Френдзона: Выход

Глава 6. Лучший выход — напролом

Никогда в жизни Марфа не испытывала такого ужаса, как в этот момент. Когда она, обнаженная, лежала под Ромой. А из-за двери раздавался голос мужа. В этот миг ей хотелось умереть. Просто исчезнуть.

Господи, какой ужас. Какой позор…

Она не могла шевельнуться. А вот Рома действовал оперативно. Он встал, первым делом укрыл Марфу половиной покрывала, а потом принялся быстро одеваться. А она продолжала лежать на кровати, словно парализованная.

— Из комнаты не выходить, — Рома стоял у кровати, уже полностью одетый. — Пока я не вернусь — с места не сходи, поняла меня, Мрыся? — Она через силу кивнула. — Впрочем, — Рома дернул щекой. — Одеться, наверное, стоит. Но из комнаты — ни ногой!

Она, повернув голову, смотрела, как Рома выходит из спальни. Сначала было тихо, слышались только его шаги по лестнице. Марфа вдруг запоздало сообразила, что голос Клауса звучал так громко, потому что он говорил громко, почти кричал. И стоял явно не под дверью. А спрашивал откуда-то с середины лестницы. А, может быть даже, с первого этажа.

Будто от этого легче… Так, надо одеться.

С кровати Марфа вставала тяжело, словно разом прибавив себе минимум двадцать лет возраста, как разбитая болезнями старуха. Оглядела себя — и зажмурилась от стыда. Ее тело несло отпечаток недавней близости — грудь в красных пятнах от Ромкиной щетины, между бедер липко. Она вспомнила свой крик, Ромкин стон. И все это слышал Клаус. Господи…

Она обессиленно опустилась на кровать, и в это время снизу раздались громкие мужские голоса. Марфа снова подскочила. Там Рома и Клаус. И голоса становятся все громче. А если… если они драться начнут?! А она тут голая! И Марфа спешно принялась одеваться.

Однако как бы быстро она не одевалась, к тому моменту, когда Марфа была одета, громкость голосов утихла. Других звуков тоже слышно не было. Мужчины внизу разговаривали — но явно уже не на повышенных тонах, а нормальными голосами. О чем именно говорили — слышно не было.

Марфа вспомнила последние слова Ромы и нерешительно замерла у двери. Постояла, прислушиваясь к разговору внизу. Слов было по-прежнему не разобрать. И со вздохом Марфа вернулась к постели. Застелила обратно покрывало, устроилась в изголовье, обняв себя руками за колени. Ей совершенно не хотелось спускаться вниз. Марфе было страшно. И она не представляла, как ей теперь смотреть в глаза Клаусу. И что сказать. Что вообще может сказать мужу жена, которая ему изменила? А он это практически… видел. Но слышал точно.

Марфа со стоном уткнулась лицом в колени. Очень хотелось плакать, но Марфа сцепила зубы. Она не знает, как смотреть в глаза и что говорить Клаусу. Но это полбеды. Как в зеркало теперь смотреть, себе в глаза?! Как уважать себя после всего, что натворила?!

Ты изменила мужу, Марфа. Ты предала человека, с которым связана… ну пусть в нынешних реалиях и не священными узами. Но они с Клаусом муж и жена! И Марфа даже помыслить не могла, что окажется способна на такое… предательство. А это самое настоящее предательство.

Она просто дрянь. Подлая дрянь.

Послышались шаги по лестнице, и Марфа вскинула голову. Хоть бы это был… кто?!

Дверь открылась, и в комнату вошел Рома. Знакомым бесстрастным взглядом оглядел ее — растрепанные волосы, глаза, которые все-таки налились слезами.

— Паспорт у тебя где?

— К-к-какой паспорт?! — она почему-то начала заикаться.

— Загран, естественно. Но российский тоже потом понадобится.

— Зачем тебе мой паспорт?!

— Билет взять, — пожал плечами Роман, закрывая за собой дверь. — Мы сегодня вылетаем. Давай паспорт, я буду билеты покупать. А ты пока вещи собери.

— Рома… — у нее получилось только жалобно выдохнуть.

Он подошел и взял ее сумочку, лежащую на тумбочке.

— Паспорт здесь? — Марфа безучастно кивнула. На нее стало стремительно накатывать какое-то совершенно отупляющее равнодушие. Все испорчено. Все кончено. Какая теперь разница… Рома между тем открыл сумочку и быстро нашел нужное. Он зажал между пальцами ее паспорт, вытащил из кармана джинсов телефон. И вдруг добавил: — Твоим разводом я займусь сам.

Марфа всхлипнула. Желание рыдать стало практически нестерпимым. Она громко и некрасиво шмыгнула носом, прижала пальцами внутренние уголки глаз, зло оттерла вытекшие слезы. А потом резко встала с кровати, прошла и распахнула двери стенного шкафа.

Удалось взять билеты на вечерний рейс в Москву. Времени было в обрез, но успеть должны. Марфа собиралась быстро, а Рома старался не думать ни о ее заплаканных глазах, ни об упрямо поджатых губах. Потом, все потом. Главное, забрать ее отсюда. А дома… дома он со всем разберется. Спокойно, методично и поэтапно разберется со всем. Главное, забрать Марфу отсюда.

