Френдзона: Выход

Глава 9. Уйдя в себя, запомни выход!

— Дочь моя, мне надо с тобой пошушукаться.

Марфа улыбнулась, но эта улыбка была хоть и искренней, но краткой. Марфа была очень рада слышать голос отца. Но сразу возник целый ряд вопросов. На тему того, что может быть нужно отцу и о чем он хочет «пошушукаться». С отцом Марфа после выкидыша не разговаривала. И даже не переписывалась. Не специально, просто так получилось. Только отчитывалась перед мамой о своем самочувствии, а та дальше передавала по инстанциям — отцу, братьям.

— Конечно, давай пошушукаемся, пап.

— Ты у Романа сейчас? — голос отца звучал ровно, спокойно, почти безмятежно.

— Да, — осторожно отозвалась Марфа.

— Отлично, я за тобой минут через сорок… а лучше, через час заеду, годится?

— Годится.

Марфа строго запретила себе волноваться и накручивать почем зря. Это же папа. Он ничего плохого не может сделать по определению. Но ее не оставляло чувство, что разговор снова коснется вопроса ее работы на отца. И Марфа понимала, что разговор этот не будет простым. Она по-прежнему не хотела работать на отца. Любить и отца и работать на него — это две очень разные вещи, и Марфа понимала это четко. А папа уверен, что под его крылом ей будет лучше.

Эх, папа, папа…

Марфа собиралась, одевалась, а сама думала о том, как это странно — вот сейчас за ней придет отец. К дому, где она живет с человеком, которого ее отец знает с пеленок, считает его своим третьим сыном и который ведет дела ее отца — по крайней мере, часть.

Интересно, как папа отреагировал на то, что Марфа была беременна от Ромы? Но она была уверена, что разговор этой темы не коснется. А если да?

Ох уж этот папа и его «шушуканье»…

— Привет, — отец вышел из машины Марфе навстречу и крепко ее обнял. Большим мощным джипам, под стать себе, отец не изменяет до сих пор. Марфа с удовольствием обняла отца в ответ. О чем бы он ни хотел с ней пошушукаться, а видеть и обнимать папу — здорово!

— Поехали, — отец кивнул на машину.

— Куда?

— Ну как куда? Шушукаться.

Марфе почти удалось сдержать вздох. Если они куда-то поедут, то, значит, скорее всего, в ресторан. В один из ресторанов отца. Вероятнее всего, в «госТИНцы», который отец любил больше всех других своих заведений. Марфа, кстати, тоже. Она с детства обожала удивительную сказочную атмосферу этого места. А за годы своей работы оно стало по-настоящему культовым для столицы, не растеряв при этом какую-то свою неповторимую атмосферу. Одновременно и сказочную, и домашнюю. И какую-то еще свою. Одно слово — «госТИНцы»

Марфа была уверена, что отец этим рестораном вписал свое имя в историю столицы. И была горда этим. Но даже перспектива управлять «госТИНцами» не могла заставить Марфу смириться с мыслью, что ей придется работать под началом отца. Она просто очень боялась, что рано или поздно они не сойдутся во мнениях. И схлестнуться. И будет конфликт.

Ну а какой может быть конфликт с любимым папой? Это неправильно, так нельзя. Но молча выполнять, что скажут, Марфа не умеет. Только вот как это объяснить отцу?!

По стеклу дворники развозили редкие капли и последние облетающие круглые и желтые как монетки листья. В машине тихо играл джаз, которому отец тоже долгие годы не изменял. Услышав очередную композицию, Марфа не смогла удержаться. Эту песню знают все, даже те, кто о джазе никогда не слышал. Марфа отбивала по подлокотнику ритм, подпевая великому Сачмо, который обращался ни много, ни мало к Моисею.

Может, его голос подскажет и ей путь? Марфа вдруг подумала о том, что, каким бы ни будет итог разговора, а Ромке гостинцев из «госТИНцев» Марфа привезет. Надо будет спросить у отца, что там сейчас у них самое вкусное. Марфа повернула голову. Отец смотрел на нее и улыбался.

Но они ехали не в «госТИНцы» — это Марфа поняла довольно быстро. И не в «ТинЪ». И вообще — куда-то совсем в другую сторону, в непонятном направлении. Она не стала спрашивать. Но поняла, что начинает волноваться.

— Приехали.

Машина отца припарковалась прямо напротив солидного, отделанного темно-серым керамогранитом офиса, расположенного на первом этаже жилого дома. Над входом, на серой полированной поверхности золотистыми буквами значилось «НОТАРИУС».

