Французская демократическая миссия в Европе и ее конец

С этой точки зрения издатель «Минервы», бывший прусский капитан фон Архенхольц, трезво оценивавший ситуацию, привел чрезвычайно показательные суждения докладчика в дипломатическом комитете Национального собрания Франции о предстоящей войне с Германией:

«Кажется, будто благотворный гений охраняет положения французской конституции. Все средства, примененные во вред, должны были принести выгоду; слабая преграда, противостоявшая бурному потоку свободы, наполняет его и ускоряет ход, силой низвергая эту преграду» /Заключение дипломатического комитета Национального собрания Франции о войне с Германией, см. выше/.

/Примечание переводчика: приведенные цитаты отражают неодинаковое понимание свободы и ее функций, а также положения во Франции разными группами французских и немецких экспертов, от радикальных до умеренных/.

Ничто, однако, не оправдывало надежд. Осталось лишь ожидать внутреннего разрушения, так как французское население, которое должно было с ликованием встретить своих освободителей, не проявило к ним ни малейших симпатий. Коменданты крепостей защищались, вместо того, чтобы переходить к освободителям с развернутыми знаменами, а войска, в которых должны были господствовать контрреволюционные настроения, стойко держались, так что дело приняло другой оборот. Все предсказания разом обратились в ничто. Пришло первое крупное разочарование. Политики, как и военные, увидели, что этот фантом рухнул. Крушение всех надежд содействовало жалкому отказу союзных армий от военного выступления. Однако в политической литературе эта эмигрантская идеология продолжала действовать. Еще в конце 1792г., когда поражение союзных армий после безрезультатной канонады под Вальми давно стало фактом, когда французская армия уже овладела Майнцем, и новый революционный режим имел полный успех, «Венский журнал» продолжал пророчить скорое крушение и контрреволюцию во Франции /«Венский журнал», т.IV, с. 310, 316/. Однако в целом эмигранты, на чьих советах и суждениях строилась внешняя политика абсолютистских государств, не уставали применять фальшивые оценки, которые, скорее, использовались революционной Францией, чем вредили ей. В результате внутренние агенты, оплаченные противником, не смогли действовать, как было задумано.

IV. Современная эмигрантская идеология и демократическая миссия Франции

I. Мнимое разрушение Германии в мирное время

Оценками эмигрантских пророчеств миру представлен богатый опытный материал. Франция, которая когда-то могла опираться непосредственно на свой опыт, создала теперь обширную, доходящую до подробностей литературу, полемизировавшую с упущениями и ошибками эмигрантов времен французской революции. Франция могла бы извлечь отсюда правильные выводы для современной ситуации. Она могла и должна была знать, что содержали пророчества эмигрантов, и какую роковую роль имели обыкновение играть эти эмигранты, как только им позволяли влиять на политические решения. Но вместо подозрительного отношения к ним, впадали в старые ошибки. Эмигранты занимали важное место референтов занимавшихся Германией. В университетах, в прессе, хозяйстве, вообще там, где Франция должна была вступать в естественные отношения с соседней национал-социалистической Германией, она была поставлена в зависимость от оценки германских событий эмигрантской средой. По существу, как подчеркивалось снова и снова, имелись достаточные трудности, чтобы вообще понять Германию /Жаегер Ж.А., «Сложные проблемы Германии в решениях ее Фюрера», в работе «Современная Германия», 1938г., с.26/. Франция выбиралась посредником, который меньше всего подходил для этой роли. Подобный процесс протекал также и внутри других западных демократий. По каналам, контролируемым международной еврейской прессой, эта эмигрантская идеология извергалась на весь мир как единственно верный взгляд на Германию.

а) Политическая и экономическая идеология эмигрантов

Распространяясь о том, что немецкий народ изнутри пронизывается оппозиционными течениями, эмигранты верили, что эти оппозиционеры готовят контрреволюцию, и она уже стоит при дверях /принц Юбер Лёвенстен, описывая будущий Рейх, предсказывал «падение Гитлера» как самоочевидность, «После падения Адольфа Гитлера, судьба германского Рейха», Лондон, 1934г./. Это соответствовало представлению о национал-социалистической системе как проявлении абсолютизма в ущерб немецкому народу, который свыше десятилетия пользовался демократическими свободами, и неизбежно должен был протестовать против этого абсолютизма. Без раздумий принималось за очевидное, когда представители эмиграции в хозяйственной сфере – еврейские экономисты и ведущие эксперты в различных областях хозяйства – в подробностях и с так называемыми документальными материалами, которыми оснащались исследования, предсказывали грядущую экономическую катастрофу, расписанную строго по месяцам /см. работу «М.Шах о политике Рейха», в «Le Temps» от 22.01.1939г./. Это подавалось как логическое следствие того факта, что национал-социалистическая Германия отказалась от фундаментальных, неопровержимо действующих экономических законов и потому с необходимостью должна была разрушиться /к этому – лежащую в ряду эмигрантской идеологии главу об экономике Рейха Шарля д' Отрюи в «Современной Германии», от 20.07.до 20.08 1937г./.

Эта работа опиралась на так называемый «Меморандум» группы немецких промышленников, который в виде письма в редакцию должны были направить в базельскую «Национальную газету». В ней говорилось, что недостаток сырья, «явный валютный дефицит» в соединении с повышением цен на важнейшие сырьевые продукты и угрожающий голод должны ускорить разрушение Германии. Однако Германия должна экспортировать, чтобы не умереть с голоду, а, между тем, на каждой экспортной цене она теряет иностранную валюту и слабеет из месяца в месяц. После этого Германия экономически встанет на грань пропасти, близкая к финансовой катастрофе, которая может наступить сегодня или завтра /см. к этому – упомянутую работу д'Отрюи, c.78 и статью Р.Лоре, а также – «Финансовые проблемы» в «Le Temps» от 07,01.1936г. и работу «Что происходит в Германии?», 1935г., с.26/.

Германия уже сегодня живет «как в осажденной крепости» /Э.Вермель, в «Современной Германии», 1937г., с.125/. – Национал-социалистическое государство уже попало в затруднительное положение, и решительные люди, если бы смогли, были бы рады вернуться к старой экономической системе. С моральной точки зрения кризис виделся «скорее, как проблема патологии, как психическая проблема» /Э.Вермель, с.26/. Заграница критически отнеслась к сообщению эмигрантов о том, что существуют глубокие противоречия между вермахтом и партией /Ж.Кла, «Армия и партия», в «Современной Германии», ноябрь 1938г., с.231/. Всё же это противоречие, известное со времен веймарской конституции, должно было значительно усилиться при новом режиме. Надеялись на то, что «дух Рейхсвера, традиционно опирающегося на старые традиции, вступит в новый конфликт с национал-социалистическим духом» /Ф.Вендель, в «Современной Германии», 1937г., с.54/.

Ведь существует «австриец Гитлер», ставший «неограниченным властителем прусского войска», которое «не имеет ничего общего с традицией славы, верности и послушания» /см. к этому – работу «Гитлер и Священная Империя», в «Парижском обозрении» за март 1939г., а также – дискуссию в «Le Temps», 02.04.1939г., в частности, отразившую эту идеологию/. В принципиальных изменениях, произведенных Фюрером в высшем руководстве Вермахта в феврале 1938г., увидели, разумеется, ничто иное, как подтверждение доказательства первоначальной размолвки между Вермахтом и партией, и с этим – близкий конец Рейха /см. «Новый удар по государству Гитлера» в «Иллюстрациях», 1938г., с.161 и след., а также – статью д'Аркура о кризисе в Германии в «Ежемесячном обозрении», от 04.02.1938г., с.164/.

Вся эта система воображаемой оппозиционной толпы была обнаружена эмигрантами и нашла отражение в заграничной прессе /к этому – сочинение эмигранта Г.Райманна, «Германская мировая империя или мировая революция»/. Скоро заговорили о «дворцовой революции внутри режима», о «расколах и противоречиях» в партии по поводу католических праздников /см. соч. д'Аркура, «Перспективы Германии», в «Ежемесячном обозрении», 1938г., т.46, с.811 и далее/. Затем возложили надежды на скорый саботаж в тяжелой индустрии руководимого Г.Герингом «Четырехлетнего плана экономического развития Германии», на ожидаемую вспышку забастовки рабочего класса против генералов, на «возмущение масс» или на религиозную войну католиков с протестантами, которых будто бы преследует национал-социалистический режим /к этому – доклад Эрнеста Мерсье, который в апреле 1939г. грезил о религиозных беспорядках в Германии, а также сообщение в «Le Temps» от 28.04.1939г., постоянные комментарии Франсуа Венделя по религиозным вопросам в «Современной Германии», а также работу М.Эрмэ, «Гитлеризм и марксизм», 1937./.

Говорили также о крупной задолженности национал-социалистического государства и его самоуправления /Бинг,В., «Финансовая ситуация в местном самоуправлении Германии», в «Современной Германии», 1937г., с.114/, о постоянных займах, исчерпании всех кредитных возможностей и последующем за этим «трагическом конце». «Система искусственного стимулирования внешней торговли с математической точностью влечет за собой снижение хозяйственного потенциала и истощение финансовых резервов» /«Современная Германия», 1939г., с. 153-156/. Обещанный результат устранения безработицы был бы лишь кажущимся. Итогом ликвидации многомиллионной безработицы станет снижение общего уровня заработной платы, что будет свидетельствовать о больше не переносимом обнищании /Ф.Вендель, «Современная Германия», 1937г, с.54/. «Уже повсюду слышен глухой шум, грозящий обвалом здания национал-социализма». Повсюду видятся «тревожные симптомы» дрожания колосса» /там же/. Пророчески провозглашалось: «Когда сердце этой анемичной экономики перестанет биться от малокровия, колосс будет обрушен» /там же/.

При политических расчетах, на которые опирались эмигранты и те, кто им доверился, еще до прихода к власти национал-социалистов настаивали на дальнейшей неустойчивой ситуации. Они полностью забыли, что за это время была создана новая сплоченная Германия, которая не могла измеряться старыми масштабами. Удивляло при этом, что все эмигранты, к какому бы лагерю они ни принадлежали, с помощью самой различной аргументации постоянно приходили к одному и тому же выводу о скором и логически неотвратимом крушении новой Германии. Множество подробностей, приводимых эмигрантами, как мнимыми знатоками немецких отношений, в которых они ориентировались намного лучше французов, втянутых в чуждые им материи, подчеркивали эту картину и дополняли ее таким образом, который, казалось, не допускал никаких ошибок.

Фактически отсюда вытекали последствия самых разнообразных подсчетов в фальшивой оптике, на основе которой новая Германия рассматривалась каждый раз с самых разных точек зрения. Все явления в новой Германии оценивались по законам старого взаимодействия сил из эпохи до 1933г., или в результате унаследованных экономических законов. Там, где это не представлялось возможным, в непостижимости нового видели лишь выражение господствовавшего хаоса в Германии, которая рано или поздно найдет свой конец.

С течение времени стали с сомнением выслушивать, как мнимые знатоки обстановки раз за разом с помощью документированных материалов подтверждают и подчеркивают старые воззрения и прежнее понимание ситуации.

Тот, кто в отношении оценки новой Германии эмигрантами помнил, как Франция поступила с собственными эмигрантами в эпоху французской революции, мог знать, что однажды она уже находилась в подобной ситуации. Однако тогда старый, отживший порядок повел наступление против молодой революционной Франции, и своими мерками измерял этот новый мир, олицетворяемый ею. В Германии, напротив речь не шла о другом, подобном абсолютизме, который однажды был побежден, но, сегодня, наоборот, против Франции восстал мир, представляющий новые, свежие идеи, чтобы не позволить ей ввергнуть мир в новую тиранию. Поэтому Франция не могла заблуждаться в оценке этой Германии. Несмотря на это, широко распространялось мнение, что давно померкшие идеалы 1789г. были вечным мерилом для мира. Не видели, что молодые, укорененные в жизни идеи вступили в борьбу против пережившего себя государственного порядка, и Франция находилась в такой роли, какую играли абсолютистские государства в отношении революционной Франции 1789г. Когда французская идеология ошибочно полагала перейти в наступление, в действительности она уже находилась в обороне. Поэтому она защищала позиции, которые уже невозможно было защитить.

Следовательно, эмигранты в отношении теперешней эры «анти-Германии» выдавали себя за представителей действительно существующей и подлинной Германии, которая находится в гармонии с великими и вечными идеями демократии и с ее принципами. В то же время эти эмигранты казались представителями демократической Германии, от которой они ловко становились посланцами в мире, чтобы принять активное участие в подготовке миссионерской войны, тогда как другая часть немецкого народа надеялась на освобождение. Если уж необходимо допустить сравнение с эмигрантами времен французской революции, тогда речь пойдет, в крайнем случае, о том, что те эмигранты находились бы на правильной стороне, которые от мира абсолютизма перешли в мир свободы.

