ГАМЗАТОВ ПРОТИВ АДАЛЛО

— А какую роль во всем этом играл Расул Гамзатов? У вас была какая-то конфронтация?

— Конфронтации как таковой внешне не было. Внутренняя была. Если бы я сейчас заговорил о конфронтации… это бы нелепо было. Он, ну… слон! А я мурашка! Так скажут. Ведь реклама Расула продолжается и сейчас. Если бы он был жив, я задал бы ему вопрос. Он оклеветал меня! «Адалло сказал, что всех русских надо уничтожать». Я ему писал из-за рубежа: «Скажите, Расул, где, когда, на каком радио, в какой газете, на каком митинге я такое говорил? Назовите мне источник!» Это была жуткая, провокационная гадость! Но это вам не надо. Меня будут обвинять, что вот он умер, тогда не ответил, а я вот сейчас…

— А что, вы думаете, что мертвым возражать нельзя, что если ты мертвый, значит прав? Значит победил?

— С одной стороны, есть такая поговорка: «О мертвых либо хорошо, либо ничего», но с другой… Они же не жалели тех, кто давно умер, кто уже не мог за себя вступиться?!! Они же имама Шамиля растаскали! Они же Халилбека Мусаясула не пожалели! А Нажмутдин Гоцинский? С ним они что сделали? Но когда ветер переменился, Расул первым кинулся кричать, какие они были хорошие! О нем много что есть сказать, но уж слишком у меня много недоброжелателей.

Я так же не могу видеть, как бездари, настоящие бездари лезутв литературу! Создавая подстрочники несуществующих произведений, они толпами шли в писатели и поэты. Не поняла? Ну, представь, что ты плохой поэт, вообще не поэт и ничего из себя выдавить не можешь. Тогда ты берешь и пишешь на русском языке якобы подстрочник, с банальными мыслями и образами. Потом находишь того, кто сможет придать пустым словам кое-какое звучание и готово: есть русский перевод несуществующего стихотворения. А уже потом ты сама переводишь его с русского на родной язык.

Это было повальное бедствие в советские времена! Уверен, сейчас мало что изменилось. Когда-то давно мне предложили издать мою книгу. Это должна была быть двуязычная книга. Билингва. На одной странице стихи на родном, на другой перевод. Я тогда удивился, с чего вдруг такая милость, почему мне первому? Но согласился. А потом узнал, что такое предложение было сделано почти всем членам СП Дагестана. И никто не согласился. Понимаешь почему? Любому знающему оба языка стало бы ясно, что переводы на голову выше, чем сами стихи на родном языке! Недавно один профессор принес мне книгу. Антологию аварской поэзии. Там есть все, кроме меня. Я не прошусь туда, к ним, я терпеть не могу отару, стадо! В пастухи бы я еще пошел, а в стадо…

— Может, все-таки назовем «ИХ» по именам?

— Мне хотелось бы назвать хоть одного аварского современного поэта, но сложно. Есть те, что более-менее… Что-то я деликатничаю! Все они очень трусливые, у них в душах, в мозгах сидит цензор, который сидел и в советское время! В горле у них сидит! Они не могут писать ни о чем, кроме того, что позволено писать. И все они, как гусь: чуть ходят, чуть плавают, чуть летают.

— Адалло, в свое время вы ратовали за создание шариатского государства. Вам до сих пор кажется, что это оптимальный вариант для Дагестана?

— Ты знаешь, что сказал Дудаев? В его большом кабинете шло какое-то заседание. И все кричали: вот есть шариатский закон, давай строить исламское государство. Дудаев встал и сказал: «Да. Будем создавать исламское государство и вводить шариатские законы». Потом сделал паузу и добавил: «Но только скажите мне, где мусульман-то взять?» И я за ним могу повторить то же самое. Так что я хотел бы шариатское государство, но нет мусульман.

— Я родилась в Дагестане. Но где будет мое место в вашем государстве?

