Futurum comminutivae, или Сокрушающие грядущее (СИ)

Посему, погружаться в эзотерику мы не будем, не наша тема. Оставим эту область истинным специалистам. Для желающих больше узнать о тонких планах бытия, пожалуйста, имеются весьма познавательные труды Елены Блаватской (трёхтомник «Тайная доктрина»), Николая и Елены Рерихов («Агни-йога» или «Живая этика»), Валентины Лавровой («Ключи к тайнам жизни»). Там действительно есть много чего интересного. Об одном вас прошу: чем глубже вы будете окунаться в подобные темы, тем осторожнее должны подходить к их познанию.

Беспросветные дураки и дуры, глупейшие люди, частенько суют свой интеллектуально примитивный нос в тонкие материи и высокие энергии, не имея ни малейшего понятия об исключительной сложности и мощи эфирных явлений. Накупят книг по магии, наслушаются советов от непонятных тёмных бабулек, насмотрятся непонятно чьих вебинаров, полезут копать в интернет – ох, такого понаберутся! И каждый из них ведь умный, просто жуть! И начинают слепцы практиковать. Псевдоисцеления, сглазы, проклятья, порчи, заговоры, привороты, отвороты-отсушки, подсадки, контакты с потусторонними мирами, моделирование будущего, попытки влиять на судьбу и здоровье посторонних людей, эксперименты с энергией денег, чистки и настройки чакр, продувка энергетических каналов… мать честная! Не понимая последствий, новоиспечённые «целители», «маги», «колдуны» и «веды» таких дел наворотят – ни вслух сказать, ни пером описать! Энергетических узлов таких понавяжут, что даже признанным эзотерикам, зачастую, не под силу распутать и развязать эти невидимые удавки. Не говоря уже о том, что личная расплата за подобные эксперименты для практикующих непомерно велика, а будущее их потомства – незавидно. Поэтому лезть непосвящённому человеку в тонкие энергетические планы, а тем более что-то там пытаться менять – абсолютное табу. Как минимум, опасно для самого новатора.

А вот практиковать физиологическое оздоровление организма, очищать карму на материальном плане бытия, проповедовать здоровый образ жизни, стремиться к гармоничному сосуществованию с Природой и Создателем, готовиться к сотворению здорового потомства, проводить профилактику недугов – напротив, не только не запрещено, а даже приветствуется, рекомендуется и никогда не поздно. Для любого жителя планеты Земля.

Истинно говорю Я вам: человек –это сын Матери-Земли; от неё сын человеческий получает тело своё, подобно тому, как тело новорожденного растёт, питаясь грудью своей матери. Поистине говорю вам: вы – одноцелое с Матерью-Землей: Она находится в вас, а вы – в Ней. От Неё вы родились, вы живете благодаря Ей, и в Неё вы, в конце концов, вернётесь. Поэтому следуйте Её законам, ибо никто не проживёт долгих лет, не будет радоваться каждому мгновению, если не будет почитать Матери своей и уважать Её законов. Ибо ваше дыхание – Её дыхание, ваша кровь – Её кровь, ваши кости – Её кости, ваша плоть – Её плоть, ваше чрево – Её чрево, ваши уши и глаза – Её уши и глаза. Поистине говорю Я вам, если хоть раз вы нарушите хоть один закон из Её законов; если вы хоть раз повредите один из членов вашеготела, то неизбежно будете поражены сильно, и будет плач и скрежет зубов. Говорю Я вам: Пока не будете следовать законам вашей Матери, вы не сможете никак избежать смерти. Но тот, кто решит уважать законы Матери своей, получит взамен привязанность Её.(«Евангелие Мира Иисуса Христа от ученика Иоанна»)

Поэтому, опустив вопросы энергетической отработки грехов, вернёмся к нашим баранам. В смысле – к нашим болезням. Начнём с азов. С букваря. Рассмотрим самую малую часть Человека, представляющую его на материальном плане Бытия – физиологическую. Физиология – это образбытовой жизни цивилизации, её привычки,правила, нормы, традиции, увлечения, стандарты (мягко говоря, не умные).

Почему, самозабвенно дискутируя о так называемом Божьем наказании и сложных материях родовых грехов, мы элементарно умалчиваем… ну, к примеру, о чрезмерных возлияниях наших дедушек и бабушек? О сложившихся диких принципах питания почему молчим? Это же мы стряпаем своим детишкам нашкварчащем сальце яичницу? Мы! Это же мы под жареную картоху пощедрее вытапливаем свиного жира? Кушайте, маленькие лапочки! (А себе под картофанчик ещё и соточку нальём, и опрокинем её за ваше здоровье!) Это всё мы! Это же наши бабушки и дедушкивываривают внукам бульон из плоти казнённой коровки, пожирнее коптят окорока, помясистее запекают корейку, потолще засаливают куски подшкурного жира борова? Наши. Следом за ними и мы, родители, так поступаем. Такие яства острой бритвой кромсают нашим детишкам поджелудочную железу, забивают холестериновыми бляшками кровеносные сосуды, нагружают сердечно-сосудистую систему, провоцируют холециститы, гастриты, язвы. В более широком смысле, такое меню вставляет в физиологическую конституцию потомков закладки будущих хронических недугов, которые с годами обязательно развиваются и заявляют о себе в полный рост. Так что там у нас с Божьим наказанием, судьбой или предопределением, а?

Непо злому умыслу варится и жарится вся эта снедь, кто спорит. Просто так заведено. Образ жизни. Нормы бытия. Itaius. Передаваемые из поколения в поколение кулинарные традиции. (А следом, ближе к школьному выпускному балу, и «национальный колорит» подоспеет). Куда от них деваться? Вот и перенимают потомки бытовые привычки предков. Вот и стараются выставлять на стол шкварчащие колбасы, запечённые индейки и сборные солянки. Вот и звенят на праздниках рюмашки и стакашки с зельем. Вот и тратят по трети зарплат на пиво и сигареты. А со временем, заметно пополневшие, одутловатые, отёкшие и дряблые, по Закону Бумеранга пожинают терпкие плоды своей недальновидности. Страдают, болеют, получают степени инвалидности и, наконец, самое худшее – сотворяют детишек – будущих пациентов международных клинических центров.

Ситуация более чем очевидна: больные организмы, загрязнённые тяжёлой химической пищей, никотиновыми смолами, алкоголем, ослабленные лекарственными препаратами, напитанные грязной водой (а где чистую-то взять?), сквозящие непристойными помыслами, чумазыми технократическими устремлениями, пребывающие в ежедневном стрессе, и оттого желчные, завистливые и озлоблённые, способны воспроизводить исключительно больное и несовершенное потомство. А останки ослабленной физики ущербного потомства, Система, играючи, сминает отравленным воздухом и грязной водой злобного мегаполиса. Вот и вся вам, друзья, в нескольких предложениях, энергетика родовых проклятий. Вот и все вам, в два абзаца, грехи предков…

***

Часто в «Белилах» я вспоминаю наше со Славуней детство. Счастливые, беззаботные, солнечные времена всегда часто припоминаются. Сейчас по теме вспомнил советскую молочную диету для детей. Родители выписывали журнал «Здоровье», и в одном из выпусков как-то прочитали, что для укрепления детского пищеварения самое простое и лучшее средство – стакан кефира перед сном. Диета тут же поступила на вооружение нашей семьи. А мы с сестричкой и не отказывались! Уж больно советский кефир вкусным был. Каждый вечер, ближе ко сну,меня и Славуню поджидала поллитрушкакефира – пузатенькая прозрачная бутылка с крышечкойиз голубой или зелёной фольги. (А если попадалась бутылка с крышкой из розовой фольги, мне почему-то казалось, что содержимое ещё ароматнее и вкуснее).В пересчёте на двоих – как раз по гранёному стаканчикуна душу детского народонаселения получалось. Помню, лет семь подряд мы пили кефир на ночь. Пока не подросли.

Однако,запастись кефирому родителей иногда не получалось.Магазин на всю нашу округу работал один – районный гастроном №7 (про гипермаркеты с их ядовитым, а порой и опасным для жизни ассортиментом тогда и слыхом не слыхивали). Не успел после работы закупить продукты – пеняй на себя. Или рассчитывай на запасы, привезённые из деревни. Чаще всего люди бежали в магазин после работы. Но к вечеру неискушённые советские домохозяйки подчистую разбирали товарную выкладку, оставляя рабочих и служащих ни с чем. В субботу и воскресенье к утренней выкладке народ, конечно, поспевал, но купить продукты… всё равно иногда не получалось! Например, вкусные пельменьчики «Русские» (в картонной прямоугольной упаковке, 62 копейки за кило) заканчивались как раз в тот момент, когда подходила именно ваша очередь. И кому интересно, что торчал в строю битых два часа? С кефиром то же самое. Вкуснейший, свежий, натуральный, 30 копеек пол-литра, спрос на него всегда был немалым. Кефира люди брали сразу четыре-пять бутылок. На несколько дней. Но и тут имелись свои подводные камни. Бывало, приходишь в магазин, кефир есть, а купить его всё равно не можешь. Работало железное советское правило: бутылку с молочной продукцией можно было приобреститолько в обмен на пустую, точно такую же стеклянную бутылку.Если кефира желаешь купить четыре бутылки, а при себе имеешь пустые только три, значит и купишь только три! Не нравится – запасайся тарой. Или доплачивай. Бутылка – 12–15 копеек. Смех смехом, а полигоны не были забиты ядовитой пластиковой тарой, как сегодня. В общем, в силу различных обстоятельств мы со Славуней иногда оставались без вожделенной бутылочки молочного. И как назло, именно в такие вечера нам невообразимо хотелось перед сном чего-нибудь слопать!

По поводу чего-нибудь слопать на ночь, тут, друзья, небольшая ремарка. Подозреваю, в этом непреодолимом действе точно не обошлось без происков каких-то таинственных энергий-обжор. Вот скажите, у кого из вас никогда не возникало желания ближе к ночи (или под утро, часика в два-три) нарубиться до отвала колбасы, сосисок, сала или пельменей? Ну-ну. Если кто-то категорически ответит «ни разу такого не было!», вот уж где со смеху народ читательский покатится, не поверит!

Так вот. Оставшись без кефира (а засыпать, не заморив червячка, совершеннейшим образом не хотелось),мы со Славуней принимались жалобно канючить родителям о том, что ужин давным-давно прошёл, и что сон натощак – дело антисоветское и даже бесчеловечное. И тогда в дело вступал проверенный метод. Отец отрезал от двадцатикопеечной буханки четыре куска хлеба (мне и Славуне по два) и намазывал их смальцем – вытопленным свиным жиром. Бутерброды посыпались щепоткой соли и преподносилисьна тарелке прямо в детскую комнату. И мы со Славуней, благодарные за родительское сердобольное внимание, уплеталиэти бутерброды с превеликим удовольствием!

***

Немного поразмышляем. Предположим, что вы ещё ни разу в жизни не налагали на себя церковный пост. Ну, так получилось, не довелось ещё прикоснуться к духовно-аскетической практике. (Что, действительно, ни разу не пробовали? Обязательно попробуйте! Не пожалеете). И вот, наконец вы решились испытать себя в этом подвиге.

Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его. (1 Пет. 2: 21)

Возьмём, например, православный Великий пост – самый длительный и строгий. Хотя православный церковный устав не разделяется на мирской и монашеский (он обязателен для выполнения всеми верными чадами православия), для первого раза выберите щадящую схему с умеренной аскезой. Для новичков подойдёт следующий распорядок. За исключением среды и пятницы (среда – день предательства Иисуса Христа Иудой Искариотом, пятница – крестная смерть Иисуса на Голгофе), оставьте в овощном рационе оливковое или подсолнечное масло – елей; исключите из питания мясо ирыбу (согласно действующему в православной конфессии палестинскому уставу Типикону, рыбку можно вкушать в Великий пост лишь дважды – в Вербное воскресение и Благовещение); исключите сыры, молочные продукты, яйца. Алкоголь, само собой, определите под замок. Если вы человек курящий, попытайтесь отказаться от табака. В пост это сделать намного легче. Если не получится совсем исключить табак, попробуйте сократить количество выкуренных сигарет. Это тоже будет ваш небольшой подвиг.

Великий пост перед Светлым Христовым Воскресением длится 48 дней. Сорок дней (Четыредесятница) символизируют сорокадневный аскетический подвиг Спасителя в пустыне. Плюс Лазарева суббота (чудесное воскрешение Иисусом праведного Лазаря из Вифании), Вербное воскресенье (Вход Господень в Иерусалим) и шесть дней страстной седьмицы – последние земные дни жизни Иисуса.

А теперь, представьте, как после полутора месяцев сурового воздержания вы наворачиваете десяточек-другой пельменчиков со сметанкой, свиной гуляш, копчёные окорока или несколько бутербродов со смальцем. За время целебного воздержания вашорганизм отвыкнет от жирной пищи и перестроится на гораздо более полезный растительный рацион. Поэтому на мясное предложение он отреагирует мгновенно и весьма болезненно. Мгновенно – это в течение одной минуты. Весьма болезненно – это как под скальпелем без наркоза. Конечно же, лучше не проводить таких глупых экспериментов.

Помню, я после своего первого пасхального поста, на радостях, что выдержал семь недель без сервелата и сосисок, словно с цепи сорвался – накинулся на сваренные вкрутую яйца, майонез, колбасу и котлеты, как пролетарий на буржуя-фабриканта. Невыносимые рези в желудке, тошнота, слабость и головокружение свалили меня на сутки. Хорошо ещё, в больничную койку не попал. Причём, при переходе с животной пищи на растительную никакого дискомфорта я не чувствовал, всё проходило гладко и безболезненно. Именно поэтому опытные постники и голодальщики рекомендуют быть более внимательными и воздержанными не в заговенье и входе в пост, а на выходе из постов. Такова она, неприемлемая для человеческого организма животная пища.