— Такси приехало, — тихо сказал Роман. Марфа безучастно кивнула. Она уже собрала небольшую сумку и переоделась. На время ее сборов Рома ушел вниз. Ему и самому надо собрать вещи.

Они с Марфой были в доме вдвоем. Клаус после разговора ушел. Разговор этот был непростым, мягко говоря. А если совсем честно, то дело чуть не кончилось мордобоем, в котором еще не известно, на чьей стороне оказалась бы победа. Клаус был настроен очень агрессивно. В любой другой ситуации на такие оскорбления Рома бы отреагировал прямым в челюсть.

Но сейчас он все в себе подчинил одной-единственной цели. Ему надо перевести диалог в конструктивное русло. Драка Роману не нужна. Ему необходимо донести до Клауса несколько простых мыслей. Все уже случилось. И единственный реальный вариант развития событий — развод. И что о Марфе Клаус может забыть. Последнее — самое важное.

Это были самые сложные переговоры, которые вел Роман за всю свою адвокатскую карьеру. И они увенчались с успехом. Правда, уходя, Клаус хлопнул дверью, но это мелочи. Его дверь, в конце концов, пусть что хочет, то и делает. Главное, условия по разводу принял и из дому ушел, пока Рома с Марфой собираются. Но радоваться рано. Нужно как можно быстрее свалить отсюда, неизвестно, когда Клаус вернется. И что ему может еще взбрести на ум.

Надо, надо делать ноги делать отсюда. Надо возвращаться к своим.

— Пойдем?

Марфа снова безучастно кивнула, и Роман взял ее сумку. Его, собранная, уже стояла у входной двери. Там же замерла и Марфа. Медленно потянула с плеч рюкзачок, достала оттуда ключи — и положила их на тумбочку. А Роман вдруг перехватил ее руку.

Кольцо никак не хотело слезать с пальца, Марфа сдавленно охнула, когда он дернул сильнее.

— Прости! — выдохнул Рома. Сделал несколько медленных вдохов и выдохов. Терпение, ему нужно еще немного терпения. Он медленно повернул кольцо в одну сторону, потом в другую. И оно, наконец, поддалось. На пальце остался тонкий розовой след. Ничего, пройдет.

Он опустил кольцо на тумбочку рядом с ключами, наверное, излишне резко. Оно звякнуло, Марфа вздрогнула. А Роман взял ее за руку, крепко переплел пальцы.

— Пойдем.

На самолет они успели впритык — таможня мюнхенского аэропорта имени Штрауса работала как-то не по-немецки нечетко. Или Роме это с нервотрепки так показалось. Но они успели. И только в самолете Роман смог, наконец, выдохнуть.

Давайте уже взлетать, ребята.

По салону шла симпатичная стюардесса, проверяя перед взлетом, пристегнуты ли пассажиры и подняты ли столики. Ромка едва удержал фразу «Водочки нам принесите, мы домой летим». Но, наверное, шутка не будет понята правильно. Молчание между ним и Марфой понемногу начинало угнетать. Ну, ничего, ничего. Давайте взлетим. Давайте сядем. А там можно водочки. И поговорить.

Где-то на середине перелета Марфа уснула. Ромка стянул джемпер, свернул его и положил себе на плечо. А потом аккуратно прислонил голову Марфы на этот джемпер. Она что-то сонно пробормотала, но не проснулась. А Рома позволил себе кратко коснуться ее волос. И убрал руку.

Спи, Мрыся. Мы домой возвращаемся. Все плохое позади. Теперь все будет хорошо.

В этот момент Роман даже не догадывался, насколько сильно он ошибается.

Марфа нашла в себе силы сразу же после прохождения таможенного контроля написать матери. А потом, шагая за Ромой по залу прилета, ответить на ее телефонный звонок.

— Привет, мам. Да, прилетела. Соскучилась просто. Завтра, мамуль, на дворе ночь уже. А завтра я приеду. Обещаю. И я тебя. Целую.

Шедший рядом Роман покосился, но ничего не сказал. Да и о чем им теперь говорить? После всего, что они… натворили?

— Давай, я помогу донести до квартиры сумку?

— Она легкая.

— И все-таки…

— Езжай домой, Рома. Уже очень поздно.

На улице и правда уже глубокая ночь. И они устали оба. О том, в каком состоянии находится Марфы, даже думать страшно. Ее бы сейчас в горячую ванну, потом влить в нее пару бокалов вина, укутать в одеяло и гладить по голове. Только кто ж ему это позволит.

— Хорошо, — и кивнул коротко. А потом обнял. И пофиг, что она дернулась от его прикосновения. Что замерла и даже не думала обнять в ответ — хотя так жарко обнимала его и руками и ногами меньше суток назад. Рома убеждал себя, что это ничего не значит, что пофиг и что ему не больно. Главное, что Марфа здесь, в Москве. А сам Рома сделает все, что от него зависит, чтобы оформить ее развод как можно быстрее. — Отдыхай. Завтра позвоню.

Она уходила к подъезду так быстро, будто убегала.

И это тоже пофиг.