В действительности эти эмигранты придерживались мнения, что «Рейх лишь через них мог бы обрести жизнь», так как они «держали идею Рейха в подлинности и чистоте», когда национал-социалистической революцией были ликвидированы последние жалкие остатки той «подлинной» Германии /Лёвенстен, «Крах Адольфа Гитлера», см. выше, с.37/. Если французы когда-то могли говорить о своих эмигрантах, принцах, дворянстве и священничестве, что «эти силуэты внушают страх лишь слабым душам» /речь Иснара об эмигрантах в Национальном Собрании, напечатанная в «Минерве», т.I, с.116/, то нужно констатировать, что эмигранты 1933г. играли не менее ничтожную роль в немецком народном сознании. Они были уже политически мертвы, когда, сделав выводы, покинули Германию. Сегодня с трудом припоминаются их имена. Они принадлежат в значительной мере к интеллектуальному слою, который не ведет никакой практической деятельности в политической жизни. Здесь питавшаяся мифами литературная французская нация разрушилась литературным типом немецкой эмиграции.

Так демократическая миссионерская идея Франции в отношении национал-социалистической Германии получала весомую поддержку с помощью эмигрантской идеологии. Когда для доказательства верности своего взгляда на новую Германию указывали на сообщения своего посла, то выяснялось, что как французское правительство, так и его советники с этой идеологией имели предвзятое мнение и были дезориентированы в отношении Германии. Однако посол указывал, что, живя во Франции, нельзя получить достоверную картину Германии. Но еще в конце 1939г. посол Кулондр с мрачным видом наблюдал, как поднимаются тяжелые грозовые тучи на внутриполитическом горизонте Германии, и растут явные признаки суровых внутренних потрясений Третьего Рейха. Позднее история опишет, как курьезы эпохи то, что во времена прессы, радио и высокоразвитых информационных возможностей было возможно подобное неосознание действительности новой Германии, представленное здесь так явно. Никакие коммерческие операции не предлагались инженерами и представителями какой-либо конкурирующей фирмы, которые благодаря этим отстраненным от действительности силам всё равно претерпели бы банкротство /ироническое описание невозможности повлиять на ситуацию в Германии в пользу Франции – И.Б./. Однако западные демократии использовали любые общественные элементы, которые в Германии и в старой Австрии так плохо разбирались в демократии, что должны были проиграть.

b) Оправдание фальшивых пророчеств

Только суровые события могли открыть глаза миру на действительность. Месяц за месяцем, год за годом, с 1933 по 1939г. переживалось одно разочарование за другим. Ожидаемый внутриполитический крах Германии не наступал, о расколе внутри страны не было речи, в экономическом отношении Германия с единым руководством всё тверже сосредоточивалась на единственной великой цели, направляя все силы на борьбу за свое существование. Это должны были признать /Х.Лиштенберже, «Усиление режима гитлеризма в Германии» в «Современной Германии», 20.02.1938г./.

К подлинному осознанию этих фактов, однако, не пришли. Они создали, правда, некоторую степень неопределенности, которая, однако, в новых выражениях вносила успокоение. Вместе с тем новые формулы должны были помочь преодолеть наступившее тяжелое разочарование. Вопреки всем предпосылкам в Германии сохранялось внутренне единство, которое приходилось констатировать сегодня, так как «деспотизм» национал-социалистического режима был явно недооценен. Национал-социалистический Фюрер, «навязавший свою волю народу», решающие свойства Германии, – такие как: «безупречный порядок, военную организацию с неослабевающей дисциплиной, способность терпеть и жертвенный дух, доходящий до самоотречения», – поставил на службу «варварскому учению, установив режим насилия в сочетании с низостью и ложью» /Мерсье, Е., «Франция перед своей судьбой»», «Современная Германия», 20.02.1938г./.

С применением жестоких средств насилия, «с помощью террора и с использованием массовой истерии» /Розински,Х., «Германская армия», 1939г.,с.231 – на англ. языке/ режим искусственно поддерживал видимое единство Германии и понимал, что необходимо предотвращать любую возможность восстания. К тому же, национал-социалистическое руководство, как «талантливейший знаток психологии народных масс и примитивных массовых инстинктов», скрупулезно эксплуатировало все человеческие недостатки и держало массы под постоянной угрозой. Только этим объяснялось отсутствие активного сопротивления народа, жаждавшего свободы /Александер,Е., «Миф Гитлера», 1937г., с.28 и след./.

Но уже труднее было найти причину того, почему не наступала экономическая катастрофа. Здесь составлялся подробный расчет ожидавшихся событий: от трудностей, которые национал-социалистическая Германия должна была встретить на международной почве, до экономического краха этой Германии. Кроме того, Германия со своими общими экономическими законами явно стояла на твердой почве; основа ее экономики покоилась не на золоте, а на рабочей силе; регулирование безработицы рассматривалось как источник богатства, а не как нерентабельные издержки. Однако согласно унаследованному учению всё это могло привести к концу любую замкнутую систему финансов и положить конец здоровой экономической и финансовой жизни. Это означало, что в Германии был невозможен никакой продолжительный подъем народа /см. инструктивную статью «М.Шах о политике Рейха», в «Le Temps, 22.01.1939г.»/. Исходя из этой логики, катастрофа уже давно должна была наступить.

К тому же существующие здесь технические сооружения всегда изображались, в конечном счете, полностью непродуктивными, будучи фундаментом нерентабельной индустрии, которая неизменно представлялась как военная промышленность, и чья катастрофа предсказывалась вновь и вновь /Ф.Экар, «Новые стороны экономики воюющей Германии» в «Современной Германии», 1939г., с.96; Р.Лоре, «Аспекты немецкой экономики», в «Le Temps», 23.01.1939г./. Описывалась система возрастающих займов, не отвечавшая доходам государства; налоговое бремя, давно перешедшее за границы возможного; ощутимый недостаток золота и валюты, поскольку Германия разрушила кредитное доверие к себе. Поэтому Рейх в возмещение своих нехваток принуждался к перестройке промышленных технологий, и цена этого процесса возрастала впятеро против стоимости произведенной массы товаров. Ни один народ не смог бы продолжительно переносить такое. Как говорилось, всё это, конечно, было связано, с редкой неспособностью национал-социалистического руководства, которое верило, что «новая экономика могла основываться на принципах, противоречащих опыту других народов» /«Le Temps», 14.01.1939г./.

К тому же руководство уже не в силах было изменить ситуацию и направление своей политики, так как его расходы далеко превышали резервы страны /Р.Лоре, «Le Temps», 23.01.1939г./.

Как тогда следует охарактеризовать в этой экономической ситуации новую Германию, объявлявшую об отсутствии катастрофы, тем более что введенный иностранный бойкот при существовавших предпосылках еще должен быть усилить? Как можно было объяснять после этого сообщения о том, что Третий Рейх, не имея конвертируемой валюты, всё же обнаруживал бесспорные успехи: увеличение продукции, рост налогооблагаемого дохода, устранение безработицы, равновесие в торговле и в средствах платежа? Однако эти факты невозможно было отрицать, как и политические успехи Германии /Х.Лиштенберже, в «Современной Германии», 29.01.1939г./.

Но при этом Германия будто бы несет расходы на свое вооружение в форме, при которой эта лежащая при смерти система не может исполнять свои обязанности. Однако тогда возникает вопрос: устанавливается ли в Германии полный хаос, если страна в действительности готова решать экономические проблемы путем, который до сих пор не удался западным демократиям? Что происходит, если в Германии всё увеличивается производство продукции, продолжается устранение безработицы, а валюта остается стабильной?

Но, по утверждению ее критиков, этого не могло быть. Здесь обнаруживалось также оправдание собственных взглядов на действительное экономическое положение Германии. Объявляли: речь идет не о чем ином, как искусственном стимулировании «кажущейся восходящей линии развития, которая не может длиться долго» /Р.Лоре, «Аспекты немецкой экономики», «Le Temps», 23.01.1939г./. Этот стимул должен обрести конец с применением Германией тех же мер, как и внешнее разрушение в политической области: через насилие /типична статья «Эволюция Рейхсбанка», в «Le Temps», 01.02.1938г./. Пугают, когда говорят:

«Мера немецкого труда и немецкого усердия включает созданную жертвами и отказом от изобилия индустрию вооружений, через не имеющий других примеров добровольный отказ великого народа от своего благосостояния /«Европа перед пропастью», в «Le Temps», от 22.08.1939г./.

Пугают ценой, которую заплатила Германия за свою бодрость. Это привело к «жертве каждого личной свободой, жизненным испытаниям, которые с каждым днем становятся всё сложнее, в рамках государства, где всё развитие подчинено военному аппарату /«Германский национал-социализм», «Le Temps», 01.02.1938г./.

Французский рабочий никогда бы:

«не подчинился этим притязаниям авторитарного государства, если бы от него требовали отказаться от хлеба, масла, мяса и других средств пропитания с единственной целью – сделать возможным интенсивное и ускоренное производство пушек и самолетов» /д'Отрюи об экономике Третьего Рейха, см. выше/.

Французы никогда бы не смогли «жить в этой постоянной блокаде своего сознания» /Р.Лоре, «Аспекты немецкой экономики», см. выше, ч.I/. и подчиниться этой системе, которая «исключает любую свободу мысли, каждую личную свободу» /о финансовых методах управления в Германии, см. «Le Temps», 14.08.1939г.; также – О.Ше, «Дух Третьего Рейха», 1936г., с.194/.

Всем этим фактам могло быть дано единственное объяснение: если самими немцами с их малой душевной чуткостью и чувствительностью легче переносились физические неудобства, то только потому, что этому обучила их война и инфляция /Ж.Платье о занятости в Германии, в «Современной Германии», 1937г., с.78/. Здесь преобладает грубое насилие, узнаваемое уже в политической области, и которое, очевидно, является для Германии «религией» /О.Ше, «Дух Третьего Рейха», с.74/. С помощью насилия национал-социализм до сих пор добивался того, что немецкий рабочий без мятежа переносил экономические притеснения худшего рода, отказываясь от потребления яиц и жиров, при ограничении производства продовольствия, и приучался к спартанскому образу жизни с тем, чтобы все силы поставить на службу индустрии и вооружению. Характерно заявление, что в случае кризиса «народ теснее затянет ремни в своей хижине, а если кризис обострится, то ему придется затянуть их в два раза сильнее. Национал-социалисты даже не боятся предсказывать массам их будущий жребий» /Р.Лоре в «Le Temps», 07.01.1936г./.

Таким образом, не повышение жизненного уровня одиночек, но достижение наибольшей массы продукции должно быть единственным требованием национал-социалистической экономики и социальной политики /Р.Капитэ, «Организация экономики и социальной жизни в Третьем Рейхе», «Современная Германия», 1937г., с.85/. Однако трагическое заблуждение национал-социализма состоит в непонимании того, что «люди отвергаются, когда перестают рассматриваться как цель; люди должны быть людьми, а не считаться средством» /Капитэ, – см. выше/. – А это состояние национал-социализм может поддерживать лишь с помощью насилия.

В подробной статистике снова и снова исследовали новый немецкий жизненный стандарт и пришли к выводу, что даже общий низкий уровень немецкого национального дохода может сохраняться только потому, что немецкого рабочего принуждают довольствоваться своим положением через строгое предписание сверху. Как заявляет профессор Сорбонны Эдмон Вермель, национал-социализм «всё больше и больше выращивал, как послушное орудие, гомогенную массу, потерявшую всякий контроль над общественными делами, и свел к минимуму ее потребление» /Э.Вермель, см. выше/.

c) Демократическая теория экономики и пророчества эмигрантов

Созданная французским экономическим учением теория объясняла хозяйственный подъем в Германии применением насильственных мер. Это учение содержало два полностью противоречащих друг другу конечных пункта, которые впоследствии можно было свести к лозунгам: капиталистическая эксплуатация, или возврат к примитивным экономическим формам /далее излагается точка зрения французских социалистов на экономические процессы в национал-социалистической Германии – И.Б./.