***

Вернёмся к нашим бутербродикам со смальцем. Разве думали родители о том, что хлеб со смальцем на ночь – недопустимая агрессивная пища, несущая ощутимый вред детскому организму?Конечно, не думали. Кто там об этом вообще размышлял! Система, знаете ли. Дама непереборчивая. Давит и на детей, и на родителей, и на предков, и на потомков. Кушали, что народ весь кушает, и всё тут. Какие там ауры, чакры и кармическая наследственность! Да и экономить старались тоже. Хоть как-то от аванса до зарплаты дотянуть нужно было? Нужно. Вот и изворачивались как могли. Каши, капустные котлетки, жареная картопелька, свекольная икра, а где и бутерброды со смальцем…

И, призвав народ, сказал им: слушайте и разумейте! Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека. (Матф. 15: 10–11)

Иисус сказал: неужели и вы еще не разумеете? Ещё ли не понимаете, что всё, входящее в уста, проходит в чрево и извергается вон? А исходящее из уст – из сердца исходит – сие оскверняет человека. (Матф.15: 16–18)

Стоит заметить, Учитель очередной раз оказался прав.Исходящие из глубины сердца ложь, лукавство, жадность, малодушие, корыстолюбие, злоба, злонравие, гордыня, блуд, вероломство, немилость, презрение к окружающим – вот она, истинная грязь, оскверняющая храмы наших с вами душ. Однако, осмысливая нынешние реалии, физиологию теперь тоже нужно прибавлять к учёту. Спросите, почему? Да потому что весь этот гастрономический ужас, который понавыдумывал и выкинул на прилавки Рынок, давным давно приловчился не извергаться вон, а надёжно закрепляться и распускать свои щупальца внутри человека.

За две тысячи лет кулинарные тенденции настолько поменялись, а цивилизация настолько развратилась, что человеческая раса, потакая собственным греховным слабостям и плотским глупым капризам, вплотную приблизила себя кточке невозврата. Посему и напрашивается к упомянутой евангельской мудрости небольшое мирско́е дополнение: то,что сегодня входит в уста, не только оскверняет человека так же, как и то, что выходит, но и способно убиватьне хуже иприта и фосгена – веществ, применяемых в химическом оружии массового поражения. Вот скажи́те, чем нашепитание не оружие массового поражения? Работает в планетарном масштабе, провоцирует смертельно опасные заболевания, от него не укроешься в блиндаже, его не задавишь силами военного спецназа, не собьёшь противоракетной системой обороны. Идеальное и неуязвимое средство убийства.

Мы взрослеем, рожаем детишек. Сами становимся родителями.И тоже своим детям мажем смалец! Или ещё чего похуже – летим в гипермаркет за модными ныне венгерскими пастами, болгарскими соусами и японскими суши. Которым, кстати, что до Будапешта, что до Софии, что до Токио, как до тихоокеанской республики Науру вплавь. Став папами и мамами, как и наши предки, мы следуем по протоптанной в Системе тропе и начинаемпланомерное уничтожение… собственного потомства, и даже больше – своих будущих внуков и правнуков. Повинуясь диктатуре Системы, своими традициями и нравами мы только повышаем вероятность «знакомства» потомков с немецкими, американскими, израильскими или турецкими онкологическими центрами.

Про нас самих, больных и нечистых, и вовсе речи нет. Детишек жалко! Вот ответьте, для чего мыпокупаем своей ребятне сладкие газированные напитки, пенобетонные гамбургеры, жвачку, леденцы, картофель фрии сахарную вату?Для чего? Зачем травим их чипсами, пряными сухариками, мороженым из модифицированного молока, карамельными батончиками и прочим ядом? Между прочим, от поедания сухариков, леденцов и чипсов, лабораторные крысы – признанные гении выживания, и те слепнут с последующим циррозом печени. Генетически модифицированные фрукты и овощи, трупные полубумажные сосиски, псевдосливочное псевдомасло, псевдобулочки с псевдоповидлом, псевдокарамель с псевдосахаром, псевдохлеб из псевдомуки… Покупаем ведь? Признавайтесь! Конечно, покупаем. Знаем, или хотя бы догадываемся, что этияствасобойпредставляют, но покупаем. А следом размышляем о каре Небесной и наказании Господнем.

С другой стороны,поджимает вопрос: «А какие ещё варианты, чтобы прокормиться?»Тоже верно. Ваша чистейшая правда.Никаких. В районном центре, а тем более в мегаполисе, пахнущие солнышком и утренней росой помидорчики, перцы иогурцы вдоль асфальтовых дорог не растут. И родниковая водица посередь потока чадящегоавтотранспорта живительными гейзерами тоже не бьёт. Вот и ставит нас Система перед фактом: бери, что дают, да не выпендривайся. Продукты безвкусные? Организм не принимает? Душа отвергает? Не желаете такого? Расстройство желудка-с? Ничего, реклама поможет. Продавит. Спиртное и сладкая газировка помогут переварить. Аптечный пункт откачает…

***

Ох уж эта реклама! Она жеДвуликийЯнус – бог дверей, входов и выходов, всех нача́л и самых непредсказуемых последствий. Хитрые ходы рекламного Януса становятся вполне понятными, когда начинаешь ближе присматриваться к рекламным и рыночным механизмам. А дело обстоит вот как.

Рекламное мошенничество Януса характеризуется либо явным беззастенчивым враньём о качестве продуктов питания, либо скромными недомолвками. При недомолвках лучшие гастрономические стороны изделий выдвигаются на передний план телеэкранов, а их опасные качества «случайно» замалчиваются. Явное враньё по сути ещё хуже недомолвок. Оно шурует напролом, в духе Геббельсовской пропаганды – чем лживее, тем убедительнее. Послушаешь, так у нас в мире что ни фрукт – райские кущи, что ни сметана – деревенский рецепт, что ни пиво – эликсир молодости. По словам Системы, всем нам нужно забыть про рынки, дачи, приусадебные участки, поместья и перейти на продукты, реализуемые исключительно торговыми центрами. Сразу же все выздоровеем и проживём, как и святой Мафусаил, тыщу лет.

К явной рекламной лжи относятся «супержирные» маргарины, «мясные» колбасы и копчёности, «молочные» трансгенные сыры, «экологически чистые» (выращенные и добытые в радиоактивных зонах отчуждения) овощи, ягоды и молоко.

Вот вам простой пример. Герметичная упаковка сушёных бананов из Вьетнама. На ней красуется гордая алая надпись: «Экологически чистая продукция Социалистической Республики Вьетнам». Кто скажет, какая может быть у вьетнамских бананов экологическая чистота, если во время войны с американцами в 1964–1973 годах эта многострадальная земля испытала все ужасы бомбовых атак с применением боевых химических веществ? Самые справедливые и демократичные экспортёры свободы американцы за неполные десять лет Вьетнамской войны сбросили на Вьетнам всё что можно: напалм, фосфорные заряды, термические, магнитные, шариковые бомбы. На малюсенькую территорию Вьетнама чуткие и миролюбивые США сбросили бомб в два раза больше, чем Германия сбросила на СССР за всю Великую Отечественную. От непрерывных американских бомбардировок почва Вьетнама на полметра пропиталасьархиядовитыми химическими веществами. В том числе, в почву попал и дефолиантOrangeAgent – химический состав, вызывающий опадение листьев растений. Этот гербицид армия США применяла для демаскировки позиций вьетнамских солдат. Спустя десятилетия, флора, несмотря на свою мощнейшую регенерационную способность, так и не смогла полностью восстановиться. По этой причине вьетнамские фермеры для получения урожая вынуждены применять активные химические удобрения.

Вообще, качество и пищевая безопасность большинства представленных Рынком продуктов вызывает недюжинные сомнения. О каком качестве и безопасности может идти речь, если даже упаковка пищевых продуктов, зачастую, изготавливается из химически активных компонентов? Например, каждый из нас хотя бы раз в неделю покупает варёную колбасу, сосиски, сардельки, колбасный и плавленый сыр, творог, йогурты. Эти продукты фасуются в полиэтиленовую плёнку. На самом деле, полное название этой плёнки – поливинилиденхлорид (аббревиатура ПВДХ). «Чудо-упаковка» ПВДХ сама по себе вроде бы и не опасна. Однако, следует учитывать, что для её производства используются этилен (основной компонент нефтехимической промышленности), стирол (винилбензол, эффективный растворитель полимерных соединений) и фенол (гидроксибензол или карболовая кислота – крайне токсичное вещество для всех живых организмов). Лабораторные исследования показывают, что даже малые дозы фенола, этилена и стирола вызывают у подопытных крыс злокачественные опухоли стенок кровеносных сосудов (гемангиосаркомы). Помимо сырных и колбасных продуктов, поливинилиденхлорид наносится на внутреннюю поверхность бумажных тетрапаков, в которых сохраняются фруктовые соки, молоко, кефир, ряженка и сметана. Колбасу, сыры и молочку кушаем не только мы, взрослые, но и наши детишки. Но почему-то никому до этого нет никакого дела.

Умышленно скрывая нелицеприятные свойства продуктов, хорош рекламный Янус и в недомолвках. Характерный пример – изготовленное недобросовестными производителями сливочное масло. На какое масло в гипермаркете ни посмотри – везде приблизительно одинаковый броский рекламный слоган: «отличное деревенское масло, приготовленное из домашнего коровьего молока по современным технологиям». Но при этом базовые показатели масла – масса продукта, жирность, срок реализации, процент содержания добавок (если таковые имеются), как правило, прописываются мелким шрифтом. Главная недомолвка производителя – жирность сливочного масла. На самом деле, всё очень просто. Если сливочное масло изготовлено по государственным стандартам (ГОСТам), а не по ТУ (непонятно чьим и каким техническим условиям), и содержание животного жира в нём не менее 82,5% – это качественный молочный продукт, настоящее сливочное масло. Всё что ниже 82,5% жирности – маргарин или спред (низкокалорийная смесь растительных и животных жиров).

Для удешевления продукта, плутоватые производители грешат перенасыщением своих изделий так называемыми трансжирами (разновидностью ненасыщенных жиров). Трансжиры – это те же некачественные маргарины, спреды, модифицированные растительные жиры, гидрогенизированные растительные масла, заменители молочного жира и какао-масла. Разумеется, никто об этом даже и не думает уведомлять потребителей.

Подобные «невинные» недомолвки ведут к страшным вещам. Согласно проведённым исследованиям, трансжиры влияют на качество грудного молока кормящих матерей, провоцируют развитие диабета, ослабляют иммунитет, снижают уровень тестостерона – основного мужского полового гормона, ухудшают качество спермы. Несложно провести причинную связь между качеством спермы отца, качеством грудного молока кормящей матери и здоровьем отвечающего за их «кулинарные» грехи будущего ребёнка – потенциального клиента клинических центров. В этой-то связи и кроется знаменитое латинское futurumcomminutivae – разгадка бед и трагедий современных родителей, сокрушающих своё грядущее…

***

Ниже привожу сокращённую выборку химических добавок, часто встречающихся в «экологически чистых», «диетических» и «безопасных» продуктах. Самые агрессивные из них выучите на память. Не получится выучить – выпишите в блокнот или сохраните в памяти мобильного телефона. Предупреждён – значит вооружён. Вооружён – значит способен постоять на страже здоровья своей семьи.

***

Список консервантов, вредных для здоровья

Е100 – Куркумины. Вызывают приступы астмы.

Е102 – Тартразин. Приступы астмы, аллергия.

Е123 – Амарант. Запрещён в России! Вызывает пороки развитияплода во время беременности.

Е124 – Понсо4R (пунцовый 4R). Запрещённый в ряде стран канцероген.

Е132 – Индиготин, индигокармин. Вызывает тошноту, аллергические реакции.

E200 –Сорбиновая кислота. Аллергия кожного покрова.

E210 –Бензойная кислота. Вызывает аллергические реакции.

E211 –Бензоат натрия. Вызывает аллергические реакции.

E212 –Бензоат калия. Вызывает аллергические реакции.

E213 –Бензоат кальция. Вызывает аллергические реакции.

E214 –пара-Оксибензойной кислоты этиловый эфир.Внекоторых странах под запретом.

E215 –пара-Оксибензойной кислоты этилового эфира натриевая соль. В некоторых странах под запретом.

E216 –пара-Оксибензойной кислоты пропиловый эфир. Вызывает аллергические реакции.

E217 –пара-Оксибензойной кислоты пропилового эфира натриевая соль. В некоторых странах под запретом.

E218 –пара-Оксибензойной кислоты метиловый эфир. Кожные аллергические реакции.

E219 –пара-Оксибензойной кислоты метилового эфира натриевая соль. В некоторых странах запрещена.

E220 –Диоксид серы.Может вызывать фатальныеаллергические реакции у астматиков, разрушает витамин В1. Людям, склонным к аллергии,следует избегать диоксида серы и его производных.

E221 –Сульфит натрия.То же, что и Е220.

E222 –Гидросульфит натрия. То же, что и Е220.

E223 –Пиросульфит натрия.То же, что и Е220.

E224 – Пиросульфит калия. То же, что и Е220.

E225 –Сульфит калия. То же, что и Е220.

E226 –Сульфит кальция. В некоторых странах под запретом.

E227 –Гидросульфит кальция. В некоторых странах под запретом.

E228 –Бисульфит калия. То же, что и Е220.

E230 –Дифенил. В некоторых странах категорически запрещен (например, в Австралии).

E231 –орто-Фенилфенол. В некоторых странах категорически запрещён (например, в Австралии).

E232 –орто-Фенилфенола натриевая соль. То же, что и Е231.

E233 –Тиабендазол. В некоторых странах запрещен.

E235 –Натамицин, пимарицин. Может спровоцировать тошноту, рвоту, диарею и раздражение кожи.

E236 –Муравьиная кислота. В некоторых странах запрещена.

E237 –Формиат натрия. В некоторых странах запрещён.

E238 –Формиат кальция. В некоторых странах запрещён.

E239 –Гексаметилентетрамин(уротропин).В некоторых странах запрещён.

E249 –Нитрит калия. Запрещён для использования в продуктах детского питания. Провоцирует слабость, головные боли, затруднённое дыхание.Потенциальный канцероген. Способствует образованию раковых клеток.

E250 –Нитрит натрия.То же, что и Е249. Канцероген.

E251 –Нитрат натрия. То же, что и Е250.

E252 –Нитрат калия. То же, что и Е249.

E261 –Ацетаты калия. Рекомендуется избегать людям с заболеваниями почек.

E264 –Ацетат аммония. Может вызывать тошноту и рвоту.

E270 –Молочная кислота. Может вызывать проблемы у маленьких детей.

E281 –Пропионат натрия. Возможно, вызывает мигрени.

E282 –Пропионат кальция.То же, что и Е281.

E283 –Пропионат калия. То же, что и Е281.

