Французская демократическая миссия в Европе и ее конец

«Что обсуждали на этих днях защитники демократии, апологеты союза народов, пророки коллективной безопасности? Эти побежденные хранили молчание. Ни из скромности, ни из сожаления, ни по желанию их бездонная глупость не может служить здесь извинением. Они предпочли оставаться на заднем плане» /статья «Политическая ситуация» в умеренно-радикальном журнале «Пти Паризьен» («Рядовой парижанин»), март 1938г./.

Бездеятельность политического руководства Франции и его военная несостоятельность при аншлюсе Судетов, недостаток ясности смысла «европейской солидарности» отмечены как очень существенный пункт в счете вины принимавших решение лиц. Из всех этих упущенных возможностей логически вытекала несостоятельность французского правительства во время вступления Германии в Чехию. Эта ситуация рассматривалась тогда как стесненное положение, из которого, однако, должен быть найден выход. Характерно заявление Бернарда Лаверна:

«Если бы правительства Парижа и Лондона, вместо того, чтобы жаловаться и простодушно удовольствоваться миролюбивыми и скромными намерениями Фюрера, одновременно с немецкой провели также французскую мобилизацию, опасность войны была бы намного меньше» /Б.Лаверн, «Поражение демократии», Мюнхен, 1939г./.

Это рассматривалось как непростительная ошибка французского и английского министров, по мнению которых, «для того, чтобы победить, нужно было выяснить», в чем их страны были сильнейшими. Так приготовили «дипломатический Седан». Если всё это окинуть взором, то необходимо констатировать, что, хотя войну выиграла Германия, победу в борьбе за мир одержала Франция, заключал Бернард Лаверн.

Причины неудач виделась, в частности, в фальшивой внешней политике, в несостоятельности «дипломатических приемов», а с другой стороны, – в постоянной боязни руководства армии принимать крупные и смелые решения. Специалист по правовой политике Фландэн возлагал вину на доверчивость французской дипломатии, которая вместо того, чтобы заключать отдельные пакты, полагалась на союз народов, к этому времени уже ясно доказавший свою недостаточную силу и слабое функционирование в интересах французской внешней политики /П.Е.Фландэн, «Мир и свобода», см. выше/. Было заявлено также, что не использовались определенные средства, которые давал в руки Франции ее договор с союзниками. Это дискутировалось в то время, когда положение уже стало ясно каждому беспристрастному наблюдателю /дискуссия о развязывании войны была продолжена, см. Д.Ормессон, «Германия и Европа» в «Le Temps», 02-03.1940г./.

Тогдашние депутаты, а позднее премьер-министр Рейно, обвинили в неудаче исключительно руководство армии, которое выжидало в решающий момент. Упреки возвращались политическому руководству, а бездействие военных объяснялось знанием того, что за ним стояла расходящаяся во мнениях Франция, парализованная внутренней разобщенностью и «ожесточенной классовой борьбой», тогда как в Германии ей противодействовали /Луис Йерей, «Немецкая агрессия в Европе», 1939г./. У этого политического руководства пропадает всякая активность, и в нем видится ничто иное, как «старые парламентарии, которые в соответствии с законом своего окружения склоняются к любому компромиссу и нерешительности» /Б.Лавернь, см. выше/. По поводу Мюнхенского соглашения критикуется слабость и «недостаток твердости, неспособность принять решение и провести его в жизнь. Франция находилась в подчиненном положении даже в сравнении с теми нациями, которые с единодушным цинизмом парализовали дух активности в Европе» /Г.Дювен, Е.Мони, Н.Шульб в «Esprit» («Единый дух»), август 1939г./. Эти недостатки «сыграли главную роль в банкротстве французского духа, которое породил и сопровождает Мюнхен, в чем видятся «достойные сожаления события современной французской истории» /там же/.

«В одно мгновение, внезапно не только господствующее положение Франции в 1918-37гг. было поставлено на карту, но также присутствие Франции в мире, ее дух и даже существование как независимой нации; мгновенно отказал ее военный аппарат» /см. выше – Дювен, Мони, Шульб/.

Делался упрек в том, что «Франция победы, Франция Пуанкаре, Клемансо и Рура, Франция Бриана и Локарно забыла в игре в публичные споры, что люди, чья задача была бодрствовать и действовать, одурманенные словами, бросаясь формулировками, жонглировали тезисами и предвзятыми мнениями, и поставили на карту свою честь, осуществляя опасные эксперименты» /Е.Бай, в «Пети Паризьен», 1938г./.

Эта Франция ничего не замечала и ничего не сделала для того, чтобы как-то овладеть ситуацией. Она вынуждена была лишь наблюдать, «как эта слабость за слабостью и крушение за крушением приводили на край пропасти» /см. выше – Е.Бай/.

В целом всё это было характерно для духовной ситуации, в которую Франция попала перед войной. С высоты исторической панорамы, определяя виновников этих событий, пытались найти объяснение банкротству демократии; при этом обнаружились симптомы общего духовного кризиса, в котором находилась демократическая система так называемых победителей в мировой войне. В истории неизвестна попытка обоснования вины несостоятельностью системы в целом. Также при военном выступлении абсолютистских государств против революционной Франции в 1789г. фактором вины было признано то, что превосходящие силы коалиционных армий фактически не продвигались вперед, а революционные армии не покинули поле боя. Тогда пытались тщательно исследовать и выяснить причину этого. Наряду с погодными условиями и нехваткой пригодной пищи, замедленные и нерешительные действия герцога брауншвейг-люнебургского, командовавшего объединенными войсками, считались главной причиной той неудачи. В известной канонаде при Вальми герцог всё же не смог решиться на атаку. В действительности замедленная и нерешительная тактика была ничем иным, как военным выражением того, что герцог больше не верил в смысл политических действий. Ему недоставало ясно стоящей перед глазами цели борьбы и внутренней убежденности в необходимости и правильности борьбы, которую он должен был вести. Поэтому герцог колебался и не смог перейти к решительным действиям. По этой причине всё предприятие закончилось неудачей.

Вера в автоматическое функционирование идеи, которая когда-то обладала внутренней силой, оказалась тогда обманчивой. – Прошлое могло бы помочь оценить события последнего года совершенно иным образом, чем существовавшее до сих пор историческое описание. Однако всем стало ясно, как бесполезен призыв к унаследованной идее, когда утрачена ее подъемная сила. Подлинное введение ее в действие возможно лишь, когда уверенность в победе этой идеи придает внутреннюю силу действиям. В политическом и военном руководстве Франции уже не было такой уверенности в отношении действий против немцев, она отсутствовало и во французском народе. Наоборот, те, кто участвовали в мировой войне, и одновременно ожидали внутреннего обновления Франции, проявляли неизбывное восхищение действиями Германии, ее фронтовыми солдатами под водительством Адольфа Гитлера. Какой идеал могло противопоставить французское правительство национал-социалистической Германии? Едва ли отцветшие идеи 1789г. Если в прошлом еще могла существовать искренняя вера в силу этих идей, то сегодня она исчезла. Какие идеалы нужно было ясно и недвусмысленно противопоставить Германии, чтобы призвать народ к оружию? Примечательно заявление Андре Тардье, в котором он опирался на ситуацию 1789г.:

«Сегодня существует общее мнение о событиях в Европе с ужасающим чувством пассивности. Часто сравнивают эту ситуацию с 1789г. Но Франция отличалась тогда в своих ведущих слоях совсем другой внутренней силой» /см. выше/.

Сегодня общественным мнением Франции завладели проблемы заработной платы, пенсий, долга, биржевых курсов и организации цен без каких-либо идей, чувств и пристрастий. И это решающая точка зрения в объеме задач, стоящих перед страной /см. выше, – А.Тардье/.

Каким значением обладает сила идей и мировоззренческое превосходство во внешнеполитическом отношении, народам XX века стало совершенно ясно на примере Германии в течение последнего года. Немецкие войска маршировали в Рейнланде как носители новой идеи. За ними стоял внутренне сплоченный народ, который больше не мог выносить свои рабские цепи и был готов идти на крайние меры. Австрия присоединилась к Немецкому Рейху, так как народная идея XX века обладала крепчайшей внутренней силой, как раньше парламентско-демократические идеи 1789г., на которых было основано систематическое австрийское управление. Последовал аншлюс немецких Судетов, так как именно эта народная идея, в свою очередь, возобладала над искусственными ограничениями, наложенными Версальским договором. Проснулся голос крови. Судетские немцы больше не желали быть орудием демократической государственной политики.

Прошедшие в Судетах на чисто демократических принципах выборы, по мнению Франции, не должны были иметь ценности и доказательной силы перед миром. Это не были демократические выборы, так объявили сегодня. Они не должны признаваться, так как Германия совершила преступление, которое в результате, разумеется, будет иметь крайне вредные последствия для западной демократии. Франция могла бы не прибегать к подобным аргументам, так как она в своей сегодняшней борьбе против «абсолютизма» не сделала ничего, чтобы принести человечеству новые идеи. Сегодняшняя Германия, таким образом, встала на путь полного преобразования мировоззренческого базиса Центральной Европы. Западные демократии и особенно Франция, как гарант демократического порядка в Центральной Европе, не видит в этом ничего другого, кроме «результата бесчисленных дипломатических упущений, которые в 1924-36гг. способствовали тому, что Германия должна была усилиться…, ошибок, за которые нужно будет заплатить дорогую цену» /«Journal des debats Politiques et Literaires» – «Газета политических и литературных дебатов», февраль 1938г./.

Рассматривая отношения в Европе и роль Германии, демократии говорили, что в этой стране привели к успеху политика разбоя, грубое насилие и ослепляющий гипноз /Дени де Ружмон, «Французские ВВС в мае», «Новое французское обозрение», июль 1938г./. При этом они не осознавали, что вокруг этого разлома произошло совершенно новое оформление сил, которые действовали через присущую им тяжесть, и Новый Порядок в Европе проводился подобно тому, как это однажды осуществлялось силой тяжести идей французской революции. События последнего года и изменения на географической карте Европы одинаково свидетельствуют о том, что с демократической миссией Франции покончено, тогда как изменения на географической карте XIX века указывали на силу этой миссионерской идеи.

Д. Французская демократическая мировая миссия в войне 1939г.

I. Общее значение демократического миссионерского мышления для французской внешней политики

С тех пор как французские революционные войска в 1792г. с паролем «Мир хижинам, война дворцам» перешли через Рейн и вторглись в Германию, чтобы принести немцам мнимую свободу и равенство, демократическая миссионерская идея вновь и вновь оправдывала все войны, которые вела Франция. Она составляла важную часть французской внешнеполитической идеологии и пропаганды.

Французские революционные идеи когда-то, несомненно, обладали взрывной силой. Почему малые абсолютистские рейнские государства понесли поражение при вторжении французских революционных войск и не проявили силы сопротивления? Потому что господствовавшая здесь политическая и социальная система больше не имела возможностей к воскрешению. Почему вторжение Наполеона в Верхнюю Италию было воспринято с воодушевлением? Потому что его рассматривали как освободителя Австрии и малых абсолютистских княжеств. Господствовало радостное воодушевление новыми идеями, которые покончили с духовным стеснением церкви и господством иезуитов и принесли новый дух в Италию. Позорная сдача прусских крепостей после поражения 1806г. и симпатии к этому граждан французского происхождения могут быть поняты, если станет ясно, что французы являлись живыми представителями тех идей, с которыми немецкие граждане тогда находились в значительном духовном согласии, и которые стояли на пути распространения империализма.

Здесь уместно привести меткое высказывание Альфреда Розенберга в его речи к немецкому Вермахту в марте 1935г., напечатанное в «Оформлении идеи», т.2, 1936г., с.292: «Наблюдателю истории всегда казалось странным, что прямые потомки фридриховских офицеров почти без боя сдавали крепости революционным войскам Франции. Они, будучи тогда еще и прусскими офицерами, совершенно не были какими-то сознательными предателями, но они усматривали в противостоявшем вражеском войске представителя нового времени, нового мировоззрения и больше не осознавали себя носителями того, что им было предложено защищать. Они относились к этому как к пережитку прошлого, и рассматривали тогда эту революцию как явного победителя впавшей в критическое состояние старой монархии.

Идеи 1789г., наложившие отпечаток на современную Францию, господствовали в европейском мире почти сто пятьдесят лет. Во время походов революционных войск они служили средством пропаганды республиканского империализма и подобным же образом использовались Наполеоном как базис для монархического империализма. Борьба князей, а не народов, всемирное братание под французским руководством, наконец, идея французской мировой республики были духовными лозунгами, под которыми шагал республиканский империализм. Наполеон отбросил внутриполитические принципы революции и установил новую государственную и административную систему, которую он, хотя и приукрашивал идеями революции, однако содержательно меньше всего имел с ними дело. Тем не менее, внешнеполитически Наполеон использовал притягательную силу революционной идеи в борьбе против тронов.

