой гостье и пришедшим с ней дворянам рассесться в аристократических рядах и только после этого позволил глашатаю продолжить.

— Люциус Флам — архидьякон Собора святого Павла, на основании найденных в его келье записей и свидетельских показаний обвиняется в убийстве мэтра Маркоса Обклэра, — повторил тот.

Далее, в подтверждение первой части обвинения, присутствующим во всеуслышание были зачитаны отрывки из копии дневника подсудимого, в которых он описывал события произошедшие вечером 22 февраля на берегу Флит. Однако на стороне защиты во время этого чтения обсуждалась совсем иная проблема.

— Значит, это правда, — шепнул Дэве на ухо Люциусу, обращая его внимание на вторую половину слов обвинения. — Они все-таки нашли свидетеля.

— В таком случае, — так же, шепотом, ответил ничуть не обеспокоившийся архидьякон, — им должен быть кто-то из «Отверженных».

— Что ж, — неопределенно выдохнул слышавший их тихий разговор епископ, — это, наверное, еще не самое страшное.

Тем временем глашатай фразой Люциуса: «Я не жалею об этом», закончил чтение его дневника.

— Вам есть, что сказать на это? — спросил председатель у архидьякона.

— Нет, ваша честь, — спокойно отозвался тот. — Все было именно так; и я подтверждаю, что это действительно мои записи.

— Хорошо, — сказал председатель, собираясь приступить к следующему пункту обвинения.

— Однако, — неожиданно вставил Люциус, — у меня есть, что к ним добавить.

Судья вновь обернулся к священнику и, будучи весьма заинтригован, жестом предложил ему продолжить.

— Все что произошло тогда, и было прочитано сейчас, — сказал архидьякон, — есть всего лишь часть испытания, которому подвергли упомянутых в моих записях людей так называемые «Отверженные».

Члены судейской коллегии призадумались над этими словами: из той части дневника, что была сожжена двумя днями ранее, им, в отличие от большинства присутствующих, было известно, кое-что из того о чем говорил Люциус.

— Вы хотите сказать, — спросил, наконец, председатель, — что некая секта, воспользовавшись слабостями или затруднительным положением этих людей, предложила им… убить друг друга?

— Да, — подтвердил священник. — Хм… — теперь настала очередь задуматься ему, — и ведь не приказали, а именно предложили: поскольку, какими бы низкими и бесчеловечными ни были замыслы «Отверженных», так жестоко столкнувших судьбы Филиппа и Маркоса, они оставили этим людям возможность выбора. И пусть по большому счету это выбор между смертью и вечно горящим на душе клеймом убийцы — он у них все же был.

Архидьякон на мгновение умолк и окинул взглядом всех собравшихся в зале суда.

— И своим примером Филипп (проблемы которого показались мне гораздо более серьезными нежели мелкие бытовые неурядицы Маркоса) доказал, что и оказавшись пред подобной дилеммой можно принять правильное решение… даже если оно означает смерть, — продолжил священник. — Чужую жизнь — жизнь незнакомца, Вимер поставил выше своей собственной… такой поступок достоин восхищения… такой человек был достоин жить. А Обклэр?.. Он разочаровал меня. И я записал в дневнике, что не жалею о его гибели, потому как благодаря ей, жизнь человека, который оказался лучше чем он, была в безопасности.

Архидьякон снова затих, но продолжали молчать и все остальные. Слова священника произвели на окружающих не малое впечатление, после них прозвучавшие ранее записи архидьякона представлялись уже совсем иначе. Особенно для тех, кто знал об «Отверженных» не понаслышке, и пусть таковых было меньшинство, их внутреннее состояние внесло весомый вклад в общее настроение подавленности, словно чувство вины за смерть Обклэра было испытано в этот миг не подсудимым, но присутствующим на суде народом. Однако, как оказалось, не всем: чуть в стороне от площадки для прений показался человек скрывающий свое лицо капюшоном. Именно он на первом заседании шепнул что-то герцогу Бэкингему, прежде чем тот потребовал у суда отсрочки по делу Томаса Скина; тогда (по крайней мере, так казалось) этот человек сыграл на руку Люциусу, но сейчас, он сопровождал мисс Жанну Обклэр.

— Все это ложь, ваша честь, — произнесла девушка, выходя на самое видное место судебной залы.

Председатель суда, было, удивленно воззрился на юную особу, но подоспевший секретарь быстро шепнул ему что-то на ухо.

— Что ж, — кивнул председатель, — послушаем свидетеля.

— Вы были правы, — шепнул тем временем епископу резко озаботившийся ситуацией Люциус. — Лжесвидетельство простого сектанта, в сравнении с местью отвергнутой женщины — было бы для меня не самым страшным. А теперь я боюсь.

***

Жанна говорила долго, говорила красноречиво, естественно, и она… лгала. Она рассказала суду, будто подсудимый священник был знаком с ее братом задолго до описанного вечера, что у них были, мягко говоря, натянутые отношения, что накануне свершившегося преступления они серьезно повздорили. При этом она тщательно обходила предысторию отношений Люциуса с Маркосом, причину их напряженности и предмет ссоры, ибо всего этого не было. Девушка умело упускала эти подробности, заменяя их всхлипываниями в уголок платка и другими ужимками скорбящей и отчаявшейся женщины.

И надо признать лицемерие Жанны было весьма убедительным, а ее слезы покоряющими: мало кто не проникся к молодой девушке участием. Только женская половина присутствующих уловила, что в словах Жанны над сожалением о погибшем брате преобладает страстное желание обвинить в его убийстве архидьякона. И на беду девушки в зале оказалась женщина достаточно знатная и достаточно осведомленная, чтобы вмешаться в течение судебного процесса.