— Мы приехали к нотариусу? — Марфа повернулась к отцу.

— Ну.

— А… зачем?

— Ты не хочешь на меня работать. Значит, будешь работать на себя.

— Папа, я не понимаю…

— Я отдаю тебе «госТИНцы». Дарю. Совсем. Полностью. Будет это твой ресторан, и там сама себе будешь хозяйка.

Марфа несколько секунд смотрела на отца. Он сказал что-то невозможное. Немыслимое. Она не могла поверить в услышанное. Она не могла это осознать! Она так и хотела сказать — что этого не может быть, что она не верит.

Но поймав выражение глаз отца, вдруг поняла — правда. И вместо слов — каких угодно! — Марфа разрыдалась.

— А ну прекрати! — отец завозился, щелкнул ремнем безопасности. — Да что ж за машина тесная такая, для лилипутов! — он кое-как перегнулся, притянул к себе Марфу и неуклюже обнял. — Прекращай реветь, кому говорю!

— Не могу! — прохлюпала Марфа, утыкаясь лицом в отцовское плечо.

— Нет, вот ты ревешь — и я сейчас начну, — отец стиснул ее крепче. — А мне нельзя.

— Почему?

— Религия не позволяет! И вообще у меня это… сердце. Давление. Дифтерит. Аппендицит. Малярия и бронхит! Не нервируй отца!

Марфа рассмеялась — и вытерла слезы об отцову куртку. Потом коротко сама обняла папу — и отстранилась. Ему наверняка неудобно обнимать ее вот так, извернувшись со своего водительского сиденья.

— Пап… Но это же твое любимое детище… Как ты можешь его просто так взять — и отдать?

— Ой, Марфа, я все равно уже ни черта успеваю, — отмахнулся отец. — Работы административной до хрена. «ГосТИНцам» давно нужна новая хозяйка.

— Пап… — Марфа поверила. Сердцем поверила. Что это правда. Что отец всерьез собирается подарить ей свой самый любимый и дорогой ресторан. И теперь включился мозг. — Папа, это же такой мощный актив… А ты его мне… в одни руки.

— Тебе, тебе, — закивал отец. — Бери, не сомневайся, и правда хороший актив.

— Папа, я не про то, — Марфа заговорила серьезно. Она вдруг снова ощутила, что это ее дурацкое состояние отступает. Сначала оно было вытеснено ребенком. Теперь… теперь — другим… подарком. — Я же не единственный член нашей семьи, чтобы дарить мне такие баснословно дорогие подарки.

— С матерью я посоветовался, она одобрила, — у отца, кажется, были ответы на все ее вопросы.

— А Петька? А Паша? Как они отнесутся к тому, что ты раздаешь в том числе и их наследство?

— Ой, не говори мне про них! — снова отмахнулся отец. — Они свой путь сами выбрали, вот пусть по нему и чешут, и шишки набивают, и успеха добиваются. Ну а в крайнем случае без куска хлеба не останутся, не переживай. Да и вообще… — отец облокотился на руль. — Чего это ты, Марфа Тихоновна, про наследство вдруг разговор завела? Рано еще наследство делить! Имей в виду — я долго жить собираюсь!

— Это здорово! — Марфа подалась вперед и сама снова обняла отца. И прошептала ему на ухо. — Я люблю тебя, пап.

— Скажи мне то, чего я не знаю, — притворно проворочал отец, похлопывая ее по спине. — Слушай, у меня плечо подклинивает, протяни руку, достань с заднего сиденья папку с документами, которые Ромка подготовил.

Марфа замерла, так и не дотянувшись до папки.

— Так Рома в курсе?!

— Рома в курсе! — фыркнул отец. — Рома не просто в курсе, Рома сам все это затеял и провернул. Знаешь, Марфут, — отец потянул у нее из пальцев папку, которую она все-таки машинально взяла. — Вот я всегда подозревал, что Ракитянский рано или поздно отожмет у меня ресторан!

— Папа, — беспомощно выдохнула Марфа. Она только-только одно потрясение пережила, а тут… уже следующее.

— Пошли, — отец постучал пальцем по циферблату наручных часов. — Нотариус ждет.

— Значит, «госТИНцы» теперь мои?

Они снова стоят у темно-серого гранитного крыльца с надписью «НОТАРИУС». Только теперь у Марфы в руках папка с документами, которые утверждают, что это именно так. Но все равно — и верится, и нет.