Поражение Наполеона никоим образом не означало исчезновение вербующей силы французской революции. Напротив, революционные идеи в различных вариациях обнаружились в европейских конституциях и волновали души. Под их девизом утверждались конституции июльской революции 1830г. и революции в Германии 1848г. – Идеи французской революции также оставались духовным базисом и активно действовали в конституциях различных государств, принимая соответствующую форму; к примеру, в Германии, когда князь оставался править, а не был уничтожен, как во Франции. Чем больше проходило времени, тем скорее склонялись приносить кровавые жертвы, которые накладывались на имущих и образованных горожан после первого восторженного опьянения революцией, и производили ошеломляющее впечатление. В известной мере такие жертвы представлялись исторически обусловленными и неизбежными в период, когда появлялись новые, производящие переворот идеи.

С французскими революционными идеями представлялась особенная возможность успешно одолеть абсолютизм, как формирующий принцип внешнеполитического порядка Европы. Под лозунгом свободы поднимались отдельные народы внутри крупных абсолютистских государств Востока и Юго-Востока. Италия добилась единства в борьбе против Габсбургов. В Германии национальное объединительное движение шло рука об руку с идеями 1789г. Следствием этого стремления к свободе и единству было внутриполитическое признание и организационное превращение этих идей, которые приносили новую свободу. Таким образом, демократические идеи возникали как идеал и выход из всех внутриполитических трудностей, и прогресс в Европе также связывался с проведением идей Французской революции.

Французская пропаганда искусно использовала это положение, опираясь при этом на идею мировой миссии Франции. Она преобразовывала свои внешнеполитические цели в идеологию, которая претендовала на всеобщее действие и олицетворение прогресса современного мира. В магической формуле французской борьбы за «цивилизацию» сама Франция, по выражению Гизо, «считалась сердцем цивилизации в мире» и должна была в осуществление своего новаторского призвания выполнить «подлинно священное задание», как оно формулировалось Сен-Симоном. Как исходивший из Италии при Ришелье и Людовике XIV, добытый кровью абсолютизм, определял духовную позицию Европы, так Франция рассматривала идеи Французской революции в качестве нового и решающего духовного базиса для современной Европы /Пьер Фонсен, «Французский альянс», 1926г./ (19). Поражение 1870/71гг. ощущалось как триумф варварства над цивилизацией, как прискорбная трагедия французской цивилизационной идеи в форме, которая создавалась Ренувье (20) и возродилась при Третьей республике (21). Франции видела унижение и собственную вину в том, что она не сохранила свои свободные идеалы в чистом виде; с другой стороны, она рассматривала их как источник внутреннего обновления и внешнего силового развития.

Существуют идеи 1789г., с помощью которых Франция собиралась с духом. Так она вновь развивала свою миссионерскую задачу. Франция представляла свой внутренний мир как «симбиоз свободных граждан», свое правительство – как «правление людей с помощью самих себя», свои законы – как «автономную путеводную нить», свое государство – как «добровольный, или, по крайней мере, в значительной степени свободный союз». Так Франция желала стать образцом для всего мира. Она трудилась «на службе человечеству». Ее цивилизация равносильна цивилизации вообще, ее политическое устройство служит меркой прогресса в мире. В рамках этого мышления цивилизация является миссией, которую Франция должна была выполнить. Для Франции совершенно не существовало нефранцузской цивилизации. Она всегда толковала общепринятые нормы, как определяемые Францией и укорененные в идеях 1789г. Демократия есть «представительная форма национальной миссионерской идеи» /Ф.Р.Куртье, «Французский дух в новой Европе», 1923г., с.225/.

Там, где нужно было обрести духовную почву, как предварительный этап для политической власти, прежде всего, в культурной пропаганде, распространении французского языка, литературы, искусств и науки, власть опиралась на этот базис /о французской культурной пропаганде см. недавнюю хорошую работу Матиаса Швабе «Французская заграничная пропаганда», 1940г./. Характерно высказывание в статье в «Petit Journal» /см. выше/, которая предлагала «не только агитировать за язык, но также – за идеалы, традиции, обычаи, просвещение, общий дух Франции…», желая при этом «возвести бруствер против всякого искусства, враждебного галлам, прежде всего, против пангерманизма /«Petit Journal», 06.04.1911г./.

Известно также выступление французского посланника на открытии Международного конгресса по распространению и техническому обслуживанию французского языка на Льежской всемирной выставке 1905г, где он сказал: «Не осуждайте меня, когда я пою дифирамбы, так как не могу забыть, что симпатии, которыми пользуется французский язык, покорили сердца и повсюду прославляют Францию, ее расу и ее влияние» /Париж, 1906г., с.23/.

У крупных умов в этой стране также появлялись сомнения в правомочии французской демократической миссии, однако при внешнеполитическом рассмотрении положения Франции в мире она оставалась на непоколебимом фундаменте. Идеи 1789г., на которых основывалась вера во Францию, как пионера прогресса, направленного к процветанию человечества, другими словами, – во Францию как цивилизацию, – потребовали выведенную отсюда миссионерскую задачу Франции отнести к неприкосновенному резерву ее внешнеполитической идеологии.

Ни в Пруссии, ни в Австрии не было духовной силы, которая политически могла бы серьезно конкурировать перед миром с французской миссионерской идеей. Там, где преобладала философия немецкого идеализма и романтическое влияние, они оставались ограниченными чисто академическими рамками. Они вызывали восхищение в мире как проявления высокого немецкого духа. С ними, однако, не связывалась политическая программа, которую несла французская идеология. Признание относилось к умозрительным достижениям немецкого духа, чьи политические формы, впрочем, не признавались в значительной мере. У почитателей тихой Франции, поэтому, могло возникнуть сознание того, что достижения немецкого духа не опасны для политической системы Франции и прячущейся в ней миссионерской идеи. С другой стороны, чем тверже сама Франция отдавала дань этому сознанию, тем охотнее она могла ссылаться на собственную политическую миссию, на свое положение как «огненного столпа, который освещает мир» /Я.Новиков, «Развитие французской нации», 1905, с.32/ (22).

В ее представлении мир лучше всего разделяется на две сферы: Франция, владеющая высокой политической и одновременно миссионерской задачей, решающей ее с врожденным духом холодного, продуманного расчета и Германия, которая, вращаясь в сфере умозрительной духовной жизни, «ощущала себя, чувствовала и мечтала» /Виктор Гюго/ и должна была двигаться в неполитической, а потому неопасной сфере космополитизма, которую ей охотно оставляли /см. ответ Р. Биндинга Ромену Роллану в работе «Биндинг, ответ Германии миру», 1933г./. (23)

Лишь неохотно обратили внимание мира на признание культурного значения Германии. Еще в начале войны Германия Гёте, Шиллера и Рихарда Вагнера оставалась неуслышанной, но постоянные усилия создавали другую Германию – страну варварства, ставшую такой под управлением Пруссии /см. выше – Готье, «Германский менталитет и война», с.3/. Хотя подчеркивалось высокое значение культуры Германии, но ясно указывали миру на эту политически презираемую Германию. Эта «во многих отношениях высококультурная Германия» была тогда «политически некультурной» /см. выше – Андлер, с.2/. Одновременно из этого выводилась перед миром миссионерская задача Франции, которая заявляла, что она считает своим долгом через уничтожение Пруссии вновь содействовать победе этой культурно уважаемой Германии, и таким образом осуществить высшую цель человечества – полностью избавиться от противоречащей французскому натиску политической и государственной самостоятельности Германии. Эта культурная миссионерская задача представлялась перед миром важнейшим пунктом внутри общей французской миссии в отношении Германии.

Только со смешанным чувством смотрели на Францию, которая психологической изощренностью своей пропаганды, высокими словами маскировала ее грубое содержание. Немецкая культура целиком предстает здесь как антикультура, как «огромный механизм, который определяется главным образом соображениями выгоды» и свидетельствует перед миром о полном упадке этой культуры /характерно сочинение Х.Бурже «Немецкая культура перед цивилизацией современности», 1915г., с.16 и др./. Не возражали против того, чтобы в пропаганде немецкое право поносилось и представлялось как право насилия. Так как во Франции непосредственная связь между правом и политикой ощущалась исключительно тесно, то там неизбежно должно было существовать представление о насильственной системе властного права /Gewaltsystem ein Gewaltrecht/. Непосредственно в праве борьба между идеями нашла особенно сильное выражение.

Характерную формулировку французского учения о конституционном праве дал Л.Дюги (24). Он заявил, что борьба между Германией и Францией должна быть борьбой между идеей государства, как покоящегося на совместной работе всех граждан, вместе трудящихся над развитием правосудия и прогресса, и идеей государства как командующего суверена, держащегося на насилии. Идея властного государства, представленная всеми немецкими юристами и публицистами, должна была столкнуться с идеей des Etat collaboration /государства сотрудничества – И.Б./, созданного Францией /Л.Дюги, введение ко второму изданию его работы «Договор о конституционном праве», с. XI/. Другими словами, государство, исповедующее властное право на насилие, противостоит государству, руководствующемуся правосудием и свободным сотрудничеством народов.

В области культурной жизни подобные формулировки выслушиваются неохотно. Поэтому поколебалась нарисованная общая картина задач Германии и Франции в мире. Одновременно Франция потеряла в глазах мира культурных союзников в самой Германии, которые должны были спешить ей на помощь против прусской власти, и с этим она утратила важный фактор в своей миссионерской работе. Однако без приукрашивания своей миссионерской идеи все её политические действия теряли духовную почву. Важнейшими при этом становились угрозы исполнению этой миссии. Подобные угрозы, очевидно, создаются вновь и вновь и впредь должны представляться как угрожающие миру.

Таким образом, решающим был тот факт, что война 1939г. также вновь велась под знаком этой миссионерской идеи. Она выполняла двойную задачу. Прежде всего, необходимо было объяснить французскому народу, почему Франция вообще ведет эту войну, а затем требовалось доказать миру, что без его содействия она не имеет шансов на успех. Вплотную к этому французское правительство снова вытащило старый лозунг, сослуживший ему хорошую службу в 1914г.! Поэтому Франция провозгласила, что она втянулась в войну для защиты своих демократических идеалов, своей демократической конституции и демократии в мире. Эта война должна была вестись против якобы возрожденного национал-социализмом абсолютизма, представлявшего такую же опасность, как кайзеровский абсолютизм 1914г. Этот национал-социалистический абсолютизм уже совершил насилие и поработил свободные народы, такие как чехи и австрийцы, и теперь обратил угрозу против покровителя свободы – Франции, чтобы сокрушить ее демократические институты, германизировать и полностью поработить всю Европу, ввергнув ее в кабалу и варварство. Наряду с этим, снова выставлялась, хотя и в ослабленной форме, культурная миссия, которую необходимо было выполнить в отношении самой Германии.

Утверждалось, что Франция должна быть агрессивной в своей свободе и защищать ее от нового абсолютизма; на этом, в сущности, основана аргументация общего внутри- и внешнеполитического оправдания войны. Французское правительство верило, что подобными средствами оно, прежде всего, при содействии мира /die Welt/ сможет добиться того же результата, который в борьбе против монархической Германии в 1914г. привел к ее падению. Соображение было простым. – Это удастся, так как национал-социалистическая Германия представляет собой современную форму абсолютистского государства, и потому против нее можно использовать весь арсенал аргументов, взятых из времен Французской революции и ее борьбы против абсолютизма. Необходимо лишь приспособить их к современной ситуации. Кроме того, это позволит применить аргументы, относящиеся к периоду Первой мировой войны и также подогнать их к современности; тогда они окажут хорошую услугу. С другой стороны, была поставлена цель таким образом добиться единой организации всего мира против Германии.

Этим путем надеялись обрести духовный базис для военного противостояния с новой Германией. В прошлой мировой войне под маской защиты демократической свободы против прусского империализма в действительности велась борьба за исключение Германии, как сильного конкурента интернациональных экономических и финансовых магнатов, для трансатлантического гешефта. На этот раз пошли дальше. Перед печальной необходимостью бороться за порядок, который в своем становлении освобождался от международной финансовой и долговой системы, пригвожденной перед Европой к позорному столбу, привычная маскировка этой системы велась на глазах. Тогда международная плутократия на благо своего гешефта стремилась к тому, чтобы ничто не угрожало ее системе и господствующему положению в мире. Теперь видели, что и то и другое подвергалось опасности. Идеологическим базисом для нового столкновения были, однако, идеалы 1789г., во имя которых велась мнимая борьба за демократию и свободу против угрозы национал-социалистического порабощения.