Леди Палмер, слушая Жанну и подспудно наблюдая за архидьяконом, в какой-то момент напряглась, стараясь что-то вспомнить, и вдруг, поражённая некоей догадкой, встрепенулась. Она выразительно взглянула на Люциуса, словно ждала от него подтверждения и тот, сразу поняв содержавшийся в ее глазах вопрос, в ответ на него незамедлительно кивнул: «Да, это она».

— Ваша честь, я прошу слова, — решительно поднялась Барбара с места.

И, не дожидаясь предоставления председателем суда слова, миссис Палмер приступила к рассказу, заставившему Жанну задрожать от ужаса, стыда и ярости, ибо она и не предполагала, что зазвучавшая в тот момент под сводами Вестминстерского дворца история могла быть известна кому-то кроме ее самой и Люциуса. Но, тем не менее, рассказ о ее любви к священнику, о признании и не нашедшем взаимности светлом чувстве теперь становился достоянием общественности, мнение которой тут, же разделилось. Для одних вмешательство леди Палмер стало не вызывающим сомнений откровением; среди других же, — не веривших ей, — нашлись и такие, коих толпа, судя по всему, опьянила — притупила их понятия стыда и совести настолько, что они вслух посмели произнести: «Как можно верить женщине, которая будучи замужем разделяет ложе не с богом данным супругом?».

Судейская коллегия разом затрепетала, боясь, как бы фаворитка не пожаловалась королю на подобную дерзость, допущенную в их присутствии; но Барбара к счастью пропустила это замечание мимо ушей: в тот самый миг она задавала Жанне вопрос, острым лезвием скользнувший по ее ране.

— Ведь ты любила его? Почему же теперь оговариваешь?

Девушку буквально затрясло от давно сдерживаемой в себе обиды.

— Потому что мне больно! — наконец сорвавшись, закричала она Барбаре, окончательно развеивая этим свою ложь и подтверждая правдивость оппонентки. — Невыносимо больно с того самого дня как я узнала правду. Ты когда-нибудь испытывала чувство, будто душа и сердце вот-вот растерзают сами себя в клочья? — сверкая глазами, поинтересовалась она у леди Палмер. — Нет? А у меня в тот вечер была истерика: я захлебывалась слезами, я… задыхалась…

Девушка сорвалась, словно ей вновь не хватало дыхания.

— От гнева, — воспользовавшись этой паузой, вставила леди Палмер. — И ты решила отомстить.

— Тебе не понять меня, фаворитка, — бросив на Барбару последний, полный действительно непонятных для нее чувств взгляд, сказала Жанна. — Ты не знала той пылающей боли, терпению которой предпочтительнее кажется смерть.

И раскрасневшаяся от слез девушка, пряча заплаканное лицо под шелком носового платка и собственных ладоней, быстро засеменила к выходу. И пусть лжесвидетельство на суде — преступление, ни у кого не возникло даже и мысли задержать Жанну: перед горем этой женщины, подвигнувшим ее на такое! расступились все.

А когда Жанна ушла, на ее место в центре залы выступил Дэве, ободренный поддержкой леди Палмер и открытыми ею новыми обстоятельствами.

— Из всего этого следует, — громко заговорил констебль, — что вследствие личных мотивов свидетель является заинтересованным в неблагополучном для подсудимого исходе дела и ее показания не могут быть признаны непредвзятыми.

— Следовательно, в решении суда они учитываться не должны, — продолжил за него сам председатель суда и, обратившись к подсудимому, спросил: — Вы хотите что-нибудь добавить?

Люциус отрицательно мотнул головой.

— В тот вечер я не убивал Маркоса, — в абсолютной тишине резюмировал он все сказанное ранее. — В тот вечер, я спасал Филиппа.

***

Судьи совещались довольно долго, но наконец, председатель, стукнув молотком по столу, встал.

— Невиновен, — провозгласил он. И, никак не пояснив своего решения, вышел.

Глава XLV. Лепесток Розы

Смерти кожевника Скина и Филиппа Вимера, по данным записей Люциуса, было решено признать не относящимися к процессу, дело же о Ребекке, воспользовавшись своими старыми связями, замял констебль Дэве. Таким образом, 17 августа 1666 года суду осталось рассмотреть лишь одно дело — о смерти Розы Вимер.

***

С самого утра епископ был задумчив и выглядел озабоченным. Он спозаранку заявился в ратушу и, потребовав, чтобы стража покинула комнату заключенного, долго о чем-то разговаривал с Люциусом. Содержание их беседы за закрытыми дверями так никому и не стало известно, и только последние фразы, коими обменялись священники, достигли ушей пришедших за архидьяконом стражей.

— И где же эта записка, Люциус? — спрашивал епископ, когда трое гвардейцев входили в комнату.

— Я потерял ее, — хмуро ответил архидьякон, словно ему было нестерпимо обидно за то, что оправданный в худших поступках, он может быть приговорен за лучший.

И, покорно заняв свое место между конвойными, Люциус отправился в Вестминстерский дворец.

***

Предыдущее слушание оказалось весьма богатым на события, поэтому и на очередное заседание суда зрителей собралось не меньше. И на сей раз сюрприз не заставил себя долго ждать.

— Люциус Флам — архидьякон Собора святого Павла, обвиняется в преступлении против Церкви, — объявил глашатай.

В зале суда наступило изумленное затишье: только непосредственные участники процесса заранее были ознакомлены с материалами дела, для остальных же подобное обвинение явилось крайней неожиданностью.

— Названный священник, — продолжал в абсолютном безмолвии глашатай, — ввел Церковь в заблуждение, оставив на теле Розы Вимер, добровольно расставшейся с жизнью, жемчужину, в свете предшествующих событий долженствующую указывать на насильственную смерть упомянутой женщины, в результате чего, самоубийца оказалась похороненной на святой земле. Что грубейшим образом нарушает каноны Церкви.