E296 –Яблочная кислота (DL-). Не рекомендуется употреблять младенцам и маленьким детям.

E310 –Пропилгаллат. Запрещен к использованию в продуктах питания для младенцев и маленьких детей, так как может вызывать расстройство желудка, раздражение кожного покрова.

E311 –Октилгаллат. То же, что и Е310.

E312 –Додецилгаллат. То же, что и Е310.

E319 –трет-Бутилгидрохинон. Может вызывать тошноту, рвоту, галлюцинации. Смертельная доза для человека – пять грамм.

E320 –Бутилгидроксиниазол (БГА).Запрещён к использованию в детском питании.Опыты с лабораторными крысами свидетельствуют о том, что Е320вызывает образование раковых опухолей.

E325 –Лактат натрия. Может вызывать аллергические реакции у детей с непереносимостью к лактозе.

E326 –Лактат калия. То же, что и Е325.

E327 –Лактат кальция. То же, что и Е325.

E328 –Лактат аммония. То же, что и Е325.

E329 –Лактат магния. То же, что и Е325.

E339 –Фосфаты натрия. Большое количество вызывает нарушение кальцио-фосфорного баланса в организме.

E340 –Фосфаты калия. То же, что и Е339.

E363 –Янтарная кислота. В некоторых странах запрещена.

E380 –Цитраты аммония.Может влиять на функции печени.

E385 –Этилендаминтетраацетаткальция-натрия. Запрещён в некоторых странах.

E400 –Альгиновая кислота. Большие количества могут затруднять усвоение организмом некоторых питательных веществ.

E401 –Альгинат натрия. То же, что и Е400.

E402 –Альгинат калия. То же, что и Е400.

E403 –Альгинат аммония. То же, что и Е400.

E404 –Альгинат кальция.То же, что и Е400.

E406 –Агар. То же, что и Е400.

E413 –Трагакант камедь. Возможны аллергические реакции.

E414 –Гуммиарабик. Возможны аллергические реакции.

E416 –Карайи камедь. Возможны аллергические реакции.

E420 –Сорбит.Запрещен для использования в продуктах детского питания, можетвызывать расстройство желудка.

E421 –Маннит. Возможны аллергические реакции, может вызывать тошноту, рвоту, диарею.

E422 –Глицерин. Большие количества могут вызывать головные боли, жажду, тошноту, высокий уровень сахара в крови.

E432 –Полиоксиэтилен (20). В некоторых странах запрещён.

E433 –Полиоксиэтилен (80).Усиливает усвоение организмом жиров.

E434 –Полиоксиэтилен (40). В некоторых странах запрещён.

E435 –Полиоксиэтилен (60).То же, что и Е433.

E436 –Полиоксиэтилен (65). То же, что и Е433.

E440(a) –Пектины. Большое количество может вызывать скопление газов и дискомфорт в кишечнике.

E450 –Пирофосфаты. Передозировка вызывает нарушение кальциево-фосфорного баланса.

E461 –Метилцеллюлоза. Может вызывать излишнеегазообразование.

E463 –Гидроксипропилцеллюлоза. В некоторых странах запрещена.

E470 –Соли жирных кислот. В некоторых странах запрещены.

E474 –Сахароглицериды. В некоторых странах запрещены.

E483 –Стеарилтартрат. В некоторых странах запрещен.

E492 –Сорбитан тристеарат. Может увеличивать усвоение организмом жиров.

E493 –Сорбитан монолаурат. В некоторых странах запрещён.

E494 –Сорбитан моноолеат. В некоторых странах запрещён.

E495 –Сорбитан монопальмитат. В некоторых странах запрещён.

Е620 – Глутаминовая кислота. Не рекомендуется использовать в детском питании.

Е621 – Глутамат натрия однозамещённый. Категорически запрещён к использованию в детском питании.

Е627 – Гуанилат натрия двузамещённый. Категорически запрещён к использованию в детском питании.

Е631 – Инозинат натрия двузамещённый. Категорически запрещён к использованию в детском питании.

Е923 – Персульфат аммония. Запрещён в России!

Е924a-b – Бромат кальция, натрия. Запрещён в России!

Е926 – Лиоксид хлора. Агрессивный канцероген.

Е967 – Ксилит. Вызывает каменно-почечную болезнь у лабораторных животных.

Эксперимент на выживание

Воспользовавшись табличными данными по консервантам, давайте проведём интересный эксперимент. Разберём обычный суточный рацион среднестатистическойсемьи. Посмотрим, чем же питаются сокрушающие грядущее современные люди. Мы с вами. Для примера выберем произвольные, всем известные блюда.

Итак,начинаем. Представляем по времени суток, в последовательности от пробуждения к ночному сну. С утра затрещал будильник. Мы проснулись,умылись, заварили пару порций крепкого кофе. Сонноилениво (опять не выспались!) отрезали несколько кусочков хлеба.Намазали хлеб сливочным маслицем. На каждый бутерброд прилепилисверху пару пластинок твёрдого сыра. Семье на завтракподжарили хрустящие дольки бекона.Вместо бекона можно отварить свино-говяжьи сарделькиили сосиски, это побыстрее будет. На гарнир – гречневая каша, рис, картофель, если не успеваете – порошкообразное пюре быстрого приготовления.

На обед слопаем тарелочку домашнего борща на мясном бульоне, приправленном пахучими приправами, на второе – отварной картофель и говяжью печень по-строгановски. Полдник подарит нам кружку какао илистакан шипучего напитка с брусочкомгипермаркетовского тортика. На ужин –рагу из свежих овощей и жареная курятина. Перед сном – стаканпитьевого йогурта или сырный десерт.

Ну, примерно так. Экспериментальное меню готово. Конечно, оно может варьироваться, но это не важно. Наша задача – почувствовать соль вопроса.

А теперь давайте переведём наше повседневное меню с кулинарного языка Рынка на язык науки.Попросту говоря, назовём вещи своими именами. Заставим хитрую Систему показать своё истинное, смрадное обличие!

Итак, начинаем снова. Тоже по порядку. Сутра мы проснулись, умылисьи, пытаясь взбодриться, приготовили себе раствор из вонючей воды, смолы бензапирена и вредного вещества ксантина. Бензапирен – полициклический углеводород, онкогенное вещество, которое содержится в табачном дыме и выхлопных газах автомобиля. Ксантин – химическое кристаллообразное вещество, развивающее заболевания кожи, астму, подагру, мигрень. Попутно отметьте для себя момент: проснувшись после длительного ночного отдыха, нам всё равно необходимо взбодриться. Где наши силы и утренняя энергия? Это одно из следствий существования в Системе – отдыхать и не восстанавливаться.

Далее. К ароматному кофе нам нужен бутерброд. Берём кусок гипермаркетовского изделия, который почему-то называется хлебом. Согласно этикетке, он состоит из рафинированной муки, сульфата, карбоната, силиката и пропионата кальция. От губкообразной массы этого «хлеба» отрезаем несколько кусков. При порезке слышим звук, аналогичный звуку разрезаемого пенопласта. Нож о «хлеб» скрипит!

«Трудно, брат, –жаловался Пушкину граф Шереметев, – жить в Париже!Есть нечего: черного хлеба не допросишься». Это, пожалуй, и не каприз вовсе – русский ржаной хлеб вне конкуренции, печётся по старинным рецептам и в классическом варианте содержит массу витаминов, аминокислот и минеральных солей. Только найти сейчас настоящий ржаной трудно – не каждый хлебозавод решается тягаться с изобилием модного и дешёвого хлеба с добавками. (Новости пищевой промышленности, «Вся правда о хлебе»)

Или ещё вот, по поводу хлебушка, который всему голова:

Возьмите батон промышленного белого хлеба. Он был обработан, отбелен, подкрашен, обогащён, очищен, смягчён, консервирован, ароматизирован. И всё это с помощью синтетических химических ингредиентов. Сейчас почти невозможно приобрести батон, на сто процентов состоящий из пшеничной муки цельного помола, свободный от ароматизации и синтетических пищевых добавок. (П. Брэгг «Чудо голодания»)

Щедро намазываем псевдохлебные куски холестериновой пастой, включающейнасыщенныежиры и трансизомеры (так называемые молекулы-уроды). Сверху добавляемфосфатные пластинки, выкрашенные синтетическимикрасителями «тартразин» и «сансет», содержащими агар,каррагинан, нитрат калия Е252. Кстати, Е252 –как раз та самая «ешка», которая провоцирует рост раковых клеток. (Чего бы не утверждали скептики, из серии «Е» гарантированно безопасны лишь некоторые виды добавок. Среди них Е300 и Е330 – аскорбиновая и лимонная кислота).

На завтрак поджарим хрустящие кусочки пирофосфатов. Если опаздываем на работу и нужно выиграть время, вместо пирофосфатов отварим немного полиоксиэтилена, запакованного в поливинилиденхлорид. Благодаря поливинилиденхлориду полиоксиэтилен насквозь пропитается этиленом, стиролом и фенолом. На гарнир к полиоксиэтилену–модифицированный крахмал. В обед хочется чего-нибудь жиденького, горяченького. Суп или борщ – это мясной бульон. А мясной бульон – это гуанилат (вызывает повышение артериального давления, провоцирует аллергические реакции), инозинат натрия (усилитель вкуса, который входит в приправы, вызывает дискомфорт в работе кишечника), а также соединения ртути и мышьяка, которые накапливаются в костях животных при откорме транквилизаторами. (Во второй книге «Белил», в главе «Фабрики смерти» я уже говорил о гормонах роста и антибиотиках, которыми обкалывают животных. При варке говядины или свинины эти вещества запросто переходят в бульон).

После борща скушаем гарнир (модифицированный крахмал) вместе с кусочкамиоргана, очищающего кровь животного и вобравшего в себявесь набор юного химика. Недаром главный фильтр организма так жутко воняет при термической обработке. Да, ещё. В свежей печени (а в несвежей – непременно) вполне могут обитать товарищи эхинококки. Эхинококки – это микроскопические белые личинки, ленточные паразиты-червячки. Яйца эхинококков от основного хозяина (собаки, волка, лисицы) через животные испражнения (в землю, на траву, кустарники, кору деревьев) попадают в кишечник травоядных животных (промежуточных хозяев). Из яйца эхинококка выходит личинка с шестью омерзительными лапками-крючьями. С помощью этих крючьев она перемещается по организму промежуточного хозяина в поисках самого удобного ей «домика». Чаще всего «домиком» оказывается именно печень. Эхинококки крайне невосприимчивы к термообработке. Скушав кусочек говяжьей или свиной печени, теперь уже вы станете промежуточным хозяином личинок с лапками-крючьями. Теперь они будут жить уже в вашей печени, почках, бегать на пикник в сердце. Иногда подобных «граждан» врачи обнаруживают и в глазах пациентов. Не редки случаи, когда любители мяса и субпродуктов жаловались окулисту на зуд в глазном яблоке. Тоненьких глистов длиной три-пять сантиметров хирурги вынуждены были удалять прямо из глазного белка несчастного мясоеда.

Далее. Обед прошёл.А до ужина ещё далеко. Пора полдничать. Запивая лакомые кусочки сладких эмульгаторов(лецитина), гидрокарбоната натрия и сульфата кальция, насладимся синтетической смесью бензоата натрия, аспартама иортофосфорной кислоты. На ужин –рагу измодифицированных овощей. К рагу – жареная куриная тушка, которую в магазине обкололидобавками на основе мышьяка. Туда же фосфаты, холестерин, канцерогены. Нуи перед сном, озарённые идеей восстановления и укрепления микрофлоры кишечника, опрокинем стаканчик свежего гидроксипропилдикрахмалфосфата.

Теперь, друзья, исключив художественное описание эксперимента, сведём меню исключительно к специальным научным названиям и определениям. Итак, завтрак: хлор, хлороорганические соединения, вредоносные бактерии (загрязнённая вода), бензапирен, ксантин, рафинированная мука, сульфат, карбонат, силикат, пропионат кальция, жирная холестириновая паста, трансизомеры, фосфатные химические добавки, красители «тартразин», «сансет», агар, каррагинан, нитрат калия, пирофосфаты, полиоксиэтилен, модифицированный крахмал. Обед и полдник: гуанилат, инозинат натрия, соединения ртути и мышьяка, бензоат натрия, аспартам, ортофосфорная кислота, лецитин, гидрокарбонат натрия, сульфат кальция. Ужин: мышьяк, холестерин, гидроксипропилдикрахмалфосфат.

И всё это «добро» будет принято нами и усвоено за один световой день! К ночи – как будто обложку из школьного учебника по химии с таблицей Менделеева прожевали и проглотили. Наутро из организма выйдет вон переработанная основа животных и растительных продуктов. Невидимые глазу химические составы, соединения и растворы останутся в организме навсегда, пополнив очаги концентрации вредоносных веществ.

***

Ввиду того что пагубное воздействие этих соединений доказано полностью (хотя окончательных данных на сегодняшний день нет, для полноты картины научные исследования должны продолжаться 20–30–40 лет), напрашивается два вопроса. Вопрос первый: а велика ли вероятность того, что употребляя грязную воду, вдыхая смрадный воздух и питая плоть подобным химическим «меню», через какое-то время вам, или вашим детям, или внукам потребуется операция за двести пять тысяч евро в одной из клиник Гамбурга, Брюсселя, Парижа или Антверпена? Безусловно, велика. Второй вопрос: а велика ли вероятность того, что белковый мужской материал и женское молоко «сидящих» на трансизомерных, холестириновых и модифицированных рационах родителей (шесть дней из семи пребывающих в служебной толкотне, суете и нервных стрессах) поспособствуют зарождению и развитию изначально покалеченного потомства? Тоже велика. И в первом, и во втором случае вероятности имеют весьма высокий процент. По самым скромным подсчётам, вероятность свершения упомянутых трагических событий составляет порядка пятнадцати-двадцати процентов. Когда на кону стои́т ваша жизнь, будущее ваших детей и внуков, вероятность на уровне одной доли из пяти довольно-таки реальна и страшна, не так ли?

Учитывая современное питание и нынешний образ жизни, о каком здоровье человеческого организма может идти речь? Смешно все эти дикрахмалфосфаты да полиоксиэтилены выговаривать? Думаю, не очень смешно. Опасно для жизни?Да, опасно. Но Система не оставляет человеку выбора. Жуй, что дают!Выделываешься, тоже мне!