Согласно первому воззрению национал-социалистический порядок в экономике включался в категорию капиталистической эксплуатации. Его усматривали в развитии немецкого хозяйственного законодательства, в профессионально-сословном расчленении, в законе об упорядочивании национального труда, в законах и распоряжениях о немецком социальном законодательстве. Всё это находили характерным для капиталистических побуждений XIX и XX веков, и в результате считали ничем иным, как новой, особенно рафинированной системой капитализма /Б.Герин, «Фашизм в крупных странах. Италия-Германия», 1936г., с.1/. При этом предпринимательство связывалось с национал-социалистическим руководством и с разделением прибыли. Эта теория покоится на идеалистическом представлении о мире. Идея о том, что экономику определяют цели всенародной общности, которой она должна служить, чужда этой теории, которая исходит из того, что только корысть является движущей силой экономики. Корысть рассматривается как суверенный принцип внутри предоставленной самой себе экономической жизни. Поэтому ее пытаются обнаружить в действиях каждого индивидуального пользователя внутри любой экономической системы.

В новом немецком хозяйственном устройстве корысть находит своего индивидуального пользователя в политических вождях. Почему же, рассуждают теоретики, эта система вообще введена ими, если не для их собственной пользы? Вероятно, руководящие персоны рассматривают самих себя как индивидуальных пользователей. С подобной точки зрения организация рабочих в Германии представляется структурой, специально созданной для удобного политического контроля над рабочими, а Германский трудовой фронт – казармой, в которой рабочего воспитывают так, как этого желают власти. Управляющие работой должны «добиваться полного исключения любого права на участие рабочих в регулировании их собственных условий жизни», создавая сословную структуру исключительно с целью «усиления классовой диктатуры предпринимателя» /Р.Капитэ, см. выше/.

Показательно заявление Поля Клоделя:

«В этой системе благосостояние для рабочих и крестьян означает рабство. Заводы, строительные площадки или шахты становятся вооруженными караульными постами. Профсоюзы находятся полностью в руках полиции» /П.Клодель, «Один сезон ада», в «Новом французском обозрении», 1938г., т.2/.

Тем самым трудовая книжка попадает в центр внимания. Здесь удостоверяется степень доверия, которого достоин рабочий, и, таким образом, он передается на милость или немилость предпринимателя. Например, зимняя помощь считается социальным налогом, который капиталистическая система взваливает на широкие массы. Непостижимая идея общей жертвенности всего немецкого народа при этом вообще игнорируется. Организация «Сила через радость» /KdF/ с её оздоровительными поездками изображается принудительной депортацией с той целью, чтобы после оздоровления можно было снова работать в усиленном режиме. Закон о порядке национальной работы, однако, может рассматриваться как грандиозная показная попытка придать работе новый смысл и ценность, и является только программой, призраком, с которым жонглируют чувствами рабочего /Ж.Платье, работа «Экономическая хроника», в «Современной Германии», 1937г., с.55/.

В результате общий национал-социалистический экономический и рабочий порядок представляется этими теоретиками только блефом. За проклятиями в адрес эгоистического капитализма в речах Фюрера стоит жестокая действительность самóй капиталистической системы. Рабочему же этот новый моральный кодекс ничего не предлагает. Он только лишает его естественного защитника – синдикатов и профсоюзов, препятствуя борьбе за справедливую оплату, и обнадеживает массы на будущее /Р.Лоре, «Финансовые проблемы», в «Le Temps», 07.01.1936г./. В том, что национал-социалистическое государство намеревается привести к согласию общую экономическую жизнь, устанавливая определенную заработную плату, критики видят лишь мероприятие на благо предпринимателя, связанного с национал-социалистическим руководством. Когда будто бы в интересах рабочих избегают классовой борьбы, тогда рабочий, обычно, несет поражение от предпринимателя, которому явно отдается предпочтение. Миссия этого государства, настаивает бывший профессор университета в Страсбурге Рене Капитэ, больше не состоит в том, чтобы соблюдать «интересы отдельного человека ни в расчете на его безопасность, ни к его благополучию, ни также – что было бы благородным и возвышенным – к усилению его умственной и моральной самостоятельности».

Миссия такого государства заключается также не в том, чтобы избавить людей от беспорядка, анархии и несправедливости, устанавливая социальный порядок, позволяющий людям жить в спокойствии и законности /Р.Капитэ, «Организация экономики и общественной жизни в Третьем Рейхе» в «Современной Германии», см. выше/. Национал-социалистическое государство преследует единственную цель – с помощью бесцеремонной эксплуатации граждан, своей рабочей силы служить самому себе.

Западное представление о мире представляет собой завершенную картину, в которой располагаются все явления общественной жизни и нового социального порядка в Германии. В результате эта социальная система предстает в искаженном виде. Ей будто бы наносится тяжелый ущерб, так как за этим национал-социалистическим приукрашиванием явно прячется жестокая эксплуатация. Всё же в представлении об общности, по которому национал-социалистический хозяйственный порядок рассматривался как усиление капиталистической системы, мало толку, хотя оно должно расцениваться как сплошной обман, который особенно годится для целей национал-социализма.

Согласно другой теории эта лежащая в национал-социалистическом хозяйственном порядке система рабства объясняется возвращением к примитивным экономическим формам. Основные представления национал-социализма о верности, повиновении и общности толкуются здесь как новая форма прежней ленной государственной системы. С этой точки зрения общий немецкий рабочий и экономический порядок объявляется возрождением старой феодальной системы. Повсюду видят сходство и линии связи.

Согласно воззрению о восстановлении старых хозяйственных форм, крупные предприятия представляются родом средневековой крепости, предприниматель – управляющим /комендантом/ крепости, который устанавливает патриархальные отношения для повиновения ему. Техническая организация заводов, рабочих, десятников, мастеров, вплоть до инженеров и самих предпринимателей, рассматривается как современная феодальная иерархия, при которой каждый связан с другим повиновением и верностью. Каждый занимает определенный пост, которым он управляет, и за который должен отчитываться. Правила внутреннего распорядка, подобные тем, которые приняты в национал-социалистической хозяйственной системе, должны рассматриваться как ложная витрина агрессивных и жестоких средств закабаления. Они являются базисом общей системы ленного права (29). На нем покоятся современные обязательства верности. Оно закрепляет положение рабочих и предпринимателей. Как ленная система жизни сообщества в целом, так и правила внутреннего распорядка виделись средством, соответствующим фундаментальным представлениям, понимаемым в правилах средневекового способа борьбы за существование, которую эта система регламентировала.

Однако не только предприятия и существующие здесь отношения между предпринимателями и рабочими привлекаются к сравнению с ленным государством. Сравнение распространяется на общее развитие, которое приняла экономическая жизнь Германии. Старые артели /Genossenschaften/ и гильдии /Zünfte/ верили, что в своей сословной структуре они возрождают ценовой контроль и управление потребностями, которые оценивались как типичное выражение средневековых хозяйственных форм. Теперь же в законах о наследственных крестьянских дворах, в попытках вновь привязать крестьян к своему клочку земли видели форму современного крепостного права. Препятствия к переселению из деревни в город, воздвигаемые национал-социалистическим государством, и новое оживление оседлого существования трактовались как тенденция к воссозданию средневековой общественной структуры, стремление вновь заложить основу средневекового государства.

Заложенное в этой воссоздаваемой средневековой хозяйственной системе порабощение изображалось особенно утонченно, когда оно, в противоположность капитализму, не только с видимой легкостью производило сознательное подавление людей, как это обнаруживалось в отсутствии договорной свободы. С наибольшей вероятностью рабство закладывалось через обязательства, которые эта система социального мистицизма накладывала на рабочего под внутренним принуждением. В частности, эти трудно постигаемые обязательства оказывали, однако, чудовищное влияние. Рациональное возведение заводов и чисто материальные интересы индивидуумов с помощью этого нового социального порядка облекались в символы, которые независимо от материальной стороны должны были гармонически решить проблему противоположности этих интересов. При таком образе действий во всё более твердых требованиях можно было опираться на рабочий класс, чтобы постоянно оправдывать его повиновение с точки зрения сообщества. Так стало возможным, что национал-социализм добился того, что при трезвом расчете вовсе не могло быть достигнуты. При этом такая замаскированная система насилия апеллировала к типично немецкому чувству и свойствам характера и сознательно применялась как новая форма искусной маскировки для достижения определенных экономических целей.

Объяснение немецкого экономического и социального порядка, как системы насилия, как и сущности успеха новой Германии, могло быть еще больше усилено с помощью двух указанных, полностью различающихся, но, в конечном счете, преследующих одинаковые цели теорий. Не только полностью ошибочная точка зрения на немецкую экономическую систему и основанные на ней пророчества приводили к заблуждению, но также не годились примененные ранее методы, которые недостаточно считались с «положенной в основу этой системы бесчеловечностью» и с ее «целью: разрушению личности» Эта экономическая система насилия, которая беспощадно выступала против личности и ее интересов, как в политической, так и в экономической областях, недооценивалась в своей жестокости /см. выше Р.Капитэ, «Организация экономики и социальной жизни в Третьем Рейхе», с.86, а также – М.Эрмэ, «Гитлеризм и марксизм», с.7/. При этом пророчествовали так, будто вновь нашли почву под ногами, чтобы открыть миру путь к возможному одолению этой системы насилия – путь войны.

2. Прогнозы на войну

a) Политическая и экономическая идеология катастрофы

Аргументация выглядит логичной. Национал-социалистическая хозяйственная система, по мнению каждого из этих знатоков, могла сохраняться в силе ничем иным, как явным экономическим самоубийством. Эта система поддерживается «тяжелыми материальными и моральными жертвами» в мирное время, но должна рухнуть в войне. Но как должна быть построена «искусственная и неорганическая» система, чтобы выдерживать напряжение экономики, которого требовала война! У нее отсутствовали бы все экономические основания. Как было сказано, у автаркического государства в войне

«становится ощутимой и видимой серьезность кредитных злоупотреблений, как это и случилось в действительности. Золото больше, чем кредит, должно быть нервом войны» /см. Инструктивную статью «Авантюризм в экономике как метод финансирования Германии», в «Le Temps», 14.08.1939г./.

Тогда горько отомстит за себя отход от золотого стандарта – это основополагающее «заблуждение национал-социалистической системы». Если с методами финансирования национал-социалистического режима можно было бы некоторое время работать внутри своих границ, так долго, как позволяла бы замена золота на товарообмен, то положение во время войны будет уже совсем другим. Здесь «не произошло бы чуда». Общая экономическая и финансовая структура, которая могла быть приспособлена к мирной ситуации, не годится для военных целей /см. выше – «Le Temps», 14.08. 1939г./. Поэтому национал-социализм живет в постоянном страхе этой военной опасности. Сами «создатели контролируемого немецкого кредита… были бы рады освободиться от этой системы» /там же, см. выше/.

Наряду с этим подсчитывалось, в частности, как много Германии будет не хватать сырья. Правда, «мистика автаркии» повышает надежды на то, что Германия могла продолжительное время не зависеть от помощи других народов, однако, это было бы «опасной иллюзией, которая приведет к глубокому разочарованию» /«Национал-социалистическая Германия», «Le Temps», 01.02.1938г./.

Войну можно вынести самое большее в течение шести недель. Затем все предприятия потихоньку останавливаются, самолеты больше не поднимаются из-за недостатка бензина, бронемашины не смогут двигаться; общий арсенал вооружений стал бы тогда не более, чем огромной кучей металлолома, новым источником сырья для победы /ирония автора – И.Б./. Но с этим национал-социалистическое государство получило бы заслуженную расплату за разрушение всех навыков и установившихся правил хозяйственной жизни, которые оно произвело вопреки всем доброжелательным советам. Это государство искусственно поднимало свою экономику, вместо того, чтобы позволить ей органически расти согласно существовавшим до сих пор законам. Тогда выяснится также общая утопичность этой хозяйственной системы, и национал-социализм будет вынужден со страстным желанием вспоминать время, когда он охотно прибегал к финансовой помощи заграницы, если отказывался от своих экономических ошибок и снова использовал взаимные экономические связи в рамках международной системы /имеется в виду начальный период экономического развития национал-социалистической Германии, только начавшей вырабатывать собственный стиль хозяйственного управления – И.Б./.

После этого новая Германия разрушится уже от недостатка сырья и кредитов. Однако казалось, что и в политической области представляются огромные возможности для манипуляций. Немецкий народ порабощен таким ужасным образом, что вследствие террора, массового внушения и гипноза он не смог бы в мирное время сбросить ненавистный режим, и война станет рассматриваться как удобный случай к его освобождению. Оппозиция, которая «сегодня частично или полностью подавлялась», «в случае развязывания войны при первой мобилизации примет огромные размеры» /к этому – Д'Аркур, «Перспективы Германии», в «Ежемесячном обозрении», 1938г., т.46, с.811 и далее/.