По рядам зрителей прокатилась волна священного трепета, но мгновение спустя люди в зале стали озадаченно переглядываться между собой: осознавая серьезность обвинения, они, тем не менее, не верили в злонамеренность такого кощунства со стороны священника и искали объяснения его поступку. Так что дежурный вопрос председателя судейской коллегии оказался на сей раз более чем кстати.

— Вам есть, что сказать на это?

Люциус медленно поднялся с места.

— Ваша честь, — начал он, — Роза Вимер действительно кончила жизнь самоубийством и это ясно записано в моем дневнике, как собственно и то, что я возложил на ее тело жемчужину, дабы несчастная была похоронена рядом с мужем, на освященной земле. Однако в тех же записях указано, почему я так поступил.

— Да, — подтвердил председатель, — вы сделали это по просьбе, якобы изъявленной в предсмертной записке погибшей.

— Переписать которую в дневник я, к сожалению, не удосужился, — досадливо вздохнув, прошептал Люциус.

— И где же эта записка, господин Флам? — слово в слово повторил председатель вопрос еще утром заданный епископом.

— Я потерял ее, — так же безнадежно ответил архидьякон.

— Что ж… — произнес председатель уже готовый вынести приговор.

Но епископ не дал ему этого сделать.

— Исполнение последней воли умершего, — перебивая судью, быстро заговорил прелат, — является таким же священным обычаем, как и обряд захоронения. И если в данном случае одно священное действие противоречило другому, архидьякон мог поступить по своему усмотрению, и я — глава Лондонской Церкви, заявляю, что целиком и полностью оправдываю такой выбор, ибо он не только священный, но еще и человечный.

Тот факт, что епископ заступался за Люциуса, был определенно важен, но не для суда, а только для народа, ибо все понимали, что для спасения архидьякона одних слов теперь мало.

— Простите, ваше преосвященство, — подтверждая общую догадку, развел руки в стороны председатель, — но при всем уважении… этого недостаточно. Нужны доказательства.

Эти слова заставили священников обреченно опустить головы, однако, еще до момента полного отчаяния (то есть до финального объявления приговора), под сводами судебной залы Вестминстерского дворца зазвучал благородный голос, в какую-то минуту вернувший надежду.

— Ваша честь, — произнес этот голос из задних рядов зрителей; и лондонцы расступились перед человеком, гордым шагом, направлявшимся к судьям.

— Ваше высочество, — склонились в глубоком поклоне архидьякон и епископ, когда мимо них проходил, одетый в платье обычного горожанина, сам принц Джеймс.

Но тот только ободряюще им кивнул и, подойдя к длинному столу донельзя изумленной его появлением судейской коллегии, протянул председателю измятый лист бумаги.

— Ваша честь, — повторил он. — В конце марта сего года, его преподобие отец Флам оказал мне честь, навестив меня в Тауэре. Там он, к сожалению, немного повздорил с герцогом Бэкингемом и потому ушел в такой спешке, что даже не заметил, как обронил эту записку. Я, конечно, предполагал, что она может быть для него важной, однако, по ряду причин от меня не зависящих, удосужился вспомнить о ней только сейчас, но… — принц с непередаваемой улыбкой взглянул на растерявшегося председателя, — надеюсь весьма кстати.

— Да, — смешался тот, сразу же передавая записку глашатаю. — Разумеется, ваше высочество.

И с первых слов, громко зачитанных в зале Вестминстерского дворца, стало ясно: принц принес предсмертную записку Розы. Когда же чтение было окончено, а последняя просьба самоубийцы всеми услышана, епископ облегченно выдохнул.

— Это все меняет, не так ли? — язвительно обратился он к судейской коллегии, чувствуя близость победы; а затем, уже серьезнее, прибавил: — Теперь, надеюсь, мое мнение сочтут достаточно авторитетным?

***

И молоток председателя суда опустился на стол, чтобы в очередной раз оправдать архидьякона.

Глава XLVI. Приговор

Архидьякон был оправдан в трех из четырех вменяемых ему в вину преступлениях, однако вопрос о смерти Томаса Скина все еще оставался открытым, и священник продолжал находиться под стражей в одном из помещений лондонской ратуши. Пересмотр дела Томаса должен был состояться уже 20 августа, но мало кто сомневался в благоприятном для Люциуса его исходе. Пожалуй, единственным кто еще беспокоился на этот счет, был сам священник, все время находившийся в полном скорби напряженном ожидании. И казалось, что кроме всем понятных причин, для волнения у него имелись еще какие-то свои, никому неизвестные, основания.

— Что беспокоит тебя, Люциус? — спросил его однажды епископ.

Но архидьякон не ответил. Вместо этого он, за неимением больше дневника, поверил прелату свой последний сон.

***

Я открываю глаза, лежа в грязи. Сверху, медленно кружась, на меня падают обуглившиеся перья. Со всех сторон ко мне приближаются люди…

…Дрожащие руки нерешительной толпы направляются в мою сторону: с добрыми или дурными намерениями, с угрозой или мольбой о помощи — я не знаю, но так или иначе их прикосновения жгут меня невыносимой болью. Из груди моей готовится вырваться крик, но…

…Среди этой толпы я вдруг вижу несколько маленьких теней с ярко горящими внутри огоньками. Они медленно и робко собираются друг возле друга и наконец, слившись в одну необычайной красоты огненновласую тень, протягивают мне руку. Ответным движением я касаюсь ее и, словно подхваченный неведомой силой, мгновенно оказываюсь на вершине высокого утеса — между затянутым серыми облаками небом и клубящейся багровой дымкой землей…

…Я с сомнением смотрю вниз, на красные земные туманы, душащие даже человеческие души. Огненновласая тень стоит рядом, протягивая мне сжатую в кулачок ладонь, и я чувствую прохладу ее тени и жар ее огня, когда невесомым прикосновением она оставляет на моей руке странную, сочетающую в себе черный и белый цвета, жемчужину…

…Я вновь обращаю взор к земле и наконец, делаю выбор. Моя рука разжимается над пропастью и соскользнувшая с ладони жемчужина, ярким лучом прорывая багровые тучи, падает вниз.