— Твое? (смеется) Со мной рядом! Если ты христианка, если ты иудейка, мусульманин, женившись на такой женщине, обязан создавать ей условия, чтобы она могла отправлять свои религиозные культы. Так вот, и в хадисах, и в Коране женщина очень высоко поставлена. Ты, по-моему, несправедлива. Ты должна радоваться, что ты женщина. Мужчина отвечает за тебя перед Всевышним.

— «Мужчина отвечает», значит, имеет право решать и указывать, как мне правильно жить, а я даже не всегда уверена, есть ли у него душа!

— Видишь ли, мужчина во всяких исторических событиях участвовал, и его кругозор расширился. Он все-таки шире смотрит на вещи. А женщина… Смотри, вот тарелка. Предположим, кто-то покушал и ее надо помыть.

Если буду мыть я, то мне придется мно-о-о-го раз ее мыть. А вот женщина взяла и раз!

Одним движением вымыла начисто! Почему? То, что женщине дано, мужчине не дано! И не вторгайтесь в дела мужские!

— Значит, мое дело хорошо мыть тарелки? Спасибо

— (смеется) Ну почему только тарелки. И я же тебя не гоню на кухню, лежа на диване! Я же сам в это время под дождем иду рубить лес!

— Как вы ловко уходите от ответов! И так галантно! Экскурс в историю после того, как приговорили меня к тарелкам!

— Ты хочешь, чтоб я прямо бах! и сказал?

— Да! Я хочу бах!

— Тогда скажу. Вот, слушай! Ты настолько невежественна в исламе, настолько далека, настолько враждебно тебе это и настолько несправедливо это с твоей стороны! Я потому так мило говорю, что вижу твое ребячество.

Адалло: «Я тоскую по временам настоящих мужчин»

«Я только раскрыл сундук своих историй, сказал Адалло, когда мы прощались после несколько часового разговора, и ты уже уходишь. А у меня еще осталось на 1000 и 2 ночи!» «Я еще приду», обещала я. И пришла.

— И на чем мы остановились в прошлый раз?

— Вы утверждали, что хиджаб это благодеяние для женщины, потому что даже в старости кожа ее остается гладкой. А я говорила, что нежная кожа это очень актуально для Дагестана, где женщины в горах таскают на спине огромные вязанки дров и рожают на дороге.

— Ты что-то преувеличиваешь. Женщина всегда чувствует, когда она должна родить, и никуда не идет. Это твои мозги кто-то затуманил…

— Первый вопрос, который мне задавали все, кто знал, что мы с вами встречались, это: «Он ваххабит?» Вы ваххабит, Адалло?

— Люди, выступавшие в мою защиту, говорили, что те же Кадыровы, которые воевали против России, стреляли и убивали, сейчас у власти и властью обласканы, а Адалло, не державший оружия в руках, разыскивается, как международный террорист.

Ну так что, мы с тобой прорываемся куда-нибудь дальше?

— Ладно. Обратимся к поэзии. За вас в свое время вступился ПЕН-клуб. Обратился с прошением к президенту, чтобы вам разрешили вернуться. А чуть раньше такое же прошение подавалось в связи с делом Алины Витухновской, задержанной по подозрению в торговле наркотиками. Но получается, что поэты это такая особая каста. Как вы полагаете, к поэту действительно надо подходить с другими мерками, и талант оправдывает все?

— Видишь ли Нет, не должно так быть. Перед законом все равны. Про вашу эту как ее Витухновскую, да? я что-то слышал, сейчас уже не помню. Но если она талантливая, если она полезная родине, то почему родина оставила ее до того, что она вынуждена была торговать наркотиками? Почему ее не обеспечивали? А со мной За меня вступались не только как за поэта, там были и личные симпатии. Во-первых, Андрей Битов, мы с ним много раз встречались, беседовали. Фазиль Искандер это давнишний друг мой. С Приставкиным я очень хорошо знаком. С Вознесенским. И они понимали, как мне кажется, что никакой я не международный террорист. Никого я не взорвал, никого не убил, никого не призывал. Это все ваши газеты раздули!