При этом ориентировались, в первую очередь, на немецкого рабочего, который через новую экономическую систему лишается гражданских прав и используется лишь для целей государства. Этот рабочий первым станет сопротивляться /об этом – постоянные намеки Даладье в его речах к подбадриванию Франции, в «Le Temps» 31.01.1940г./. В громе хозяйственных сражений, гораздо более сильном, чем он был в прошлой мировой войне, в сознании того, что рабочие должны медленно, но верно умирать от голода, если новая война затянется, чары гипноза, в котором удерживаются рабочие, скоро исчезнут. Тогда также будут осознаны химеры феодальной экономической системы с ее преданностью, послушанием и общностью, и вновь станет ясной вечная проблема, которую национал-социализм скрывал некоторое время: борьба рабочих против эксплуатации. Одновременно выявится окостенелость немецкой хозяйственной системы, ничто не удержит взрывную силу рабочих, и с рафинированными средствами совершающегося обмана будет покончено.

Несостоятельность экономической системы национал-социализма, с одной стороны, протест рабочего класса и, в конечном счете, – всего немецкого народа против принудительного порабощения и насилия, – с другой стороны, были двумя столпами, на которых Франция выстроила идеологию катастрофы для задуманной войны. Теперь открывались колоссальные возможности для раскрытия демократической миссии Франции и для достижения успеха.

Эта идеология катастрофы в случае войны пришла на смену другой идеологии, которая должна была иметь законную силу в мирное время, и которая так явно разочаровала. Отныне всё было сконцентрировано на войне. Была забыта несостоятельность категорических пророчеств мирного периода. Интересовал лишь единственный вопрос: как долго эта абсолютистско-диктаторская система сможет выстоять в войне? Все прошлые пророчеств теперь были переключены на войну. Богатый пропагандистский материал был сосредоточен исключительно на военной ситуации и использован для нее. Таким образом, на все, что подвергалось анализу, находился один ответ: война есть тот фактор, который навсегда уничтожит ненавистную систему. Эта война должна вестись для того, чтобы разоблачить ненавистную национал-социалистическую Германию и положить конец «великому блефу» /Г.Рэман, см. выше: «Трудно понять, как национал-социалисты смогут успешно обманывать мир, когда существующая военная машина переполняет Европу»/.

Военная идеология и идеология эмигрантов идут сегодня рука об руку и передвигаются от рубежа к рубежу. Осмотрительные критики пришли к такому же выводу. Они заявляли, что даже если пророчества эмигрантов не могут полностью соответствовать истине, то достаточно уже многих отдельных фактов, подлинность которых не может быть подвергнута сомнению, для доказательства непрочности системы, когда требуются высочайшие силовые усилия, чтобы удержать ее от падения.

b) Военная идеология эмигрантов – особое искусство

Наряду с политической и экономической теперь вышла на передний план военная эмигрантская идеология особого рода. Прежде уже заявляли, что немецкое оружие непригодно, что немецкие танки из-за быстроты изготовления сделаны из плохого материала, так как должны были быстро изготовляться, и что немецким войскам не хватало необходимых резервов оружия. К тому же в этих войсках не было единодушия, так как видные генералы расходились во мнениях друг с другом и, особенно, с Фюрером /см. указанный выше доклад Эрнста Мерсье/. Сегодня дух и борцовские качества немецких солдат изменились, и их исследовали с точки зрения теории насилия, с которой повсюду рассматривалась новая Германия. Здесь пришли к новым ошеломляющим выводам:

Немецкий солдат, утверждают теперь, посредством национал-социализма становился холопом, разрушенный изнутри как личность. Как он может оказать сопротивление войску, прошедшему полное воспитание, развивавшее личность в солдате; армии, у которой военный идеал личности целиком сливался с политическим идеалом свободы и демократии? В современной борьбе, где всё ориентируется на личность, немецкий солдат оказывается несостоятельным, – сделан вывод. В особой степени это относится к полевому сражению, в котором солдат больше не стоит в окопах, или не может спрятаться за танком. Открытое полевое сражение, поэтому, необходимо. Здесь национал-социалистический абсолютизм, если его вообще смогут так долго вынести в военном отношении, станет военной расплатой за свою политическую систему и будет уничтожен. Тогда станет ясно, что попрание идеалов демократии не может остаться безнаказанным. Эти цельные идеалы формируются и черпают свою силу непосредственно вытекающей из жизни сплоченностью народов, и при необходимости придают моральную силу, чье значение национал-социализм хотя и не признаёт, но с горечью испытает на собственном опыте /см. лежащее в этой плоскости сочинение «Мораль силы», в «Le Tempe» от 27.12.1936г., а также речь Даладье «Страна и ее защитники» на Рождество 1939г./.

Теория открытого полевого сражения и поражение новой Германии приведет, наряду с этим, к крушению военной теории Вермахта, которая в войне средств опирается на незыблемость укрепленной системы линии Мажино. Изнуряющее сражение в соединении с блокадой считается здесь решающим фактором. Особенно оно должно выявить общее значение идеологического превосходства демократии также с военной точки зрения. Тогда война предстанет продолжением духовного противостояния между западными демократиями и национал-социалистическим абсолютизмом

Ссылка на польскую кампанию, где пришли к подобному открытому столкновению, и произошло прямо противоположное ожидаемому результату, не смогло поколебать убеждения в непригодности национал-социалистических солдат в полевом сражении против войск западных демократий. Хотя поляки обычно считались передовыми борцами за цивилизацию, свободу и просвещение против тирании, но в военной области прикладывались другие масштабы. Было сказано, что польские солдаты ни в коем случае не могли сравниться с солдатами западных держав в их личной ценности. Ведь они сами лишь в относительно короткое время избавились от тирании, тогда как западные народы уже сотни лет осуществляли идеал свободной личности. Идеология, на которую опирались эти борцы, и их естественное превосходство против рабов национал-социалистического войска в особенности признавались английской стороной. Поскольку англичане намного дольше французов исповедовали идеал личности, то со ссылкой на этот идеал, прежде всего, должны были основываться предсказания, демонстрирующие превосходство демократии также и в военной области.

В этой военной идеологии эмигрантов встречались удивительнейшие исторические представления. Солдат национал-социалистической Германии сравнивался с наемным холопом и наймитом регулярного войска в абсолютистском государстве, которое формируется в системе насилия. Этот воин не знал, за что он борется. Ему противопоставлялся революционный солдат, исполненный энтузиазма от сознания своего политического идеала, обладающий естественным превосходством. Продолжала действовать в воспоминаниях и служила в подтексте в качестве примера особенная ситуация, в которой находилось французское революционное войско в военном походе 1792г., когда оно замещало энтузиазмом и воодушевлением недостаток военной муштры, и, несмотря на это, армии абсолютистских государств принуждались к отступлению.

Современного французского солдата сравнивали затем с Tirallier /стрелком, пехотинцем – И.Б./ 1792г., чья личность представлялась образцом бойца в сравнении с солдатом национал-социалистического государства, который лишь под принуждением мог иметь превосходство, тогда как стрелки французской революционной армии в бою свободно доказывали свое превосходство над войском абсолютистского государства /в частности, я ссылаюсь на работу Р.Хёна «Революция, войска и картина войны на рубеже XVIII века», 1941г./. Если это моральное превосходство личности французского воина могло сказаться так значительно еще во времена французской революции, то оно намного сильнее должно было проявиться в современной войне с ее ужасным, изматывающим оружием поражения, где всё зависело от личности, и люди воспитанные в рабстве окажутся полностью несостоятельными.

Мысль о немецком солдате как «воине-автомате» была не новой. Ее уже применяли в мировой войне /1914-1918гг. – И.Б./. Прусскую муштру связывали с всеобщей воинской повинностью, уподобляя немецкого солдата машине, выдрессированной навечно. При этом указывали на то, что немецкие солдаты в прусской армии становились просто «человеческим материалом», причем механически оценивались как отдельные номера и всё «исполняли только по приказу» /к этому – Лурье,М., «О Максе Эрмэ» в «Современной Германии», 1937г., с.54/.

С этим сравнивали французскую армию, в которой не было никакого подавления и насилия и господствовала высшая степень свободы. Такая аргументация была нацелена также на пропаганду в самóй немецкой армии и преследовала цель вызвать протест немецких солдат против своего начальства. Немецкая армия постоянно сравнивалась с французской, которая представлялась идеальным образцом воинской жизни. Здесь на передний план выставлялась демократическая миссионерская идея. Предположительно построенная на демократических принципах свободы и равенства французская армия должна была освободить управляемую абсолютистскими принципами прусско-немецкую армию от этого порабощения. Впрочем, повседневно обнаруживалось явное превосходство немецкой армии в военном отношении, обрекая малоценную пропаганду против нее на неэффективность с самого начала.

В войне 1939г. делался меньший акцент на пропаганде против немецких войск. На этот раз были сделаны выводы из «абсолютистской немецкой системы насилия» с учетом боевой ценности немецких солдат. При этом, однако, констатировалось, что политически-экономическое разрушение, которое последует в открытом полевом сражении, будет достигнуто вместе с общей победой демократических принципов свободы над угнетением и тиранией в мире. Таким образом, образовалась совершенно замкнутая идеологическая система, приспособленная к военной ситуации, которая, казалось, охватила все возможности развития событий. Немецкая система насилия должна была пасть в войне. Иллюзия исключалась.

c) Большое заблуждение

Отсюда возникали все расчеты. Они только вновь не были основаны на реальности. Ориентированная на войну идеология катастрофы оказалась новым огромным заблуждением. С ним Франция пережила крушение всех до сих пор бывших надежд и всех без исключения основанных на этом отдельных планов. Первая фаза разочарования пришла сразу после военного поражения. Ожидание внутреннего распадения национал-социалистического Рейха не оправдались. Разделение народа и Фюрера, которое должно было наступить в этот момент, не произошло. Теперь стало окончательно ясно, что случилось не то, о чем постоянно утверждали эмигранты, и во что так охотно верили, – будто при благоприятных обстоятельствах будет потрясена партийная клика, и с помощью государственного аппарата низвергнут противник. /Типично выражена эта точка зрения в работах: Г.Стефель, «Диктатура фашистской Германии», Париж, 1936г., с.20; Ш.Лёвенстен, см. выше/. Указывалось, что Германия была «отвратительная мятежная провинция, которая управляла людьми с помощью варварской шайки» /об этом – сообщение рейхсминистра внутренних дел, напечатанное в «Фёлькишер Беобахтер» 20.09.1940г./.

Не сбылась также надежда на военный мятеж. Ни оппозиционные офицеры и генерала, ни другие силовые группы, которые должны были сговориться с западными державами, не дали о себе знать. Как сильно надеялись до последнего времени именно на это, особенно обнаружилось при аресте Стефенса и Беста /английские лазутчики, заброшенные на континент и арестованные немецкой службой безопасности на территории Голландии в ходе искусно проведенной операции – И.Б./. Эти лица намеревались провести переговоры с представителями немецких оппозиционных групп в Вермахте.

Огромное разочарование пережили и с надеждой на экономическую катастрофу. Обманчивыми оказались критерии, с которыми западные демократии оценивали немецкую экономическую систему и ее внутреннюю силу. Совершенно не приняли во внимание заблаговременную подготовку Германии, проводившуюся в экономической области; не осознавали огромную силу, которой обладала нация, когда она использовала свою внутреннюю сплоченность в борьбе за жизнь или смерть. Теперь нация уже не должна измеряться унаследованными мерками и теориями. Напротив, она нашла другие формы, поняв, как приспособить свою экономическую и финансовую мощь к политическим целям. Окостеневший экономический порядок с его обкатанными основными правилами тогда был разрушен, и оказалось, что народ смог жить также, когда он установил взамен унаследованных другие правила игры в своей экономике. Здесь, кроме того, стало ясно, что эти унаследованные правила являлись ничем иным, как отражением общей политической системы в хозяйственной сфере. В революционном порыве народ одолевает весь мир, больше не останавливаясь перед ним, как кажущимся неприступным бастионом.

Как когда-то Франция в чисто военной области противопоставила закрытой линейной тактике войск абсолютистских государств стрелковую систему, предоставлявшую огромные возможности подвижным, эластичным и боеспособным смелым силам, так в эпоху тотальной войны Германия противостояла окостеневшей, унаследованной экономической системе с ее устаревшими законами и будто бы ненарушаемыми правилами. Новая система, подготовленная с помощью Четырехлетнего плана экономического развития /во главе с Генеральным уполномоченным Германом Герингом – И.Б./, была эластичной и боеспособной, изобретательной и смелой в отыскании новых путей и средств /Кёрнер, «Строжайшее управление военной экономикой», в работе «Четырехлетний план», 1940г./. Она управлялась «меняющимися требованиями военного руководства на земле, на воде и в воздухе» /Кёрнер…, там же/. Этим обрушивалась любая спекуляция на старых экономических законах и с необходимостью вытекавшей из них катастрофе.