— Папа! — Марфа пискнула и завозилась. — Папа, ты меня так придушишь!

— Немного придушить тебя в педагогических целях будет нелишним, — а потом Тихон Тихий напоследок крепче сжал руки — и ослабил их, но не разжал. Погладил дочь по голове. — Ты хоть представляешь, как мы по тебе скучали?

Марфа готовилась весь день к визиту в отчий дом. Пыталась, по крайней мере. А теперь вот стало ясно, что вся ее подготовка — псу под хвост. И ничего не стоит. Потому что от этого отцовского вопроса она просто взяла — и разрыдалась.

Отцова рука на ее голове замерла. А потом послышался его растерянный голос.

— Так, я ни хрена не понимаю…

Марфа продолжала рыдать, когда она из отцовых рук перекочевала в руки мамы.

— Марфуша, девочка моя, что случилось?

Марфа думала о том, как сказать родителям о причине своего возвращения. Ничего путного не придумала. А теперь и вовсе…

— Тиша, выйди, нам надо посекретничать, — услышала Марфа голос матери.

— Нет, мама, не надо, — Марфа шмыгнула носом и вытерла щеку о мамино плечо. — То, что я хочу сказать… мне надо вам сказать обоим. Я… я приехала, потому что ушла от Клауса. Мы разводимся.

Раздался свистящий выдох отца.

— Если он тебя хоть пальцем… В землю урою…

— Нет, папа, нет! — Марфа даже оторвалась от маминого плеча — и тут же снова в него спряталась. На такое напряженное, с совершенно бешенными глазами лицо отца она смотреть на могла. — Нет, папа, Клаус меня ничем не обидел, правда!

— Да? А что тогда…

— Тиша, иди, завари чай!

— Да чего его заваривать? — пробурчал отец. — Заварен пятнадцать лет назад и разлит в тару по ноль пять.

— Иди уже!

Негромко щелкнула, закрываясь, дверь. Марфу мягко повлекли к дивану.

— Ну, хорошая моя, что случилось?

Мамины руки гладили по голове. Марфа старательно дышала носом, пытаясь успокоиться. Как же все нелепо вышло. Не так она планировала… Хотя она вообще этого не планировала.

— Просто я совершила ошибку, мама. Я ошиблась, когда вышла замуж за Клауса, понимаешь?

— Понимаю. Ошибка. Ничего страшного.

— Ничего страшного? — всхлипнула Марфа. — Ничего страшного?! Мама, мне уже тридцать лет! Я, как малолетняя дурочка, сначала выскакиваю замуж, а спустя несколько месяцев сбегаю от мужа, пождав хвост! И это — ничего страшного!

— Абсолютно, — материнские губы прижались к виску. — Марфут, ошибка — это всего лишь метод познания жизни. Тебе не уже тридцать, а всего тридцать. Я гораздо старше, и ты думаешь, я не совершаю ошибок?

Нет, мама, таких ошибок ты не совершаешь. Вряд ли ты когда-то изменяла своему мужу. Я в этом уверена. Уверена в тебе и в папе. И в кого я такая… идиотка?!

— Я чувствую себя просто дурой, мама… — обреченно выдохнула Марфа. — Такой дурой….Я столько глупостей натворила… страшных глупостей…

— Глупость — это понимать, что ты совершаешь ошибку, и ничего не делать для ее исправления.

— Мам, ты не понимаешь. Не все ошибки можно исправить.

— Просто есть ошибки, для исправления которых может не хватить длины жизни. Вот и все.

Вот и все. Как у тебя все просто, мама.

Но почему-то стало легче. И мама это почувствовала.

— Марфуш, может, ты у нас какое-то время поживешь? Чтобы тебе не быть одной?

Марфа даже улыбнулась. Родители неисправимы. И считают, что их дом — лучший в мире для их детей. Наверное, это так и есть. Хорошо, что в мире есть место, где тебе всегда рады и тебя всегда примут. Но Марфа чувствовала, что со всем дерьмом, которое она наворотила в своей жизни, ей надо справляться самой. Одной.

— Спасибо, мамуль, но я лучше у себя. Правда. Не обижайся, но…

— И не думаю обижаться. Ты просто помни, что в этом доме тебя всегда примут.

— Я помню, — Марфа улыбнулась маме в плечо.

— Что делать планируешь?

— Не знаю, — Марфа вздохнула и села ровно. — Приду в себе после приезда — и возьмусь за поиски работы.

— Папа будет рад взять тебя к себе.

— Ой, нет! — Марфа даже рассмеялась. — В том смысле, что я ценю, но лучше как-то сама.

— Сама, все сама, — вздохнула мама. — Ладно. Но помни, что если что…

— Я помню, мама.

— Хорошо. А с разводом как? Там же какие-то сложности, наверное, раз он гражданин другой страны.

— Рома обещал помочь.

Марфа даже зажмурилась. Зачем она это сказала?! Зачем родителям знать, что Рома может иметь какое-то отношение ко всему этому?!

— Рома обещал помочь? Замечательно. Хорошо, что у нас есть Рома.

То, что у нас есть Рома, мама, это полный пиздец.

— Ну, что там?! — Тихон разливал пятнадцатилетний чай по бокалам.