Этот базис был тщательно подготовлен. Франция точно знала, какое огромное влияние могут оказать идеологические усилия на ее собственную силу сопротивления и на материальную мобилизацию мира /см. к этому Вайнбандль Ф., «Борьба против философии немецкого идеализма во французской и английской военной пропаганде», «Кильский журнал», 1940г., с.187/.

II. Духовная подготовка миссионерской борьбы 1939г. с помощью французской теории

Французская теория систематически отрабатывалась. В течение шести лет после революции 1933г. она занималась подробным изучением национал-социалистического государства, загружалась работой о его ведущих ученых, правоведах, германистах и философах и, таким образом, мир западной демократии рисовал себе образ новой Германии. В результате разнообразные нюансировки и контурные линии всегда сводились к тому, что Франция и мир должны были увидеть в национал-социализме новую опасную форму абсолютистского государства, потому так опасного, что оно, как это понималось, должно было содержать внутри себя сохранившиеся формулировки абсолютизма.

В этой картине появляется Фюрер, как диктатор намного могущественнее кайзера, искусственный «сверхкайзер», в сравнении с которым «Вильгельм II должен был рассматриваться как не имеющий влияния добродушный господин» /«Европа в опасности», «Le Temps», 22.08.1939г./. Повиновение Фюреру считалось результатом воздействия на его подданных, ослепленных послушанием. Их представительство – Рейхстаг «собирается только чтобы выслушать приказы повелителя, и не имеет в своем распоряжении никаких средств, чтобы выразить чувства страны, если они не совпадают с планами верхушки, которые навязываются народу и намного могущественнее, чем это было при кайзере» /«сессия Рейхстага», «Le Temps», 31.01.1939г./.

По этому представлению, народная общность является искусной маскировкой всех действий Фюрера. Народным голосованием /выборами/ называются мероприятия, с помощью которых на государственное управление должна быть наброшена завеса права, и этим выборы внешне, хоть в малой степени должны сохранить демократический фасад и, таким образом, приноровиться к миру /характерны формулировки полностью находящегося под французским влиянием норвежского писателя А.Бергсгарда в работе «Демократия и диктатура», 1934г., с.36, переведенной на шведский язык Гуннаром Фуруландом/. Здесь все немецкие разъяснения о сущности народной общности и смысле голосования за Фюрера, исходя из его положения внутри нее, рассматриваются лишь как маскировочные меры, предписанные правительством и национал-социалистической наукой, которая не свободна и томится под духовным и физическим давлением этой системы, поневоле вынося свои научные суждения.

Под восприятие национал-социализма как современной формы абсолютистского государства, был подведен широкий фундамент с помощью традиционной французской конституционной теории, исходящей из того, что только парламент дает возможность выразить волю нации, только там, где парламент должен быть производителем законов, можно говорить о свободе. Везде, где вместо этого решают отдельные лица, согласно французской точке зрения, осуществляется государственный произвол, действует абсолютистская государственная форма и с этим – диктатура. Также там, где полагаются на узкую схему диктатуры в противоположность демократии, и пытаются мыслить, исходя из этой пары понятий, сохраняется эта абсолютистская аналогия. Национал-социализм является в таком случае возрождением античного цезаризма. По этой причине ему не остается ничего другого, как реставрировать августейшую империю /Бертран де Жувенелль, «Пробуждение Европы», гл. XX, «Возрождение цезаризма», с.274 и след.; см. примечание 16/.

Французские публицисты, критикуя национал-социалистическую Германию и затрагивая вопросы конституционной жизни, писали об «отсутствующих парламентских гарантиях», об отсутствии основополагающих индивидуальных прав, о невозможности вотума недоверия Фюреру и о том, что один Фюрер является важной фигурой, назначаемой пожизненно, «с абсолютным авторитетом во всех без исключения областях и без какого-либо противовеса» /из работы Обри, 1934г./,

представляя его как «выразителя общественного мнения» в противоположность демократическим странам, /«Европа в опасности», «Le Temps», 22.08.1939г./.

Это факт, что он может совершенно самостоятельно действовать негласно и без отмены своих решений /«Диктатура и свобода», «Le Temps», 16.05.1939г./.

«Драма заключается в том, что реакции этого человека непредсказуемы» /«Европа в опасности», «Le Temps», 16.05.1939г./.

Всё, что национал-социализм особенным образом выделил как решающие шаги к конституционному положению Фюрера в Великогерманском Рейхе, прежде всего, укорененность Фюрера в народном Сообществе, при обсуждении французами являлось несущественным и стало бы только мешать в общей схеме, куда хотели поместить национал-социализм. Немецкая народная общность возникает как выражение старинной германской сути, свойственного ей стремления к коллективизму, который не должен считаться с ценностью отдельной личности /Р. де Хоркур, «Евангелие силы», 1936г., с.192/. Французам старались внушить в привычном представлении о «массе» и «стадном духе», что новая Германия является укротительницей масс /Мюре, «Идея профессора Форстера о Германии», в работе «Современная Германия», 1937г., с.111/.

Когда детально останавливаются на понятии народной общности, оно включается в один ряд с абсолютистской идеологией и служит для ее подчеркивания. Тогда эта умело рассчитанная формулировка примеряется к новому времени и менталитету Германии. С ее помощью демократические государства пытаются исказить идею, которая исходит из народа, как носителя суверенитета. В этом прямо лежит опасный момент такого представления. Показывается, однако, что за реальностью национал-социалистической народной общности нет ничего другого, кроме обнаженного и жестокого государственного цезаризма нового типа, который более умело пытаются легитимировать, чем это делал старый абсолютизм.

«Государство народной общности есть государство, которое презирает индивидуальность, государство без правовых гарантий и свободы», – так провозглашался решающий тезис, который французская конституционная теория почти единодушно, за редким исключением использовала перед войной, говоря о государстве Фюрера /об этом: Р.Боннар, «Государственное право под дымовой завесой в доктрине национал-социализма», 1936г., с.45; также рецензия Р.Хёна в «Немецком праве» от 15.09.1936г.; затем – работа М.Кота, «Замечания к изучению гитлеровского права», 1938г. и рецензия на нее А.фон Хайнинга в «Немецком праве», 1939г., с.158; также работы Р.Хён: «Парламентская демократия и новое немецкое конституционное право, в «Немецком правоведении», 1938г., вып.1, с.25 и «Понимание и разногласия в отношении немецкого конституционного права», в «Немецком правоведении», 1937г., вып.19-20/.

Из этой внутриполитической характеристики национал-социалистического государства, как ясно выраженного абсолютизма, французская публицистика извлекала внешнеполитические следствия. – Этот национал-социалистический абсолютизм – опасность для мира, с которой начинается борьба на уничтожение, так как он нацелен против свободы в демократической Франции и в мире в целом Против этого Франция своевременно, раньше, чем она будет опрокинута, должна составить самый широкий фронт. Воспоминание о прошедшей борьбе революционной Франции 1789г. против абсолютистских государств является здесь связующим пунктом. Согласно мнимо присущей национал-социализму внешнеполитической закономерности его пытаются объявить и растолковать как новую форму абсолютизма.

«Раса» и «Рейх» – два основополагающих понятия национал-социалистического учения особым образом разъяснялись с этой точки зрения. – Раса имеет для французов лишь внешнеполитическое значение. В ней не видят никакой реальности, но только – «миф», который должен выполнять совершенно определенную внешнеполитическую функцию. Миф расы в связи с мифом о Рейхе должен помочь осуществлению

«в новой форме старой германской мечты о тотальной и экономической гегемонии в Центральной и Восточной Европе» /статья «1914-1939» в «Le Temps» от 01.08.1939г./.

Миф о Рейхе также был представлен французам как новое издание пангерманизма. Поэтому и здесь видны умелые усилия опереться на известные понятия и укорененные представления и, исходя из них, оценить национал-социализм. С идеей пангерманизма из арсенала пропаганды прошлой мировой войны связывалось французское представление о планах прусско-немецкой гегемонии во всем мире /см. особенно – Андлер, «Происхождение германизма» и там же раздел «Германизм», написанный Готье/. Чтобы воспрепятствовать этому, Франция должна взять в руки оружие и спасти мир от варварства. Отождествлением «мифа о расе» и «Рейхе» с пангерманизмом пытаются сделать особенно ясной связь с идеей гегемонии Германии во всей Европе. Характерно заявление ученика Андлера, а позднее германиста в Сорбонне Эдмонда Вермеля, который в начале войны был главой комитета, состоявшего из ученых, писателей и журналистов и распространявшего во Франции «знание врага». В своем основополагающем исследовании, появившемся в 1938г. Вермель писал о национал-социалистической Германии:

«Имеется масса нордических людей, выражение расового чувства которых и все добродетели ставятся в пример. Но в развитие этой мысли невозможно было обнаружить ничего нового; речь идет, напротив, о пангерманизме вильгельмовского времени, который хотят использовать. Это, вероятно, старая надменность в отношении Востока и Запада, нашедшая здесь выражение» /Э.Вермель, «Доктрина германской революции, 1928-1938», 1938г., с.248. К дискуссии с Вермелем см. Х.Скурла, «Западноевропейское сознание и немецкий дух» в «Духе времени», т.5, с.289, а также Х,Скурла, «Изоляция немецкого духа», в «Духе времени», т.6, с.389/.

Этим образом миф о расе представляется базисом пангерманизма, миф о Рейхе – конкретной внешнеполитической конверсией пангерманистского стремления к гегемонии. Поэтому пангерманизм так опасен сегодня для его противников. Однако национал-социализм понимает, что с помощью биологического обоснования, когда на почве обусловленного кровью превосходства германская раса должна породить высокие творческие и культурные достижения, он сможет растолковать широким кругам в Германии свои гегемонистские устремления. На этот раз речь шла не только о том, что ведущий слой, состоящий из промышленников, дворянства и крупных землевладельцев, должен быть носителем этой идеи, как это было в Первую мировую войну. Сегодня носителем гегемонизма становился целый народ, которому это доводилось до сознания самым простым и эффективным образом; весь народ систематически ориентировали на это. Несомненно, так заявил культурно-политический сотрудник «Temps» Фервак, национал-социализм, в отличие от старых работ Пангерманской лиги о расовом учении, по-другому определяет предназначение немецкого народа, приписывая ему расширенные и завоевательные стремления. Но средства, которые еще в 1914г. считались «безумными и невыполнимыми», сегодня начали применяться Германией с большим мастерством и решительностью /Л.Фервак, «Новый порядок», в «Le Temps», 28.05.1939г./.

Так французское толкование внутриполитической сути национал-социалистического государства, как новой формы абсолютистского деспотизма расы и крови, нашло свои внешнеполитические параллели. Однако когда французов спрашивали, выступит ли Франция, если Германия примет другую государственную форму правления, ее ответ был ясен. Францию непосредственно касается то, что внутриполитический абсолютистский порядок Германии, несмотря на возможные изменения, в состоянии развить мощную внешнеполитическую силу из чувства расового превосходства и мистической веры в уже будто бы возникшую немецкую миссионерскую идею, которая угрожающе поднимается против французской миссионерской идеи.

За непризнанием расового учения Гитлера и его приравниванием к пангерманизму стояло непоколебимое желание не признавать немецкую жизненную необходимость. В июньской речи 1939г. в палате депутатов Даладье (25) заявил: «Мы говорим нет всем утверждениям о мнимом жизненном пространстве» /«Блокада сотрудничества» в «Le Temps» от 06.06.1939г./. – Для французов слова «народ без пространства» – легенда, которая без нужды снова и снова поднимается руководящими лицами Германии, которая уже не намеревается прибегать к мальтузианским средствам ограничения рождаемости, но должна действовать по-другому, создавая в Европе очаг войны.

Этому мифу о расе Франция противопоставляла идею espéce humaine, des Genus humanum /чисто человеческого, вида человека/. В соответствии с ней человечество должно рассматриваться как однородная масса. Согласно этой теории градации признаются лишь относительно, поскольку они более или менее соответствуют идеалу французской цивилизации и культуры. Здесь идеи 1789г. считаются мерилом оценки всех людей. Хотя эти приносимые Францией идеи выпадают на долю всего человечества, однако Франция представляется со стороны той нацией, которая естественно занимает господствующее положение, но, с другой стороны, она может выступать в роли бескорыстного двигателя человечества. Идея чисто человеческого /espéce humaine/ содержит в себе pro domo /«свой дом»/, внутри которого Франция и ее идеи являются центром тяжести. В своей глубине эта идея вида человека /genus humanum/ есть ничто иное, как выражение демократического империализма, первоначальная подготовка на духовной основе, из которой затем, смотря по обстоятельствам, могут быть выведены политические претензии на господство и получена их легитимация.