— По крайней мере, так написано в этих бумажках, — деланно равнодушно пожал плечами отец, поднимая ворот куртки. Снова стал накрапывать дождь.

— И я… я могу делать там все, что захочу?

— Хозяин — барин. А хозяйка — барыня.

— Вот прямо совсем… все-все?

— Да хоть шест для стриптизерш поставь, — хмыкнул отец. — Ну или для стриптизеров. Говорю тебе — твоя это вотчина, и только твоя. Вот сейчас съездим в «госТИНцы», я тебе все покажу, дела сдам — и ноги моей там больше не будет. Ну если только сама не пригласишь.

Марфа некоторое время стояла и молча смотрела на отца. А потом крепко обняла. Она знала точно — так и будет. Потому что Тихон Тихий — человек слова. Раз так сказал — значит, так и сделает.

Отцовы руки крепко прижали ее — и отпустили.

— Все, хорош, Ромео своего обнимай. А нам ехать надо, дел еще сегодня — гора.

У Марфы дрожали руки. И даже, кажется, слегка тряслись колени, когда она ходила с отцом по служебным помещениям «госТИНцев». Какая-то — лучшая, наверное! — часть мозга профессионально отмечала все детали, на которые обращал внимание папа, а руки по привычке даже делали пометки в блокноте. А какая-то другая часть, меньшая и абсолютно невменяемая — дурниной вопила: «Это мое! Это все мое! Я тут хозяйка! И я отвечаю за это здание, за этих людей, за будущее этого чудесного места». Ну и как в такой ситуации не дрожать коленкам?

— Рома! — она влетела в квартиру.

— Да? — отозвался он из кабинета. А потом и сам появился в дверях, с авторучкой в руках. — Что случилось?

Она стояла, слегка запыхавшись, и смотрела на Романа. Ты знал. Папа сказал, что это была твоя идея. Что мне теперь делать? Что мне сейчас тебе сказать?!

— Почему ты мне не сказал?

— А… — он почесал ручкой над виском. — Ты про «госТИНцы»?

— Да.

— Ну… я считал, что правильным будет, если тебе об этом скажет сам Тихон Аристархович. Это же его… собственность.

— Уже бывшая, — вздохнула Марфа. — Теперь это моя… собственность. Моя прелесть.

Рома одарил ее коротким, но внимательным взглядом.

— Ты… рада этому?

— Рада ли я… — Марфа показалось, что у нее внезапно кончились силы. А вернее всего, что то нервное возбуждение, которое охватило ее после слов отца о передаче ресторана, наконец, иссякло. Марфа медленно осела на пуфик у стены. — Ром, я об этом всю сознательную жизнь мечтала, оказывается. Правда, я поняла это только сегодня. Что всегда мечтала — стать хозяйкой этого места. Оно для меня… я даже не могу объяснить. Но, понимаешь… я всегда знала, что это место — папино. Он его придумал, вместе с Евдокией Романовной, он туда столько всего… вложил. Не денег, нет. Точнее, не только их. Это… Я не могу объяснить.

— Я понимаю, — тихо и серьезно ответил Рома. — Я очень рад, что… что угадал правильно. Точнее, мы с батей-два… с Тихоном Аристарховичем угадали.

— Угадали… — хмыкнула Марфа. Она точно была уверена, что если бы не Рома — отцу бы эта идея никогда не пришла в голову. И не факт, что папа сразу согласился. И, возможно, были споры. Возможно даже — бурные. Только ей об это никто никогда не расскажет — в этом она была уверена так же твердо. Марфа вздохнула и протянула Роме бумажный пакет. — Надеюсь, я тоже угадала.

— Что здесь?

— Гостинец из «госТИНцев». Пот-пай с курицей и мускатной тыквой.

— Звучит интригующе.

— Тогда попробуй. Он еще теплый.

Роман: Ты помнишь про балет?

Марфа: Какой еще балет?!

Роман: Комический. Говорят, миленький, с пантомимой и минимумом дрыганья ногами.

Марфа: Рома, балета не бывает без, как ты говоришь, дрыганья ногами.

Роман: Ну вот и проверим.

В дверь стукнули, а потом она открылась. В кабинет заглянула бухгалтер. Точно, Марфа сама же хотела с ней поговорить!

— Две минуты, Галина Павловна!

Та кивнула — и закрыла дверь.

Марфа: Рома, какой к черту балет, я занята, в дела вникаю!