Варвара покосилась протянутый ей пузатый бокал — и решительно взяла его в руки. Пригубила.

— А вот не знаю.

— Как — не знаешь?! О чем вы там шушукались полчаса?!

— Что-то крутит и ломает нашу дочь, Тиш, — Варя медленно вращала в пальцах бокал. — А что — я не пойму. Но девочка справляется. — Тихон лишь фыркнул, а Варвара неумолимо продолжила. — Она же вернулась, с этим недо-мужем собирается разводиться. Что тебе еще надо?

— Причины понять.

— Ты в тридцать лет много отчитывался перед родителями?

Тихон сердито посопел носом, отхлебнул пятнадцатилетнего чая. А Варя продолжила:

— Марфа сейчас переживает какой-то непростой этап в своей жизни. Клаус — часть этого этапа. Кажется, пройденная. Это все, что я знаю. А еще, — Варя задумчиво покрутила бокал — а потом решительно его опустошила. — Я уверена, что в этом как-то завязан Роман.

Вопреки Вариным предположениям эти ее слова мужа нисколько не удивили. Он пополнил им бокалы.

— Если происходит какая-то непонятная хрень — в этом обязательно замешан Ракитянский.

— Или Тихий.

— Или Тихая. — А потом, так же залпом опустошив свой бокал с «чаем», Тихон негромко добавил: — Ох, Варь, не нравится мне все это…

Марфа сидела на диване и, поджав под себя ногу, рассматривала комнату. Это ее квартира. Ее прекрасная двухкомнатная квартира, которую ей подарили родители. Ее дом, где все устроено так, как ей нравится. Дом, в котором ей всегда было комфортно и уютно. И в котором Марфа сейчас чувствовала себя чужой.

Словно уехав отсюда всего несколько месяцев назад… всего несколько месяцев назад, подумать только! — она отрезала себя от этого дома. А новым так и не обзавелась. И теперь застряла… словно в воздухе. Болтается без опоры.

«Называй вещи своими словами!» — строго сказала себе Марфа. — «Не в воздухе и не без опоры. А болтаешься как дерьмо в проруби. Потому что ты это дерьмо и есть».

Марфа сердито шмыгнула носом и встала. Так, машинка достирала, надо белье развешать.

Первыми из недр стиральной машины в ее руки попали домашние трикотажные брюки. Вискозные, на резиночке, удобные. Те самые, которые яростно стаскивал с нее Рома. Правда, она совершенно не помнит, как он это делал.

Марфа резко встряхнула штаны и повесила их на сушилку. Где-то там же и футболка, которую он снимал с нее. И трусы. Господи, она даже белье не может развесить спокойно, чтобы не вспоминать.

Не получалось не вспоминать.

Рома вчера звонил, но она отделалась от него тем, что уезжает к родителям. Он сказал, что перезвонит завтра. А завтра — это сегодня. Марфа достала из кармана телефон. Она сама несколько раз порывалась позвонить. Или написать. Но не Роме, нет.

Клаусу.

Она же не сказала ему ничего. Когда они уезжали из дома, его по-прежнему не было. Тогда она была благодарна такому стечению обстоятельств. Марфа попросту сбежала. Сбежала с места преступления. С места прелюбодеяния.

Пре-лю-бо-де-я-ни-е.

Какое охуенное слово. Все объясняющее и расставляющее по своим местам. Что там про грех прелюбодейства у патриархов было? Не возжелай жены ближнего своего? Ну на чужих жен Марфа и не покушалась. А вот мужа своего предала.

Бросив это гиблое дело — белье развешивать — Марфа вернулась на диван. Снова достала из кармана штанов телефон. Ну, позвонишь ты Клаусу. Что ты ему скажешь? Прости, дорогой, это нечаянно вышло? Или — прости, дорогой, я люблю этого человека, а за тебя замуж вышла, чтобы избавиться от чувств к нему? Или просто — прости?

Тебе станет легче от этого? Ты готова услышать, что он скажет в ответ? Нет, поняла, Марфа, не готова. Слишком страшно. Оказывается, она трусиха. Оказывается, она может бояться. Только в тридцать лет поняла это.

Но она все-таки набрала два слова в мессенджере.

Прости, пожалуйста.

И смотрела на эти слова. Вот сообщение доставлено. Вот оно прочитано.

Но ответ так и не пришел. Вместо этого зазвонил телефон.

Рома.

Марфа не хотела ему отвечать. Не хотела с ним говорить. Она вообще ничего не хотела. Но позволить себе позицию страуса с головой в песке она уже не могла. Слишком много глупостей сделано, и их надо как-то разгребать.

— Слушаю.

— Привет. Я приеду к шести, привезу документы на подпись. Ты дома будешь?

Документы… Господи, какие документы?! С запозданием до Марфы дошло, что речь идет о документах на развод. Каких именно — Марфа не представляла. Да и, если честно, не хотела разбираться. Все равно развод неизбежен. Этот брак был обречен с самого начала — Марфа осознало это вдруг ярко и безжалостно. Она поступила опрометчиво и все равно не смогла бы с Клаусом жить. А он… он теперь, после всего случившегося, ее не простит. Клауса… Клауса очень жаль. И стыдно перед ним просто невыносимо. И чем быстрее она избавит его от себя — тем лучше.