В рамках этой теории идеи французской революции умело маскируются, и если они давно утратили влияние в самой Франции, то они еще действуют во внешнеполитических рамках. При этом демократический империализм приобретает кажущуюся объективность, лежащий за текущими политическими интересами базис. В пределах этой концепции Франция, исходя из обстоятельств, исключительно в интересах законности вступается за свободу и цивилизацию против угнетения, несправедливости и варварства, ссылаясь затем на то, каким бескорыстным образом это происходит, и настоятельно призывая народы последовать ее примеру. Кроме того, возникала ситуация, когда миссионерская идея Франции не признается повсюду, и тогда приходилось говорить о внутреннем деспотизме Германии и ее внешнеполитических планах подчинения.

Этот метод Франция использовала, последовательно преследуя свои цели в отношении новой Германии. Поставив в один ряд внутренний диктаторский деспотизм и внешнеполитические планы подчинения, Франция рисовала цельную и полностью завершенную картину, обладающую строгой, оказывающей воздействие силой. Гарантии Фюрера о том, что не существует никаких территориальных претензий к Франции, наоборот, считались в основе исключительно умелым маскировочным маневром. Если национал-социализм в целом рассматривают лишь как маскировку установления диктаторской власти, то как тогда должны расценивать по-другому предложения Фюрера? В какое сильное замешательство от этих предложений пришли руководящие политики, показывают сообщения французского посла в Берлине Кулондра, который вскоре после вступления в должность доложил министру иностранных дел: «Германия добивается господства на континенте: Румыния повержена, Польша побеждена, а Советский Союз должен быть принужден к уступке области /к созданию зависимой от Германии Великой Украины/. Немецкий динамизм не остановится перед этими трудностями. В немецких военных кругах уже говорят о наступлении от Кавказа и до Баку».

Против нарисованной с большой тщательностью картины жестокого насилия и беспощадного угнетения согласно миссионерской идее национал-социалистической Германии демократическая публицистка Франции со всей ясностью разработала противоположный образ французской миссии. Франция должна была напомнить миру о своей задаче в этой критической и опасной ситуации. Она,

«как защитник старейших и устоявшихся традиций, вновь должна отстаивать свою историческую миссию в Западной Европе. Наступает момент, когда мы без промедления должны подготовиться к этому» /А.Риво, «Восстановление Германии.1918-1938», Париж, 1938г., с.412/.

Известный философ из Сорбонны Альбер Риво в вышедшей уже в середине 1938г. книге охарактеризовал эту ситуацию, отчетливо сосредоточив внимание на войне, которая должна разразиться не позднее, чем через полтора года. Здесь изображена явная опасность, угрожающая миру со стороны национал-социалистической Германии, с другой же стороны, подчеркивалось значение, которое будущая борьба должна иметь для мира. На это систематически ориентировалась французская публицистика. Риво ставил вопрос так:

«Если Рейху удастся объединить всех без исключения немцев в Европе и мире вокруг единого государственного организма, если из них составится единая нация, которая затем должна стать самой многочисленной, сильнейшей и лучше всего организованной в Европе, которая будет добиваться обладания всеми земными благами, а не только гегемонии над государствами, созданными в 1919г., которые должны быть низвергнуты; то затем поведется решающая борьба против других народов, так чтобы можно было окончательно уничтожить их или превратить в рабов, чтобы обеспечить немцам оспариваемую гегемонию» /Риво, цитированная работа, с.402/.

Тогда должны исчезнуть «культура и цивилизация», от чего проиграет весь человеческий род /Риво, «Разрушение гуманизма, в «Journal des Debats», 01.06.1938г./.

«Возникнут другие существа, которые не будут иметь человеческий вид и язык» /там же/.

Подобные формулировки уже явно направлялись в адрес мира и должны были подготовить момент, когда французская демократия развернет знамя свободы, и Франция призовет народы мира к крестовому походу против тиранов мира и к защите малых и слабых народов. Только если мир займет сторону Франции, наступит ситуация, когда война должна быть выиграна. Французский писатель Роланд Аликс со всей откровенностью признал в год начала войны «Новая франко-немецкая война только тогда не закончится поражением Франции, если мы поймем, что отсюда должен быть предпринят крестовый поход народов против тиранов» /Р.Аликс, «Судьба Франции и национальная жизнь», Париж, 1938г., с.287/.

Духовный базис, необходимый Франции для войны с Германией, таким образом, был создан: Франция, сателлит Англии не смогла мобилизовать собственную идеологию для борьбы с национал-социалистической Германией еще раз, как это было в 1914г. Поэтому противника Франции нужно было представить в ее стране и перед миром так, чтобы он мог быть разбит духовно с помощью унаследованной идеи. Обобщенно она может быть сведена к следующей формуле: Германия находится в начальной стадии цивилизации, которая была представлена Веймарской конституцией, в стадии, когда она вновь впала в варварство и собиралась увековечить это внутриполитическое состояние внешнеполитически. Демократическая Франция, напротив, есть оплот цивилизации, справедливости и свободы против варварства и политической аморальности. Она решает перед миром миссионерскую задачу с вызубренным значением, гораздо большим, чем в 1914г.:

«Властную миссию, миссию, которая достойна сама по себе и в историческом плане» /де Кункби», «Новый порядок», февраль 1934г./. Для этого предназначался преступнейший удар по цивилизации, который необходимо было предотвратить. Это стало миссией Франции, необходимость которой она в 1914г. уже доказала кровью своих сынов и снова должна была выполнить, – спасти Европу и этим положить краеугольный камень в ее счастливое и свободное будущее. Она стала «поданным другим нациям живым примером сильной организованной демократии и уважения другими народами свободно руководимого порядка и прогресса, который не исключает ни послушания, ни авторитета» /в «Le Temps», 19.01.1937г./.

Однако стало видно, куда должен был прийти мир, после того как Франция в великодушнейшем истолковании свободы народов натянула поводья в Центральной Европе не тем способом, который был необходим ей самой. Только на это, если хотите, французская демократия могла бы свалить вину за сегодняшнее состояние. Тем не менее, она заверяла мир, что ее единственная ошибка ещё раз не будет совершена.

III. Подведение итогов духовной подготовки к войне

Войны есть общее явление в жизни народов. Они имеют смысл в том случае, если народы из-за нужды и стесненного положения решают взяться за оружие. Для Франции не было подобной необходимости. Ее границы гарантировались. Это необходимо было считать непоколебимым тезисом немецкой внешней политики, которая рассматривала западную границу как неизменный факт. Таким образом, с объявление войны с национал-социалистической Германией, которая рассматривалась как мировоззренческая, Франция оказалась в высшей степени неприятной ситуации. Как можно было оправдать эту войну перед собственными гражданами, если немецкое правительство объявило французскую западную границу неприкосновенной? Франция знала о предлагаемых немецких гарантиях, и потому в войне не было смысла. Ее поведение невозможно было понять.

В этой критической ситуации французское правительство подхватило старый лозунг: «Защита идей 1789г.». Речь шла о защите против облаченного в новую форму абсолютизма, нашедшего выражение в Германии. Чтобы реализовать задуманное столкновение, Франция нуждалась лишь в его тщательной подготовке, и она нацелилась на соответствующую ситуацию. Эта война сразу же была объявлена войной в защиту демократических идеалов во Франции и во всем мире. Тогдашний премьер-министр Даладье представил этот общий лозунг по случаю празднования 150-летия французской революции 15.07.1939г. /его речь в официальной церемонии напечатана в «Le Temps» 16.07.1939г./. Он ориентировал это празднование исключительно на внешнеполитическую миссию революционной демократии 1789г.

Государство свободы во Франции, заявил Даладье, должно быть «мирной нацией», он уже мечтал о «союзе народов в виде сплоченного объединения», отрицая при этом «необходимость захватнической войны», и заявив, что «никогда не должно применяться насилие над свободой народов». Но уже годом позже Даладье призывал к «защите постоянно угрожаемых границ «мира свободы» в Западной Европе». Он цитировал старые революционные лозунги 1792г., когда в Законодательном собрании призвал французский народ к оружию со словами:

«Многочисленные войска вблизи наших границ. Все, кто имеют смелость, вооружаются против нашей конституции. Граждане, отечество в опасности!» /речь Даладье в «Le Temps» 16.07.1939г./.

Даладье ссылался на то, что с этого времени начался «славный эпос», когда «Франция победоносно ответит на все атаки и сохранит достигнутую свободу». Он поклялся духом Барреса, заявлявшего в Национальном собрании:

«Свобода стала верой всех граждан. Все обязаны ей своей кровью. Все французы призываются защитить свободу отечества. Республика теперь только большой осажденный город. Франция может стать одним обширным военным лагерем» /речь Даладье, см. выше/.

Здесь Даладье нашел базис для сравнения с сегодняшним временем. Он представил дело таким образом, будто свобода французов, которые «никому не угрожают», не мечтают ни о каких захватах, но «только желают мира между народами», эта свобода снова находится в опасности. – Как будто вновь на границах Франции маршируют армии абсолютистского властелина, чтобы отнять у Франции ее свободу и демократические принципы. Поэтому для сохранения этой свободы и поддержания принципов 1789г. необходимо приложить все усилия, которые французы уже предпринимали в 1789г., чтобы, таким образом, «идти по следам великих предков».

Так внутриполитически была ясно определена правительством идеологическая борьба: через 150 лет после французской революции Франция вынуждена для сохранения своей свободы вновь вынуть меч против того же самого абсолютистского государства, которое когда-то уже угрожало ей. Но Даладье не забыл также о внешнеполитической миссии демократической Франции в этой борьбе. Он заявил:

«Старое французское сообщество расширяется. Оно становится содружеством народов и объединяется в этом содружестве идеалом великодушия народов всех рас и всех религий» /см. выше речь Даладье/.

Но все те, «кто в целом мире полны решимости сохранить человеческое достоинство и свободу своих отечеств и приветствуют Францию», – сказал Даладье, – уже приложили «гигантские усилия» и принесли тяжелые материальные жертвы, чтобы защитить «свободу и мир».

Празднование 150-летия французской революции внешнеполитически рассматривалось больше, чем просто праздник воспоминаний в форме государственной церемонии /о внутриполитическом значении этой церемонии, в которой превозносилась демократия, тогда как сама Франция в значительной степени отвергала ее как государственную форму и только отмечала ее церемониальными мероприятиями, – см., в частности, Хён, «Французская демократия и ее духовный крах», с.51/. Это празднование засвидетельствовало перед собственным народом и миром, с какими лозунгами Франция решила вести войну. С развязыванием войны она использовала только старые лозунги, переведенные в другую тональность, и которые ассимилировала мировая пропаганда. Характерно заявление министра экономики и общественных работ де Монцье, занимавшего министерский пост уже во время войны, который со знанием дела сформулировал его так:

«Страна хочет жить и быть в состоянии свободно дышать… Простые люди во Франции знают, что их земля предоставляет не только свободу мысли, но также и жизненную свободу. Свобода же должна восприниматься в соответствии с собственным темпераментом и характером… Однако мы не желаем терпеть никаких варваров и присутствовать при очевидном обращении к варварству» /де Монцье (1876-1947) в дискуссии 17.11.1939г./.

Премьер-министр Даладье в своей речи прибавил:

«Мы ведем войны против любой ужасной тирании для блага Франции, за священные моральные ценности, которые человечество отстаивает от зверя» /«Le Temps», 16.12.1939г./.

Президент Франции Лебрен (26) заявил вдобавок: «Свобода, право и дух, одним словом, цивилизация, не могут погибнуть; мы – ее защитники, победим» /«Короткая речь обезоруженного» в «Le Temps» от 14.01.1940г./.

А университетский профессор, юрист Жозеф Бартелеми, известный своими передовицами в «Le Temps», обратил внимание мира на то, что сегодняшняя война является «не той политической борьбой, которую вы знаете из истории, но сопротивлением материи против духа» /«Le Temps», 08.01.1940г./. Война велась «между человеческим и зверским, между мирным господством закона и жестокостью, между истиной и ложью, между откровенностью и мошенничеством, между верностью слову и вероломством» /Бартелеми, в «Le Temps», 08.01.1940г./.