***

— И что это должно означать? — спросил епископ, когда архидьякон умолк.

— Ничего, — тихо отозвался Люциус.

Но уже через мгновение, неожиданно вернувшись к теме суда, произнес:

— Теперь я готов принять последний приговор.

— О чем ты? — удивился епископ. — Ты оправдан! А дополнительное расследование по делу Томаса Скина покажет только то, что мальчик действительно был болен чумой.

В это время на улице раздался какой-то шум, а уже через минуту в комнату архидьякона ворвался взволнованный констебль Дэве.

— Бэкингем вернулся, — коротко сообщил он.

— Ну и что? — пожал плечами епископ, после событий первого слушания больше не воспринимавший герцога как угрозу.

— А то, что его светлость желает сообщить суду нечто очень важное, — сказал констебль, — и я думаю было бы неплохо узнать: что именно, — до! завтрашнего слушания.

***

Епископ и Дэве прибыли в Вестминстерский дворец как раз вовремя: созванная Бэкингемом коллегия судей и сам герцог еще были здесь. И довольный вид Бэкингема, в купе с возникшим при появлении защитников Люциуса напряженным выражением на лицах судей, сразу насторожил констебля.

— В чем дело? — подозрительно спросил он.

В глазах нахмурившегося епископа читался тот же вопрос и председатель судейской коллегии тяжело вздохнул.

— Люциус Флам обвиняется в колдовстве, — будто нехотя произнес он.

— Что? — воскликнул Дэве. — О чем вы?

— Об этом, — усмехнулся Бэкингем, показывая на книгу в темном переплете, лежавшую перед судьями рядом с какой-то официального вида бумагой. — Это рукописная колдовская книга, — так называемый «гримуар теней», — с описанием ряда ритуалов из проклятых церковью «Ключа Соломона» и «Книги Ганория».

Епископ вздрогнул. Инквизиции в Англии никогда не было, однако англиканская церковь, как и всякая другая, колдунов не привечала, а при достаточных доказательствах чьей-либо приверженности к этому ремеслу — нещадно уничтожала заблудшего. Названные же Бэкингемом манускрипты являлись не просто доказательством — они уже сами по себе были приговором.

— Книгу нашли при обыске в тайной комнате архидьякона, — счел своим долгом пояснить председатель суда, когда епископ понуро опустил глаза, а Дэве, казалось, готов был накинуться на довольно улыбающегося герцога. — Гвардии сержант Павел подтвердил это, а по уверениям миссис Скин, именно ею руководствовался Люциус при «лечении» Томаса.

— Так что уже завтра, — в полной тишине злорадно резюмировал Бэкингем, — господин Флам услышит себе приговор.

Констебль сжал кулаки, с трудом сдерживая свои агрессивный порыв, а епископ медленно поднял голову и пронзил герцога тяжелым презрительным взглядом.

— Дело о колдовстве будет разбираться в парламенте? — мрачно усмехнувшись, произнес он. — Светским судом? Не смешите меня!

— Нет, ваше преосвященство, — на всякий случай отступая от пары разгоряченных оппонентов, отозвался Бэкингем. — Оно уже разобрано. И даже больше, — гнусно ухмыльнувшись, добавил герцог, — его высокопреосвященством архиепископом Кентерберийским по нему уже вынесен приговор.

Председатель суда, не говоря ни слова, просто кивнул и показал вконец разбитым констеблю и епископу на лежавшую перед ним на столе бумагу.

— Вердикт за подписью и печатью архиепископа Кентерберийского, — тихо подтвердил слова герцога председатель. — Через три дня Люциус Флам должен быть казнен.

Дэве и епископ в отчаянии переглянулись: Бэкингем обманул всех. Приговор парламента, так или иначе, должен был подписать король и даже если бы перед ним лежали бумаги приговаривающие архидьякона к смерти за одно из четырех преступлений, благодаря дарственной и дружбе с леди Палмер, для Люциуса существовала вероятность помилования. Но пока шли разбирательства в Вестминстерском дворце, герцог отправился в Кентербери и сумел заручиться поддержкой архиепископа — главы всей Англиканской церкви. И теперь даже король не мог отменить его приговора.

***

Судебное заседание в Вестминстерском дворце 20 августа 1666 года стало простой формальностью: после чтения обвинения в колдовстве, председателем судейской коллегии публично был объявлен вердикт его высокопреосвященства архиепископа Кентерберийского.

— Люциус Флам — архидьякон Собора святого Павла, приговаривается к смерти через сожжение. Приговор будет приведен в исполнение на площади Собора в полдень 23 августа сего года.

Глава XLVII. Последнее слово

Архидьякон воспринял смертный приговор без эмоций, как нечто должное, обыденное и вполне предсказуемое, а казни ожидал так спокойно, словно она была ему не столько страшна, сколько наоборот желанна. Он, не задумываясь, отказал епископу и Дэве, в безысходной горячности предлагавшим ему совершить побег, и просил лишь о возможности последнего свидания с Эклипсами, которая была ему тут же обещана.

— Здравствуйте, святой отец, — грустно поздоровалось доброе семейство, 22 августа в полном составе явившись в ратушу; и по их лицам сразу становилось ясно, что даже дети понимают трагичность ожидающей священника участи и скорбят о его судьбе. Чело же Люциуса при виде их, напротив, просветлело.

— Я очень рад видеть вас, друзья мои, — приветствовал он Анну, Генри и державшихся за руки Ребекку с маленьким Теодором.