— Да, буду. Приезжай.

А пока надо пойти и развесить-таки прелюбодейские трусы. Следы этой близости с одежды убрать проще простого — один цикл работы стиральной машины. А вот с себя, со своей души это хрен отмоешь.

— Привет.

Марфа смотрела на стоявшего за порогом Рому. Сердце при виде него болезненно сжалось. Рома, Рома, что же мы натворили? Нет, что я натворила?!

— Привет, — Марфа кивнула и отступила вглубь квартиры. — Проходи.

Он по-прежнему непозволительно хорош в строгом темно-сером костюме. Только вот портфель в его руках Марфа видит впервые. Раньше он никогда не приходил к ней с деловым портфелем для бумаг.

Рома опустил портфель на пол и шагнул к ней. А Марфа быстро отступила назад. Если ты хочешь меня обнять, то — нет! Потому что за свою реакцию, Ромка, я не ручаюсь.

Мантра «По фиг» перестала работать. Потому что когда Марфа отшатнулась — стало больно. Буквально. Как будто иголку в сердце воткнули.

Ты теперь боишься меня? Презираешь? Ненавидишь? Я для тебя виноват теперь во всем?

Ладно. Буду виноватым без суда и следствия. И вопреки презумпции невиновности. И иголки в сердце перетерплю. Но не отступлю, так и знай.

— Пойдем на кухню? — и после паузы добавил ровно: — На еду и чай не претендую, там просто стол удобный.

После паузы Марфа кивнула.

— Смотри, вот это доверенность, это…

— Рома, не надо, — вздохнула Марфа. — Просто покажи, где подписать.

Мрыся, ты же управляющая рестораном. Ты не подписываешь документы, не глядя. Но Рома ничего не сказал вслух.

— Вот здесь. Здесь. И здесь.

В указанных местах Марфа оставила четкий росчерк. Роман смотрел некоторое время на ее подпись. Так вот как ты подписываешься, Марфа. Ну что ж, буду знать.

Он резко встал и принялся собирать документы.

— Как только будут какие-то новости — я тебя проинформирую.

— Хорошо, — безучастно кивнула Марфа. Она явно ждала, когда он уйдет.

Ну что же. Уйду. Сегодня уйду. К тому же, дел еще сегодня куча по подписанным только что бумагам.

А в прихожей, когда Марфа уже расслабилась — резко подался вперед и обнял. На краткое время прижал к себе — и отпустил.

Не смей забывать мои объятья, слышишь?! Как я прикасаюсь к тебе. А у меня в этот момент почти перестают колоть иголки в сердце.

Марфа устроила дома генеральную уборку. Перетряхнула гардероб и отнесла два пакета в пункт приема ненужных вещей, который находился в торговом центре рядом с ее домом. Испекла яблочный пирог и зазвала в гости братьев — правда, явился только один.

— У Петруччо в кои-то веки какое-то интересное дело, — Пашка шумно прихлебывал чай и жмурился от удовольствия. — Он интенсивно шевелит извилинами и на все вопросы отвечает матом.

— Он им всегда разговаривает, — усмехнулась Марфа, отрезая молодому растущему организму третий кусок пирога.

— Не, он иногда может как человек говорить, — не согласился Павел. — Но сейчас явно не тот случай. Он живет на работе. А ты что, пока тунеядец?

— Тунеядец, — согласилась Марфа. — Завтра планирую начать поиски работы.

— Да можно и потунядничать слегка, — Пашка откинулся спиной на стену. — Чем как Петро или вон как Ракитянский — я его звал с собой к тебе на пирог, а он «Я занят, мне некогда».

Марфа вздрогнула. Господи, ей никуда от него не деться! Никуда!

Пашка стрельнул в нее косым взглядом и пальцем двинул по столу чашку.

— Налей-ка еще чаю, сестрица, — а когда Марфа встала и повернулась к нему спиной, вдруг спросил: — Чего не зажилось-то в Мюнхене, Марфут?

Марфа оценила, как задан был вопрос. И что отвечать можно, не глядя в глаза брату. Так соврать легче.

Прокуратура умеет спрашивать.

— Скучно там.

— Зато пиво вкусное.

— Не пивом единым, Пашенька… — Марфа поставила перед братом чашку.

— Тоже верно. Хотя Петька считает иначе. Он уже планов настроил, как приедет к тебе с твоим мужиком пить пиво.

Марфа вздрогнула. Она вспомнила. И шляпу, и кожаные шорты, и гольфы. И рвотные массы у себя под ногами.

Все это, вкупе с тем ее сообщением из двух слов, вдруг сделало груз стыда чуть-чуть легче.

— Ой, можно подумать! — Марфа демонстративно безмятежно принялась пить чай. — Вот устроюсь на работу, с первой заплаты приглашу вас пить пиво. Чем я хуже какого-то баварского мужика?!

— А луковых колец в кляре сделаешь?

— И даже сырный соус.

— Круто! Надо будет только Ростиславовича заранее упредить — чтобы он в своем графике напряженном время выкроил.