Франция, казалось, полностью забыла, как в 1789г. ей пророчили разрушение, и при этом она лишь упустила из виду, что экономические заботы не были решающими, пока выдерживалось сплоченное состояние нации, которое намеревались удерживать любыми средствами. Франция, которая в 1792г. казалась стоящей на грани финансового краха, через год смогла на десятилетие одолеть всю Европу. С восхвалением возврата демократии в новой Германии и ожидаемого вследствие этого воздействия на широкие круги внутри страны с опорой на идеологию, с помощью которой эмигранты надеялись на восстановление старой государственной формы, Франция потерпела полное фиаско. Возвещенное восстановление демократии и французская освободительная миссия обернулись насмешкой над теориями последнего десятилетия. История никогда не давала возможности, чтобы отжившие формы, недостойным образом ушедшие без борьбы из жизни, снова вводились искусственно и насильственно. С тех пор, как французский король в 1792г. позорным образом отказался от своего положения, авторитет Франции, как мировой державы, уже не мог быть восстановлен. В Германии демократия и парламентаризм были побеждены их собственным оружием. Они больше не имели внутренней силы сопротивления и не могли противостоять прорыву новой эпохи.

Уже изменение государственной формы могло быть постоянным только, когда оно вырастало из общественного мнения и поддерживалось им. Так введение веймарской конституции в Германии стало возможным вследствие того, что твердая тенденция внутри страны шла навстречу французской пропаганде и соединилась с ней. От так называемых демократических идеалов эпохи 1918-1933гг. Германия была избавлена коренным образом, поэтому для немцев они больше не имели ни малейшей притягательной силы, которая служила бы предпосылкой для любой демократической миссии Франции. Напротив, все немцы сознавали, какими роковыми были эти идеи, от которых Германия отреклась в революции 1933г. То, чего эмигранты не могли видеть, и о чем принимающая их страна также судила полностью фальшиво, был тот факт, что для новой Германии демократия нерасторжимо связывалась с воспоминаниями о национальном унижении, внешнеполитическом рабстве и долговой кабале. Демократию били ее собственным уничтожающим орудием.

Как можно быть настолько безрассудным, чтобы вновь восхвалять, как высшую цель, введение принципов западной демократии, весь стыд и позор которых поколение немцев только что пережило! Как возможно было обосновывать этим надежду на внутриполитическую катастрофу! Как можно было не осознавать, что Германия отказалась от так называемых демократических идеалов 1918-1933гг. через практическое наглядное обучение, которое она получила со стороны Франции, и которые так решительно прославлялись, будто у немцев существовала отдаленная возможность вновь привязаться к ним и пробудить в них желание вновь возвратить эту государственную форму!

Сегодня Франция и мир узнали на своем опыте, что восхваление демократии и связь реимпорта этой демократии с французской миссией в отношении Германии не оказали влияния на немецкий народ, как ожидалось. Это было сравнимо с последствиями известного манифеста главнокомандующего союзными армиями герцога Брауншвейг-Люнебургского, в котором он обещал французам 1789г. восстановление старого монархического порядка и предвещал от этого большую притягательную внутриполитическую силу воздействия на революционную Францию. Немецкий народ воспринял сообщение о намерении повторного введения демократии в своей стране не только как борьбу против своего политического, но также против своего социального порядка. Хотя западные демократии говорили только о преобразовании политического порядка и умалчивали о том, что они намеревались сделать в социальных отношениях, каждый немец знал, что в результате политического закабаления с необходимостью должно быть введено экономическое и социальное рабство. Версальская система дала Германии ужасный урок в этом отношении. На политических руинах возникло экономическое разрушение с безработицей и обнищанием широких масс.

Как могли верить во Франции, что народ только что поднявшийся наверх из глубокой нужды, и так явно испытавший, что политическое бессилие означало также экономическое, как и бессилие в социальных отношениях, вновь спокойно склонит шею под старое иго, чтобы принять на себя эту нужду и эту бедность? С каким пафосом Франция провозгласила однажды:

«Страна, которая стала свободной, не покориться никакой власти, желающей склонить ее под старое иго!» /«Минерва», 1792г, т.II, с.263/.

Франции достаточно лишь прочесть историю собственной революции, чтобы установить, какое значение имело угрожавшее восстановление прежнего социального порядка для боевого духа и фанатического ожесточения широких кругов народа. Ничто не воздействовало на французов 1792г. сильнее, чем основанная на опыте уверенность, что с вступлением войск абсолютистских государств и их последующим «Corps des Rache» /актом мести – И.Б./ обретенная экономическая свобода и подъем из хозяйственного обнищания были бы утрачены навсегда. Ничто не может сплотить народ крепче, чем угроза социальной реакции.

В своих революциях народы стараются воплотить собственный образ жизни и потому не спрашивают, что об этом думают другие народы или другие правительства. Они не позволят ни с помощью угроз, ни посредством насилия сойти с однажды правильно избранного пути. Это французы могли узнать из опыта собственной революции. В то время со своей революционной конституцией свободы они считали себя далеко превосходящими абсолютистские государства и видели в себе беременность будущим. Никакая сила в мире не могла заставить их снова отказаться от демократической конституции. В войне 1939г. на стороне национал-социалистической Германии было чувство превосходства. Конституция немецкого государства Фюрера содействует внутреннему проявлению силы так, как это до сих пор никогда не было возможно, и при демократической конституции веймарского государства нельзя было себе представить. Превосходство ощущалось в особенных формах, когда единое твердое руководство воплотилось в одном человеке, который почитался и руководил от имени всего немецкого народа, придав ему огромную силу. С этим было связано осознание того, что новый порядок в руководстве народом и его преданность соответствовали германской сути, и что таким образом должны быть сделаны решающие шаги для следующего тысячелетия немецкой истории. Всё это также связывалось с ясным сознанием, что немецкому народу угрожали бедствия, если бы в отношении него осуществилась демократическая миссия Франции.

Франция построила свою демократическую миссионерскую идею в отношении Германии, в значительной степени опираясь на идеологию эмигрантов, в прямой противоположности тому, как она когда-то сама возвысилась. Если в мирное время в Германии потешались над эмигрантской идеологией и едва ли могли поверить, что она в состоянии оказать серьезное влияние на ведущие умы западных демократий, то во время войны немецкому народу сразу стала ясна вся серьезность, с которой Франция пропагандировала демократическую миссию в отношении Германии. Немецкий народ поднялся в твердой сплоченности и уже в первые дни войны опрокинул все надежды на свое внутреннее разрушение. С этого момента изменилась общая ситуация. Сегодня французский генеральный комиссар по информационной службе Жироду, ссылаясь на духовную сплоченность Германии, заявил своим соотечественникам, что:

«многие французы еще не могут осознать интеллектуальную и моральную силу этой страны» /«Le Temps», 27.11.1939г./.

Рейно, тогдашний министр в кабинете Даладье счел необходимым объявить в своей речи о финансовой и хозяйственной военной политике:

«Наш враг огромен. Он сделал бурные приготовления» /напечатано в «Le Temps» 16.11.1939г./.

Короткое время спустя с его стороны последовало уже новое признание внутренней силы Германии:

«Этот режим угнетения и обнищания в наших глазах есть что-то чудовищное, но и нечто сильное» /«Le Temps», 15.12.1939г./.

Такое сильное, что господин Рейно должен был призвать французов к введению авторитарного режима, «который в глубине души нам противен». Он ясно дал понять:

«Франция уже пережила патетические, но еще не такие серьезные уроки. Мы победим, однако, чтобы одолеть врага, мы должны, прежде всего, победить себя» /«Le Temps», 15.12.1939г./.

Затем он утешительно добавил:

«Возможно, наш идеал свободы продолжает жить теперь в глубине нашей души, но он готов вновь расцвести после нашей победы» /«Le Temps», там же./.

Правда, эмигрантская идеология опять возвратилась, когда господин Рейно в середине речи заявил, что немцы в начале войны 1939г. находились в экономической ситуации, подобной 1918 году; или когда Жозеф Бартелеми, утверждал, «опираясь на факты», что «немцы экономически не смогут выстоять и должны обессилить, несмотря на то, что Германия по своей природе способна пользоваться неограниченно слабым питанием и почти бесконечно переносить все лишения. Чем сильнее немец испытывает голод, тем воинственнее он становится» /Бартелеми в «Le Temps» от 26.12 1939г./.

Однако явно обнаружилась совершенно новая картина. Где до сих пор говорили о крахе новой Германии, теперь печь шла о готовности к новой войне. Где сомневались в моральной силе Германии, были вынуждены указать на эту силу и, ввиду этого, – на необходимость мобилизовать собственные средства принуждения /об этом – в Декларации правительства, «Le Temps», 01.12.1939г./. Там, где пророчилось политическое разрушение Германии, сейчас были вынуждены со ссылкой на внутреннее единство нового Рейха вести в собственных рядах борьбу против пораженчества /очень характерны статьи: «Приветствие общественности», в «Le Temps» 12.01.1940г. и «Враг», в «Le Temps» 17.12.1939г./.

Но были сделаны упреки по поводу несостоявшегося обрушения Германии с началом войны, в котором правительства западных демократий заверяли эмигрантские советники, и премьер-министр Даладье должен был признать «опасной иллюзией то, что национал-социалистический Рейх слабый» /«Le Temps», 26.12.1939г./, и весьма благоразумно отступиться от точки зрения, подобной той, которой придерживались французские эмигранты после уничтожения всех иллюзий абсолютистских дворов 1792г. Между тем, поступающие военные результаты открыли миру глаза на цели, которых добивались представители старого и нового порядка. Они также внесли полную ясность в представление о военной идеологии эмигрантов, согласно которой порабощенные немецкие войска в открытом полевом сражении должны были с необходимостью понести поражение от борющихся индивидуальных личностей западных демократий.

F. Отказ от демократической миссии в отношении Германии и возврат к Ришелье

Таким образом, война 1939г. положила конец идеологии, которую западные демократии выработали на основе унаследованных критериев, применив ее к Германии. Это случилось после того, как французские государственные мужи провозгласили перед миром, что Франция выступила в поход за идеалы демократии, за цивилизацию против варварства и тирании, чтобы принести свободу многострадальному немецкому народу. Духовная и политическая сила демократического идеала в отношении национал-социалистической Германии подверглась суровому испытанию и принесла разочарование уже вскоре после начала войны. Мировая общественность никогда не обнаруживала это яснее, чем в момент, когда Франция после крушения всех надежд, которые она возлагала на развязывание войны начала обсуждать свою военную цель в отношении Германии.

В мировой войне /1914-1918гг. – И.Б./ Франция маскировала свою подлинную военную цель идеологией демократического облагодетельствования мира и своей мировой миссии. Вновь и вновь подчеркивалось с особенной силой высочайшая ценность того, что с введением демократической системы в Германии должны окончательно проясниться отношения между нею и Францией. О подобном насильственном приобщении к этой демократической идеологии и полученном в результате этого естественном превосходстве Франции над Германией Франция больше не оговаривалась в войне 1939г. Напротив, Франция отреклась от демократически-мировоззренческих идеалов при подчеркивании своих военных целей и выдвинула на передний план чисто государственно-политические конструкции. Германия должна была изнутри подчиниться принципам демократии, от которых сама Франция окончательно отказалась. Построенную на демократических идеалах внешнюю политику Франция также не собиралась проводить, публично не объявляя об этом. Демократическая Франция в прошлом была также согласна с раздроблением Германии на королевства и княжества, если бы они смогли исполнять такие функции, которых невозможно было добиться через распространение демократической идеологии и основанной на этой идеологии системы господства.

Сегодня Франция с полной откровенностью вернулась к внешней политике абсолютизма. Традиция Ришелье отныне открыто господствовала во внешней политике демократии. Эта традиция без какого-либо камуфляжа выдвинула на передний план все расчеты и соображения о французском будущем.