Роман: Начало в восемь. Успеешь навникаться. Заеду за тобой в девятнадцать двадцать.

Марфа катастрофически ничего не успевала. Спохватилась только в семь тридцать. Они же опоздают на этот, будь он неладен, комический балет! Марфа уже на ходу натягивала пальто и обсуждала последние на сегодня детали с менеджером смены.

Интересно, почему Рома не звонит и не пишет? Марфа достала телефон, проверила. Тишина. А времени уже девятнадцать тридцать пять. Теперь точно опоздают! Кинув на прощание метрдотелю, Марфа быстро вышла на парковку, в темный осенний вечер.

Ромкина темно-красная «бэха» стояла чуть наискосок от входа. По крайней мере, он тут. А то Марфа отчего-то начала волноваться. Открыла переднюю пассажирскую дверь. И в ту же секунду стало ясно, почему Рома не звонил и не писал сообщения.

Он спал. Спал, перекрестив руки на руле и устроившись на них щекой. Спал так безмятежно, словно у себя в спальне, на кровати, головой на подушке.

Марфа так и замерла у раскрытой двери. Стояла и смотрела на спящего в салоне автомобиля Ромку. И чем дольше она смотрела, тем… тем яснее ей становились вещи… Такие вещи, которые были так очевидны сейчас! И на которые она еще буквально вчера не обращала внимания.

Рома работает. Много. И даже дома иногда уединяется с бумагами в кабинете. Эти бумаги даже иногда оказываются на тумбочке у кровати с его стороны. А еще он ее развлекает. Закончив работу, он сажает ее в машину и везет на какой-нибудь комический балет! Потом в ресторан. А если они никуда не едут и остаются дома, то Рома развлекает ее собственной персоной — у него, надо сказать, это неплохо получается.

Что тебе остается для себя, Рома? Когда ты не работаешь и не развлекаешь меня? Время, когда ты чистишь зубы и принимаешь душ? Потому что в остальное время ты либо работаешь, либо думаешь, чем бы еще развлечь меня. Чтобы не дать мне скатиться туда, куда я пыталась скатиться.

Ничего не остается, я вижу. Даже времени на сон. Поэтому ты спишь сейчас в машине. Марфа могла только умозрительно представить, какая должна быть степень вымотанности у человека, если его вырубило вот так, за рулем. Слава богу, что за рулем припаркованной машины!

Внезапный порыв холодного ветра взъерошил ей волосы. Марфа придержала дверь — и села в машину, аккуратно закрыла ее. И еще долго-долго сидела, глядя на спящего Ромку. На разлет густых темных бровей. На легшие на кожу под глазами ресницы — оказывается, густые. Губы расслаблены, но сейчас вдруг стали заметны тонкие линии — морщинки, идущие от крыльев ровного прямого носа к уголкам губ.

За рулем собственного автомобиля спал очень взрослый и чрезвычайно уставший человек.

Марфа бросила взгляд на часы. Вот уже и первый звонок в театре прозвенел. Она протянула руку и коснулась ладонью чуточку колючей щеки. Рома вздрогнул — и Марфа поспешно отняла руку.

Он поднял голову с руля и несколько секунд дезориентированным взглядом смотрел на Марфу. На щеке отпечатался круглый след от циферблата наручных часов. Этот круглый след почему-то заставил болезненно сжаться горло.

— Я уснул что ли? — почему-то сейчас, спросонья голос Ромки звучит ниже обычного. Или она просто до этого не слышала его голос, когда Роман только проснулся. А ведь спят в одной постели… Ромка тем временем не удержался, зевнул, прикрывая кулаком рот, а потом повернул запястье. — Твою мать! Ну ничего, там в начале увертюра, немного опоздаем, не страшно.

— Не поедем мы, Рома, ни на какой балет.

— Так, не начинай, — Роман завел двигатель. — Мы успеем, все нормально.

— Я не хочу на балет.

Он повернул голову.

— А куда хочешь?

— Поехали в магазин, — Марфа щелкнула ремнем безопасности. — В гипермаркет. Ближайший. Тот, что по дороге. За продуктами. А потом домой. Я хочу готовить.

— Что?! — ей удалось Рому удивить.

— Пока не знаю, — деланно безмятежно пожала Марфа плечами. — В магазине, думаю, пойму. Но на меня снизошло кулинарное вдохновение.

— А как же балет? — машина медленно тронулась с места.

— Как-нибудь обойдется балет без нас в этот раз.