Анна Эклипс тяжело вздохнула, услыхав голос священника, — чистый и спокойный, но показавшийся ей почти потусторонним, — и, будто ослабев, прильнула к мужу.

— Неужели в такой ситуации еще можно чему-то радоваться? — печально шепнула она ему.

Но Люциусу действительно было приятно их общество, и чета Эклипс с детьми постарались взять себя в руки, дабы своим понурым видом не омрачить последнего дня приговоренного. И им это удалось. Они сумели повести беседу так просто, будто разговаривали о чем-то маловажном и будничном с нежданно встреченным на улице хорошим знакомым, однако при этом они старательно избегали взглядов священника, как не смотрят в глаза обреченному, когда говорят: «Ты будешь жить».

Эклипсы рассказывали архидьякону о последних событиях в Лондоне и, в стремлении сделать ему приятно, особенно упирали на то, что многие горожане считают обвинение в колдовстве возведенной на Люциуса вражескими кознями напраслиной и сочувствуют ему.

— Это уже не важно, — остановил рассказ Эклипсов священник, до сих пор молча наслаждавшийся голосами Анны и Генри и с нежностью смотревший на Ребекку и Теодора. А через мгновение, безо всякого перехода, вдруг дрогнувшим голосом произнес: — Вы чисты, и вам больше не нужно чистилище… Прошу вас, уезжайте из Лондона.

— Простите, святой отец? — изумленно переглянувшись с Анной, переспросил Генри.

— Я… я не хочу, чтобы вы присутствовали на казни, — неуверенно попытался объяснить свою просьбу Люциус; но видя, что удивление Эклипсов не уменьшилось, вздохнув, прибавил: — Просто выполните мою просьбу — уезжайте.

Генри и Анна вновь обменялись озадаченными взглядами. В словах священника ясно читалось его нежелание раскрывать причины подобного прошения, и даже более того, казалось, он сам толком этих причин не ведает.

— Хорошо, святой отец, — решил, все же, глава семейства. — Мы знали от вас так много добра, что я не сомневаюсь: последнее ваше желание, сколь бы странным оно ни было, также обернется для нас благом. — Генри сделал шаг к архидьякону и протянул ему руку. — Даю слово: еще до заката мы покинем Лондон.

— Что ж, — благодарно кивнул священник, — прощайте.

— Прощайте, Люциус, — сказал Генри; и они обменялись рукопожатием.

— Прощайте, — добавили Анна и маленький Теодор.

И трое Эклипсов, чуть было не столкнувшись с входившим в комнату заключенного незнакомцем в капюшоне, навсегда покинули архидьякона. Одна Ребекка еще мешкала с расставанием. Но вот она приблизилась к священнику и крепко взяла его за руку.

— Прощайте, — задыхаясь скорбными чувствами, тихонько прошептала она, и, коротко взглянув на Люциуса влажными от слез глазами, резко развернулась. Словно не желая больше затягивать печальную сцену, девочка быстро выбежала вслед за родителями и братом, оставив на ладони священника лишь невесомое напоминание о себе, в виде маленькой черно-белой жемчужины.

И только Ребекка ушла, как Люциус поспешно отвернулся, дабы человек в капюшоне, до сих пор безмолвно стоявший у стены, не мог увидеть исказившего его лицо страдания.

— Как трогательно, — с едкой усмешкой произнес за спиной священника этот человек.

Архидьякон поднял красные после прощания с Ребеккой глаза к небу и, заставив свой голос звучать как можно более спокойно и твердо, сказал:

— Хорошо, что вы живы Мортимер.

***

Человек в глубоком капюшоне отстранился от стены и, попутно открывая свое лицо, сделал несколько шагов навстречу архидьякону. Это действительно был Мортимер.

— Давно вы знаете? — просто и без тени удивления спросил он, раскованно опускаясь в мягкий диван в паре шагов от Люциуса.

— С тех пор как вы вручили Бэкингему мой гримуар, — ответил тот.

— Значит, у вас был шанс спастись, — резюмировал сей факт «Отверженный». — Однако, поскольку этого не случилось, вы, верно, что-то задумали.

Люциус, искоса взглянув на собеседника, усмехнулся такому подозрению.

— Ровно то же что проделали однажды вы сами, — успокоил он сектанта. — Встать под дуло пистолета.

Мортимер с лукавым видом улыбнулся.

— Да, но, признаться, в тот день я позабыл зарядить пулю, — ехидно повинился он. — В пистолете была только горсточка пороху. Соответственно последовали щелчок и вспышка, но выстрела, как такового, не было.

— Хм, — припомнил тот вечер Люциус, — а ваша агония выглядела столь… убедительно.

— Верх лицемерия, создать ситуацию, в которой маска кажется истинным лицом, не правда ли? — заметил Мортимер.

— Пожалуй, — не стал спорить священник.

— Впрочем, — насмешливо продолжал сектант, — вам подобное умение уже не пригодится: вряд ли предназначенный вам костер окажется бутафорским.

— Пожалуй, — вновь коротко согласился Люциус; после чего их диалог на какое-то время поутих до ничего не значивших односложных фраз, словно собеседники, таким образом, «присматривались» друг к другу, прежде чем приступить к основой части разговора, начать которую первым решился «Отверженный».

— «Хорошо, что вы живы Мортимер», — в полголоса повторил он слова архидьякона, которыми тот его сегодня встретил. — Неужели вы действительно рады тому, что я не умер, Люциус? Почему?

— Потому что завтра я буду казнен, — отозвался священник, — а перед смертью мне бы очень хотелось узнать причины предпринятого вами со столь широким размахом вмешательства в мою жизнь и конечную его цель.

— Ну… что до цели, то ее я так и не достиг, — досадливо процедил сквозь зубы Мортимер.

— Об этом не трудно догадаться, коль уж вашими стараниями я приговорен, — пожал плечами Люциус. — Однако меня интересуют не результаты (их я прекрасно вижу), а то, на что вы надеялись в идеале.