I. Традиция Ришелье и демократически-революционная миссионерская идея

Эта идеологическая традиция, – всем известное, так называемое «Завещание Ришелье», предусматривала слабую Германию, которая расщеплялась на многие малые государства и города и должна была подпасть под господствующее политическое влияние Франции. «Завещание» возникло из особой ситуации, в которой Франция оказалась при начале второго министерства Ришелье, в середине Тридцатилетней войны. Ришелье виделось сплоченное объединение против испано-габсбургской державы, которая охватывала границы Франции от Испании до Северной Италии, Юго-Восточной Швейцарии, Немецкого Рейха и Нидерландов. Ришелье видел цель своей политики в подрыве этого опасного для внешнеполитического развития Франции окружения /ср. – о внешней политике Ришелье: Теодор Моммзен, Введение к немецкому изданию «Завещания Ришелье», Политические классики, т.14, с.59 и далее, а также с.172 и далее. Здесь напечатано заключение Ришелье о внешнеполитическом положении с 1629 по 1634г./. Разложение состоявшего из многих частей Немецкого Рейха, естественно, играло при этом особенно значительную роль, так как в пределах этого испано-габсбургского окружения Рейх представлялся слабейшим звеном. С помощью тщеславных князей, подобных курфюрсту Трира Филиппу Кристофу Зётерну, или авантюристу Георгу Йенатчу /Jenatsch/, Ришелье смог бы добиться своих далеко идущих целей, если бы не случайная неудача.

Политика Ришелье не представляла собой исключительно абстрактную государственную схему, но основывалась на духовной базе абсолютизма и соответствовала его представлению о мире. Ришелье со своей политикой в духовном отношении имел «репутацию» суверенного князя. Эту политику он должен был поддерживать, заботиться и расширять ее, что составляло обязанность каждого суверена. Из духовного притязания отдельных князей на значимость и полное признание своего государственного положения вытекало требование, прежде всего, в отношении соседних государств. В своем «Завещании» Ришелье дал, в частности, детальные инструкции по поводу того, как государь, находившийся в положении Людовика XIII, мог и должен был всеми мыслимыми средствами государственного искусства сохранить эту репутацию суверена /см. выше – «Завещание Ришелье, с.196 и далее/. Справедливо подчеркивалось, что именно духовное обоснование внешней политики Ришелье должно было закрепить представление о ее высокой репутации /к этому: Моммзен, «Ришелье как государственный деятель», сс.127, 226 и след.; также – Фридрих Майнеке, «Идея государственного разума», 1924г., с.188 и далее/.

Из практики Ришелье вытекало два важных основания для французской внешней политики до настоящего времени: Германия должна быть ослаблена, прежде всего, через разложение любого существующего политического режима. Наконец, эта политика ослабления Германии неразрывно связана с престижем Франции.

«Ancien Régime» /старый режим, политический строй, существовавший с конца XVI века до Французской революции 1789г. – И.Б./ соответствовал общим политическим представлениям о престиже Du Roi /военной, гражданской и духовной администрации монарха во Франции в период Старого режима и Реставрации – И.Б./. Он чествовался главным образом при Людовике XIV, с основанием Рейнского союза в 1658г. с помощью Мазарини, и в связи с французской оккупацией Эльзаса при активном содействии подкупленного кардинала Фюрстенберга отмечал свой высокий триумф. Эти представление были живы еще в последние годы Старого режима. Их носителем был, прежде всего, последний значительный министр иностранных дел Людовика XVI, граф фон Фергене, о котором современный французский историк сказал, что он был полностью проникнут этой традицией /Гроссен, «Политика Ренана де Фергене», 1925г., сс. 1 и 7/.

Идеальный образ слабой Германии Ришелье и основанное на ее слабости государственное положение Франции оставались главной опорой французской внешней политики при Старом режиме. Теперь изменились лишь методы. Этот идеал скрывался от мира через демократическое облагодетельствование и миссионерскую идею. Когда Ришелье методами абсолютистского государственного искусства добивался внутреннего ослабления и подавления Германии, то теперь это должно было достигаться с помощью демократической миссии. Пример Франции, как той страны, которая принесла европейскому миру принципы свободы и равенства, образец культуры, объявление прав человека, как навечно определяемой magna charta (30), прокламацию отказа от всех принципов угнетения – всё это породило признание того, что необходимо внешнее содействие государственно-политической позиции Франции и жизни в этой стране, завершавшей политику Ришелье со всеми ее методами. Здесь соединились миссионерское сознание французской демократии и внешнеполитическая техника Старого режима.

Демократическая идеология должна была подготовить духовный путь для затухающего государственно – политического распространения французской позиции в отношении Германии. Верилось, что со своим искусством воздействия Франция естественным образом найдет тогда союзников и навсегда свяжет их французской цепью. Франция с ее демократическими идеями, таким образом, надеялась наподобие магнита воздействовать на противостоящий ей порядок в замышляемых отдельных государствах абсолютистски управляемой Германии. После соответствующей духовной подготовки часть за частью Германии должны были склониться перед Францией. При этом чем тверже будет проявляться сила воздействия французской демократии, тем быстрее завершится этот процесс, тем слабее и беззащитнее станет Германия, и тем более широкий круг будущих немецких государств будет вовлечен и попадет под влияние Франции. Однажды революционная Франция решила также порвать с методами абсолютизма во внешней политике. Она смогла, как это случилось в первые годы французской революции, принять решение, что больше никогда иностранные народы не должны рассчитывать на порабощение Франции, которая была также убеждена в том, что с ее революционными идеями и заключенной в них притягательной силой с их растущим и продолжительным влиянием можно было действовать так же эффективно, как и при системе Ришелье.

Так, с революцией 1789г. и с введением демократических принципов, как казалось, начался совершенно новый период французской внешней политики. В действительности речь шла лишь о других методах достижения той же цели.

Демократия и империализм в образце, который был испытан Ришелье, ни в коем случае не исключали друг друга, несмотря на все внутриполитические различия и внешнеполитические контрасты. Для немцев это стало особенно ясно и убедительно на примере политики главнокомандующего армией Самбре-Мааса, революционного генерала Гоша (30'), в отношении Рейнланда, не исключавшего конечной целью аннексию этой немецкой территории. Для начала Гош намеревался под именем «христианской республики» создать буферное государство между Францией и Германией, которое имело бы местное самоуправление, но находилось под французским суверенитетом. Признание Франции как страны, которая принесла миру свободу, притягательная сила ее свободных институтов, и сознание внутренней связи мира с этой Францией свободы должны были стать духовным базисом этой новой республики, которая первой выделилась из союза абсолютистских государств и обратилась к свободе. Эта республика должна была одновременно представлять образец для других государств, которые должны последовать ее примеру.

II. Продолжение Тираром политики Ришелье во время оккупации Рейнланда и ее демократическая маскировка

Быстрая аннексия Рейнланда Францией после революции 1789г. и его введение во французский союз государств, хотя и обосновывались идеями свободы, препятствовали проведению планов, задуманных когда-то революционным генералом Гошем. Во Франции после Первой мировой войны эти планы, однако, продолжали действовать, кроме того, как пример связи между демократией и имперской внешней политикой. Так обер-комиссар всей оккупационной армии в Рейнланде Тирар /оккупация произошла в 1923г. – И.Б./ констатировал, что теперь проводились в жизнь принципы старой политики Франции в новых формах, которые приспосабливали политику 1789г. революционного маршала Гоша к новым временам и должны были ее продолжить /P.Тирар, «Франция на Рейне», 1930г., с.35/.

Сам Тирар сознавал себя убежденным последователем революционного маршала и пытался, используя диктат Версаля, снова, как в первый раз, и надолго обеспечить активное проведение рейнландской политики, идя по пути Гоша. Для него важным и решающим была не аннексия, но создание автономного государства, стоящего под постоянным французским влиянием, которое должно было выделиться из федерации Немецкого Рейха. Только этим он надеялся достигнуть цели дальнейшего ослабления Германии. Лишь в этом он видел последовательное и надежное продолжение политики Ришелье, приспособленной к демократическим методам в новую эпоху. Только так он должен был проводить принцип, которого со страстью придерживался /«новая история продолжается как повторение старой»/.

Тирар считал, поэтому, что Рейнланд должен быть умиротворен, то есть полностью проникнут французским духом и попасть в политическую зависимость с тем, чтобы Германия могла в руках Франции стать оккупированной и измотанной /ср. это с планами Франции в отношении Германии в превосходной работе Гельмута Люпке «Уничтожение Германии», 1940г., с.63. и след.; а также рецензию Отмара Беста в «Дойче Альгемайне Цайтунг», 01.06.1940г., как и рецензию Йоханнеса Штойе «О Версале», в «Volk und Reich», 1940г./. Поэтому Тирар превозносил Гоша как «усмирителя Рейна» и в речи, посвященной памяти маршала, произнесенной в Вайсентурне, прославлял Гоша из-за дальновидного политического значения его плана в отношении Рейнланда /напечатана Тираром в издании «Франция на Рейне», с.461/.

Усилия, исходящие от Тирара, как ответственного носителя политики Франции на Рейне, должны были, поэтому, заложить духовный базис для обновления французской гегемонии на демократических принципах. Так, еще сохранившиеся памятники зодчества эпохи барокко изображались работой французского духа и с этим – как знаки и доказательство принадлежности к французской культуре. Например, имена Бальтазара Нойманна, или Шлауна утаивались, а знаменитый Треппенхауз /лестничная клетка – И.Б./ Brühler Schlosses работы Нойманна приписывалась французу /Реан, «Искусство Франции на Рейне в XVIII веке», 1922г., с.55 и след.; далее – ссылка на Тирара, сс.9 и 18 (см. выше)/. В интересах современности Тирар призывал трудиться над созданием подобных культурных отношений через оживление совместной франко-немецкой работы в Рейнланде во всех областях искусства, архитектуры и археологии. Он отдал распоряжение предоставить все льготные условия немецким университетам и их профессорам в Рейнланде для создания там удобной позиции «франко-рейнских» отношений /Тирар, «Сообщения о немецких университетах», с. 496/.

Тирар основал французские школы, французские техникумы и держал речь на открытии Центра изучения германизма в Майнце. При этом он выразил желание показать рейнландцам, что Франция имеет обыкновение уважать «обычаи, прошлое и культуру народов, с которыми она завязала отношения» /к этому – «Сообщения обер-комиссара о Центре изучения германизма в Майнце», с.100/. Со всей резкостью Тирар высказался против распоряжений немецких органов власти, предписавших своим чиновникам избегать обложения налогами квитанций и банкнот франко-рейнского происхождения. Он усмотрел в этом открытое сопротивление и фактический срыв своих планов /циркулярное письмо министра юстиции от 04.03.1921г., напечатанное у Тирара, с.491/.

Сами французские эмигранты, поселившиеся в Рейнланде со времен французской революции, стали приводить доказательства исторических франко-рейнских связей, способствуя политике Тирара. Тирар распорядился о редактировании своей работы об эмигрантах 1789-1792гг. Составитель этой книги Пьера де Весье, сообщил во вступлении, что он предпринял свою работу, потому что в эту эпоху впервые возникли ставшие продолжительными контакты французов с населением левобережья Рейна /Весье,П., «Деятельность французских эмигрантов на Рейне в 1789 – 1792», Париж, 1924г./. Здесь выступили наружу и целиком сохранились те же революционные противоречия, которые разделяли эмигрантов, как представителей абсолютизма, и Францию эпохи революции 1789г. Эти противоречия более чем через столетие точно так же стояли за целями, которых добивались стороны во внешней политике. В эмигрантах еще видели только французов, которые впервые наладили связи в гостеприимно принявшем их Рейнланде, и приписали это французскому влиянию в нем, совершенно независимо от того, обращались или нет эти французы против Франции революционной эпохи и ее мира идей. Эту реабилитацию эмигрантов с помощью официальных представителей демократического французского правительства отразил в пламенных речах депутат французского Национального собрания начала 20-х годов XX века Иснар об эмигрантах, как тех, кто «составляли заговор против отечества», о чем они не переставали мечтать со времен революции 1789г. /см. работу Тирара/.

Так смешались абсолютизм и демократическо-империалистическая политика. Представители абсолютизма должны были выступать как свидетели французской миссии. В таком духе в ряду с Гошем Тирар представляет графа Фержене, последнего видного министра иностранных дел перед революцией, который с помощью субсидий рейнским курфюрстам и их министрам непосредственно создал ситуацию, использованную Францией с основанием буферных государств в Рейнланде после 1918г., чтобы по-новому воссоздать прежнее положение /см. выше – Тирар/. В этом же роде Тирар восхвалял трирского курфюрста Филиппа Кристофа фон Зётерна, который в апреле 1632г. во время своей борьбы с кайзером Фердинандом II содействовал французским войскам в Трире и в один из важных государственных праздников передал ему крепость Эренбрайтштайн (31). В действительности, утверждал Тирар, речь шла лишь о «формах адаптации к новым временам» /см. выше – Тирар/.