Марфа удалось сдержать вздох. Ну да, куда же без Ромы.

Везде он.

Марфа сдержала обещание, данное Павлу. И занялась поисками работы. Уже два собеседования прошли. И Марфа точно знала, что ей не перезвонят. Она бы сама такому соискателю не перезвонила. И никакой послужной список и даже фамилия папы тут не поможет. Марфа просто проваливала собеседования — вялостью, нерасторопностью, неуместной резкостью в ответах.

Это она делала неосознанно, но, тем не менее, с конкретной целью. Марфа только сейчас осознала, как именно она себя вела во время собеседований. А еще поняла, что ничего не сможет изменить в своем отношении к поискам работы. Ее мысли были где-то… где-то не с процессом управления рестораном.

Ну что же. Можно подождать, когда состояние придет в норму. Просто подождать. Подушка финансовой безопасности сформирована, жить есть на что. Марфа усмехнулась. Если бы она только намекнула отцу… Но работа на отца — совсем не то, что ей сейчас нужно. Марфе еще и это — не вытянуть. Ей бы себя как-то в одно целое собрать. То, что разорвано сейчас между чувством вины перед Клаусом, жалостью к себе и… любовью к Ромке.

Она никуда не делась.

Он каждый день просыпался с ощущением, что горит. Земля под ним горит. В груди горит. И время горит. Что-то уходит, исчезает. Сгорает кислород, оставляя после себя пепел.

Роман понимал, что Марфа винит его. Да только в чем моя вина, Мрысечка? Не силой же взял тебя. Вместе. Вместе улетели.

Он не знал, на что рассчитывал, когда поцеловал ее. Сделал это от бессилия, от отчаяния. И вдруг…

До сих пор дыхание сбивалось, когда вспоминал. Как целовала. Как притягивала к себе жадно. Как двигалась навстречу, как стонала, как кричала от наслаждения. Как шептала сбивчиво «Рома, Ромка, Ромочка». Ну не приснилось же это ему? Хотя теперь иногда казалось, что да.

Потому что теперь он без вины виноватый. Теперь он враг. Он приезжал к ней еще раз, нужно было еще кое-что подписать. Марфа не стала слушать его, когда Роман стал рассказывать о том, что предпринято по процедуре развода. Отмахнулась.

— Скажи, где подписать. И делай, как считаешь нужным.

Он так хотел ее обнять. Он теперь знал, каково это, когда она обнимает — жарко, крепко, так, будто дороже него у нее никто нет. И это знание отравляло. Невозможностью повторить.

Едва Роман двинулся к Марфе — она выставила перед собой руки. И не сказала ни слова. И так все понятно.

Он виноват. Он враг. Но это не значит, что Роман отступит.

Просто надо подождать.

Только вот каждый день начинается с ощущения, что все горит. Время, земля под ногами, в груди.

И больно. И уже не по фиг.

Только судьбе пофиг, что ему не по фиг.

Ничего. Кишка тонка заставить отступить Ракитянского.

Марфа впала в какое-то мутное состояние, в котором оказалась впервые. Как это говорят сейчас — не в потоке, не в ресурсе?

Не в себе.

Так точнее.

На поиски работы она забила — только время зря тратить, и свое, и чужое. Квартира, вылизанная сначала до блеска, постепенно приходила к состоянию «хлев». Готовить не хотелось. Единственное, что варилось на плите — кофе с утра. А потом — какие-то чипсы, сухарики, орешки, иногда заказывала пиццу. И смотрела всевозможные сериалы. Депрессивные шведские, детективные французские, корейские дорамы, турецкие мелодрамы, исторические, фэнтези. Все подряд.

Иногда, ловя свое отражение в зеркале, Марфа не узнавала себя. Неряшливая, неопрятная какая-то. И взгляд… взгляд бессмысленный. Ну что же, вот мы и дожили к тридцати годам до первой депрессии. Для полноты картины осталось начать выпивать. Но вот спиртного не хотелось. К счастью, наверное.

А потом вдруг внезапно захотелось… Марфа нахмурилась, пытаясь сообразить — чего. Нет, не спиртного. Ей казалось, что после того раза, когда Рома и Клаус пили пиво, она вообще больше не прикоснется к алкоголю. Но чего-то вдруг захотелось. Только пока непонятно — чего.

Чего-то хочется — уже хорошо. Может, это отупляющее равнодушие, наконец, пройдет? Марфа вздернула себя за шиворот и пошла одеваться. В магазине она поймет, чего хочет.

Так и произошло. В супермаркете Марфа совершенно однозначно поняла, что хочет шпротов. Неожиданно, конечно, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз их ела. Но сейчас, только взглянув на жестяную темную банку, Марфа ощутила, как у нее начинает выделяться слюна. Положила в корзину банку, потом тут же к ней присовокупила вторую. Так, и хлеба черного.

Проходя к кассе мимо полок с непродовольственными товарами, Марфа замедлила шаг. Она же после возвращения из Мюнхена прокладки себе ни разу не покупала. Вот растяпа. Нет же ничего наверняка, вот начнется менструация, а она и не готова окажется.