Или не кушай вовсе. Опятьвариант – теперь уже хороший. Лечебное голодание получится. Многие люди практикуют «Божественную профилактику» всю жизнь. При разумном подходе голодание гарантирует полное излечение от любой болячки (подчёркиваю – от любой, без исключения). Как утверждают специалисты по голоданию, лечебное воздержание от пищи помогает человеку и в духовном развитии. Кто стремится к этому, конечно.

Как-то, совершенно случайно,наткнулся я на труды Юрия Сергеевича Николаева– легендарного советского учёного, доктора медицинских наук, специалиста русской школы голодания. Заинтересовавшись, решил более предметно ознакомитьсяс крупнейшими школами лечебного голодания:русской, американской, французской. На помощь пришли труды Порфирия Корнеевича Иванова, Геннадия Малахова, Поля Брэгга, Герберта Шелтона, Ива Вивини. Рискнул! Проэкспериментировална себе. Развил практику. Результаты лечения оказались настолько потрясающими, что просто не верилось своим глазам.В следующих своих книгах, друзья, расскажу и об этом. Обязательно расскажу. Да поподробнее. Отличнаяэто штука – голодание! Не зря методику целебного воздержания от пищи прозвали козырным тузом народной медицины. В этом я убедился на собственном опыте…

Трагедия

В тот страшный день я отправился на сверку в банк. Отчетный период подходил к концу, поэтому нужно было зарегистрировать банковские выписки и перевести кое-какие безналичные суммы. Недавно нам на почту пришёл рекламный банковский проспект с обновлёнными условиями кредитования. Тоже не лишним будет поинтересоваться, что к чему. В общем, визит предполагался, что называется, по мелочи.

На дворе стояли последние денёчки сентября. Подостывшее солнышко ласкало бархатную роскошь бабьего лета. По душным проспектам разливался терпкий аромат увядающих каштанов, тополей и акаций. Где-то далеко, за городом, над необозримой целинной степью, над благоухающими волнами шалфея, чабреца и приземистого ковыля, расплескавшись по небу, уплывал в далёкие края журавлиный клин. Страшно переживая и тоскливо курлыкая, уходящие в поход журавлики трепетно прощались с родною стороной. Вызревала щедрая, сухая, тёплая осень.

Созвонившись с девчонками из отдела операционного обслуживания, ровно в полдень, как и договаривались, я неспешно подкатил к банку. Припарковав машину, я не торопясь вышел и, хлопнув дверью, направился ко входу офиса.

– Ой, вы знаете, а вашего специалиста Юлию срочно вызвал руководитель отдела, – слегка виновато, как будто оправдываясь, встретила меня девушка из соседнего кабинета. – Но это ненадолго, минут пять – десять, не больше…

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Ничего страшного, – махнув рукой, успокоил я девушку. – Я не тороплюсь.

– Вы присаживайтесь, будьте добры, вот сюда, на диванчик, я вам сейчас чай или кофе приготовлю. Что вы больше предпочитаете? Чай, кофе, с сахаром, с молоком, без ничего?

– Огромное спасибо, – я был польщён. – Пожалуй, я на улице подожду. Чем сидеть в офисе, лучше немного прогуляюсь. Зимой ещё в коробках насидеться успеем.

– Я с вами вполне согласна, – улыбнулась девушка. – Когда Юлия освободится, она вас позовёт.

– Благодарю. Я буду неподалёку, в городском сквере.

Я вышел на улицу и направился к пожелтевшему скверу. Завернул на аллейку, углубился в парк. Погода действительно стояла обалденная. Иду, бреду, гуляю, мечтаю. Под ногами – шелест опавших листьев. Сухие листочки, затейливо кувыркаясь меж веток, кружат в воздухе очаровательный вальс, укрывают аллею жёлтым ковром. Огненные, красновато-оранжевые, бордовые, а где и чайные, и бурые, и палевые лоскутки… Ностальгия. Как всё-таки здорово ступать в пламень листвы, бесцельно шуршать ею, вдыхать терпкий, едва горьковатый запах увядающей Природы! Вновь вспомнилось детство, тихий старый парк у нашей пятиэтажки, поскрипывающие деревянные качели-лодочки, пьянящий аромат пожухлых кленовых листьев. Взгрустнулось по прошлому. Сколько лет улетело в тёплые края, и они уже не вернутся, как журавлики по весне.

Прогуливаюсь потихонечку, и размышляю: «Сейчас расквитаюсь с делами, нужно будет кумушкину звякнуть. Соберёмся у него, грибов на углях запечём или картошечки в кожушка́х. Приход осени отпразднуем. А пока будут прогорать дровишки в мангале, насобираем граблями кучу листвы в саду, устроим детишкам огненно-багряный листопад! То-то повеселимся! Да и Мишутка тоже спрашивал, когда, мол, к куму в гости поедем. Соскучился за крёстным. Вот всегда мы так с Иванычем! То чуть ли не ежедневно созваниваемся, а то за месяц – ни разу. Наверняка уже месяц прошёл. Хотя, – тут же вспомнил я, – он, вроде бы, с Ленкой в лес собирался рвануть. В отпуск. Наконец-то женщина ему по душе встретилась, добрая, любящая, внимательная. Живут вместе уже почти год. Может, распишутся скоро? Отличненько! Ещё одним холостяком в Пространстве убудет! Неплохо было бы на свадебке у кумушкина гульнуть. Решено. Сейчас расквитаюсь с бумажками, обязательно перезвоню!»

Словно читая мои мысли, во внутреннем кармане пиджака взвизгнула тревожная полифония мобильника. Порывшись в кармане, я выудил телефон. Смотрю, а там входящий – «Кумушкин». Ну, думаю, телепатическая связь! Не зря мы с Иванычем лучшие друзья и кумовья! Вот и не верь после этого в мысли на расстоянии. Я натиснул зелёную кнопочку, и давай в трубку радостно:

– Ку-у-умэ! Здорово, бэшкэ́тнык! А я как раз о тебе и вспоминаю. Дай, думаю, перезвоню, а то энтот оболтус совсем меня с Олюшкой забросил! Что есть кум, что нет его вовсе…

Трубка на секунду притихла, а затем я услышал какие-то всхлипывания. Что такое? Ничего не пойму.

– Ку-у-ум! – продолжал щебетать я. – Ты чего там булькаешь? Ты меня вообще слышишь? Связь есть? Ты где, в лесу, что ли? На опушке дремучей дубравы, гы-гы, Ленусика замуж заманиваешь?

А в ответ, слышу, опять какие-то всхлипывания. И вдруг, совсем неожиданно, в трубке прозвучал женский голос – голос Ленки – тихий гортанный стон, срывающийся на рыдания:

– Виталь, привет. Это… не кум. Это… Лена.

Мне сразу стало как-то нехорошо.

– Ленчик, приветик, – выдавив скупое приветствие, насторожился я. – Ты что, плачешь, что ли? Что-то случилось? А где кумушкин? Вы в пансионате? Почему ты звонишь с его телефона?

Я забрасывал Ленку вопросами, не давая вставить ей ни единого слова.

– Виталик, тут горе такое…

Не дослушав её до конца, словно пытаясь предупредить что-то непоправимое, я самоуверенно перебил:

– Лен, да какое там горе! Что у вас стряслось-то? Успокойся, не плачь. Ну, пожалуйста. Не плачь! Вы уже вернулись? Вы дома? Проблемы? Зови кумушкина. Порешаем любую тему, не вопрос!

То, что я услышал, разом выбило почву из-под ног:

– Виталька мой… он в онкологии…

Я замер. Может быть это другая, не наша Ленка? Ошибка может какая?

– Лен… подожди… Это… ты?

Дурацкий вопрос! Что я, разве не слышу, чей голос?! Да и звонок с номера кума.

А в мобильнике – опять сдавленные судорожные всхлипы:

– Николаич, приезжай в онкологию. Срочно. В нашу, областную. Виталька в коме.

– Что? Что… ты сказала? – просипел я. – Ты что, Ленка, шутишь? Это у вас с кумом такие приколы свеженькие, да? Знаешь, Лен, совсем не смешно! Таким не шутят. Да! Или… да ну… Блин! Ха-ха-ха! Эй, Лен, ну, давай, скажи, что это глупая шутка! Шу-у-утка. Говори, давай! Шу-у-утка. Ха-ха-ха! Или… нет же! Нет! – хохотал я, и тут же настораживался, и снова хохотал, и ещё больше настораживался. А пока я пытался сам себя обмануть, горло уже душил спазм паники.

– Николаич…, – голос Ленки то обрывался, то креп, то переходил в прерывистые приглушённые всхлипы, – ты это… поторопись… приезжай скорее. Пожалуйста. Виталик в коме. У него рак. Последняя, четвёртая стадия. Врачи сказали: два-три дня…

Я обомлел. И вдруг с ужасом понял, что всё это всерьёз. Что не шутки. Что страшное. Что не исправить. Понять-то понял, но онемевшее сознание ещё сопротивлялось и никак не желало воспринимать скупые Ленкины фразы. Я вскинул голову, посмотрел в небо, свинцовой рукой провёл по лицу. В голове вдруг щёлкнул обжигающий тумблер отчаяния и гнева.

– А где ты была раньше?! – надсадно заорал я в трубку. У меня, казалось, начиналась истерика. Редкие прохожие на аллее удивлённо обернулись в мою сторону. – Где ты была раньше?! Где? – Я сорвался в ещё более пронзительный крик:

– Почему я узнаю об этом только сейчас? Не неделю назад, не месяц, а только сейчас? Ладно – кумушкин! Скрывал! Но ты… как ты могла молчать?!

– Виталик… он вообще не хотел, чтобы кто-то узнал, – слабенько защищалась Ленка.

– Эх, ты! Эх, ты! – сам не свой, разрывался я. – Сволочи вы последние! Сволочи! Какие же вы эгоистичные сволочи! – У меня был уже не крик, а какой-то истерический, полный бессилия и горечи визг. – Я Иванычу не «кто-то»! Ты понимаешь? Ты меня слышишь? Слышишь ты меня или нет?! Я… ему… не «кто-то»!

– Виталя, пожалуйста, очень тебя прошу…

– …не «кто-то», поняла?! Сволочи!

– …очень прошу, не кричи! Умоляю! У Витальки всё очень страшно, безнадёжно оказалось, – горько заплакала в трубку Ленка. – Он просто не хотел никого расстраивать…

Я глубоко вздохнул. Выдохнул липкий воздух. Всхлипнул, что ли? Сжал зубы. Тяжёлой ладонью стиснул лоб, зажмурил глаза. Едва слышно процедил в трубку:

– Сейчас буду…

***

Словно небо на голову упало. Предательски дрогнув, под ногами накренилась земля. Закачалась утлой лодочкой. Перед глазами буйно завихрились какие-то зримые тёмные пятна, картинка исказилась и поплыла куда-то вверх. Тугой горький ком перехватил горло, мешая дышать. Я огляделся по сторонам. Где я? Ах, да. Городской сквер. Лавочки. Листья. Деревья. Банк. Люди. Вижу, из офиса выпорхнула какая-то девушка. Перешла тротуар, подошла ко мне. Улыбается. Что-то говорит, объясняет. Мило сложила ладошки, кивает на банк. А я лишь вижу перед собою добродушное розовощёкое лицо кумушкина, слышу его фирменное: «эх ты, бродяга!» Чего эта девушка вообще от меня хочет? Кто она такая? А-а-а. Узнаю. Это Юлия. Да. Сотрудник банка. Она много говорит о назначенной встрече, извиняется. Руководство напрягает… какие-то срочные поручения… тяжёлые клиенты… А она должна реагировать…

Юлия тянет меня за локоть в офис. Я заторможенно топаю вслед за нею, словно квёлый спотыкающийся бычок на мотузке. Невпопад отвечаю на вопросы, с чем-то соглашаюсь, с чем-то – нет. Что отвечаю? С чем соглашаюсь? Чего отрицаю? Не знаю… не помню… не понимаю… Кумушкин, любимый. Кумушкин. Да что же я… что же я ничего не делаю? Нужно что-то делать. Нужно что-то делать! Нужно дёргаться! Пытаться! Не сдаваться! Нужно действовать! Прорвёмся. Выкрутимся! Хотя… куда прорываться? Как выкручиваться? Это рак. Это конец. Куда бежать? Кого просить? Господи, что же делать? Что же делать? Кому в ноги падать? И, самое главное, почему? Почему так? За что, Господи?! Ах, да… Конечно… Совсем забыл… Система, тварь! Ублюдочная холодная тварь! Лучшие люди – весёлые, добрые, светлые и неравнодушные, в первую очередь под её проклятым прицелом.

Мелькнула глупая мысль: хомячок Хока, получается, что, один дома? Голодный, никем не кормленный? Может быть, это бред? Сон? Или я схожу с ума? Какой хомячок? Какой Хока! Друг умирает. Нужно срочно лететь в онкологию.

Но почему-то я полуобморочно плетусь вслед за Юлией. Она проводит меня в кабинет, почти насильно усаживает в глубокое мягкое кресло. А сама присаживается за стол напротив. И тревожно посматривает в мою сторону. Искоса, чтобы незаметно. Я монотонно раскачиваюсь в кресле, бормочу, что мне нужно срочно уезжать. Нужно срочно бежать. А она мне в ответ, что, мол, не задержит долго. Говорит, не зря же я её ждал.

Да уж, не зря…

Затевается сухая офисная преснота по процентам… а я её не слышу… по новым кредитным предложениям – и её не слышу. На кредиты ввели удобный банковский аннуитет… Если оформлю новый заём, его можно будет погашать минимальными равными долями… на хрен бы они мне сейчас сдались! Юлия презентует обновлённый «Клиент-банкинг». Спрашивает про выписки и будут ли какие-либо перечисления. Я молчу. И только вижу перед собой, как кум затягивает меня в будку летящего «пирожка», спасая от неминуемого падения на асфальт. А потом мы долго-долго смеёмся, играемся с Хокой, пьём крепкий зелёный чай с бисквитным тортом. Юлия протягивает мне образец процентных графиков. А я отодвигаю от себя этот никчемный белый листок и прошу у неё стакан воды. «С вами всё в порядке?» – «Нет, не в порядке. Совсем не в порядке». – «Что-то случилось?» – «Да, случилось. Беда случилась. Только что я узнал, что погибает мой лучший друг. Родной человек. И я уже ничем не могу ему помочь. Ничем… И никто не сможет».