III. Рейнландская идеология Мориса Барреса

То, что Тирар старался демонстрировать миру на практике, – продолжение старой политики Ришелье посредством демократической миссии, – знаменитый французский писатель и поэт Морис Баррес наглядно представил нам еще раз удивительным образом, когда состоялась оккупация Рейнланда. Весь писательский вес Барреса был использован для выражения идеи, которую он сам назвал «навязчивой идеей французской истории», /ставшую знаменитой через полемику Гримма: Гримм, «Франция на Рейне», 1931г., с.35 и «Пуанкаре на Рейне», 1940г., с.11 и след./. Баррес усматривал в оккупации Рейнланда французскими войсками старую цель Ришелье – обеспечить безопасность французской восточной границы с Германией посредством создания более или менее связанного с Францией вассального государства. Франция обладала военной властью в Рейнланде. Учитывая обстоятельства, она исходила из идеи осуществления своей миссии в отношении этой территории. Поэтому Баррес подхватил лозунг Гоша и вновь возгласил: не аннексия, но создание свободных государств в рамках немецкого Рейха, которые должны находиться под французским влиянием, чтобы решающим образом ослабить немецкий Рейх. Баррес был убежден в том, что Франция может и должна выполнить эту миссию в отношении Германии. Только так она была бы в состоянии пожинать плоды Версальского договора, и только так предоставляется возможность «использовать старую колею Карла Великого вплоть до времен Конвента и Наполеона» /М.Баррес, «Великая проблема Рейна», издано сыном М.Барреса Филиппом, 1930г., Париж/.

В незамедлительной реактивации французской культурной пропаганды Барресу виделась предпосылка для осуществления французской миссии, в которой заключалась его особая задача как писателя и французских писателей вообще /см. выше, с.9/. При этом Баррес исходил из того, что также и в настоящее время прусская культура резко отличается от культуры остальной Германии. – Всё, что имеется в общенемецком сознании западной Германии, заключено лишь в тонком чиновьичем и офицерском слое, несущем прусский внешний лоск, который с устранением этого слоя снова исчезнет сам по себе. Здесь, определенно, речь шла о том, чтобы преодолеть прусское влияние на Западе и произвести резкое разделение между прусской и непрусской Германией. /В ежедневной прессе также неоднократно прорабатывался вопрос о культурных связях Рейнланда с Францией. Характерно, к примеру, высказывание Фабри: «Рейнланд принадлежит нашей цивилизации. Люди там кареглазые, а женщины не такие медлительные, как на правобережье. Как и во Франции, имущество здесь чрезвычайно рассредоточено. Отвергается католическая Пруссия. Здесь пьют вино и много вина». – Цитируется Л.Бёмер, «Рейнское сепаратистское движение и французская пресса», 1928г., с.23/.

С демократической миссией Франции в отношении Рейнланда тесно связана идея права на самоопределение народов /Бёмер…, сс.5 и 20/. Это право является средством, с помощью которого Рейнланд после выполнении Францией ее демократической миссии должен, как созревший фрукт, упасть ей на колени. Согласно Барресу право на самоопределение выдвигается всегда в новых формулировках, как ядро французской политики в Рейнланде. В самоопределении рейнландцев должно лежать завершение требуемой Барресом рейнландской политики, связанной с активной культурной пропагандой. Здесь должно обнаружиться последнее внутреннее оправдание пароля: «не аннексия, но создание свободного государства под французским влиянием».

Непременные требования рейнско-сепаратистских кругов шли навстречу этим представлениям. То, что было сделано во время ноябрьского переворота Аденауэром и Каасом в Западной Германии и Хаймом в Баварии /в 1918г. – И.Б./, привело сепаратистское движение к стремлению отделить оккупированную Западную Германию от прусского механизма. Это сепаратистское движение уже через недели после переворота агитировало и конспирировало в этом направлении под лозунгом: «отделение от Берлина» /см. статью Гюи де Траверсэ в «Парижском обозрении», 1928г., т.6, с.404 и след.; с.580 и след.; об отношениях Аденауэра и вождей Баварской народной партии см. особенно с. 437 и след., и с.604 и след./. Сепаратистское движение дало французам сигнал о том, что будто бы повсюду в Рейнланде преобладает ненависть к Пруссии. На этом основывался Баррес, постоянно представляя доказательства сепаратистских стремлений рейнского населения. Следовательно, волю рейнландцев было необходимо только поддержать и организовать ее воплощение. Они будто бы были уже готовы к признанию и принятию французской миссии и нуждались лишь в толчке для окончательного перехода на сторону Франции. Баррес выдвигал всё новые требования о создании экономических и финансовых связей, которые привяжут рейнландцев к Франции и только к ней /см. к этому – его речи в Палате от 06.02, 02.07 и 27.03.1920г./.

Историческое заблуждение Барреса и выстроенной на такой идеологии рейнской политики заключалось в том, что она покоилась на силе миссионерской веры, которая давно была утрачена. Франция всё еще питалась воспоминаниями о своей успешной миссии, когда во время ее революционной войны ей счастливо свалились с неба рейнские территории, так как французские революционные солдаты, как военные представители этой идеи тогда обладали силой, с которой она в значительной степени духовно согласовывалась, а существовавший здесь абсолютистский порядок больше не имел никакой жизненной силы. Эта единственная в своем роде ситуация и теперь должна была свести всю идеологию к французской миссии в отношении Рейнланда. При этом забыли только, что действительность, между тем, стала совершенно другой.

Недостаточно было того, что Пруссия изображалась рейнландцам как опора абсолютистского гнета, чтобы уже на этом могла быть основана действенность миссионерской идеи Франции. Воззрение Барреса при содействии антисепаратистских пфальцских чиновников проходило мимо того факта, что «жестокая Пруссия», в действительности, не имела отношения к «гнету» в Рейнланде. Открывшаяся антипрусская пропаганда Франции совершенно не понималась рейнландцами. С другой стороны, и внешнему наблюдателю представлялась полностью не объяснимой антипрусская пропаганда этого периода, так как Пруссия уже демократизировалась и посредством веймарской конституции была лишена гегемонистского положения в Германии. Это становится ясным, если эту конституцию анализировать с точки зрения идеологии французской миссии в отношении Германии. – Пруссия должна быть абсолютистской, даже если она фактически управляется демократическим образом; Пруссия должна угнетать Рейнланд, даже если об этом не идет и речи – иначе не может быть обоснована демократическая миссия Франции в отношении Рейнланда! Как носитель демократической миссии, Франция снова и снова нуждалась в противостоянии абсолютистскому государству, в отношении которого она провозглашает лозунги свободы, и собирается сделать действенной свою миссию. Только так может быть осознано это явное насилие над действительностью.

В результате пришли к следующей гротескной ситуации: идеологи типа Барреса, которые, возможно, сами серьезно верят в политические, экономические и культурные симпатии Рейнланда к Франции, поставили перед Парижем политическую проблематику, представляя исторические воспоминания, как конкретную реализацию в современной эпохе, и будущее французской внешней политики изображали с лучезарным оптимизмом. Между тем, в это время французские генералы стояли перед неразрешимой задачей – необходимостью сформировать народное мнение для проведения в жизнь программы рейнландской политики на демократической основе. – Попытка, которая окончилась явным провалом.

IV. Жак Банвиль, современный возвещатель рейнской теории Ришелье

Рейнландская политика верховного комиссара и идеологическая «обшивка» этой политики Барресом была последней попыткой, которую Франция предпринимала с 1789г. для осуществления демократической миссионерской задачи предполагаемого ослабления Германии. При этом особенно интересно, что эта линия в отношении Германии в целом сохранялась и была установлена с тем, чтобы реализоваться в мировой миссионерской войне. Предполагаемую цель намеревались достигнуть введением демократии в Германии и ее последующим демократическим приобщением к господствующей идеологии /Gleichschaltung – специфический термин национал-социалистов, использованный в данном случае для характеристики французских действий – И.Б./.

Эта французская идея обрести союзников в Германии для выполнения своей миссии была полностью разрушена национал-социализмом с началом войны. После того, как эмигрантская идеология и основанные на ней пророчества полностью провалились, Франция окончательно отказалась от общей маскировки своих внешнеполитических целей с помощью демократического мышления. Отныне на передний план выступила другая личность, чье имя символизирует новую программу: Жак Банвиль, современный возвещатель чисто абсолютистской теории Ришелье. Он является резким противником демократической идеологии Барреса, резчайшим противником демократической миссионерской идеи в отношении Германии. Уже во время текущей мировой войны Банвиль пропагандировал идею о возврате к системе Ришелье и потому делал упреки французской внешней политике последнего столетия, так как, по его мнению, она уклонялась от этой линии. Он, однако, не осознавал, что демократические революционные идеи, связанные с миссионерской идеологией постоянно имела в виду политика Ришелье и в том случае, когда ее намеревались осуществлять другими средствами.

Французские революционные идеалы, напротив, приводили только к тому, чтобы дать духовное оружие к внутреннему сплочению Германии. Но ее противники намеревались воспрепятствовать тому, чтобы Германия добилась такого национального единства, каким обладала Франция. Однако Банвиль не понимал, что с помощью демократической миссионерской идеологии, прежде всего, открывалась возможность для отдельной части Германии «выскочить галопом» из этой объединенной страны, и общая конструкция, возведению которой не препятствовали, хотя и обладала достаточной силой сопротивления, вновь должна была ослабнуть, /т.е. французские усилия складывались с фактическим коллаборационизмом внутригерманских противников единства Германии до 1933г. – И.Б./.

Для Банвиля идеал внешней политики лежал в традиционной системе французских королей. Он раздавал им похвалы, так как они, как «наследственные хранители французской безопасности бережно обращались с французской кровью и использовали «все неполадки», которые обезоруживали германский колос, чтобы посеять в нем раздоры и отвлечь его внимание» /Ж.Банвиль, «История двух народов», немецкое изд. 1939г., с.9/.

Эта высокая цель французской внешней политики, по Банвилю, соответствовала установленному навечно главному принципу, согласно которому Германии необходимо создавать возможно бóльшие трудности. Поэтому единственная пригодная гарантия для него лежала в организации немецкой анархии /Ж.Банвиль, «История двух народов», с. 53: «Немецкую анархию необходимо организовать и сделать продолжительной. Это может считаться политическим шедевром Франции в XVII веке, и сегодня должно увенчать усилия многих поколений. Апогей Франции наступит со времени, когда она будет стоять без страха перед некогда опасным, но теперь безоружным и бессильным соседом»/.

Идеальной картиной немецко-французских отношений эти идеологи считают их состояние после Вестфальского мира (32) и бессилие и раздробленность Германии в XVII веке. Для Банвиля Европа после Тридцатилетней войны 1618-48ггг. переживала свою чудесную эпоху. Необходимо восхищаться ясностью этой политики, заявлял Банвиль. Она состояла в том, чтобы «обезоружить германское варварство и обрезать когти бестии» /см. выше/.

Франции еще раз представилась возможность возвратиться на традиционный путь ее внешней политики в 1918/19гг. после очевидного подавления Германии. Здесь Франция должна была силой вновь установить вечный исторический закон немецко-французских отношений, и теперь единая Германия ни при каких обстоятельствах не могла быть терпима.

Люди, подобные Барресу и французским внешнеполитическим деятелям, с помощью демократической миссионерской идеи желавшим добиться цели ослабления Германии, которую преследовал Ришелье, рассматриваются сегодня только как политические шарлатаны. Они не осознают основной принцип, который постоянно вновь начинает проявлять свою действенность, когда Франция противостоит единой Германии /речь идет о военных действиях против Германии, когда не срабатывает демократическая идеология – И.Б./. Однако это всегда приводило к кровавым конфликтам совершенно независимо от политической государственной структуры Германии, идет ли речь о Германии Оттона IV, Карла V или Гогенцоллернов, и безразлично к тому, какая разница существовала между отдельными повелителями. Но при этом всегда организовывались войны, нацеленные на то, чтобы Германия состояла из нескольких независимых государств, которые только через рыхлую связь держались бы вместе.

Из этой исторической картины Банвиль исходил в своем общем учении о французских военных целях против Германии. Оно основывалось на теории разделения противников. Здесь, заявлял Банвиль, должны быть сделаны выводы в духе Версаля. Гогенцоллерны пали, напротив, Виттельсбахов, Габсбургов и другие династии необходимо было сохранить с явной целью – использовать их как партикуляристские власти против единства Рейха. Из подобной политики вытекали необозримые последствия. Такая политика могла изменить лицо и будущее Европы и вернуть Франции безопасность, которую она постоянно и тщетно пыталась обрести в последние столетия, но каждый раз могла оплатить лишь неслыханными кровавыми жертвами.

/См. Банвиль, «Последствия политики услащения» (дословно – «пряника» – И.Б.), 1920г./, немецкий перевод под названием «Французские военные цели», 1939г./.