Чем дольше длилась война, тем резче становились формулировки, тем яснее выявлялась и выдвигалась на передний план миссия крестового похода, руководство которым Франция взяла на себя. Сенатор Дамекур объявил на открытии сессии сената в начале 1940г., что Франция борется «против господства дикости, которая быстро могла бы привести к смерти культуры» /в «Le Temps», 08.01.1940г./.

«Мюнхенец» Даладье, будучи в изгнании, установил формулу этого крестового похода, приравняв, по случаю, национал-социализм и коммунизм следующим образом:

«Я не знаю разницы между большевизмом и национал-социализмом, кроме той, которая может быть установлена между х о л е р о й и ч у м о й. Сталин и Гитлер усиливают влияние и, таким образом, удваивают наказание в отношении Англии, Франции и всех других цивилизованных стран, которые должны принять строжайшие меры предосторожности». Н а ц и с т с к а я ч у м а п р о н и к л а в Ц е н т р а л ь н у ю Европу, а б о л ь ш е в и с т с к а я х о л е р а п р и с о е д и н и л а с ь к ч у м е» /«Чума и холера» в « Le Temps», 20.01.1940г./.

Сам Франсуа Понсе, бывший посол Франции в Берлине, так хорошо знавший и понимавший Германию, впадал в тот же тон:

«Варварская идеология уничтожает индивидуумы и ослабляет характеры, склоняет головы перед арийским законодательством и разрушает высокоценные достижения ушедших столетий: добро, сострадание, умеренность, уважение к слабым и христианский дух» /Ф.Понсе, «Короткая речь», в «Le Temps», 02-03.01.1940г./.

Эти формулировки подхватывались прессой и возобновлялись всегда в новых выражениях. Национал-социализм представлялся тогда «приближением к состоянию варварства, существенной чертой характера которого являлась жестокость, которую необходимо было легально уважать» /«Мораль силы», в «Le Temps», 27.12.1939г./.

Сам Фюрер изображался «врагом человечества» и всех, «кто стремился сделать человечество лучше». Француз же борется «за то, чтобы человек остался свободным, тогда как он сам признает силу справедливого закона». Он борется за то, чтобы французы во Франции могли жить не как рабы в германизированной стране» /«Вечерний наказ смерти», в «Le Temps», 16.04.1940г./. Француз борется «не за то, чтобы завоевать, но чтобы сопротивляться завоеванию; не за то, чтобы угнетать, но чтобы отразить агрессора; не за то, чтобы господствовать, но за то, чтобы навсегда разрушить бессмысленные планы всеобщей гегемонии» /«Цель», в «Le Temps», 09.03.1940г./.

Это миссия, которую француз выполняет в отношении своего народа. Гораздо значительней, однако, миссия Франции по отношению к миру в этой войне. Демократическая Франция руководствуется в войне против Германии тем, что «эта нация с 70 миллионами жителей, руководимая подобными господами, вооружалась с такой силой, вынашивала такие планы, одурманивалась такой мистикой, всегда алчная и никогда не довольная, что это означает далеко идущую опасность для европейской цивилизации, с одновременной угрозой внезапного азиатского вторжения» /«Le Temps», 09.03.1940г./.

Франция ведет борьбу «за то, чтобы не склонять голову и деблокировать дикое наступление на Европу, ведущееся в течение нескольких лет» /«Юность Франции», в «Le Temps», 29.12.1939г./.

Франция считает своей обязанностью перед своей совестью и совестью мира сопротивляться «этому врагу человеческого рода», который больше «не говорит на языке» остального цивилизованного мира, и больше не знает «такого критерия», которым могли бы измеряться «моральные принципы, обустраивающие любую цивилизованную жизнь» /«Le Temps», 09.03.1940г./.

Франция ответила на вызов мировой совести со стороны Германии, которая «между положением равновесия и революционной силой делает выбор в пользу последней» /«Le Temps», 09.03.1940г./.

Как перед лицом этого мир может сохранять невозмутимость? Так как все народы земли, пусть они живут вдалеке от очага пожара, также должны думать о своей безопасности перед атаками со стороны Германии, то они имеют одну и ту же заинтересованность занять единый фронт в отношении этой Германии, которая намеревается нарушить основополагающие принципы мира /«Le Temps», 09.03.1940г./. Поэтому Франция объединилась с Англией, чтобы «во имя святости цивилизации атаковать с оружием в руках». Типично высказывание в «Le Temps»:

«Так как Франция выражает волю и пристрастия человечества, а также все преимущества современной цивилизации, она хочет защитить его с помощью немедленных действий /военного выступления/… возродить цивилизацию, гуманизм, разумное понимание прогресса в противодействии новому обличию вампиризма» /«Le Temps», 18.11.1938./.

Тому же, кто заявляет, что эти действия должны служить исключительно целям собственной безопасности, отвечают, что интересы Франции и Англии «неразделимы с волей свободных народов» /см. выше – «Юность Франции…»/, что их выступление в защиту права ни в коем случае не должно расцениваться как эгоистичные, но только – в общих мировых интересах.

IV. Миссионерская идея и нейтралитет

Всё, что представляла в документах французская теория перед войной в усиливающихся столкновениях с национал-социализмом, систематически использовалось в духовной борьбе. Оружие, которое настойчиво поставляли Вермель (27) и Риво (28), Франция применяла, давая понять миру в качестве руководящего направления необходимость крестового похода против тирании. В такой миссионерской войне не могло быть нейтральных стран, которые, однако, существуют, если они ясно не уяснили себе, угрожает ли террор или опасность немецкого мирового господства тем государствам, которые в осознании этой опасности уже взялись за оружие, чтобы отстоять свою свободу. Вновь и вновь цитировала «Le Temps» не подтвержденные источниками высказывания нейтралов:

«Эта война распространяется всё шире. Хотя мы не принимаем в ней участия, нас должно защитить наше оружие» /Д'Ормессон,В., «Германия в Европе», «Le Temps», 02.01.1940г./.

Французский министр обороны Ж.Перно в ноябре 1939г. заявлял перед прессой, что пресечение вражеского экспорта было бы только возобновлением мероприятий, которые западные державы уже применяли в 1917г.:

«При этом возникают препятствия со стороны нейтралов; однако их участие было бы только вызванным крайней необходимостью вкладом в защиту свободы мира, для которого западные державы должны ежедневно приносить тяжелые жертвы» /к этому – Бремер,К.Х., «Культура и варварство» в «Кильском журнале», 1940г., т.1, вып.1-2/.

Перно сделал политические выводы из борьбы, которую Франция вела за мнимое освобождение мира. Незадолго перед этим Ежемесячное обозрение /«Revue des deux mondes»/ уже констатировало:

«Утрачено понимание того, что в этой решающей борьбе в Европе и Америке еще существуют нейтральные государства /см. выше – «Культура и варварство»…/.

От обозначения этой войны, как миссионерской, до утверждения, что все народы, удаленные от очага пожара, должны быть заинтересованы в этой борьбе за свободу мира, лежит прямой путь к заявлению Перно. и к открытому нарушению нейтралитета, которое мировые державы должны позволить себе в этой войне /в статье «Мораль силы», «Le Temps»,от 27.12.1939г./. Это нарушение с самого начала было идеологически обосновано и представлялось тем весомее, чем выше вклад нейтралов в борьбу за освобождение мира, что в окончательном итоге после победоносной войны может быть записано на их счет.

С этой точки зрения признание нейтралитета возможно только когда он является благожелательным нейтралитетом, оказывающим косвенную поддержку борьбе за свободу мира, нейтралитетом, который складывается, исходя из обстоятельств, и полезнее явного вклада в дело демократии. Такой нейтралитет признается и при случае также вознаграждается. Этот благосклонный нейтралитет сохранял в мировой войне, например, Шпицберген. Любой другой нейтралитет, безразличный к делу борьбы за свободу, во имя которой должен был вестись крестовый поход, есть ничто иное, как предательство дела свободы. Английский юрист-международник сэр Джон Фишер Вильямс еще в 1936г. под впечатлением союзных санкций против Италии сравнил нейтралов с ангелами, которые в решающей борьбе между Богом и дьяволом остались нейтральными, и которые в духе Данте понесли особенное презрение и наказание от Бога /к этому – Карл Шмитт, «Обращение к дисциплинарному понятию о войне», 1938г., с.325/.

Таким образом, дух и содержание нейтралитета определяются через миссионерскую войну; больше нет никакого нейтралитета в себе, никакого нейтралитета ради нейтралитета. Остается единственный вопрос: «Кому необходим нейтралитет?». С миссионерской войной вводится новая норма в право о нейтралитете, которой измерены все сопутствующие понятия, и на основе которой они должны быть оценены. Нейтралитет, следовательно, мог бы еще сохраняться согласно унаследованным правилам о нейтралитете, но который в результате используется врагом дела свободы, и которому при всех обстоятельствах необходимо препятствовать.

Соответствующей стране нужно разъяснить ее обязанности в отношении дела свободы, если она вообще может быть причислена к кругу мировой цивилизации и культуры. Иначе она рассматривается как нерадивый должник и в случае необходимости будет вынуждена мириться с принудительным взысканием своей части долга для охраны цивилизации и дела свободы в отношении факта тирании. Нейтралитет в таком случае при его малейшем использовании является также только ступенью в борьбе демократии за свободу в мире. Ради чего и как твердо это использование должно применяться, зависит от того, насколько те, кто участвуют в авангардных боях за дело свободы, считают это необходимым в своих интересах.

Необходимость приобщения к борьбе за дело свободы без всяких размышлений становится высшим вкладом, когда это будет затребовано и вынуждено. Чем тверже в какой-то стране проникнет в сознание высота этой задачи в борьбе за свободу мира, тем естественней и радостней народ и правительство подчинятся этому требованию. Правительство также должно отказаться от строгого нейтралитета, так как такой нейтралитет явно задерживает вступление на путь борьбы за свободу, поскольку он указывает на то, что правительство действует против интересов собственного народа, чьей свободе способствует эта борьба, и чья свобода уничтожается, когда эта борьба заканчивается. Такое правительство, поэтому, само является тираническим, оно, по меньшей мере, не осознает подлинных интересов своего народа.

Оценка нейтралитета в мировой войне, его критериев и требований завершает картину демократической мировой миссии Франции в войне 1939г. Так далеко в прошлой мировой войне не осмеливались идти на риск. И всё же речь идет только о крайнем следствии этой идеи, на которой, если продумать ее в деталях, покоится общий идеологический образ Франции в войне 1939г., – идеи демократической мировой миссии, спасения демократических принципов мира, которому угрожает национал-социалистический режим и его мировая тирания. То, что к началу прежней мировой войны еще представлялось незавершенным, и только в ходе войны было резко сформулировано и выдвинулось на передний план в идеологической борьбе против Германии, на этот раз уже к началу войны 1939г. было подготовлено во всех подробностях. Поэтому речь идет ни о чем другом, как о возведении и продолжении старой линии поведения.

V. Обманутые ожидания Франции

Эта система, в частности, была так искусно выстроена и духовно подготовлена, что на этот раз она, казалось, не собиралась функционировать. Вместо призыва вступить в борьбу за свободу, Франция заверяла народы в своем далеко идущем нейтралитете и неотложно направляла демократиям свой призыв к миру. Как страж находящейся под угрозой демократии, Франция употребляла весь свой исторический материал, который она накопила в борьбе против абсолютизма, когда указывала на опасную угрозу миру со стороны национал-социализма. Англия, которая никогда не занималась разработкой собственной идеологии, взяла себе на службу эту французско-демократическую миссионерскую идеологию. Находившаяся под влиянием западной демократии нейтральная пресса повторяла ее аргументы.

Всё это, однако, не приносило ожидаемого успеха. Франция не приняла в расчет то, что с 1914г. в общем представлении мира /die Welt/ произошел коренной поворот в восприятии и оценке борьбы за демократические идеалы. В связи с этим деятельность демократической, насильственно приобщенной /gleichgeschaltenen – специфическое выражение национал-социалистов – И.Б./ прессы также ничего не могла изменить. Она не смогла изгнать из сознания людей, что демократический новый порядок, который должен быть установлен после предполагаемой победы Франции, только пролагал путь к постоянным новым осложнениям, которые не оставят в покое народы. Этот порядок, в свою очередь, станет главной причиной новой войны. Так просто, как в 1914г., сохранение демократического порядка в мире не могло стать основанием для радости и горести народов, потому что они пришли к осознанию того, что война 1914г. велась лишь за англо-французские планы гегемонии и стоящие за ними интересы финансовых групп, и потому кровь, пролитая их молодежью, не должна быть забыта. К тому же верилось, что после окончательного крушения демократического мирового порядка придет конец естественному господству Франции и ее роли как стража этой демократии в мире.