Вот недавно была встреча с правозащитниками по поводу похищенных молодых ребят. И я сказал, что надо послать письмо президенту России, потому что он, наверное, ни о чем не знает. А если он уже получит письмо и все равно ничего не изменится, то, значит, нам самим нужно будет убирать свой двор. Как на меня шипели! Говорили: кому угодно такое можно говорить, а тебе нельзя!

— Ну, правильно. Когда вы говорите «убирать свой двор», это звучит двусмысленно. Но давайте сейчас о другом президенте. О Муху Алиеве. Ваша недавняя встреча…

— Я был в селении, когда мне позвонили и сказали: завтра назначена встреча с президентом. Через полчаса снова звонят: нет, не завтра, а сегодня в 4 часа вас ждут. Мне пришлось тут же выехать, успел! Вхожу, а там камеры стоят, телевидение. Я даже удивился, я не думал, что будут показывать.

— Похоже, что Муху Алиев, позвав журналистов на вашу встречу, таким образом хотел заявить о своем покровительстве.

— Власти никогда не баловали меня покровительством, иначе, может быть, и я потерял бы свое лицо литератора. Ведь смотри, такое случилось, к сожалению, почти со всеми нашими пишущими. А если Муху и покровительствует, то он покровительствует не «экстремисту» Адалло (на суде я был очищен от всех обвинений, ни одного свидетеля и ни одного доказательства моей вины не было представлено), и не Адалло-поэту покровительствует Муху, а человеку, болеющему, как и он, за Дагестан.

— Пять лет вы прожили за рубежом. Каким нашли Дагестан после возвращения?

— Богатым. И очень нищим духовно. Я тебя уверяю, где есть духовное, там нету места материальному! А где есть материальное, там нет места духовному. Это взаимоисключающие вещи. Пойми, это не призыв к бедности и нищете. Скорее, к скромности, как в еде, так и в быту.

Беседовала С. АНОХИНА

«Настоящее время» № 3-4 2007

Поэт и время: в анфас и профиль

Адалло: «Я признаю только поэзию борьбы»

Далеко не со всем, что происходило в недавнем и далеком прошлом и что имеет место в настоящее время, поэт и гражданин Адалло может согласиться. О его яркой фигуре, нередко бунтарной и мятежной душе известно не только в Стране гор и языков. Также и с Адалло можно не во всем согласиться. Поэт удостоился самых разных оценок о своей личности и поэзии, причем от восторженных похвал до обидных обвинений. Но бесспорно то, что он, безусловно, неординарная личность, открытая для разговора, ничуть не равнодушная к наследию былого, вопросам настоящего дня и заметно переживающая за судьбы Дагестана и дагестанцев.

— Есть некий подход в литературоведении, что поэзия Дагестана делится на период до Расула и после него. До этого времени у нас гигантов как бы и не было. И через каждые пять лет, по юбилеям, нас в этом упорно убеждают.

— Поэзия — это оппозиция, но правдивая. Это борьба, обязательно борьба.

— Генрих Гейне говорил, что «Все трещины мира проходят через сердце поэта». Выходит, через их сердца они не прошли?

— … я признаю только поэзию борьбы. Я поражаюсь этим невероятным находкам поэзии борьбы в прошлом, которую перечеркнула поэзия советского периода. И в своей поэме «Живой свидетель» я должен был продемонстрировать возможности аварского языка. Она вышла отдельной книгой. Сюжет ее таков: каждый раз, когда на Кавказе разворачиваются крупные события, мой главный герой воскрешается, участвует в них. И каждый раз он погибает. И не потому, что слаб, а потому, что предателей каждый раз становится все больше.

— Получается, что предатели, указанные вами в поэме, продолжают свою работу и в поэзии, языке, культуре?