Оттолкнув кресло, резко подскакиваю. Рывком бросаюсь к выходу. С Юлией попрощался? Документы забрал? Нет? Какая разница! Быстрее на свежий воздух. Быстрее, быстрее, быстрее! Нечем дышать. Нечем дышать. Не могу дышать. Хочу кричать. И тоже не могу. Тяжёлый воздух, словно ртуть, затекает в лёгкие, а обратно – никак. Задыхаюсь. Задыхаюсь. Кумушкин, что же это такое? Что мне делать? Чем помочь? Состояние – полный провал. Беспомощность. Бессилие. Шок. Хочется упасть на пыльный асфальт и забыться. Центр города? Ерунда какая! Падаю на край какого-то грязного бордюра. Присаживаюсь. Обхватываю голову руками. Согнувшись, замираю.

***

Мимо проносятся суетливые машины. Малотоннажные грузовички, легковушки, джипы. Глухо хлопнув раскладной этажеркой дверей, от остановки отвалился автобус. А где мой «Жигулёнок»? Да, припоминаю. На стоянке. Нужно идти. Вставай, Николаич. Нужно идти. Вставай. Нет, не хочу идти. Не хочу. Нужно скорее ехать! Не хочу ехать. Страшно. Не хочу. После онкологического центра не останется никаких шансов на ошибку. Никаких иллюзий. Не хочу. А чего же я хочу? Не знаю. Хотя, нет. Как раз-то знаю. Знаю! Хочу сесть посреди дороги и диким рыком рычать на всю Вселенную. Кричать, срывая связки, на всю планету. Визжать что есть мочи, судорожно сжимая и разжимая пальцы рук! Бить кулаками асфальт. Да. Знаю, чего хочу! Знаю! Хочу стереть эти несколько часов из памяти. Хочу стряхнуть с себя весь этот кошмар, схватить телефон, набрать кума и, услышав его весёлый голос, воскликнуть: «Кумушкин, холостяцкое ты балбесище! Жив-здоров, курилка! Мне такая ерундовина привиделась!»

Но я в реальности. И она не отступает. И не отступит. Нужно идти. Там кум. Один совсем. Нет, не один. С Ленкой. Но без меня. Нужно идти. Тяжело приподнимаюсь. Словно слепой, неуверенно перехожу проезд. Кто-то сигналит? Ну и что. Какой пустяк! Иду на стоянку. Вот оно, моё корытце. Где ключи? Пошарил по одежде. Да, вот они, в правом кармане. Открываю дверь. Сажусь за руль. Вгоняю ключ в замок зажигания. Прокручиваю. Запускаю двигатель. Выжимаю сцепление. Первая передача. Трогаюсь. Вторая. Третья. Четвёртая! Разгоняюсь. Несусь. Опять сигналят. Визг покрышек. Я промчался на красный? Извините, очень вас прошу. И пошли все вон!

Лечу, вдавив педаль до упора. Плохо вижу проезжую часть. Перед глазами разворачивается туманная картинка. Как в дешёвой компьютерной игре. Под капот набегает сталь дороги, мимо летят деревья. Кого-то обгоняю. Кто-то меня обгоняет. Кто-то движется навстречу. Зазевавшийся пешеход, матерясь, отпрыгнул на обочину. Чего орать-то? Я виноват? Зебра? Извини, брат. Действительно, не хотел. Не видел. Да и плевать мне! Главное, что я доеду. Обязательно доеду. Потому что мне нужно доехать. Очень нужно доехать. К кумушкину.

И я ещё сильнее вдавливал педаль акселератора!

С уголков глаз к подбородку медленно скатываются слёзы. Щекочущие капельки скользят по щекам, срываются на рубашку, на пиджак, оставляют на одежде тёмненькие солёные точечки. Я что, пла́чу? Вот так дела! Мне нельзя. Я ведь взрослый. Дядька уже. Хотя, какая разница! Мне всё равно. Плевать! Мне просто нужно побыстрее доехать к месту назначения, которое выворачивает душу, как никакое другое на планете…

Отделение сестринского ухода

Здание областного онкологического центра. Серая, мёртвая, жуткая громадина. Недалеко от въезда, во внутреннем дворе центра я заметил небольшую церквушку. Паркую машину. Плетусь к проходной. Я здесь никогда ещё не был. И мне страшно. Страшно от всего. От скорой потери близкого человека. От безысходности. От царящих здесь жути, боли, кошмара. Щербатые коробки больничных корпусов угнетают разум. Атмосфера сырого, гнилого, вонючего кладбища парализует волю. Колючее шило ужаса царапает сердце. Мне тут страшно, очень страшно.

«Вот, оказывается, где он находится, ад на земле. Жутко-то как, Господи!»

На проходной меня тормозят бравые охранники. Интересуются, куда это я направляюсь. Называю фамилию. Сверяют по компьютеру данные. «Вы тут в первый раз?» – «В первый». Объясняют, где что расположено, куда идти и как вести себя на территории онкологического центра. Почему-то спрашивают, готов ли я. Что бы это значило? К чему готов? Какая разница, готов я или не готов? Всё равно пройду. А что, попытаетесь не пропустить? Я бы вам сейчас этого не советовал.

Всё хорошо. Успокаивают. Пропускают. Бросают вдогонку, что им очень жаль. Вам? Очень жаль? Блин, да вам вообще глубоко начхать, настанет для моего кумушкина завтра или нет! И в эти стены тоже пробралось лицемерие Системы!

Иду к центральному корпусу. По скулам вновь текут обжигающие слёзы. Украдкой стираю их платком. Поднимаюсь по входным ступенькам. Захожу. Направляюсь к стойке регистратуры. Комната в тумане. Порывшись в бесчисленных бумажках, книжках и закладках, регистратура направляет меня в отделение сестринского ухода. Почему такое странное название? «Потому что там находятся лежачие больные. Оттуда уже никто не выходит», – буднично объясняет равнодушная дежурная. Спасибо. Поддержали. Час от часу не легче.

Выхожу из корпуса. Набираю номер кума. Звоню Ленке. Пусть подскажет, куда идти. Слушаю гудки… Прострация… Гудки… Прострация… Гудки… Ну же, Ленка, бери трубку! Нервы звенят медными струнами. Ленка отвечает на звонок. Что-то говорю ей. Объясняю. Она мне тоже что-то объясняет. Поворачиваю за угол здания. Иду. Я на верном пути. До кумушкина мне осталось всего ничего. Пятьдесят шагов. И последние два или три дня…

***

Отделение сестринского ухода. Неказистое одноэтажное строение с тяжёлыми входными дверями. Чем ближе подхожу к отделению, тем медленнее шаг. Ещё ближе. И ещё медленнее. Как будто моя пешеходная скорость в состоянии отсрочить что-то жуткое. Захожу в отделение. Там полумрак. Темнота, тишина и неприятный запах. Это запах неживого мира. Сладковато-приторный, лекарственно-гнойный, с нотками ужаса и послевкусием мучительной смерти.

В гулкой темноте коридора рассмотрел одинокую женскую фигурку. Она вросла плечиком в серую казённую стену и, спрятав лицо в ладони, плакала. Это была Ленка. Я тихонечко подошёл. Она медленно повернулась ко мне. Узнала. Шагнула навстречу. Обняла вялыми ручонками, зарылась у меня на груди. Плачет. Я в полном шоке.

Приподняв голову и умоляюще заглядывая мне в глаза, Ленка с видимым усилием прошептала:

– Виталь, что же это такое? Это бред… это не с нами… да? За что? А?

Что я мог ей сказать?! Молчу. Поглаживаю её по голове. До боли стиснул зубы, и снова не хватает дыхания. И снова ртуть воздуха.

– Где кумушкин? – с трудом разлепил губы.

– В палате…

– В сознании?

– Нет… Сегодня утром ещё разговаривала с ним, сидела рядышком…

Она задрожала. Я обнял её крепче. И себя нужно взять в руки! Нужно держаться. Нельзя поплыть.

– Ленка, прекрати… Девочка моя! Слышишь? Я тут. С тобой. Успокойся.

Немного успокоившись, она всхлипнула:

– …сидела с ним рядышком… А он меня уже не слышал… Это наваждение какое-то… Месяц назад… ровно месяц назад… отпуск…

Я провёл Ленку вглубь коридора и усадил на жёсткую коридорную скамейку. Грузно присел рядом. Она продолжила:

– …задумали с Виталькой отдохнуть в пансионате. В лесу. Поехали. Так замечательно всё было! Сосновая рощица, свежий воздух. Гуляли. Белочек с ладошки прикармливали. Такие замечательные, пушистые… хвостики пышные, рыжие… красавушки. Кругом густые сосенки, ели серебристые… брусничники, черника. Природа, облака. Осень! На завтрак – помидорки, сметанка, паштет… ты же знаешь… Виталька любит… Вечером – с берёзовым дымком шашлычок, домашнее вино с корицей. Сядем с ним у костра, рассказываем друг другу истории, смеёмся, мечтаем… Виталька уже тогда чувствовал себя неважно, жаловался, что голова болит, затылок. Пенял на давление. Ну, болит и болит. А у кого в наше время голова не болит? У всех болит! Вот и не обращали внимания. Однажды температура поднялась. Невысокая. Тридцать семь с половиной. Виталька отлежался, а наутро, вроде бы, получше стало. Ходили с ним на речку купаться…

Ленка съёжилась и умолкла. Воспоминания о недавнем отпуске вызвали у неё очередной приступ психоза. Она беззвучно заплакала, задрожала. Я согнулся на горбатой скамейке рядом. Помолчав, скупо выдавил:

– Что дальше?

– А что дальше… Так классно всё было. Как в раю. Эдем. Я о такой любви и мечтать не смела. Виталька меня замуж позвал. Кольцо дорогое подарил… Красивое… кольцо… подарил… да… с изумрудом…

Завал полный. Сижу, тупо уставившись в холмик засохшей краски на стене.

– …такая идиллия. Хоть навсегда в пансионате оставайся! – тихо продолжила Ленка, незримо глядя в зелёный линолеум пола. –Ну так нам не хотелось обратно в этот вонючий город! К тому же, Виталька лучше стал себя чувствовать. Мигрень поутихла. Наверное, чистый лесной воздух помог. Но пришлось возвращаться. Сам понимаешь, как оно в жизни… Работа, работа, снова работа. Дела всякие неотложные. Позвонили срочно из офиса. Вызвали. Какой-то выгодный контракт назревал. Мы вернулись, не догуляв пять дней. А уже на следующее утро Виталька вышел на работу. Ты же знаешь, как его на фирме все любят… Ребята из отделов собрались. Давай, мол, Иваныч, проставляйся за возвращение. Вливайся, мол, обратно в рабство! Виталька в магазин сгонял, колбаски купил разной, сыра, оливок, вина. Стол накрыл хороший. Сослуживцы собрались, бокалы вскинули, только-только первый тост ему говорить, а Виталька, прямо за столом – раз!, и потерял сознание. Еле-еле его успели на руки подхватить, чтобы головой о столешницу не стукнулся.

Все в шоке, звонят кто куда, меня вызвонили. Суетятся, кричат. А я им и отвечаю, мол, прежде всего, успокойтесь, срочно вызовите скорую. А сама себя утешаю: ничего страшного, может вирус какой подхватил?.. Я же ни о чём и не догадывалась даже! Виталик пришёл в сознание, осмотрелся. Первые несколько минут никого не узнавал. А потом ничего. Поднялся, заулыбался. Сказал, что не нужно никаких скорых. Ребята сбегали в магазин за минералкой. Он попил, умылся. Пришёл в себя. Шутить даже стал. Всё вокруг опять весёлые. Сам знаешь, как бывает в компаниях. Прошло – и слава Богу! Дальше квасить продолжают. А Виталька посидел ещё немного, да и улизнул потихоньку домой.

Сел в машину, звонит мне по мобильному и говорит: «Ленок, что-то я себя вообще не узнаю. В офисе вырубился. Сейчас вот за рулём сижу, дурак дураком. Не могу сосредоточиться. Хочу завести машину, домой поехать, а в глазах картинка плывёт, туман какой-то. Ничего не могу разглядеть». Я ему и приказываю, мол, Виталичек, бросай-ка ты на фиг своё бесценное иномарочное корыто, вызывай такси и быстрее дуй домой. Я тебе чайку целебного заварю, под одеялко уложу. Врача вызовем, он тебе какую-нибудь шипучку пропишет…

Ленка снова умолкла. Скомканным платком вытерла глаза. Перестала плакать. Наверное, это страшное повествование, изливаемое с таким усилием, с такой неимоверной болью, мучительно переживаемое ею вновь и вновь, но переживаемое уже не наедине с пустым больничным коридором, а вместе со мною, немного успокаивало её. А может быть, просто отвлекало? Да и горе теперь делилось на нас двоих. И, вроде бы, меньше его от этого было.

– Пойдём к кумушкину, – тронул я Ленку за локоть.

– Сейчас, сейчас пойдём… конечно, пойдём, – заторопилась она, понимая, что времени у нас не так уж и много. – Позволь закончить, Виталь. Пожалуйста! Мне бы выговориться. Родителей нет, детей нет, подруга лучшая – и та на Дальнем Востоке. Одна я. Думала, вот оно, счастье. А видишь, как… Всего пару минут… пожалуйста!

– Хорошо, хорошо! Конечно! Не плачь только, Ленусик, – обнял я раздавленную горем женщину.

Она продолжила:

– …вернулся он домой, я его встретила, помогла разуться, раздеться. Попробовала лоб – опять температура. Сил у него совсем уже не оставалось. Вызвали скорую помощь. Они приехали. Правда, быстро приехали. Смотрели-смотрели, пыхтели-пыхтели… ты же знаешь нашу местную медицину…

– Да уж, – невесело заметил я. – Знаем мы эту гусарскую рулетку. Только и горазды руками разводить и деньги выдавливать!