Мортимер внимательно выслушал ответ и пожелание архидьякона, но продолжал молчать. Он неторопливо поднялся с дивана и так же медленно подошел к окну. Было заметно, как он напряжен — он словно бы на что-то решался.

— Жить мне осталось не долго, поэтому скрывать от меня, что-либо не имеет смысла, — заметил ему Люциус. — Кроме того, мне кажется, вы и сами пришли сюда рассказать мне именно то, о чем я прошу.

«Отверженный» через плечо бросил на священника быстрый взгляд.

— Вы угадали, — признался он. — И, пожалуй, скрывать что-либо от вас уже действительно не имеет смысла. Что ж слушайте.

***

— Все началось во Франции. С одной секты, — приступил к своему рассказу Мортимер, посматривая через окно на многолюдную площадь перед ратушей. — Кучка жалких глупцов учила столь же неразумных людей тому, что мы с рождения лишены возможности выбора, что всё решается кем-то за нас, что мы не властны над своей судьбой, — неторопливым размеренным тоном говорил «Отверженный», и вдруг, резко сжав кулаки, отвернувшись от окна и уперев взор прямо в глаза Люциуса, выпалил: — Но я то, рос сиротой. Я всегда был один и решения за себя принимал только сам. — Мортимер отвел взгляд и снова повернулся к окну. — И тогда я подумал, — вновь успокоившимся голосом продолжил он, — «Коль уж эти люди так ничтожны, что выбор за них всегда делают другие, почему бы этим „другим“ не стать мне?». И я… Я, воспользовавшись смутой в рядах сектантов, убил их предводителя… однако удержать секту после этого не сумел: церковь уничтожила ее, не оставив о ней даже напоминания. Я и сам долгое время скрывался, но идея править умами и верой крепко захватила мой разум, и однажды, я начал все заново: поначалу я пытался возродить секту во Франции, потом был вынужден бежать в Нидерланды, а оттуда, на судне контрабандистов, по пути вступившем в схватку с английским капером «Патрульный», в Англию, как оказалось, прихватив с собою чуму8.

В условиях эпидемии мне с легкостью удалось завладеть умами отчаявшихся, предложив им на фоне безжалостной церкви хотя бы фантом утешения, а немногим после, внушить самую подходящую для последствий страшного бедствия идею о том, что мир есть ад, что жить в нем может только падший и прочую ересь, которой, тем не менее, поверили многие. Особенно просто поддались моему влиянию ваши коллеги, — Чумные врачи, — ибо отчетливее других видели привезенный мною из Голландии ад. Они своим авторитетом и известностью привлекли в лоно моей секты немало лондонцев, но главное — от них я узнал о вас: узнал, что на «Патрульном» в сражении с кораблем, на котором я прибыл в Англию, пал, сраженный пулей, ваш старший брат, а младший, немного погодя, погиб побежденный чумою. Я принял это за провидение, и именно тогда у меня возникла мысль использовать вашу надломленную жизнь, чтобы сделать из вас Падшего — живое, убедительное, яркое подтверждение моим увещеваниям. Я управлял вашей судьбой и судьбами людей вас окружающих с поразительной четкостью и не считался даже с человеческими жизнями. Но, все же, где-то сплоховал. Я лелеял надежду на одном примере показать всем истинность своей веры, коей и сам, увлекшись, поверил. Но потерпел неудачу.

Мортимер, вздохнув, повернулся к архидьякону.

— Даже суд, — последняя моя надежда, — оправдал ваши истинные преступления. И я сдался, ибо тоже запутался: святой вы, или падший? — проговорил он. — А то, что вы будете казнены за преступление ненастоящее, призрачное и абсурдное — это для меня не победа, — он пожал плечами и, двинувшись к выходу, добавил: — В нашей борьбе я всего лишь оставил за собой последнее слово.

Глава XLVIII. Карающий пламень

День казни архидьякона наступил.

23 августа 1666 года, за четверть часа до полудня, на площадь Собора святого Павла, заблаговременно подготовленную к предстоящей экзекуции и под завязку полную людьми, с конвоем из трех гвардейцев был приведен приговоренный. Его вели прямо через толпу, из которой к нему тянулись в прощальном порыве руки одних и угрожающе вздымались над головами кулаки других лондонцев, взоры же их были полны отвращением к преступнику, страхом перед колдуном, сочувствием доктору или сожалением о священнике.

Твердым шагом ступал Люциус сквозь это смешение человеческих чувств и настроений, медленно, но верно приближаясь к центру соборной площади, где его уже дожидались обложенный сухим хворостом столб, палач с двумя могучего сложения помощниками и судебный глашатай, долженствующий еще раз прочесть приговор перед его исполнением. Однако вместо очередного прослушивания рокового вердикта, Люциус повернулся к пришедшему на его казнь народу и, еще раз окинув взглядом бурю разнообразных мнений и чувств на их лицах, ничуть не сопротивляясь, позволил помощникам палача приковать себя к столбу.

— Люциус Флам, — закончив с приговором, громко обратился глашатай к приговоренному, — хотите ли что-нибудь сказать перед тем, как предстать пред судом божьим?

Но архидьякон молчал, все еще посматривая на толпу с задумчивым не ко времени видом, а палач, повинуясь колоколу Собора святого Павла, начавшему в этот момент отсчет двенадцати полуденных ударов, уже бросил на ветки и поленья под священником, горящий оранжевым пламенем факел. Сухая древесина быстро поддалась огню и уже скоро его языки поднялись до ног Люциуса, а мгновение спустя охватили его целиком. Но архидьякон, высоко держа голову, взирал на площадь таким чистым взором, словно совсем не ощущал боли от снедающих его огненных всполохов.