Таким было господствующим настроением, которое к началу войны пришло в сознание народов, и должно было привести к острой борьбе внутри самой Франции. Возрастающая пораженческая кампания доказала это со всей очевидностью. Еще более неблагоприятная ситуация сложилась за пределами Франции. Падение тогдашнего правительства, которое впряглось в работу по планам западной демократии, было обусловлено не только военным поражением. Народ отвернулся от этой политики, так как она вколачивалась в сознание по причине того, что больше ничего не желали делать.

Идеологии имеют смысл, когда они опираются на народ, действуют внутри него и таким путем переходят в практику. Демократические идеи обрели силу во времена Французской революции. В прошлой мировой войне Франция понимала, как в своей предполагаемой борьбе за демократические идеалы против Пруссо-Германии с этим фальшивым притязанием, всерьез представленным миру, добиться своих целей. Тогда она выступила против Германии, в значительной мере побуждаемая своими идеями 1789г. Франция не имела собственных новых путеводных идей, которые ее идеология и пропаганда могли бы действенно противопоставить немецкой стороне. Поэтому Германия могла по праву охарактеризовать Францию как мнимо прогрессивную страну и, наконец, намеренную приобщить Европу к господствующей демократической идеологии. Франция находилась в счастливом положении, когда ее не спрашивали о содержании собственной демократии. Она могла описать и объявить полумерами немецкие либеральные учреждения, недостаточно отвечавшие современным требованиям, указать на лежащий в глубине этого пережиток из эпохи абсолютистского государства, которое демократический мир не смог привести к свободе, которую это государство так настоятельно жаждало. Поэтому Франция должна была увести мир на путь войны – вынудить его к тому, что было необходимо демократической Европе.

Прежде всего, Франция смогла направить силу своей пропаганды против союзника Немецкого Рейха – Габсбургской монархии. Она представила ее наглядным образцом абсолютистского государства, опиравшегося на армию, бюрократию и клерикализм. Так открывалась возможность добиться решающего идеологического эффекта с призывом к устранению реакционной тирании Гогенцоллернов /см. Х.Рацебефер., «Центральноевропейская пропаганда демократии в отношении немецких военных целей 1914-1939», в сборнике «Народ и Рейх», 1941г., т.5, с.161/.

Однако в 1939г. ситуация была совершенно другой. Национал-социалистическая Германия предъявила миру новые идеи и практикой организации своего государства, как и нового порядка восточноевропейского пространства, показала, какой далеко идущий естественный порядок должен быть создан там, где идеи французской революции порождали только искусственный беспорядок. Теперь Франция настаивала перед всем миром на своем положении единственного носителя демократических принципов. – Ему противостояло новое мировоззрение, доказавшее миру свою пригодность и пользу. Это мировоззрение не оставляло возможности победить себя тому, что классифицировалось в старых категориях, и с этой позиции должно было доказывать миру свою пригодность или непригодность /см. А.Хайнинг, «Судьба французской национальной идеологии» в «Немецком праве», 1940г., с.993, а также – «Представление о нации во Франции» в сборнике «Народ в становлении, 1939г., т.5/. Это Франция должна была бы узнать из истории собственной революции.

Абсолютистское государство также тщетно пыталось духовно победить французскую революцию, разместив ее в измышленной схеме своей эпохи, и увидела в ней только анархическое господство черни, которое должно быть окончательно преодолено в течение столетия с помощью монархического порядка в Европе. Ему не помогло то, что внутри этой схемы французская революция представала лишь как новое проявление первобытного хаотического состояния, которое, по мнению теоретиков абсолютизма должно предшествовать всякому порядком. Хотя из размышления вытекало, что это ни в малейшей степени не имело отношения к реальности. В противоположность этому революционные французы 1789г. рассматривали себя как носители нового политического и социального порядка, который с помощью их подъемной силы был в состоянии внешнеполитически реформировать весь европейский мир.

Со старым оружием невозможно бороться с новыми быстро развивающимися политически революционными движениями. Никогда прежде новые духовные силы не капитулировали, внедряясь в старые схемы. Тогда, напротив, все духовные силы бросаются против старого мира и доказывают действием свое действительное значение. Они перерастают свои прежние рамки; борьба и внешнее давление действуют на новые силы как благотворный кризис и развивают всё, что в них заложено.

В своем обращении к миру Франция объявила о намерении вступить в великую идейную борьбу. В этом она, без сомнения, права. Только речь шла не о той борьбе, о которой говорила французская идеология, и с которой она задумала выполнить свою естественную миссию для мира. Франция больше не вдохновлялась идеями 1789г., – но тем, могли ли быть разрушены извне стоявшие на пути старого мира молодые политические жизненные формы Германии, или Франция в состоянии указать миру новые пути, и после отказа от идей 1789г. воплотить новый мировой порядок.

Однако ей еще раз помогла идеология, на основе которой Франция боролась за мир против абсолютизма, с которым, казалось, навсегда покончил диктат Версаля, и от которого теперь мир снова должен быть освобожден. На этом полностью неосознаваемом Францией фактическом и духовном положении вещей она выстроили теперь свое новое мировоззрение. Эта идеология была приспособлена к ситуации, которая в действительности уже не существовала. Ее диалектическое изложение явилось лишь демонстративным боем, интеллектуальной игрой, целиком прошедшей мимо сути дела. 150 лет народы верили, что французская демократия с ее принципами свободы и равенства приведет Европу к новому счастливому состоянию.

Но вышло наоборот. Хотя демократия когда-то была в состоянии достигнуть больших успехов в борьбе с абсолютизмом, однако со строительством Нового Порядка в Европе она оказалась полностью несостоятельной. Окончательно вера исчезла с новой мировой войной. В 1939г. мир больше не верил в то, что идеи французской революции и дальше являются неизменно полезными для формирования Европы, и что судьба мировой цивилизации зависит от их одобрения или неодобрения. Лозунг: каждый, кто не разделяет эти идеи, должен считаться врагом цивилизованной Европы, защита которой является священной обязанностью Франции, полностью утратил свою притягательную силу, как и призывы Франции открыть крестовый поход, в котором должны участвовать все остальные народы. С сожалением должны были констатировать, что не появилось предполагаемых «легионов добровольцев», которых приглашали сражаться за честь западной демократии.

С началом войны и в долгие зимние месяцы, когда Франция добивалась моральной и материальной поддержки нейтральных государств и «симпатии мира», она пережила великое разочарование в миссионерской идее демократии в мнимо миссионерской войне 1939г., – в идее, которая больше не имела силы. Чтобы иметь возможность оказать влияние с помощью своей идеологии, необходимо было применить давление и угрозы, которые, однако, также уже не действовали. Франция пережила разочарование в своей демократической миссии, предназначенной для Германии, но здесь она и с нею весь мир обнаружили это разочарование намного быстрее.

Е. Эмигрантская идеология и демократическая миссионерская война

I. Новая Германия и французская демократическая миссия

Высокая ценность прошлой мировой войны для Франции заключалась в том, что она должна была убедить мир в ее миссионерской задаче в отношении мнимо угнетающей и порабощающей Пруссо-Германии. Те, кто томились под господством тиранической монархии, вынуждены был лишь ждать окончательного освобождения от этого рабства. Французская пропаганда опиралась на свою освободительную миссию и использовала идею борьбы Франции за полное проведение демократии и ее институтов в Германии, как внутриполитическое средство ослабления Германии.

Особое конституционное положение Германии отвечало стремлениям Франции. Всё-таки на пользу Франции шло то, что при формировании основного права осуществлялся принцип разделение власти, повсюду закрепленный в конституциях отдельных германских территорий. С другой стороны, широко сохранялись унаследованные княжеско-суверенные властные отношения. Сюда французская пропаганда смогла подключить все свое искусство. Она использовала существующие внутриполитические противоречия внутри немецкого общества для достижения своих целей. Франция обратилась к либералам и говорила им о необходимости довести до конца революцию 1848г., причем демократическая Франция должна была помочь будущей демократической Германии встать на свою сторону. Она уверяла рабочих, что с падением кайзера и введением демократии в Германии создадутся предпосылки для освобождения рабочего класса и его политического равноправия. Наряду с существующими контрастами политического рода Франция использовала социальные контрасты. Было сказано, что с осуществлением демократии должны быть решены социальные вопросы в Германии, и тогда могут быть удовлетворены все желания рабочего класса. При этом Франция находилась в выгодном положении, так как никоим образом не намеревалась отчитываться о преодолении этих контрастов в собственной стране – образце демократии для мира.

Таким образом, пропагандистская сила французских военных целей была целиком основана на этой освободительной миссии. Франция вновь и вновь провозглашала, что борьба с Германией должна закончиться в момент, когда будут устранены последние элементы абсолютизма внутри ее конституционной структуры, которая целиком станет опираться на почву демократии. Утверждалось, что хотя с введением конституции в XIX веке Германия сделала первые шаги к применению идей прогресса и цивилизации, однако это развитие было быстро нарушено из-за влияния Пруссии и ее гегемонистских устремлений. Поэтому однажды начатый процесс сегодня должен быть продолжен в Германии и приведет к ее благосостоянию. Известно, как жестко сама Франция смогла действовать именно с этой пропагандой против окончания внутренней войны в Германии, когда внутренняя сопротивляемость немцев ослабела.

В войне 1939г. Франция верила, что ее внутриполитическая миссия в отношении Германии могла быть обоснована еще определеннее и яснее. Все предпосылки к этому были представлены прямо-таки идеальным образом. То, что национал-социалистическая Германия представлялась как пример абсолютизма, прояснилось при ее сравнении со свергнутой кайзеровской Германией, которая всё же имела «конституцию». Если эта конституция также описывалась как камуфляж, то это мотивировалось тем, что она не реализовывала подлинно демократические идеалы и принципы. Сегодня от этих помех необходимо было избавиться. Положение Фюрера, новые, возникшие повсюду в Германии авторитеты, устранение правомочных корпораций и ведение фюрер-принципа представлялись миру как лучшее доказательство нового абсолютизма Германии. Доказывали, что в сравнении с этим сила демократических идей Франции проявлялась с особенной ясностью.

Так вновь и окончательно определился противник, по отношению к которому необходимо было выполнить демократическую миссию. Но если демократическая миссия в отношении кайзеровской Германии уже могла оказать значительное влияние на мир, то тем более она должна была повлиять на мир в отношении национал-социалистического абсолютизма, – аргументировала Франция! По мнению Франции, положение в самой Германии шло навстречу ее миссии еще значительнее, чем в прошлой мировой войне. Чем дольше держится национал-социализм в Германии, тем с большей страстью немецкий народ размышляет о том, как освободиться от него, тем действеннее французские освободительные лозунги получают возможность оказывать внутриполитическое влияние.

Но здесь, как и в суждении о мире, были задействованы внешнеполитические лозунги, совершенно не принимавшие в расчет ситуацию, к которой они были приспособлены пропагандой. Не учитывали, что Германия 1939г. была совершенно другой, чем та Германия, с которой Франция имела дело в прошлой мировой войне, и на которую ориентировались тогдашние французские миссионерские лозунги. С 1933г. в Германии больше не было никаких точек соприкосновения с демократическими идеями, которые французская пропаганда могла бы использовать в той форме, какая была возможна при совершенно другом конституционном положении монархической Германии. Революция 1933г. означала сознательный отказ от французских идей 1789г. со всей духовной ясностью и определенностью, которые не могли найти более резкого выражения. Эта революция открыла немецкому народу совершенно другие принципы, чем те, на которых когда-то выстраивалась французская революция. Революция 1933г. провела четкую грань с миром идей 1789г. Она была политическим выражением фронтовых событий 1914-1918гг., революцией фронтовых солдат, воплощением их представлений о народе и государстве в жизненную действительность.

В новой мировой войне началось преодоление идей 1789г. Здесь больше не шла речь об отдельной личности и ее благе, ее собственности, ее правах внутри государства и в отношении государства – но о жизни народа. Здесь впервые стало ясно, что отдельная личность – ничто, народ – всё. В громе физических сражений обнаружилось, что отдельный человек может выстоять, только если рядом с ним стоят другие. Здесь стало ясно, что существуют священные слова, которые народы забыли под влиянием идей французской революции – слова общность и товарищ. Вызывали смех все отношения, исходя из которых в центре внимания стояла отдельная личность, а ее суверенитет занимал самое высокое положение, и отсюда пытались вывести общепринятые законы.