– …сделали укол какой-то. Осмотрели, подозрительно так пошушукались, и посоветовали нам утром обратиться в больницу. Уж как я уговаривала Виталика! Всё упирался. Не хотел в больницу. Как будто чувствовал что-то. Наутро, буквально силой, потащила я его в нашу областную, клиническую. Анализы сдали, провели обследование. Хорошо, что деньги на заначке были. Ты же знаешь, как сейчас в больницах. Только попади туда. Не то что не помогут – рта без денег открывать не станут! Знакомые рассказывали, чей-то сын с проникающим ножевым ранением в больнице чуть ли не на полу валялся, пока отец не примчался. Прочухон выписал, прокуратурой припугнул, денег дал. Только тогда закрутилось… Короче говоря, врачи обследовали и сказали, что, мол, здоров как бык. Ты представляешь?! Я там такой хай подняла! Какой, кричу, бык? Какой здоров?! Если молодой мужик сознание за столом теряет, о каком здоровье может идти речь? А они только плечами и пожимают. Я давай братику его, Толику, звонить. Втихаря от Виталика. Толик примчался по-быстрому, за шкирку его, меня – и в джип свой. Сказал, в столицу надо. Собрались, и в этот же день поехали, значит, в Киев, на томографе мозг обследовать. Магнитно-резонансная томография называется. Денег пропасть заплатили, чтобы без очереди. Толик помог, порешал. Обследовали. А там…

Ленка заплакала. Я, было, собрался воды ей принести, но она меня за локоть – цап!

– Погоди, Николаич! Я в норме… да…

И продолжила:

– …обследовали, а там… Господи! Метастазы в головном мозге, в правом лёгком. Даже костные позвонки – и те поражены раковыми клетками. Брат в шоке. Виталику не говорит. Мне не говорит. Насилу его расколола. Признался. Так я, прямо в коридоре, в обморок и улетела. Толик отлил меня водой, бегает вокруг меня с кружкой: «Вы что, на пару с Виталей меня довести решили?» В общем, истерика полная. Из Киева бегом обратно, домой. Врачи посоветовали. Сказали, что наша местная профессура по онкологии чуть ли не самая продвинутая в Украине, чудеса творит.

Примчались обратно. Толик молчит. Виталька тоже молчит. Как будто ничего не понимает. Делает вид, что всё нормально. Как он мог не понимать? Что он, ребёнок совсем? На следующий день Толик определил его в наш центр, в спецпалату. Главврачу денег щедро заплатил. Назначили процедуры. Химиотерапию, капельницы. Кололи платинолом или как его там… цисплатин. Циклофосфамид ещё пробовали. После этих препаратов Витальку выворачивало, жутко! Днями рвало. Две недели принимал сопутствующие процедуры. Потом откатали повторные анализы. Врачи посмотрели – и сразу же отменили курс. Шепнули, что напрасная трата денег. Словно табличку на могилку привинтили…

Ленка затихла. Молчал и я. В отделении тишина, даже уши закладывает. А может быть, так давит горе? Вздохнув, я поднялся с лавки. Предстояло самое тяжёлое.

– Пойдём, Лен. К кумушкину. Пора.

Мы покинули тёмный предбанник, прошли по коридору за угол и попали в другое, не менее мрачное помещение. Слева у серой стены стоял стол. На нём лежали какие-то больничные формуляры, папки, бумаги. Стол освещала массивная настольная лампа. Её яркие лучи с трудом разрезали вязкий полумрак. За столом – никого. Наверное, дежурная медсестра куда-то отлучилась. По правую сторону от стола – ряд дверей. Четыре дверных проёма. Три из них закрыты. Одна дверь распахнута настежь – в пустой палате шла уборка. Молоденькая санитарка шустро мыла полы, расплёскивала воду с хлоркой, складывала несвежие простыни, шумно скатывала больничные полосатые матрасы. Недавно из этой палаты кого-то вынесли. А может быть даже, нескольких. Койки освободились для очередных смертников.

Этот ряд дверей почему-то напомнил мне гестаповские подвалы пыток из военных фильмов. Такой он зловещий, жуткий, немой, прямо какой-то портал между жизнью и небытием. Над дверными проёмами я заметил маленькие жестяные иконки с изображением Девы Марии. Они поблёскивали в темноте, словно ранние звёздочки в грязном вечернем небе.

Скользнув глазами по дверям, я вопросительно повернулся к Ленке. Слабой рукой она указала на вторую дверь справа. Я подошёл. Стиснул входную ручку. И замер. Чувствую, пропали силы. Не могу открыть. Стою, уцепился за дверную ручку, и молчу. Не могу! Нужно идти к кумушкину, а я не могу открыть какую-то деревянную дверь! Наконец, набрался храбрости и толкнул ручку от себя. Шагнул в палату, словно в зияющую пропасть.

Переступив порог, я сделал пару шагов и остановился. В лёгкие хлынул тяжкий горьковато-сладкий запах препаратов, гниющей плоти и человеческих нечистот. Я осмотрелся. Широкие окна палаты были завешены плотными коричневыми шторами. Вдоль стен стояли пять металлических коек. Между койками мостились невысокие тумбочки. Рядом с тумбочками – несколько штативов под капельницы. Одна койка была свободной, четыре – заняты. Двое пациентов были в сознании, ещё двое уже никогда не разомкнут век. И один из них – мой лучший друг, любимый кумушкин.

Он бездвижно лежал на дальней койке в углу палаты. Его глаза были закрыты. Очертив тёмно-зелёные круги, на них уже легла смрадная тень неизлечимого недуга. В застывшей ладони кумушкина блестела крошечная медная иконка. Из-под одеяла под койку уходили пластиковые трубки. Дыхание кумушкина было вязко и сбивчиво. Я почувствовал, как оледенела последняя отчаянная надежда. Измёрзлась, застыла, покрылась тонкой паутинкой трещин и рассыпалась на мелкие осколки.

Что-то невидимое толкнуло меня к стене. Я покачнулся. Ленка поймала меня за локоть и усадила на стул, приставленный рядом с кроватью кумушкина. Я покорно упал на стул. В горле ёж.

– Николаич, возьми Витальку за руку, – горестно прошептала за спиной Ленка. – Скажи что-нибудь. Вдруг он всё слышит, только ответить не может?

Я взял ладонь кумушкина в свои руки, крепко сжал её. Немного подержав, отпустил. Погладил его по руке. Какая же она горячая. Дико горячая. Раскалённая. Снова тронул его за кисть.

– Кумушкин, любимый! Привет! – слабо начал я. – Ну вот и повстречались после отпуска… Как же ты так? А? Кум… Дружище! А?

Судорожно сглотнув, я попытался одолеть колючего ёжика, перекрывшего горло. Прокашлялся. И вдруг осознал, что ничего не хочу сейчас говорить. Не хочу ничего говорить! Казалось, всё, что я произнесу, получится каким-то глупым, несущественным, дежурным, неуместным. Но говорить очень было нужно. Вдруг Ленка права, и кумушкин меня слышит.

– Иваныч, любимый! – прошептал я. – Ну, как ты? Если ты меня слышишь, знай: мы тебя очень сильно любим. Мы рядышком. Мы с тобой. Я вот здесь сижу…, – я вдруг всхлипнул. – Сижу и бубню тебе на ухо невесть что. Помнишь, когда я из-за чего-нибудь на тебя бурчал, ты смеялся и бубнуно́м меня дразнил? Вот я и сейчас, получается, бубну́н! Мы тебя любим, очень сильно любим! Мы с тобой. Всё будет хорошо! Ты поправишься, мы заберём тебя отсюда. Поедем к тебе домой. Будем жарить грибы на костре, громко спорить и хохотать. Будем наслаждаться свежим вечерним воздухом и слушать ласковую тишину. Будем разбрасывать сухую листву в твоём саду. Где грабли, которые я тебе подарил на День дачника? В сарае? Ну вот! Договорились! Мишутик с Олькой-младшенькой тоже про тебя спрашивают. В гости к тебе рвутся. А хочешь, я звякну Витьку, и мы поедем с тобой на «пирожке»? На зоорынок? Обязательно в будке! Хочешь? Поедем, и спионерим тебе целую корзину хомяков! А потом ты сделаешь Ленке предложение и мы отгрохаем вам самую пышную свадьбу в мире…

Кумушкин тихо лежал на койке и, казалось, даже не дышал. По моему подбородку потекли слёзы. Я смахнул их дрожащей сухой ладонью.

Ленка тихонечко плакала у меня за спиной. Невероятным усилием воли я проглотил предательские рыдания. И снова взял кумушкина за руку.

– Кумушкин, любимый. Всё будет хорошо! Вот увидишь! Что, не веришь? Когда я тебя обманывал? Ну? Вот! Мы с тобой ещё, знаешь, каких дел наворотим?! Ого-го! Мы рядышком, видишь… Мы тебя любим… Нам без тебя плохо… Мы с тобой… Давай, просыпайся!

В какую-то секунду я заметил, что начинаю повторяться. Но мне было всё равно. Я понимал, что это истерика. Хаотичный поток слов. Попытка выдать желаемое за действительное. Понимал я и то, что всё мною сказанное – очевидная ложь, бред, неуклюжий монолог, прощание с близким человеком. «Врёшь, брат! – разрывал меня внутренний жёсткий голос. – Не будет больше у кумушкина ни алых рассветов, ни волшебных закатов, ни весёлых громких гостей, ни тёплых серебряных дождей, ни жаркого солнышка, ни тихих вечеров, ни чаепитий, ни шумной свадьбы. Ничего не будет! Системой вынесен приговор. В ближайшие несколько дней она приведёт его в исполнение». И от бессилия и беспомощности меня снова душили эти проклятые слёзы! И снова рвался наружу этот животный дикий рык!

Сжав кулаки, я сгрёб себя в охапку. Попытался отвлечься. Огляделся. Три соседние кровати тоже были заняты. На одной из них лежал средних лет парень. Просто жутко отёкший. Руки, ноги, торс, лицо – всё размером с подушку. Закинув ногу на ногу, он возлежал на койке и равнодушно взирал на мою истерику и Ленкины слёзы. Он то болтал согнутой в колене ногой, то ковырялся пальцем в ухе, то недовольно крутил носом и к чему-то прислушивался, то приглаживал волосы и непонятно чему улыбался. Складывалось ощущение, что он чувствовал себя не запертым в вонючей палате неизлечимо больным человеком, а счастливым отдыхающим, который валяется на золотистом солнечном пляже какого-нибудь зажиточного курортного городка. Он излучал удивительную умиротворённость.

Рядом с ним, на соседней койке, жался старичок лет семидесяти. Щупленький, усохший, чёрный. Ножки-ручки – тоненькие прутики. Пижама на нём висела, как на тремпеле. Уже после я узнал, что этот «старичок» – сорокапятилетний мужчина, некогда крепкий, пышущий здоровьем и шестипудовым весом инженер металлургического завода. Сейчас же болезнь оставила в нём килограмм сорок. Сжав плечи и понуро опустив голову, он неподвижно ютился на краешке своего матраса. Жалкий его вид дополняла не по размеру огромная, криво нахлобученная на уши пёстрая бейсболка, от которой он выглядел ещё более тоскливо, покинуто и печально. О чём думали эти несчастные, без вины виноватые и приговорённые Системой к казни? О чём думал в последние минуты кум? Это всё жутко…

***

Им пришлось смириться… Ожидая развязки, о чём они думали, о чём мечтали? О разноцветной радуге в бескрайней синеве? О свежем утреннем бризе, ласково треплющем прозрачную морскую волну? О нежных объятиях родных и близких? О звонкой небесной дали? О мудрой тишине? О жизненных планах, которым уже никогда не суждено свершиться? Может быть, они вспоминали друзей, подружек, своих детишек? Отца, мамочку? Совсем недавно они были полны сил, здоровья, энергии. Собирались в отпуск, смеялись, шутили, радовались жизни. Мечтали рожать детишек и носить любимых женщин на руках. И вот, спустя жалкие несколько месяцев, они оказались здесь. Затухают в вонючих, пропитанных клейким гноем простынях. Без шансов на жизнь. Без шансов на спасение. Без шансов вообще на что-либо. Система дала им два-три дня. Попрощаться и тихо, покорно уйти…

***

Я ещё раз погладил кумушкина по руке, обнял его, заботливо поправил ему под головой подушку и тяжело поднялся со стула. Нужно было отвезти Ленку домой. Ей нужно поспать. Хотя бы несколько часов. Как оказалось, почти сутки она дежурит в этом кошмаре. Полчаса назад ей на смену выехал Иван Денисович, отец кума. Следом будет моя очередь. Часов через восемь – десять подъеду, подменю Денисыча.

Ленка тут же заупиралась. Заупрямилась.

– Виталик, пойми, мне нельзя уезжать, – доказывала она спокойно и терпеливо. – Не могу я уехать. Не могу, и всё тут!

Уж как я её убеждал:

– Ленусик, солнышко, тебе нужно хотя бы чуть-чуть поспать. Хотя бы немножко. Чу-у-уточку! Несколько часиков! Ты же едва на ногах держишься. О себе хоть подумай!

– Я не могу Витальку бросить. Он без меня, знаешь…

Придав голосу побольше уверенности, я твёрдо заверил:

– Кумушкин у нас умничка. Он в наше отсутствие – никуда…

Но Ленка протестующе замотала головой:

– Толик договорился с врачами, чтобы Виталика инъецировали непрерывно, круглые сутки. Чтобы не дать ему из комы выйти. Я должна быть с ним рядышком… до конца…

На мой немой вопрос она тут же пояснила:

– Виталька больше двух суток не продержится. Врачи сказали, двое суток – максимум. Предупредили, если он выйдет из комы, всё равно в полусознательном состоянии будет мучиться от боли. Потому Толик и договорился за периодические инъекции, шесть уколов в сутки, каждые четыре часа. Короче! – дёрнула она плечиками. – Я не могу Витальку бросить. Я остаюсь. И точка. Всё! Я ему обещала…

– Что обещала? – тихо поднял я глаза.

– Перед комой мне удалось с ним немножечко поговорить. Всего пару минут. Он был совсем уже без сил. Еле-еле, по слогам… говорил…

– И что?

– Он много бредил… что-то бормотал, всё больше несвязное, непонятное, обрывки слов… даже какие-то буквы… Но кое-что мне удалось разобрать. Под конец он осилил несколько чётких фраз…

– Фраз? – тупо переспросил я.

– Да, несколько фраз. Я их всю жизнь помнить буду… дословно… и ты помни. Он наощуп нашёл мою руку, сжал её и тихо прошептал: «Любименькая… отцу, мамочке передай, сильно их люблю. Николаичу, Олюшке, Славуне, тёте Инне… Крестников – Михася, Ольку-малую поцелуй. Обещай! Толяну, братишке, дяде Паше, Серёге с работы… тоже передай. Ты им всем скажи… обязательно… Будем жить!»