Марфа долго выбирала подходящие средств гигиены, но что-то все время странно свербело в голове, что-то, связанное с прокладками. Ну что там с ними может быть не так?! Кинув, наконец, пару пачек в корзину, Марфа пошла к кассам самообслуживания.

И лишь дома, уминая вилкой из банки шпроты вприкуску с ржаным хлебом, до Марфы вдруг дошло. Дошло так, что она едва не поперхнулась. Отложила вилку и ломтик хлеба. Уставилась в стену перед собой, торопливо допрашивая память. И по всему выходила так, что…

Марфа резко протянула руку, выхватила из подставки салфетку и промокнула масляные губы. Так, ей снова надо одеваться и выходить на улицу. Только в этот раз не в супермаркет, а в аптеку.

Ну вот и приплыли. Марфа сидела на ободе унитаза, поджав на ногах пальцы, и любовалась на веер из трех тестов, расположившийся на полу у ее ног. Все трое тестов были трогательно единодушны.

Она беременна.

Марфа всхлипнула и зажала рот ладонью. Она просто феерический… везунчик. Скоропалительный брак, измена мужу, не менее скоропалительный развод. А теперь — беременность.

Марфа разжала скрюченные пальцы на ногах, пошлепала подошвой по кафельной плитке. А потом резко встала.

Доедая вторую банку шпротов, Марфа осознала удивительную вещь. Ее депрессия — или что это там было — куда-то бесследно делась. И первоначальный шок от осознания того, что внутри нее уже существует новая жизнь — тоже куда-то делся. Марфа поудобнее села на стуле, задрала футболку и принялась разглядывать свой живот. Конечно, не такой, как у интернетных фитоняш, без кубиков. Но вполне себе симпатичный, на ее предвзятый взгляд. И абсолютно плоский. Марфа наклонила голову, разглядывая кожу ниже пупка.

Удивительно. Там уже кто-то есть. Марфа вдруг вспомнила слова деда Глеба Николаевича: «Любовь, ненависть и прочее в человеке — вещь спорная. А вот наличие паразитов — факт медицински доказуемый». Марфа хмыкнула. Наличие в ней нового человека — тоже факт медицински доказуемый. Уже доказанный.

Мысли ее перескочили к родителям. Интересно, как они отнесутся к тому, что у Марфы будет ребенок? А как братья отнесутся к тому, что станут… дядями? И самое главное, как отнесется будущий отец к факту своего отцовства?

Но эти мысли почему-то всплывали — и уплывали на второй план. А главным становился другой факт. Марфа станет матерью. У нее будет ребенок. Существо, за которое она отвечает. А значит, что?

Нет у Марфы никакого права на депрессии, не-в-ресурсе и не в-потоке. Она в потоке. Она в ресурсе. Да еще в каком!

Она вдруг рассмеялась. Зажала себе рот рукой — и поспешно убрала руку. Кого ей стесняться? И рассмеялась уже звонко, в полный голос. А потом выкинула пустые банки от шпротов, убрала следы своей трапезы со стола и взяла в руки телефон.

Так, кому тут нужен мегапрофессиональный и высокооплачиваемый управляющий ресторана?

Марфа нацелилась на премиальный ресторан, расположенный на двухпалубной яхте, пришвартованной у одной из набережных Москва-реки, потому что там была предложена самая высокая оплата труда. В себе она не сомневалась. Справится. Ну подумаешь, яхта и две палубы. Делов-то — на две палубы.

Марфа разглядывала свое отражение в зеркале. Волосы уложены в аккуратный пучок, дневной скромный макияж, темно-бордовый брючный костюм, сумка-тоут.

Марфа Тихая во всеоружии. Подмигнув своему отражению, Марфа отправилась на встречу с работодателем.

Собеседование проводил сам собственник ресторана. Это оказалось для Марфы сюрпризом — она всегда до этого имела дело лишь с посредниками. Сюрприз этот получился со знаком «минус». Потому что владелец ресторана-яхты оказался крайне неприятным человеком.

Марфа за время работы уже успела научиться считывать людей. Тут и считывать было ничего не надо, все было выставлено напоказ. И расстегнутая на одну лишнюю пуговицу рубашка, обнажающая, по мнению владельца, альфа-самцовый торс, и вульгарно большая печатка на мизинце, и демонстративный огромный «ролекс» на запястье.

И в компанию ко всему этому — небрежная развалившаяся поза и барский тон.

Уже через две минуты разговора Марфа задала себе вопрос: «А точно ли ей нужна эта работа?». Но отступать не в привычке. А с этим типом, ей, может быть, и не придется больше контактировать. Примет на работу — и дальше все сама-сама.

Вопросы он задавал с крайне снисходительным видом, Марфа заставляла себя на них отвечать предельно корректно и доброжелательно. Хотя вопросы были какие-то странные.

— А Тихон Аристархович Тихий вам кем приходится? — мужчина постучал наманикюренным ногтем указательного пальца по бумагам, лежащим перед ним на столе.

Ей никогда не задавали этот вопрос. Потому что и так это знали.

— Отец, — коротко ответила Марфа.

— А что же вы, Марфа Тихоновна, на отца не работаете?

Да твое-то какое дело?!