Теперь всё это отошло на задний план. Der homo oeconomicus /экономический человек – И.Б./, теоретическая фигура, с которой должна была работать национальная экономика, и на деятельности которого она имела обыкновение выстраивать свои принципы, потеряла значение для людей, которые прошли сражения мировой войны; утратилась ее действенность, как идеальной фигуры общественного договора, заключаемого личностью, исходя из философии Руссо. Однако первоначальная форма человеческой жизни, без которой народ вообще не может существовать, – общность, которая здесь возникла вновь, – пережила новое возрождение, и была восстановлена незыблемая ценность, созданная на родине фронтовым братством. Позднее историческое описание непонятным образом указывало на то, что не умение немецкого народа, взявшего дело в свои руки, долгие годы оберегало Германию от внешних врагов, и чье восприятие народа и государства выдержало жесточайшее испытание, когда они вообще смогли выстоять, – но те, другие, кто идеологию так называемой победы отлили в конституционные формы и навязали их немецкому народу.

К этой Германии национал-социализма, которая была принесена фронтовыми солдатами, и из жизненной общности фронтового братства взяла свою политически оформляющую силу, Франция пришла, чтобы противостоять ей с миссионерской идеей демократии. Германия в 1918-1933г. к тому же была постоянно невосприимчива к демократическим идеям, которые несли представители демократии внутри страны. В эти годы она получила живейшее наглядное обучение, которое только было возможно, о содержании западно-демократических идей и их непригодности для Германии. Однако это горькое обучение было непревзойденным по своей эффективности. Внешнеполитически немецкий народ видел, что за демократическими идеями не стоит ничего другого, кроме лика победы. Параграфы версальского диктата говорили словами и излучали уверенность силы, доводившую до сознания эту самую твердолобую идеологию.

Веймарская конституция с ее системой разделения власти была прямо-таки идеальной питательной средой для тех сил, которые действовали на государственно-разрушительной и народно-разлагающей основе. Тот, кто рассматривал эту систему в ее частных результатах, должен был увидеть в ней гениальное изобретение, нацеленное на то, чтобы парализовать любую государственную власть. Способ подачи такой системы поощрялся вражеским союзом, и ее сохранение в Германии, как condicio sine quanon, /обязательное условие для данного состояния – И.Б./, доказывало, что сюда сознательно переносился тип государственной организации, чье воздействие и требование сохранить его в силе могли привести к подавлению Германии.

Когда в народе пробуждались стихийные силы, стремившиеся к организации, тогда препятствия и промедление только вызывали противодействие. Они лишь увеличивали внутреннюю силу и ее взрывное действие. Франция не подозревала со своей «победой», что Германия с момента мятежа 1918г. пребывала в состоянии перманентной революции. Годы видимости процветания, казалось, побуждали сделать вывод о том, что Германия с помощью демократических идей и своего демократического конституционного строительства могла быть освобождена изнутри и окончательно включиться в блок западных демократий. Но это было ложное заключение. Для Германии годы с 1918 по 1933 были временем упорядочивания собственных, идущих наперекор сил, годы внутренней борьбы и становления самосознания собственной воли. С государственно-политической точки зрения эти годы расценивались как время полного осознания враждебности принятых демократией принципов, время сознательного отклонения от ее мировой идеи и борьбы против государственной формы, навязываемой враждебной стороной.

Германия, прошедшая этот процесс развития, с национал-социализмом вернулась к свойственному себе государственному устройству и могла больше не помышлять о миссии, которую пыталась внушить ей и задумала выполнить французская демократия. Во Франции, однако, еще верили, что Германия намеревалась вести мировую войну. При этом проходили мимо чудовищного смысла, который был заключен в мировой войне и послевоенном времени, как его осмысливал ведущий слой новой Германии. Теперь лучшие силы фронтового братства также и на стороне французского противника переживали чувство общности фронтового содружества. Свидетельства этого представлены в огромном количестве. Воюющие французские солдаты помогли представить нам эти переживания, которые говорили о неприятии мира идей 1789г. и тех, кто их использовал. Победа 1918г. воспрепятствовала обновлению Франции в духе XX столетия. Фронтовые переживания во Франции заглушались ликованием победившей чванливой западной демократии. На берегах Марны и в траншеях Вердена, как это теперь ретроспективно расценивалось в созданной литераторами идеологии, праздновали триумф идеи 1789г. Так, ставшие эпизодом во Франции, фронтовые переживания в Германии, были, однако, источником внутри- и внешнеполитического обновления.

На уроках той мировой войны национал-социализм осознал, что только через отстранение всех враждебных народу сил, которые до этого оказывали влияние на руководство, в будущем возможно воспрепятствовать борьбе народов друг с другом. Он вывел из опыта мировой войны решающие следствия и устранил парламентскую систему в Германии, которая не служила ничему другому кроме перестановки этих сил и их включения в государственный аппарат управления. Этим национал-социализм выполнил завет фронтового братства 1914г. об организации государства. В противоположность Германии Франция после внешне выигранной войны не произвела обновление внутренних сил, чтобы с помощью социальной и политической реформы дать государству порядок, и ничего не сделала для процветания французской молодежь. При сохранении старого порядка открывались все возможности для новой игры тех сил, которые когда-то начинали мировую войну. В 1939г. они вновь бросили в войну французскую молодежь и заставили ее проливать кровь за свои интересы. Эти силы теперь также объявили о демократической миссии Франции в отношении Германии. Чтобы немецкий народ вновь вернулся к демократии и выполнению французских задач, Германию нужно было освободить от ненавистной системы национал-социализма.

Если бы мировая война имела для Франции лишь внутриполитический смысл, тогда эти враждебные Германии силы должны были потерять политическое влияние. Национал-социалистической Германией, против которой превозносилась освободительная миссия Франции, они расценивались как свидетели порядка, который в Германии должен быть надолго преодолен. Однако брошенные против Германии демократические лозунги имели хорошо знакомый тон. Поэтому новой Германии теперь было необходимо внешнеполитически продолжить борьбу за жизнь немецкого народа, и внутриполитическое противоборство с демократией и стоящими за ней еврейско-масонскими силами.

Так было, потому что демократическая миссия, провозглашенная перед миром и вновь эксплуатируемая Францией в отношении Германии в войне 1939г., с самого начала была обречена на поражение. Франция только не обладала полным видением ситуации, в которой находилась новая Германия, для того чтобы вообще обнародовать эту миссию. Провозглашение Францией демократической миссии против новой Германии было в то же время яснейшим доказательством того, что Франция проводила явно враждебный курс и сознательно поддерживалась в этом своим господствующим слоем.

II. Контрреволюционные эмигранты и их общее значение

Когда разделяли французские иллюзии насчет внутриполитической ситуации немецкого народа и с освободительной миссией надеялись победить аналогично успеху в Первой мировой войне, то при этом опирались на фальшивые представления о национал-социалистической Германии, которые питали и распространяли немецкие эмигранты за границей. Годами от эмигрантов требовали признания того, что немецкий народ в действительности не желал построения новой Германии и что, напротив, при ее национал-социалистическом руководстве за спиной народа действовал малый круг авантюристов, которых единодушно не признавало подавляющее большинство народа. – Против желания немецкого народа так называемое руководство насильственными средствами обрело власть и с помощью насилия пытается удержать ее. С помощью страха и внутриполитических принудительных организаций до сих пор затыкались рты, чтобы немецкий народ вынужден был молчать. Немногие, кто поддерживают национал-социалистический режим, должны быть «безвольными, боязливыми; это неквалифицированные рабочие и обанкротившиеся представители среднего класса, которые выслеживали своих товарищей по работе и потому презирались, и кому во многом не доверяли; так что они могли иметь лишь незначительное влияние» /Райманн, Г., «Мировая империя или мировая революция», 1938г., с.270/.

Поэтому требовался лишь малейший толчок, несколько зажигательных лозунгов, чтобы разом разрушить всю эту с трудом возведенную постройку.

Во Франции охотно распространяли веру в подобные пророчества о внутренне слабой Германии. Были забыты уроки истории, в связи с чем контрреволюционные эмигранты постоянно являются сквернейшими и опаснейшими внешнеполитическими советчиками. Для них, как представителей сокрушенной политической системы, единственная надежда заключается в том, что новый порядок может обрушиться по внутренним или внешним причинам, и с этим восстановится провалившаяся государственная миссия Франции. Контрреволюционные эмигранты содержатся для того, чтобы разыгрывать за границей роль экспертов по новой политической картине в их бывшем отечестве. На основании этих сомнительных знаний они находятся в удобном положении, чтобы удовлетворить поверхностную тягу к сенсации, которая продолжает существовать в ожидании политического переворота.

Ряд причин действует одновременно и поддерживает у самих эмигрантов и у их хозяев желанную картину экономически и политически ошибочных спекуляций. Как представители побежденного мировоззрения, эмигранты удручающе неспособны перед самими собой и перед другими отвечать за безвременное разрушение картины мира, которую они рисовали. Они цепляются за детали, делают выводы из незначительных исторических анекдотов и находят свои критерии в том, что происходит из прошлого мира и потому неизбежно ведет к ошибочным заключениям. Эмигранты видят в представителях нового и революционного политического порядка только авантюристов и соблазнителей, а в самом новом порядке – систему, которая поддерживается методами насилия, и поэтому с естественной необходимостью должна пасть в короткое время.

Так возникает разработанная до мельчайших подробностей идеология обрушения, согласно которой новый порядок должен быть лишь хилым и преходящим промежуточным состоянием, носящим в себе зародыш распада. Эта идеология обрушения является духовной почвой, на которую опираются контрреволюционные эмигранты, и одновременно – опорой для их политического и экономического существования. Аргументы эмигрантов производили слабое впечатление на принимающих их хозяев. При этом решающее влияние оказывал тот факт, что эмигранты строили свои суждения на той оценке системы, которая за границей уже рассматривалась как общепринятая абсолютная шкала ценностей. Одновременно иностранцы через оценку эмигрантов, которая казалась им очевидной, избавлялись от труда ознакомиться с чужеродным для них миром идей нового типа и научиться понимать их. Они не нуждались в том, чтобы изменить свои взгляды, но, напротив, с помощью эмигрантов еще более укреплялись в сознании правильности принятой до этого шкалы ценностей. Контрреволюционные эмигранты и реакционные политики за границей чувствовали себя притянутыми друг к другу. Они препятствовали всякому подлинному взаимопониманию между народами, которое могло начаться, только когда признаётся сознание другого народа, отличающееся от шкалы ценностей собственной страны.

Таким образом, общая оценка духовной ситуации контрреволюционными эмигрантами была далека от действительности. Вдобавок злостная пропаганда контрреволюционных эмигрантов против новой Германии находила во Франции особенно хорошо подготовленную почву, тогда как создаваемый образ Германии с каждым шагом враждебной эмигрантской идеологии уводил французов от подлинного понимания этого образа. Еще Трайчке, немецкий ученый XIX века доказывал, что «немецкие эмигранты – активные пропагандисты и распространители ложных слухов». Через эмигрантов из Германии при руководящем участии Генриха Гейне распространялось представление о варварской Германии и сознательно утверждалось, что романтико-идеалистическая Германия должна быть противопоставлена остальному, цивилизованному миру /Гмелин, Х., «Образ Германии у французов», в «Духе времени», 1938г., с.530 и далее/. Ф.М.Фёрстер, М.Харден, Е.Людвиг и братья Манн содействовали созданию этой картины. Шарль Андлер и Голтье, с которыми мы познакомились при изложении французской миссионерской идеи относительно Германии, с 1914г. подхватили эту идею, использованную Гейне, как «классиком немецкого духа» и главным свидетелем немецкого варварства. Эта эмигрантская идеология отвечала образу французской демократической миссии в мире и ее охранительной роли против дальнейшего распространении этого варварства. Еврейские эмигранты с 1933г. нуждались лишь в том, чтобы продолжить этот ход мыслей, и они передвинули его на знакомую почву. Они перенесли прежний образ Германии на национал-социализм и поэтому нашли сильнейший отклик в литературной Франции.