Ленка всхлипнула и зябко затрепетала.

– Вот, Николаич, считай, тебе я передала…

И горько заплакала.

–…да, и ещё вот…, – глотая слёзы, добавила Ленка.

Она запнулась, на секунду притихла, будто что-то забыла. Затем продолжила:

– …он приоткрыл глаза… последний раз приоткрыл, и тихо прошептал: «Ленка, любимая, попросить хочу тебя… последний раз. Буду умирать – держи меня за руку. Крепко держи! И не отпускай. Мне очень страшно»…

***

В коридоре послышались мягкие шаги. Дверь приоткрылась и в палату тихо зашёл Денисыч. Мы вяло поздоровались, перекинулись парой пустых фраз. Погода, дела на работе, пробки на дорогах, то да сё. Старик держался молодцом.

Я обратился к нему:

– Денисыч, родной, я Ленку отвезу домой, пускай немного поспит. Я тоже немного вздремну, а потом, к утру поближе, вас сменить подъеду.

– Да ты не торопись, Виталь, вон тут койка свободная есть. Сам управлюсь. Уморюсь, так прилягу. Отдохну.

– Да я всё равно подъеду, Денисыч. Обязательно подъеду! – Я ещё раз крепко пожал руку дедушке.

– Ну, смотри сам…

Попрощавшись с Денисычем, я чуть ли не за шкирку потащил Ленку к выходу из мрачных больничных катакомб. Усадил её в машину. Не прошло и минуты, как она уснула. Отрубилась в одно мгновение. Ещё бы, вторые сутки на ногах. Немного отъехав от клиники и повернув на объездную дорогу, я притормозил у обочины. Решил постоять полчасика. Всё Ленка поспит уютнее, без лишней тряски. А я как раз воздуха немного свежего хватану, с мыслями соберусь.

Заглушив мотор, я вышел из машины. Тихонечко прикрыл дверь. И не разбирая пути, побрёл от обочины в темноту.

Сгущались сумерки. В темнеющем небе стремительно накалялись осенние звёзды. Среди туч проявился холодный ковш Большой Медведицы. Из-под грязных облаков зыркнула равнодушная луна, обвела оком грешную землю, криво усмехнулась, и тут же спряталась за рваную тучу. Надвигалась темнота…

***

Подъехав к дому кумушкина, я помог Ленке выйти из машины и проводил её до двери. Неестественно вытянувшись, она ступала по земле, как робот. Говорю: «Леночка, тут иди прямо». Механически идёт прямо. «Вот она, калитка». Поворачивается к калитке. «Смотри, тут ступенька». Осторожно поднимает ногу, заходит на порог. «Где твои ключи?» Машинально роется в сумочке, ищет и достаёт связку, долго подбирает нужный ключ. Не услышав от меня очередного распоряжения, молча замирает на пороге с окаменевшим лицом и связкой ключей в руке. «Леночка, вот этим открывай, жёлтым, фигурным, я видел, как кумушкин им открывал». Берёт жёлтый фигурный ключ. Открывает. Входит. За нею вхожу и я.

Я провёл её в зал, помог прилечь на диван, принёс из спальни небольшую подушку. Она свернулась на диване калачиком, закрыла глаза. Укрывая пледом неподвижную жалкую Ленку, я заметил, как по её лицу на подушку стекают слёзы. Впитываются в наволочку. Бесследно исчезают.

Я уходил, и разделённое надвое горе снова сливалось воедино и усиливалось в ней и во мне многократно. Я уходил, а Ленка оставалась одна в огромном пустом мрачном зале. Не сегодня завтра тут поставят две табуретки, а на них – массивный вишнёвый гроб с телом кумушкина. Двор наполнится чёрными платками, костюмами, плащами, зелёными пластиковыми венками, искренними слезами, а где-то – и фальшивой грустью. От таких мыслей я почему-то вдруг разозлился. Не буду больше ничего говорить! И Ленку утешать не буду! Всё уже сказано! И всё почти свершилось. Сколько можно. Нечего более говорить. Нечего! Скоро у кумушкина будет всё хорошо. Хватит мусолить! Мне надо идти.

Легонько тронув Ленку за плечо, я резко повернулся, быстрым злым шагом вышел из дома и прикрыл за собой дверь…

***

Мчался по пустынным проспектам как бешеный. Пролетев сломя голову на два красных сигнала светофора, слегка успокоился, притормозил ход, поехал осторожнее. Что это я так разошёлся? Наверное, нервы.

Хотел вначале отогнать машину в гараж, передумал. Всё равно через несколько часов возвращаться в онкологию. Поставил «Жигулёнка» у подъезда. Поднялся по лестнице домой, уставший, опустошённый и совершенно раздавленный. Дома меня ждали Олюшка, Мишутка и Оленька-младшая. Я позвонил им и Славуне ещё в обед, сообщил страшные новости. Всё мы прибывали в шоке.

Спал я плохо. Крутился в кровати, ворочался, вздыхал. Обрывки каких-то нелепых снов. Воспоминания. Смутные клочки мыслей, битые осколки прошлых бед. Хомяки. Базары. Шашлыки. Мелкие ссоры. Неурядицы. Суета. В полудрёме виделись мне какие-то квартиры, автомобили, деньги, накладные, выписки, кредиты, проценты, карьера. Вся эта материальная падаль бытия, эта липовой ценности дрянь, нагло вилась в голове и никак не хотела отпускать мысли. Промучившись в тяжких дремотных воспоминаниях, но так и не заснув, я поднялся с кровати. Зло отшвырнул одеяло. Прошёл на кухню, плеснул из фильтра воды, осушил стакан. Вернулся в спальную. Лёг. Задремал. Снова переворачивался, крутился, сминал ногами простыни. Знаете, друзья, такое душевное состояние, когда чувствуешь, что вот-вот может случиться что-то непоправимое. Каждую секунду может. И ждешь, ждёшь, ждёшь. Даже во сне.

Что ж. Вот я и дождался. В пять утра в мобильный ворвался звонок от Ленки. Помню её тихий голос: «Виталька ушёл. А нас рядом не было. Закажи в храме сорокоуст за упокой». Три скупых предложения. И конец…

***

Иван Денисович бессонно дежурил у кровати сына. Ночь выдалась тяжёлой. Кумушкин стонал не переставая. Даже мощные импортные препараты уже не справлялись со страшными болями. Не в силах наблюдать за мучениями сына, Денисыч летел на медпост, выклянчивал у медсестры дополнительную инъекцию обезболивающего, дрожащей старческой рукой совал ей мятую хрустящую купюру и, боясь не успеть, мчался обратно к палате. А через полчаса он опять бежал к горящей настольной лампе в конце больничного коридора, совал толстой злой дежурной деньги, и опять торопился обратно на свой стульчик. Чтобы, посидев у изголовья сына полчаса, снова бежать на пост и умолять медсестру сделать лишнюю инъекцию.

Нехотя сунув в халат очередную благодарственную купюру, сонная медсестра недовольно чмокала губами, вновь плелась по коридору и вновь вкалывала обезболивающий укол…

***

А ближе к рассвету кумушкин вышел из комы. Он на мгновение приоткрыл глаза, слепо пошарил рукой по койке, дёрнулся и вдруг начал задыхаться – громко, хрипло, со свистом, моляще. Денисыч подскочил к кровати, ухватился за спинку и… и ничего! Что он мог поделать?! Трясущимися руками он гладил сыночка по голове, по ногам, пытался поймать его за руку, пытался сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить его участь. И не мог. Ему оставалось только суетиться, терпеть и плакать.

А Виталька стонал всё громче, судорожно комкал в кулаках простынь, царапал скрюченными пальцами одеяло, изгибался и, страшно задыхаясь, пытался сбросить с себя и простынь, и одеяло, и трубки, и пижаму, и всё, что ещё связывало его с этим бренным жестоким миром. Наконец, кумушкин выгнулся всем телом, упал на измятый больничный матрас, вытянулся… и затих. Под боком кумушкина, поблёскивая, плакала крошечная медная иконка Девы Марии.

Старик покачнулся. Как подкошенный рухнул на стул у кровати. Ссутулился. Сжался весь. Истлел. Поник. Угас.

«Виталька умер, – чуть слышно прошептал дедушка, тихонечко заплакал и сквозь слёзы добавил: – Вот и пережил сына». Его острые старческие плечи едва заметно вздрагивали в серой предутренней мгле.

Наваливался угрюмый рассвет…

Как люди поминки празднуют

А потом были похороны – страшный, тяжёлый ритуал, придуманный много веков назад заинтересованными тёмными силами. Каждый шаг похоронного распорядка, каждая его минута и каждая слезинка – гнетущие угрюмые мгновения, которые запечатлеваются в памяти навсегда. Фотография в траурной рамке, деревянные табуретки и огромный в полотенцах крест, тяжёлый лакированный гроб-саркофаг, растравливающий душу духовой оркестр, от стонов которого щекочут горло неприятные невидимые бубенцы, катафалк, тяжёлый аромат ладана и расплавленного свечного воска, обязательный чёрный цвет одежды присутствующих, тоска и скорбь даже в малейших деталях процессии – реквизит подобран кем-то в истории человечества весьма тщательно. Он навязывает мысли о никчемности, скоротечности, бренности человеческого существования. Он выстраивает чудовищный образ человека-временщика, человека-пользователя, человека-арендатора Мироздания, человека-праха в этом прекрасном, вечном, бесконечном мире. Попавшие в процессию люди вынуждены терпеть липкую грязь похоронных энергий и беспрекословно подчиняться мрачному распорядку, выполняя все его установки и требования. В этом мне пришлось убедиться ещё раз.

Траурная процессия тихо шуршала обувью, куртками, пальто, искусственными венками и полотенцами. В строю раскачивались мрачные, вспухшие от слёз лица. Оркестр тоскливо засканудил «Гори, гори, моя звезда…» Шествие вздрогнуло. Съёжилось. Покачнулось. Зарыдало. Какая-то бабуля-соседка, всплеснув руками, заголосила причитающим нечеловеческим визгом. Дядя Паша, тётя Инна, Серёга – наши с кумушкиным общие друзья, Славуня, Олюшка, я, закусив губы, медленно дефилировали в этом зловещем чёрном клине.

Теряла сознание мать. Подхватив её на руки, толпа болтала флакончик с нашатырным спиртом, крутила пробочку, обмакивала ватный тампон, подносила флакушку с минеральной водой… Иван Денисович и Толик шли чуть-чуть поодаль. Их окружал ореол неживых траурных венков с дешёвенькими пластмассовыми цветками. На чёрных ленточках этого хлама золотились прописные соболезнования, за деньги намалёванные в ритуальном бюро – позорное дежурное чтиво во благо соблюдения протокола! Прописанные на траурных тряпочках постулаты лицемерия. Не было сил на это смотреть… И я утыкался глазами в землю, смахивал ладонями с глаз солёные брызги и непослушными губами тихо шептал: «Кумушкин, я тебя люблю! Прощай, бродяга. Скоро увидимся, бэшкэ́тнык»…

***

И было промозглое каркающее кладбище. И поминки тоже были. Гудящее, чавкающее кафе, столы с закуской на сто пятьдесят персон, до поры унылые лица. Люди кушали, выпивали, смаковали, закусывали. Как я ни пытался продавить борщ, ложка в рот никак не шла. Бился я с этим борщом, бился, всё впустую. Не одолел борщ. Оглянулся, отрешённо посмотрел в зал. Кроме Олюшки, Славуни, Серёги, тёти Инны и дяди Паши, заметил за столом ещё человек десять близких кумушкину людей. Братик Толик. Отец и мать. Два друга Иваныча – сосед по улице и с работы парень. Им всем тоже было не до еды. Словно выискивая отдушину в этом причмокивающем чужом зале, мы жадно высматривали друг друга среди жующей, хлебающей, временами отрыгивающей толпы.

А притихшее кафе, тем временем, понемногу начинало поджужживать. Лилась водка, коньяк, вино. Охмелевший пузатый мужик, лихо закинув очередную рюмаху, пьяненько потянулся за компотом. Стакан нетвёрдою рукою – хвать! И мимо! Стакан – вдребезги, компот – на брюки. Разверзлась приглушённая базарная брань по поводу тесноты, духоты и никудышных официантов. Чувствую, появилось предательское желание просто выйти из-за стола, просто взять невоспитанного жиробаса за шкирку, вывести на улицу и так же просто припечатать ему в морду. Два раза. Какая-то подпитая обрюзгшая мадам недостаточно тихо вдруг заспорила со своей подружкой: «Не надо, Людка! Не на-а-адо! Так нельзя. О мертвяках – или хорошо, или ничего!» Мы в шоке. Сидим, вжали голову в плечи. Молчим. Хорошие, добрые вы люди! Ты, твердолобая немилосердная мадам, ты, Людка, и ты, мужик с компотом. Да-да, хорошие! Забыли вы только об этом. Крепко забыли! Что же о кумушкине можно «ничего» сказать? Или, тем более, «плохо»? Мертвяком во всеуслышание назвали… Да ладно уж! Бестолочь, она хоть в Европе, хоть в джунглях Никарагуа бестолочью и останется…

***

Пьянка живо набирала обороты. После наваристого ароматного борща подали пюре и мясной гуляш, тефтели и жареный хек. Официанты ещё щедрей подставили на столы водочки. Разлили. Хоп-па! Киданули. Ещё полней чарку! Хоп! Хоп! Хоп! Ещё! Вполголоса загалдели о погоде и политике. Ещё по сотке горькой! «Только бы песни орать не начали! – опасливо подумал я. – Вот это будет номер!» Слава Богу, к песням не перешли. Снова чуть-чуть поддали. Застолье загомонило о рекордном урожае картофеля, ядрёных зерновых и, конечно же, о полученных с этого личных барышах. Кто-то вышел в коридорную курилку и там, пьяненько перебивая соседа, красочно стал описывать, «какую крутую тёлку он подснял недавно» и что он с ней проделывал предыдущие две ночи. В подробностях. «Краса-а-ава!» – глубоко затягиваясь сигаретой, одобрительно завидовал собеседник. «Дык это ещё не всё-ё-ё!» – бахвалился гость.

«Господи, дай мне сил!»