Согласно Банвилю, Франция в 1918-19гг. еще раз могла взять судьбу в свои руки, однако, она не использовала эту возможность.

V. Возврат к государственной схеме Ришелье – отказ от демократической миссионерской идеи

Эта историческая концепция Банвиля пережила неожиданный ренессанс во Франции в последние годы и особенно в ходе войны 1939г. Его работы официально пропагандировались и господствовали в литературе. При этом добивались большего, чем оживление теории Банвиля 1915г., которую французская пропаганда использовала уже во время прошлой мировой войны. Использование Банвиля было ясным доказательством того, что Франция идеологически стояла на краю пропасти. До сих пор разгром Германии пропагандировался всегда только с позиции учреждения нового демократического порядка и под демократические миссионерские идеалы. Теперь речь шла только о разгроме и уничтожении без какой-либо идеи. До сих пор объявлялось, что любая территория, которая должна быть вырвана к ослаблению Германии, подвергнется проникновению французского духа в ее сферу влияния. Акт отделения тогда должен стать естественным «замковым камнем», уложенным в этот процесс. Предполагалось, что французская культура обладает большой притягательной силой, и немцы добровольно склонятся к Франции. Именно поэтому Франция должна выполнить для них свою миссионерскую задачу.

С возвратом к Ришелье дело свелось только к ослаблению и разгрому Германии. Сегодня Франция больше не была в состоянии породить конструктивные идеи какого-либо нового порядка, или даже позаимствовать их у Германии, и миру должно быть это понятно. Ее лозунги призывали к разрушению без малейшей попытки идеологического оправдания. Франция отказалась от намерения с помощью разумного обоснования и разумных законов доказать общую законность своих притязаний, характерной особенностью которых сама демократия всегда очень гордилась. Она больше не настаивала на своих требованиях, используя преимущества логической необходимости, но думала только о силе. – До сих пор во французской идеологии специфика миссионерской веры возвышалась до открытого притязания на власть над Германией. Об этой вере говорилось, что ее ценность и значение очевидны.

Из этой духовной ситуации французской демократии, которую ясно обнаружила война 1939г., однако представилась возможность провозгласить неслыханный ренессанс, на котором настаивал Банвиль. Через преодоление современности абстрагировалась из прошлого силовая схема, на основе которой Франция, как решающий континентальный фактор, нарисовала общую картину ряда средних и малых государств. О политически формирующей силе прошлого столетия остался в сознании лишь образ могущественной и влиятельной Франции, о которой снова грезили. Банвиль видел ошибку в том, что отстранились от силовой государственной схемы и пытались на этом базисе построить свое процветание.

При этом ситуация изображалась так, будто Франция потому не была больше могущественной, что нарушила правила политического благоразумия, содержавшиеся в завещании Ришелье. Верили, что, возвратившись к этому Завещанию, вновь склонятся к цельной и во все времена действующей внешнеполитической схеме, правила которой необходимо соблюдать, если хотят гарантировать всю ее силу. Лишь несоблюдение этих правил привело к сегодняшней внешнеполитической слабости. Прежде всего, мирный диктат, завершивший прошлую войну, должен быть преобразован, опираясь на принципы Ришелье. В соответствии с этим Германия ни в коем случае не должна остаться в ее до сих пор существующей форме. Она должна быть ликвидирована как отдельная страна, и «Франция сможет получить позитивные материальные гарантии для своего стратегического господства над Германией» /Мистлер,Ж.., в «Le Temps», 18.11.1939г./.

Совершенно в манере Банвиля Жозеф Бартелеми заявлял:

«Мы полагали, что проводили великую политику, когда подавляли немецкие династии… Однако эта картина лишается своего центрального пункта /Вильгельм II/, теряет силу, пока не исчезнет полностью, и мы являемся, естественно, до определенной степени ответственным виновником этого немецкого единства, которое представляет огромную опасность для Европы и мира» /Ж.Бартелеми, «Идеология», в «Le Temps», 18.11.1939г./.

В этом же духе Владимир д'Ормессон, обращаясь в прошлое, делал упреки французской революции, обрушиваясь на «отвратительное движение» к немецкому единству:

«Французская революция распространяла в Европе принципы, которые снова обернулись против нас» /В.д'Ормессон, «Германия в Европе», «Le Temps», 02.01.1940г./.

Одновременно он выступил также против привязки к ситуации 1919г. и немецко-австрийских объединительных стремлений: «сумасшедшей мечты социалистической партии, которая в объединении различных немецких элементов в единое государство видела гарантии для мира в Европе».

Социализм, утверждает он, примиряется с тем, что «проходит мимо насущной задачи и сохраняет немецкое единство» /там же/.

Однако всё должно стать по-другому. На этот раз нельзя повторить ошибку Версаля. Напротив, необходимо добиться исправления того, что однажды было упущено. Открыто заявлено, что нужно извлечь уроки из прошлых ошибок /Мильеран, в «Le Temps, от 10.12.1939г./. Под чары этих ошибочных планов не хотели попасть, пока не победили, но, по словам Мильерана, бывшего президента республики, уже сегодня «готовятся условия договора, которые дадут представление о победе» /Мильеран, в «Le Temps» от 12.12.1939г./.

Как выразился Поль Рейно, этот договор должен привести к «тотальному миру» и обрести свой фундамент во «французской вахте на Рейне» /«Le Temps» от 09.11.1939г./.

В этой связи знаменательно признанное официальным заявление Андре Шомэ в «Пари-Суар» от 05.11.1939г.:

«Желаемый союзниками и всем миром /Welt/ мир /Frieden/ может состояться лишь, если германизм, чьим символом является Гитлер, будет уничтожен. Но германизм пока устоял и настаивает на своём. Мир 1914 года показал, что ни юридических, ни экономических предпосылок недостаточно для его ликвидации. В действительности, эти предпосылки носят территориальный характер и заключаются, прежде всего, в вахте на Рейне».

«LeTemps» наслаждалась предчувствием угрожающего Германии полного внешнего и внутреннего крушения, свержения «Гитлера и его банды», «полного уничтожения партии» и размышляла о мерах, которые могут коснуться также подрастающего поколения /к этому – поучительные высказывания Пьера Милле в статье «Душа Германии», «Le Temps», 17.02.1940г./.

Лишь мимоходом, в воспоминании о прошлой демократической миссионерской идее жестокую политику кромсания Германии были вынуждены идеологически приукрашивать в военных целях. Так Жозеф Бартелеми заявил, что, в то время как он опирался на проблематичные советы «нейтральных государственных мужей», нужно было «по меньшей мере, в течение половины столетия с помощью немцев создать отеческий протекторат /находящийся в зависимости от Франции – И.Б./ и ознакомить их с навыками мягкой и необременительной цивилизации» /«Le Temps», от 26.12.1939г./.

В этих малых, отделенных друг от друга княжествах, подчеркивалось с другой стороны, должна быть заложена возможность «другой Германии», о которой уже так много говорилось в мировую войну, и снова обнаружить Германию Гёте и Бетховена, подлинную Германию, которая была превращена в Германию власти, насилия и коллективизма /к этому – Эдит Маргенбург, «Гёте во Франции», в сборнике «Дух и время», 1938г., с.9 и далее; а также – показательная статья Симони «Миссия Франции», в «Le temps» 28.11.1939г./. Характерно также высказывание Ж.Лефранка в «Le temps» от 18.11.1939г.:

«Я охотно вновь увидел бы германца, который под мирным небом в гармоничной музыке воссоздает ласкающий слух образ Доротеи /героиня музыки Бетховена – И.Б./ . Однако достаточно того, чтобы определенный ветер подул из Берлина, и германец уже надевает каску, заряжает свой пулемет, поднимает Доротею на руки и возглашает в полный голос: «Хайль Гитлер!». Поэтому необходимо воспрепятствовать тому, чтобы в будущем разбойничий северный ветер дул из Берлина, или, по крайней мере, нужно оберегать немецкие области, которые могли бы жить без какой-либо ярости. Необходимо каждого человека оградить от опасной инфекции, исправить атмосферу вокруг него и вернуть ему свободу доступа к простым удовольствиям и добропорядочной работе».

Владимир д'Ормессон, официальный внешнеполитический обозреватель «Le Temps», однако, пытался доказать, как нецелесообразна для самой Германии подготовка западными державами «раздела Германии», который для самой Германии, стремящейся к порядку и осознанию смысла происходящего, как и для Европы может обернуться, по сути, противоположным тому, к чему, страстно стремятся /В.д'Ормессон, «О двух полюсах германского мира», в «Le Temps»,13.02.1940г./.

Сегодня повсюду появляются исследования, занятые различением характера отдельных немецких племен. При этом обсуждаются благоприятные для Франции возможности будущего раздела Германии, и из этого выводится моральная готовность к разделу «германского мира» на виды, что юридически установит «политическое и моральное равновесие» в интересах Европы и Германии. Вечный покой, который наступит и будет царить в Европе, когда Германия будет повержена и лишена возможности вредить дальше, Бартелеми прославлял словами:

«Когда тигр выходит из своих джунглей, тогда за ним следуют шакалы, чтобы питаться его объедками, и выхватить свою пищу, используя беспорядок в стаде» /Ж.Бартелеми, «Драма социальной войны», «Le Temps»,26.12.1939г./.

С возвратом к Ришелье и его требованиям французская внешняя политика должна была обрести твердый фундамент, которым больше не могла служить демократическая миссионерская идея, напротив, проходящая мимо сути дела. В этом видится только внешняя сила и совершенно не осознается, что государственная политика Ришелье покоилась на определенном духовном базисе, и потому подобная политика не может снова стать действенной. В свое время она была итогом жизненного мироощущения абсолютистского государства, находившего всеобщее признание в Европе, и выдающимся образом воплотилась в личностях, подобных Людовику XIV, так что он и его двор могли считаться образцом для европейских правящих дворов. Только потому, что это жизненное чувство позднее утратило свою внутреннюю надежность, общественное устройство, покоившееся на абсолютистской системе, стало сомнительным и пошатнулось; когда, с другой стороны, французская революция 1789г. стала возможной. Эта революция показала, как тесно связаны друг с другом внутриполитические преобразования и внешнеполитическое развертывание силы.

Таким образом, духовная ситуация Франции при начале войны решающим образом отличалась от той, которая существует в новой Германии. У Германии не было и мысли реставрировать благоразумные политические правила Средневековья, или взять, к примеру, за образец Рейх Оттона Великого и Фридриха Барбароссы, чтобы снова приобрести значение и влияние. Таким образом, хотя Германия ценит и почитает традицию своего средневекового Рейха, она знает, однако, что средневековый Рейх вырастал из своих особенных сил, которые тогда нельзя было игнорировать /к этому – Р.Динер, «Проблема Рейха и гегемонии», в «Немецком праве», 1939г., с.561 и далее/. Поэтому новая Германия обязана своей силой не схеме Рейха, но единственно тому, что она поняла, как взять под контроль политические и социальные отношения своего времени и смогла идти новым путем. Для этого нового Рейха внешняя мощь даже не была, как во Франции, оболочкой однажды наполненной духовной силой системы.

В национал-социалистическом Рейхе возникло священное желание и нашло глубокое выражение взращенное столетиями страстное чувство и единодушное стремление всех немцев к объединению, которого Германия до сих пор всегда была лишена. Когда затем национал-социализм проводил окончательное оформление и придал твердые формы новому Рейху, то старый Рейх уже не должен был служить для него образцом. Напротив, новый Рейх необходимо было создать лишь после того, как Германия была политически и социально обновлена и для всех немцев возведен базис – немецкое народное сообщество. В то же время в мире упорно не замечали того, что явно обращало на себя внимание, – прямого возврата Франции к государственной схеме Ришелье.

Поэтому новому Рейху и его силе не могла противостоять со стороны Франции безыдейно существовавшая государственная схема из времен Ришелье после того, как с идеологией 1789г. и основанном на ней идеализме Франция больше не преуспевала, и ее притязания на господство в Европе с помощью демократического уравнения этой Европы провалились. Для искусства политики Ришелье, которую когда-то расчетливо и ревностно использовали крупные или малые княжества и города и умело разыгрывали между собой, исчезло всякое основание. Когда Франция верила, что в Германии еще есть государства, которые могли применять образ действий, применявшийся в эпоху Ришелье, то она впадала в далеко заводящее историческое заблуждение. Франция не могла понять, что Германия после своего политического обновления в течение короткого времени наверстала то, что раньше было достигнуто Англией и Францией. К тому же, Великогерманский Рейх превзошел эти страны в том, что он был создан на твердом фундаменте в современных жизненных формах XX века.