— Я приму сей очищающий пламень, — вдруг раздался из центра яростного костра его громкий, выразительный, но, что удивительно, ни мало не искаженный страданием крик, — дабы познали его и вы!!!

И только прозвучали над площадью святого Павла эти, подобные трубному гласу, слова, как прикованного к столбу священника захлестнуло высокой вспышкой пламени: два огненных столба взметнулись ввысь, будто неведомое существо из яркого обжигающего света воздело над архидьяконом свои пылающие крыла и расправило их для полета. Взмах же этих крыльев обдал окружающих столь неимоверным жаром, что даже у людей, стоявших в нескольких десятках метров от костра, заслезились глаза. А когда яркость и жар огня спали настолько, чтобы на него можно было смотреть не жмурясь, все ясно узрели, что столб посреди костра… опустел.

Пораженные и напуганные столь странными явлениями горожане, торопливо расталкивая друг друга, стали быстро расходиться, и когда толпа вокруг места казни архидьякона изрядно поредела, посреди площади вдруг обнаружилось недвижное тело женщины средних лет. То была миссис Скин, и по остекленевшему взгляду ее широко раскрытых глаз, можно было с точностью сказать, что умерла она от страха.

***

О случившемся на площади Собора святого Павла, в Лондоне старались не говорить и даже не вспоминать: пропавшее со столба тело архидьякона, странная смерть женщины и словно оживший пламень — были тому достаточными причинами. Всю последующую за казнью неделю жители Лондона пребывали в каком-то безотчетном страхе, в них сквозило напряжение и при встрече со знакомыми они начинали разговор не с вопроса «Как дела?», а «Все ли у вас в порядке?». Суеверия ли явились для того поводом или нечто иное, но после необычной казни обвиненного в колдовстве священника лондонцы чего-то опасались. И как оказалось, не зря…

Все началось на Пудинг-лейн, в хлебопекарнях Томаса Фаринера.

***

Наступала осень, ночи становились прохладнее, и поздним вечером 1 сентября 1666 года служанка Фаринера мисс Жанна Обклэр растапливала камин, дабы обогреть перед сном дом. До какого-то момента все происходило как обычно: Жанна кочергой помешивала тлеющие в огне головни и подбрасывала в жерло камина новых дров, чтобы поддержать в нем согревающий пламень. Но вдруг, девушке почудилось, будто она увидела на оконном стекле странный отблеск света. Он был, несомненно, порожден огнем, но, как ей показалось, исходил он не изнутри комнаты, где она сидела перед камином, а откуда-то снаружи, с затянутой темнотою улицы.

Боясь воров (ибо Томас Фаринер был весьма состоятельным человеком) Жанна взяла вместо факела горящую головню из камина и опасливо приблизилась к окну, посмотреть, что же за ним может излучать такой свет, а разглядев, наконец, его источник, в страхе взмахнула руками, выронила из рук пылающее поленце и, с криком ужаса отпрянув на несколько шагов назад, упала посреди комнаты.

На крик служанки сбежались почти все обитатели дома, и, ворвавшись в комнату, узрели страшную картину бушевавшего там пожара. Начавшись с одной лишь головни, он уже облизывал языками своего пламени стены всего помещения, и никто даже не думал, чтобы теперь его потушить. Семья Фаринера, а вслед за ними и все их слуги, вместе с поднятой на ноги и бормотавшей про себя молитвы Жанной, устремились на чердак, чтобы перебраться оттуда на крышу соседнего здания. И не смотря на то, что огонь уже охватил дом пекаря и снаружи, всем удалось спастись. Только Жанна, стоя на парапете с округлившимися от ужаса глазами оглядывалась на окружающий ее с трех сторон пламень и, непрестанно осеняя себя крестным знамением, не решалась-таки сделать коротенький прыжок на соседнюю крышу. Казалось, будто девушка видела в огне что-то такое, чего не замечали другие и, в конце концов, поддавшись неведомому видению, повернулась лицом к приближающемуся огню и сказав сквозь слезы: «Прости», исчезла в объятиях его убийственного света и жара.

***

Пожар распространялся так быстро, что не прошло и десяти минут с его начала, как огонь уже перекинулся на конюшни постоялого двора «Стар Инн». Деревянные стоила и внушительный запас сена в мгновение ока погубили конюшню, превратив строение в кучу золы и, к тому же, открыв огню путь на сам постоялый двор. Как и в случае с пекарней и домом Фаринера, всем постояльцам гостиницы, за исключением лишь одного, удалось спастись. Единственным кого здесь не пощадило пламя был Мортимер. Запертый словно в ловушке в потайной зале падшего совета, он спокойно сидел в своем высоком кресле и, даже услыхав крики о пожаре бегущих из «Стар Инн’а» людей, не двинулся с места, понимая, что все равно не успеет выбраться. Когда же огонь ворвался в залу и, скользя по стенам да перепрыгивая с одной пары кресел на другую, стал приближаться к «Отверженному», тот воззрился на него со странной усмешкой, словно бы и он, подобно Жанне, узрел в огне что-то помимо собственно пламени.

Глава XLIX. Чистилище

Начавшийся в ночь с 1 на 2 сентября 1666 года в переулке Пудинг пожар к утру уничтожил уже более трех сотен домов. Все попытки потушить набиравшее силу пламя оказывались тщетными и для того чтобы остановить дальнейшее его распространение констебли (в том числе и Дэве) предложили создать противопожарную полосу, разрушив окружающие строения, однако владельцы этих домов, до конца надеясь на какое-то чудо, воспротивились этому. Не решился поступить наперекор собственникам и оповещенный о пожаре лорд-мэр Лондона. Когда же здания, в соответствии с привезенным курьером приказом короля, были, наконец, снесены, оказалось уже поздно: добравшийся до складов бумаги и поддерживаемый сильным восточным ветром огонь было уже не остановить.