***

Короче говоря, друзья, что можно сказать в большинстве своём о городских поминках? Не словом помянуть ушедшего собираются люди, а тупо выпить и пожрать на дурняк. Именно выпить и именно пожрать!

Впившись в стул, рядом со мной застыла Ленка. Сидит как тень. Тоже не ест. И тоже исподлобья наблюдает за празднованием поминок. «Неудобно как-то, – поглядывая на аппетитно закусывающих присутствующих, подумал я. – Нужно хотя бы в салатике для виду поковыряться. Чтобы не выделяться». Сижу, ковыряюсь в тарелке, оливьешку слева направо перекладываю, а потом справа налево её же и перегружаю. Вилкой футболяю по кругу поминальную тефтелину. И размышляю.

Любят люди свои родные мегаполисы. Во всём мире любят. Французы и англичане, русские и украинцы, итальянцы, испанцы, португальцы, немцы. Каждый из них чрезвычайно горд за свои каменные джунгли. Кто-то даже прихвастнёт, что он, дескать, местный горожанин чуть ли не в пятом поколении, и о красотах родных пейзажей знает больше, чем кто-либо.

Парижанин рад поведать о многом интересном. В первую очередь, он расскажет гостям Парижа о французских усадьбах средневекового дворянства – шато, об их истории, архитектуре, парковых и скульптурных ансамблях. Ценителям всего мира известны знаменитые винодельческие хозяйства – шато Версаль и шато Шамбор. Любителям национальной флоры – пожалуйста, сказочные дубы, сосны и акации Булонского и Венсенского леса. Объяв Париж, они придают столичным окрестностям ауру волшебную, и даже мистическую. Влюблённым – Эйфелева башня и Елисейские поля. Романтикам – Лувр, Центр современного искусства Жоржа Помпиду, Триумфальная арка, Собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари). Городу влюблённых есть чего показать. Спроси́те любого парижанина, и он вам ответит, что Парижем хотя бы раз в жизни должен насладиться каждый человек. А он-де, счастливчик, не просто наслаждается – он живёт в этом великолепии!

Киевлянин предложит гостям полюбоваться соборным убранством Александровского костёла, пёстрой красотой Подола, живописной панорамой Владимирской горки, оживлённым Андреевским спуском, в одном из невысоких домов которого когда-то проживал великий мистик и драматург Михаил Булгаков. В цветущих каштанах и пахучих липах утопают Михайловская площадь, Крещатик, Киево-Печерская лавра, бульвар Тараса Шевченко (Бибиковский бульвар). А кто пробовал Киевский торт? Или котлеты по-киевски? Объедение, правда? Любой шеф-повар восхвалит эти знаменитые рецепты.

Коренному жителю Рима тоже есть чем удивить приезжего гостя. Где расположено самое маленькое государство в мире – Ватикан? Правильно, в Риме. И тут же темпераментный римлянин пустится в увлекательное повествование! Он расскажет о Пантеоне – древнейшем храме, хранящем останки самого Рафаэля, покажет потрясающий амфитеатр Колизея с высокими пятидесятиметровыми стенами. Собор Святого Петра, Сикстинская капелла, Капитолий, Римский Форум. Сколько усилий приложили предки, чтобы сохранить для потомков эти многовековые достопримечательности! А как насчёт отведать спагетти по-римски? С сыром, базиликом и чесночком? Такого вы ещё не едали!

Португалия – и вовсе не государство, а сплошной европейский курорт. Мягкий климат Атлантики плюс недорогие курорты Калдаш-да-Раинья, Эшторила и Фа́ру давно превратили эту страну в рай для миллионов туристов. Один из красивейших городов мира – Лиссабон, раскинувшийся в долине реки Тежу, покажет старинный замок Сан-Жоржи, Кафедральный собор Се, церковь Богоматери Мадри-де-Деуш, дворец Митра. Десятки радужных фонтанов, плоская брусчатка старинных улиц и переулков, площадь Рештаурадореш с великолепным розовым дворцом Паласио-Фош придают Благословенной бухте Лиссабон вид исключительно изысканный и живописный.

Не забудем и старушку Британию – Соединённое Королевство Великобритании. Надув щёки, англичанин похвастается старинными графскими усадьбами Хэтфилд-хаус и Уилтон-хаус, седой неторопливой Темзой, Вестминстерским дворцом, средневековой громадой Тауэрского моста и легендарным Биг Беном, отсчитывающим ход времени уже практически два столетия. Букингемский дворец, Собор Святого Павла, Трафальгарская площадь, Пикадилли, Гайд-Парк – как можно пройти мимо? А знаменитое на весь мир вечернее лондонское чаепитие?!

Русским людям, так и вовсе говорить, не переговорить о доме своём родном, необъятном, милом. Сколько всего чудесного в нём вмещается! «Россия – это не государство, – часто любила повторять Екатерина II Великая. – Россия – это целая Вселенная!» Россиюшка, земля древняя… Русь мощная, непобедимая. Трепещет душа и слёзы оттого, что есть, что живёт, здравствует и будет жить в лета вечные святая Русская земля! И нет ей ни границ, ни износу, ни истощения, ни времени. Земля непоколебимой веры, земля славных ратных подвигов, земля несгибаемого духа. Земля-победитель злобной фашистской нечисти. Родина святых предков. Обитель будущей цивилизации.

Москва, Питер, Волгоград, Севастополь, Новороссийск… Прекрасные русские города! Города-герои Великой Отечественной. Города-музеи. Города-бастионы. Однако, не мегаполисами Россиюшка велика, но своими людьми, святыми местами, верой, душой, надеждой.

Троице-Сергиева лавра в Сергиевом Посаде – городе преподобного чудотворца, подвижника земли Русской Сергия Радонежского, благословившего князя Дмитрия Донского на Куликовскую битву.

Оптина пустынь (Свято-Введенская) – мужской монастырь близ города Козельска Калужской области – обитель оптинских старцев, основанная ещё в XIV веке раскаявшимся буйным разбойником Оптием.

Псково-Печерская святая обитель – патриархальный монастырь, многовековая духовная твердыня, скрывающая под фундаментом «Богом зданные пещеры» – таинственный подземный некрополь. В Псково-Печерском монастыре подвизался один из наиболее известных православных старцев современности, молитвенник и духовник старец Иоанн (Крестьянкин).

Монастырь Валаам на Ладожском озере (его ещё называют Северный Афон). О, сколько видных деятелей политики, науки, искусства, религии, поэтов, писателей, музыкантов, да и просто обычных мирян черпали в «монашеской стране» Северном Афоне дух вдохновения, просветления и очищения!

Нижегородская область, посёлок Дивеево. Именно в Дивеево, в одном из самых почитаемых святых монастырей, около двухсот лет назад творил чудеса духовного подвига и смирения святой старец Серафим Саровский (Прохор Мошнин).

Московский Храм Христа Спасителя, Успенский собор во Владимире, Собор Воскресения Христова на Крови в Санкт-Петербурге, Великоновгородский Софийский собор, Казанский Никольский кафедральный собор. Несть числа святым местам земли русской. Милая великомученица Россиюшка, праведная, трогательная, чистая… Нет, не мегаполисами Россия велика, но своими людьми, надеждой, душою своей, сияющей в лоне земель русских.

***

Развалившись на несколько кусочков, тефтелька признала своё поражение. Я отложил вилку и продолжил горестно размышлять. Города мира! Мегаполисы! Все эти ваши дворцы, площади, офисные центры, многоэтажные жемчужины небоскрёбов, урбанистические панорамы… Всё так гламурно, насыщенно, многогранно. Всё так живенько! Красиво, но бездушно. Вызывающе, но пусто. Современно, но лицемерно. Вы очень изменились, современные города мира. Сегодня вы уже не те, коими были ещё тридцать, пятьдесят, сто лет назад. Совсем не те! Сегодня вы равнодушно-каменные, железобетонные, пластиковые, стеклянные. Прагматичные, расчётливые, ко всему презрительные, модные. Битком набитые дымящим транспортом и суетливыми хмурыми людьми. Вы такие разные, современные мегаполисы. И при этом вы совсем одинаковые.

Какое различие между столицей одного государства и столицей другого? А между азиатскими и европейскими мегаполисами какое различие? А между австралийскими и американскими? Никакого! Технократический век стёр грани, погубил самобытность, лекально упростил направления и стили, личности и характеры. Везде одно и то же – миллионы тонн асфальта, бетона, тротуарной плитки, круглосуточные брызги неоновой рекламы, колонны автотранспорта, струны небоскрёбов и километры высоковольтных кабелей. Гламур, модерн, карьера, лицемерие, полуобнажённые женские прелести, извращённые человеческие ценности. А над всей этой дымящей, галдящей, бибикающей и бесстыдно оголившейся клоакой возвышается её величество Условная единица.

При внешней схожести современных мегаполисов есть ещё одна удивительная схожесть – способность соблазнять людей. Не очаровывать, не увлекать, а именно соблазнять. Схожесть эта проявляется в парадоксальной любви горожан к отчему каменному мешку, в извращённой страсти жертвы к своему инквизитору. Очень часто влюблены люди в свой родной мегаполис. С детства влюблены. Искренне, по-настоящему, трепетно. Признаниями в любви к тому либо иному мегаполису пестрят газеты, журналы, телепередачи, реклама, личные аккаунты пользователей в социальных сетях. Да только вот сам мегаполис никого из них не любит. Да и не любил никогда! Не создан он для любви. Не его это природа – любовь. Внешняя гламурность мегаполиса, его вызывающая роскошь – это как нарядное убранство деревянной труны. Снаружи картинка торжественна, красива, богата, изысканна, а внутри – сплошные слёзы, поломанные судьбы, разрушенные семьи, разложившиеся тела, смрадная вонь и гнилая вода. Наркотики, алкоголь, вечно голодненькие детишки-сироты, насилие, торговля собой за монеты… да что там говорить.

Так день за днём, срезая очередного человека – чьего-то брата, мужа, иль отца, иль жёнушку, сестричку, маму, сына, дочь, расправляется мегаполис со своими поклонниками. Так день за днём рукой брутальной правит бал Система! И падает в могилу покорный человек, словно увядшей розы съёженный бутон. «Гори, гори, моя звезда…» трубит оркестр. И в обмороке мама. И похоронный клин идёт. И чавкает затем кафе. И поминки текут рекой спиртного. И в рамке фотография. И ленточка на ней…

И я сижу, глотая слёзы… И друга больше нет со мной…

***

Как я ни старался, так и не смог одолеть хотя бы маленькую вилочку салата. Смотрю, поминки совсем распоясались. Гудят, бурлят, вливают, крякают, вытирают салфетками засаленные слюнявые рты, что-то кому-то бурчат, доказывают! А я и дальше сижу себе тихонечко на стульчике, разбираюсь с доводами.

Современный город, каким бы он ни был привлекательным, опасен для человека. Опасен, понимаете? Город убивает. Современное мироустройство убивает. Система убивает. Они уничтожают людей безо всяких аллегорий. В прямом смысле. Убивают бездуховностью и некачественной пищей, аморальностью и грязной водой. Они убивают медикаментами, как будто помогающими захворавшим бедолагам. Они убивают повальным насаждением иллюзорных ценностей, которые превращают мужчин и женщин в расчётливые банкоматы и похотливые разукрашенные куклы. Они убивают карьерой, которая, вроде бы, должна была сделать каждого горожанина счастливым, но почему-то, в итоге, так никого и не сделала.

Мегаполис расправляется с каждым из нас спокойно, бесстрастно, неумолимо, беспощадно. Система перемалывает нас стальными фрезами убогого бытия. А мы ей изо всех сил в этом помогаем. Маниакально, с упорством фанатиков, мы истязаем себя – травимся сигаретами, заливаемся алкоголем, обкалываемся и обнюхиваемся наркотиками, обжираемся жирным мясом, захлёбываемся стрессами, горим жадностью и завистью, упиваемся лицемерием. Гниём заживо. Гниём сердцем. Сопреваем душой.

Мы разрываем своё сознание тупыми голливудскими боевиками и мультфильмами, циничными шоу-программами, дебильной музыкой, залипшими в похоти порносайтами, идиотскими компьютерными стрелялками и драчками. В таком же русле воспитываем и своих детишек. И при этом, фальшиво улыбаясь и надеясь, что беда не постучит в наши двери, искусно делаем вид, что все счастливы и всем довольны. Убеждаем друг друга, что онкологические заболевания – это «всего лишь» пара-тройка тысяч умирающих на миллион здоровых людей в год. Что это не зацепит нас никоим образом. Что наша хата с краю. Какое заблуждение! Невероятный самообман! Ни один из нас при нынешнем образе жизни не может быть уверен в том, что сегодня поедет в отпуск, а через неделю не угодит в онкологический центр. В отделение сестринского ухода. В казённую койку, провонявшую приторным серо-зелёным гноем…

***

Мы, человечество, отвернулись от Отца, подвели и очередной раз предали Его. Отдаляясь от Создателя, день за днём мы бездумно следуем за чьими-то лживыми истинами. Куда они направляют нас? В никуда! В железные больничные койки, в кромешную тьму духовного невежества, в объятия эгоизма и корысти. День за днём мы шагаем в это «никуда», не понимая порочности и бессмысленности своего движения.

Ведомая квазиправдами технократических псевдопророков, цивилизация вступила в уникальную фазу своего развития – стадию лабильного существования. Равновесие зыбко и нестабильно. Проснёмся, опомнимся, стиснем зубы, постараемся – и человечество пойдёт на поправку. Воцарится рай на земле. Кругом будут жить счастливые и здоровые люди. Продолжим спать и сонно купаться в утехах, изберём Путь ничегонеделания – и мир рухнет в пропасть.

За нашим окном разгорается новый день. Это не просто очередные земные сутки. Это кусочек бытия, когда ещё не поздно исправить положение дел, изменить себя, отказаться от пагубного образа жизни, очистить помыслы, устремления, мечты, полюбить Природу, мамочку-Землю, вспомнить о заповедях Божьих.

В этот новый день, я уверен, мы очнёмся от кошмара, который сами же и производим на планете. Очнёмся, встрепенёмся, осмотримся и воскликнем: «Господи! Да что же такое происходит? Что же мы творим!» Только так. Ведь иначе будущее наше, и наших детишек, и наших внуков, и даже правнуков окажется весьма плачевным. Зацепит всех. И, поверьте, «крайних хат» не будет…

Конец третьей книги.

Продолжение следует …