— Мы предпочитаем диверсифицировать ресурсы.

Ее собеседник помолчал. Молча и пристально смотрел на Марфу. Даже скорее разглядывал. И ей вдруг пришла в голову неожиданная мысль, хотя Марфа очень хотела думать, что это ее фантазия и ей показалось — что владелец ресторана ее мысленно раздевает. Его взгляд был липким. Таким, что желание передернуть плечами, чтобы стряхнуть с себя этот взгляд, было очень сложно сдерживать.

— Вы замужем?

— Да.

Пока да.

— Дети есть?

— Нет.

Пока нет.

— Рожать собираетесь?

Это самая большая фобия работодателей относительно замужних и бездетных женщин-соискательниц фертильного возраста. Пока Марфа была не замужем — таких вопросов ей, как правило, удавалось избегать. Или их задавали в обтекаемой и социально приемлемой форме. Она понимала, что работодатель имеет право поинтересоваться хотя бы перспективами. Она сама, выступая в роли работодателя, во время собеседований не могла об этом не думать.

Но в таком прямой и даже грубой форме Марфа услышала подобный вопрос впервые. Она вдруг задумалась, что ее беременность и в самом деле создает некоторую сложность в трудоустройстве. Подводить людей Марфа не привыкла. Правда, к ее нынешнему кандидату это никак не относится. Потому что Марфа вдруг отчетливо поняла, что на этого человека работать не будет. Ни при каких обстоятельствах.

— Нет, не собираюсь.

И рассказывать тебе, хамло, о своих планах на жизнь я категорически не собираюсь.

— Почему? Вы больны? Или обманываете меня, наверное?

Он хохотнул и скользнул по Марфе взглядом сверху вниз. Ну точно. Уже представляет, как и в каких позах. Урод.

— Я не планирую беременность, потому что сейчас развожусь со своим мужем.

— Но вы же сказали, что замужем!

— Сейчас и формально — да. В настоящий момент идет бракоразводный процесс. Как раз сегодня я встречаюсь со своим адвокатом, он мне сообщит все последние новости.

Ложь — да не такая уж и ложь… разве что в отношении «своего адвоката»… давалось легко, но желание уйти это не умаляло. Плюнуть на нормы хорошего поведения, встать развернуться и уйти? Но ее собеседник все же опередил ее.

— Интересная вы девушка, Марфа Тихоновна, — он встал — тоже вальяжно. Марфа последовала его примеру, но стояла ровно, практически навытяжку. — Впрочем, при таком отце… Я вам позвоню. Скорее всего, — он вдруг подмигнул Марфе, — мое решение будет положительным.

— Не трудитесь перезванивать, — Марфа повесила сумочку на сгиб локтя. — Я не буду у вас работать.

— Но почему?!

— Знаете, меня вот прямо сейчас… тошнит. Представляете, оказывается, меня укачивает.

Марфа шла мимо панорамных окон с видом на Москва-реку и кипела гневом. В первый раз она столкнулась с таким… с таким…. откровенным хамством и барством. Или ей просто раньше везло? Или ее фамилия выступала оберегом? Или это от класса ресторана зависит?

Очень хотелось после общения с этим «яхтсменом» отмыться. Так она и сделает. Приедет домой, примет душ, а потом снова займется просмотром вакансий. Только надо будет выбирать что-то попроще. Похожее на тот ресторан, в котором Марфа работала до отъезда в Мюнхен. Кстати, надо позвонить им. Ну а вдруг? Мало ли? Хотя с учетом ее положения…

Ладно. Приехать домой, отмыться от взглядов «яхтсмена», а потом заварить чай и подумать. Озвучив себе такой план, Марфа прибавила шагу. Бесконечный какой-то это двухпалубный. Но виды красивые, этого не отнять.

Прямо нечеловечески красивые. На фоне панорамного окна, прямо на фоне Москва-реки мелькнул знакомый широкоплечий силуэт, и Марфа резко остановилась. И повернулась.

За столиком у стеклянной поверхности сидела пара — в профиль к Марфе. Он и она. Рома и какая-то… какая-то!

Марфа отступила на полшага в сторону, меняя угол обзора. Да, сомнений нет. Это Ромка. Ромка, в очередном великолепно сидящем костюме, который, улыбаясь, что-то рассказывал девушке напротив.

Ракитянский, у тебя омерзительный вкус. Мама Марфы таких называла изделиями инкубатора пластической хирургии. Когда сделано все — и губы надуты, и скулы накачаны, и комки Биша удалены, и веки подрезаны. И получается абсолютно клонированная кукла — попробуй одну такую после пластического хирурга от другой отличи.

Она улыбается своим крупными губами, потом и вовсе смеется, всплескивает руками, откидывается на стуле. Да, невооруженным взглядом видно — пластический хирург не только с лицом поработал. И теперь надо показать весь товар. Лицом, так сказать. Точнее, грудью. А Ромочка напротив все улыбается и улыбается. И говорит, говорит, говорит.

Давай, Ракитянский, давай, улыбайся, работай языком. Девки млеют от того, как ты им улыбаешься и развешиваешь лапшу на уши.

Но не я.

Резко развернувшись, Марфа пошла к выходу из зала.