III. Французские эмигранты 1789г. и их влияние

Однако Франция должна была знать из опыта ее «Великой революции» о вводящих в заблуждение суждениях политических эмигрантов. Уже приводилось сравнение между аргументами реакционных эмигрантов 1789г. против французской революции и теми, которые использовали эмигранты всех направление против национал-социалистической Германии, и указывалось на совершенно удивительные параллели между старыми и новыми аргументами. Здесь, в политическом катехизисе современных эмигрантов мы снова находим те же методы и, в частности, точно такие же обороты речи, лишь приспособленные к другой ситуации. Тогда эмигрировавшие из Франции во время революции принцы, дворяне и духовенство обнаружили полное неосознание общей ситуации в их бывшем отечестве. – Они описывали носителей новых революционных учреждений лишь как небольшое число политических интриганов, которые, хотя и присвоили себе право говорить «от имени народа», в действительности отвергались всей французской нацией /Ответ королевских принцев из Кобленца 16.11.1791г. на письмо короля от 16.10.1791г., напечатанное у Гиртаннера в «Исторических сообщениях и политических размышлениях о Французской революции», 1793г., т.6, с.305; к этому также – письмо министра иностранных дел Делесара французскому посланнику в Вене Ноэлесу от 21.01.1792, напечатанное в «Минерве», 1792г., т.2, с.56/.

Политические банкроты, – говорилось в «Ответе…», – завладели Францией и понятно, что посредством искусных лозунгов, должны были очаровать народ и привести его в состояние опьянения. Поэтому народ не мог осознать своих подлинных интересов и протестовать против нарушения единственно законного миропорядка Европы. Это общее «опьянение», то состояние гипноза, в котором очутился французский народ, могло, однако продолжаться лишь «некоторое время». Затем народ вновь станет «благоразумным», осознаются его заблуждения в отношении старого порядка, и произойдет страстно ожидаемый возврат к власти представителей прежнего порядка. Этот момент, однако, должен быть точно рассчитан.

Французские эмигранты, которые оплакивали рухнувший монархический порядок в их отечестве, в своей идеологии катастрофы, в надежде на Англию, Пруссию и Австрию провозглашали, что революционная Франция просуществует в течение шести недель, самое большее – несколько месяцев, и, безусловно, будет мгновенно и полностью разрушена с началом войны. Со временем применялись всё новые обнадеживающие обоснования гибели революционной Франции.

«Только терпение – через несколько месяцев снова говорилось о терпении» /«Политические беседы Тодта, 1790г., т.2, с.429/.

«Еще шесть недель, максимум два месяца,… и тогда можно будет смело сказать обо всём…» /«Политический журнал», 1790г, т.1, с.685; там же: «При этих обстоятельствах нацию ожидает лучшая и великая участь, когда обман, сегодня еще оглушающий многие головы, мало-помалу рассеется. Этого момента все ждут с нетерпением»/.

Так провозглашали эмигранты больших и малых княжеских дворов Европы. До этого уверяли, что французский народ сознавал, что в его Национальном собрании восседает только «нравственно испорченная часть», ослепившая другую часть народа «химерой». Поэтому карточный домик должен рассыпаться.

В ту эпоху абсолютистские князья и их советчики разделяли эмигрантскую веру в то, что французский народ только и ждет, чтобы вновь возвратиться под господство разрушенного порядка. Эмигранты вселяли в них уверенность, что неимущие слои порабощенного революционерами французского народа, которому надоели революционные лозунги, будут приветствовать выступавших с этим войском принцев, дворянство и духовенство, как освободителей. В действительности, в этом военном походе речь шла об акции наказания «шайки карателей и их сторонников», тиранических угнетателей, от «еще более жестокого насилия» которых должен быть избавлен народ. /Общее заявление принцев всех христианских монархий, а также европейских принцев самого высокого происхождения, обращенное к Франции и остальной Европе, касающееся их настроений и намерений, 08.08.1792г., с.20. Опубликовано Институтом Эльзас-Лотарингии, Франкфурт-на-Майне, брошюра № 8689/.

Под впечатлением такого рассуждения генералиссимус прусско-австрийской армии герцог Карл-Вильгельм Брауншвейг-Люнебургский в составленном им известном манифесте писал:

«Убеждаешься, что здоровая часть французского народа ненавидит необузданность господствующей партии, и что бóльшая часть населения с нетерпением ожидает момента помощи, открытого объявления мер против ненавистных угнетателей, и требует немедленного возвращения к справедливости и миру».

Тогда, как и сегодня, эмигранты ценились как прирожденные эксперты по всем вопросам страны, которую они оставили. Типично также замечание в «Политических беседах Тодта», Гебайнер, «Переписка 1791г.», т.2, с.350, где сказано:

«Позавчера известный аббат Маури прибыл сюда; надо было видеть, какая толпа скопилась вокруг него! Он говорил, что новая конституция во Франции (сообщение о которой пришло в октябре 1791г.), не сможет продержаться более трех месяцев. Это свидетельство весомо. Оно исходит от аббата Маури!».

Эмигранты представлялись важнейшими советчиками при оценке всех внутриполитических вопросов, касающихся нового порядка. На веру в них в значительной мере смогла опираться внешняя политика принявшей их страны.

Этим контрреволюционным эмигрантам, однако, явно недоставало компетентности. Они занимали привилегированное положение, когда требовалось разъяснить хозяевам, какое значение имеют лозунги свободы и равенства, на которые до сих пор опирался политический порядок, и которые имеют значение для широких масс горожан и крестьянства с социальной точки зрения. Однако общая социальная и политическая реорганизация, происходившая на почве революции, прямо указывала на ущербность позиции эмигрантов. Как они были бы способны нарисовать своим хозяевам объективную картину этой революции, которой они фактически содействовали в глубине души! Поэтому они высмеивали свободу как фантом и умалчивали о том, что при прежних отношениях свобода имела высший смысл в ее социальном воздействии на тот слой, который нес общий груз общественной системы прошлого. Ведь пришла свобода, которую крестьянин отождествлял с окончанием военной службы, с упразднением королевских налогов, десятины духовенству, 81% прямых налогов и прочих господских поборов. С проведением принципа свободы исчезли его мучители – лесные сторожа и дорого обходящиеся надзиратели за солью, накладывавшие арест на имущество солдаты. Исчез произвол сборщиков налогов и чиновников администрации /см., в частности, сочинение закоренелого противника французской революции И.Тэн, «Возникновение современной Франции», третье издание, с.154 и след./. Одинаковое значение имело это и для находившихся в лучшем положении крестьян, но несших до этого времени бремя барщины и ленной службы.

Однако эмигранты, несмотря ни на что, вдохновлялись единственным желанием возможно быстрее захватить свои прежние позиции, и принимающие их хозяева, с помощью которых они надеялись добиться своей цели, должны были указать им возможно более легкий путь к этому. Но должны ли были они сообщить эмигрантам, что в основе французской социальной революции лежала эмансипация буржуазии по отношению к дворянству и духовенству? Ведь составлявшую костяк революции буржуазию необходимо было, со ссылкой на угрожающую социальную реакцию, перетянуть на свою сторону, тогда как лозунги свободы и равенства в политическом отношении крайне скептически воспринимались контрреволюционными слоями. Эти эмигранты совершенно не осознавали положение своей нации, видели его сообразно своему желанию, а не тем, чем оно являлась в действительности, и добивались уничтожения этой действительности.

К тому же контрреволюционные эмигранты должны были оправдывать свою политическую неудачу, благодаря которой только и стало возможным совершение переворота и учреждение нового политического порядка. Здесь случилось обычное, когда старое состояние представлялось как идеал, а новый порядок, наоборот, характеризовался как преступление против конституционного строя народов. Впрочем, он считался выражением хаоса и, вследствие этого, – явлением временного порядка, который с самого начала был обречен на уничтожение. Тогда, устраняя хаос и восстанавливая прежнее состояние, старый порядок выполнял свою миссию перед миром, а также в отношении французского народа, от которого новая революционная Франции будто бы единодушно отвернулась. Ликвидация этого нового, но уже обреченного на гибель порядка была определена самими союзниками перед французским народом как простейшее дело, а сама война описана как «военная прогулка». Пророчествовали, что после короткого сопротивления новым властителям произойдет изнутри экономическое и моральное крушение; при этом война фактически рассматривалась как уже решенное дело /см. Инструктивное сообщение издателя «Минервы», прусского капитана Архенхольца в «Минерве», 1792г., т. 4, «Замечания о войне против Франции», с.126/.

Легковерие хозяев и господствовавшая в них ненависть к революционному порядку только шли навстречу стремлениям и пророчествам эмигрантов, которые не должны были ласкать слух принимающей стороны, но чьи предубеждения поддерживались, так как там слышали то, что хотели услышать. Посланники Пруссии и Австрии в Париже подтверждали картину революционной Франции, которую эмигранты набрасывали для монархических дворов. Эмигранты, однако, рассматривали события во Франции с точки зрения мира /Welt/, в котором сильно нуждались, как и те круги в Париже, с которыми они до сих пор поддерживали и расширяли отношения. Контрреволюционные эмигранты не делали различия между часто происходящими революциями в пользу другой правящей фамилии, и революциями, которые, как это случилось во Франции, охватывали весь народ и вызывали полное изменение общей политической и социальной структуры.

Таким образом, идеология эмигрантов стала решающим источником формирования общественного мнения о новом порядке во Франции. Важная политическая литература этой эпохи была единственным отражением их воззрений /к этому – см. Чрезвычайные инструкции австрийского капитана в отставке Фрайберна Тренка фон Тондера в изданных в Ньювиде «Политических беседах» Тодта, 1789г., т.1, где нашли общее выражение общие представления эмигрантов о мире. Это издание в то время читалось фактически во всей Германии, а кроме нее было известно по всему юго-востоку вплоть до Константинополя. В нем ежедневные политические события обсуждались между умершими персонами крупных монархов, таких как Фридрих Великий, император Леопольд, Мария Терезия, или между известными полководцами.

Наряду с этим изданием, основанный венским профессором Ноффманном предположительно не без живого участия Кайзера «Венский журнал», в то время когда революционные войска уже оккупировали Майнц, поддерживал идеологию, призывавшую к бунту вновь сместившее короля французское войско, – и к введению старого порядка. В подобном стиле писал издаваемый в Гамбурге «Политический журнал», а также выходящий в Ньювиде еженедельник «О том и об этом» /или «Меньше и больше» – свободный перевод «Drunter und Drüber» – И.Б./. Их издатель Фрайхер Инзебург фон Бури был, как и Тренк фон Тондер, офицером в отставке. См. также работу Хансена «Источники к исследованию Рейнланда в эпоху французской революции», т.1, с 449 и след.; затем – т.2 «Источников…», Введение, с.20; далее – вышедшее также под заголовком «Политические беседы Тодта» изложение развития этого издания д'Эстером, 1936г., т.1, нарисовавшим яркую картину происходящего/.

Эксперты, как с французской, так и с немецкой стороны, тщетно ожидали разумных советов от эмигрантов и подтверждения картины, которая составлялась в абсолютистских государствах о революционной Франции. Они указывали на то, что революционная конституция означала, прежде всего, тесную связь со свободой /к фактической оценке положения см. Ответ президента Национального собрания на речь короля по поводу принятия конституции, 07.10.1791г, напечатанный у Гиртаннера (см. выше), с.233/. Но в социальном отношении эти эксперты не имели ясного представления о том, что большинством нации конституция рассматривалась как «вид религии». Это большинство с энтузиазмом признало конституцию и готово было энергично отстаивать ее /см. Послание министра иностранных дел Делесара французскому посланнику в Вене Ноэлесу от 21.01.1792г., напечатанное в «Минерве», 1792г., т.2, с.56/. Спокойные и трезвые наблюдатели сомневались в том, что народ, только что освободившийся от старого порядка, «тотчас вновь спокойно склонит шею и станет рассматривать разорванные цепи как игрушки./Архенхольц, «Замечания к положению Франции в конце 1791г.», «Минерва», 1792г., т.1, с.21/.

Они сомневались в том, что пушечных ядер было достаточно для доказательства французам того, что «прежний деспотизм» был бы лучше, чем сегодняшнее свободное состояние, и что

«лучше уплачивать большие налоги, чем малые, лучше терпеть жестокое угнетение, чем протестовать против него» /Архенхольц, «Замечания о сегодняшней войне против Франции, «Минерва», 1792г., т.3, с.386/.

Эти наблюдатели спрашивали, как было бы возможно, что «боги, которые так низко ставили волю нации», вновь вознесли эту волю /речь президента уголовного трибунала Парижского департамента М.Требар от 15.02,1792г., напечатанная в «Минерве», 1792г., т.2, с.48/. Однако они заявляли, что будущая война против Франции никоим образом не будет направлена на то, чтобы сорвать дело революции, но, напротив, – развить ее и усилить ее эффективность /письмо министра иностранных дел от 21.01.1792г., «Минерва», 15.02.1792г., с.61/.