К середине дня люди отчаялись потушить пожар и ударились в бегство. Колонны повозок и огромные человеческие массы растянулись по еще нетронутым огнем улицам города на многие мили. Даже воды Темзы оказались сокрыты под тучами лодок и барок со спасающими свои жизни и скромные пожитки лондонцами.

***

3 сентября пламя пожара, подгоняемое неутихающим восточным ветром, охватило весь центр города. Горели банки, ратуша; за несколько часов превратилась в пепел Королевская биржа. Собор святого Павла, своими толстыми каменными стенами и широкой площадью, казавшийся неуязвимым для огня, и тот! оказался в его власти. Этому поспособствовали установленные вокруг строительные леса для реставрации, вспыхнувшие, словно лучинки, от царившего в воздухе адского жара.

Похожей была участь и множества других храмов города: горели поддерживающие их своды деревянные балки; оплавлялись, падали наземь и перекатывались по улицам, давя хлипкие останки догорающих домов, церковные колокола.

***

4 сентября 1666 года город превратился в земное подобие ада: ежечасно падали башни, рушились церкви, горели дома. Третьи сутки огонь освещал все вокруг, даже ночью, на многие мили, тогда как небо над Лондоном, с коего подобно хлопьям снега низвергался серый пепел, было затянуто плотной завесой угольно черного дыма. Не находившие себе больше пристанища на объятой пламенем земле, стаи птиц кружили в раскаленном воздухе над городом и, в конце концов, не выдерживая жара, с опаленными крылами замертво падали вниз. Пустые кареты, облизываемые огненными языками, словно адовы колесницы, мчались по превратившимся в руины улицам Лондона, ведомые лошадьми с обезумевшими от боли глазами, пылающими хвостами и гривами. А огонь, тем временем, и не думал утихать.

Пожар распространился по большей части города, стер в золу весь Сити и, продолжая двигаться на запад, угрожал тем же самым и Вестминстеру со всеми его роскошными дворцами, усадьбами и средоточием правительственных зданий.

Созданные по распоряжению герцога Йоркского противопожарные полосы вдоль Флит-стрит и воды самой реки должны были остановить огонь, но безудержный ветер с востока, словно на крыльях, перенес пламя на противоположный берег реки Флит, и пожар, в считанные минуты слизавший ее деревянные верфи, продолжил свой опустошающий путь, неумолимо приближаясь к Тауэру.

Не желая подрываться на внушительных запасах собственного пороха, солдаты из крепостного гарнизона взорвали огромную площадь близлежащих к Тауэру зданий, создав столь обширную противопожарную полосу, что огонь, наконец-таки, был вынужден остановиться. Лондонцы сделали все, что смогли. Теперь им оставалось лишь молиться, чтобы ярость восточного ветра не перенесла пламя через последнее препятствие, как сделала это раньше, переправив его через Флит.

Глава L. Прощение

Величественную и ужасающую картину Большого Лондонского пожара, сравнимую, пожалуй, лишь с сожжением Содома или последним днем Помпеи, на заре 5 сентября 1666 года с высокого холма к югу от Лондона наблюдали три весьма странные фигуры. Издалека они могли показаться тусклыми, на фоне гибнущего в огне города, столбиками пламени, но вблизи они приобретали явственные человеческие очертания: крылатая женская тень с огненными волосами и два пылающих мужских силуэта немыми призраками взирали с вершины холма на сокрытый от небес дымными тучами Лондон.

Будто троица судей возвышались они над обреченным городом, и вдруг, одна из мужских теней медленно вытянула перед собой ладонь с покоившейся на ней маленькой черно-белой жемчужиной.

— Думаешь это действительно возможно? — спросил у него второй призрак голосом напоминающим треск сухих ветвей в костре.

— Если часто падаешь вниз и взмываешь ввысь, — отозвался первый столь же трескучим голосом, — рано или поздно научишься летать.

И лишь проговорил он это, как уже в следующий миг, жемчужина, чудесным образом очистившись от черноты и став абсолютно белой, скользнула между огненными пальцами державшего ее призрака и мягко упала в покрывающую холм траву.

Призраки вынесли свои вердикт. Маргарита обняла своими крылами, стоявшие по обе стороны от нее души Люсьена и Люциуса, и все трое растворились в легкую белую дымку, вскоре развеянную резко изменившим направление ветром. Одновременно с этим разверзлись и тучи над городом, впервые за четыре дня подарив ему яркий солнечный луч, осветивший пепелище на коем суждено быть построенным уже новому Лондону.

Эпилог

По окончании пожара его величеством королем Англии, Шотландии и Ирландии Карлом II Стюартом для оценки причиненного огнем ущерба были назначены особые инспектора. И принесенные ими сведения оказались поистине ужасными: четыре моста, более 40 конюшен, 87 церквей и 13000 домов, не говоря уже о ратуше, королевской бирже, десятках банков и множестве других, — важных не только для города, но и для королевства в целом, — зданий были превращены пламенем в пепел. Однако даже среди столь внушительного списка горьких известий нашлось одно, заставившее Карла вздохнуть с некоторым облегчением — в огне, нещадно уничтожавшем строения, погибло только восемь человек. Впрочем, и здесь нашлась ложка дегтя, ибо накануне зимы тысячи лондонцев остались без крова.

Как бы то ни было, но определив потери, следовало подумать о восстановлении, и Карл II, призвав погорельцев временно поселиться в соседних графствах, рьяно принялся восстанавливать свою столицу. Но только через десять лет, когда облик города стал напоминать самого себя до пожара, на прежнем месте многострадального, трижды сгоревшего Собора святого Павла началось возведение нового храма с тем же названием. Сам Кристофер Рен руководил его строительством и в основание будущего Собора вложил камень с начертанными на нем словами: «Храм восстанет вновь!».