— Более того, сейчас в массовом порядке появляются книги о предателях…

— В свое время вы возмутились порядками в писательской среде и в «Махачкалинских известиях» опубликовали статью «Почему я вышел из Союза писателей Дагестана»? Как смотрите на то громкое выступление сегодня?

— Надо ударить топором и выбросить поэзию, нашу конъюнктурную поэзию (это конец XIX и начало XXI века). А потом соединить старую поэзию с современной. И на ней воспитывать молодежь. В этот период не было поэзии — она лакейская, там нет борьбы. Даже в лирических стихах должны присутствовать элементы борьбы. Иначе — это не поэзия.

— Сегодня в поэзии все же не та востребованность, что раньше. И откликов на свое творчество поэт слышит все реже и реже.

— Книгоиздатель Мавраев в Темир-Хан-Шуре выпускал книги по 50 экземпляров. Но каково их великое значение! Всегда бывает один на десять тысяч, который берет на себя груз и несет его. Я тоже пишу для тех, кому поэзия нужна. Я же пишу стихи для чабанов, а не для баранов: бараны все равно ничего не поймут — им не дано.

— Как вы относитесь к Союзу писателей сегодня?

— Сейчас писательской организации, по сути, нет, площади, как я слышал, переданы в аренду. В организацию принимают кого попало.

— Писатели сами жалуются, что они обижены и государство отвернулось от них…

— Тот поэт, который ждет помощи от государства — он раб этого государства. Он будет поэтом, но рабским поэтом. Если бы государство было нормальным, можно было бы хоть промолчать. Но когда нагло, открыто неграмотные люди в галстуках становятся завкафедрами, министрами и начинают призывать и учить нас новой жизни — это невыносимо. Они — дети старого времени: только перекрасились. Вот Ленин говорит, что надо уметь лгать, учиться умалчивать. Они поэтов и научили этому — врать.

Удивительно, что аварцы помнят те произведения, которые основаны на фактическом, а не вымышленном материале. Это – загадка национальной литературы. Остальное просто стерлось из сознания. Загадка, да?

— В русской литературе есть свой золотой и серебряный века. У нас золотой век наступил или его время еще впереди?

— Деление на серебряные и золотые века для нашей поэзии не подходят. Я знаю поэтов прошлого, которые писали не хуже меня и моих современников.

— Вы считаете себя политичным поэтом? И вообще должен ли поэт активно вмешиваться в общественную жизнь?

— Говорят политика — грязная вещь. Это говорят грязные люди. Ведь пророк Мухаммад (с. а. с.) был политиком. Шамиль — стопроцентный политик, мусульманин, и почему-то в их руках политика не была грязной! Политика — это все. Она есть даже в любовной поэзии. Политика и есть поэзия, она должна присутствовать в литературе незримо. Нас окружает политика, и как можно в нее не вмешиваться. Надо вмешиваться в политику. Говорят, вот это политическая поэзия, а это — нет. Неправда. Говорят, поэты не должны вмешиваться в политику. Это чушь. Надо не вмешиваться в политику, надо заниматься ею, обязательно быть в ней. Особенно поэту.

Беседовал Милрад ФАТУЛЛАЕВ

26 ноября 2010 №46 газ. «Настоящее время»

Поэзия против яда

Поэт должен быть чист и прям

В гостях у «Литературной России»

легенда Дагестана — знаменитый аварский поэт

Адалло Алиев

— Адалло… Как к вам правильно обращаться?

— У нас не принято называть отчество у старших. «Мухаммад Мухаммадович» — так не говорят. Но оттенок в произношении имени «Мухаммад» и твоё выражение лица будут заменять обращение по отчеству.

— Известно, что вас многое связывало с русским поэтом Юрием Кузнецовым. Не могли бы вы поделиться историей вашего знакомства?

— Да, мы были хорошо знакомы. Начну вот с чего. Меня переводили многие. Наверное, человек 18 или 20 разных писателей в разное время. Если перевод был на уровне, я допускал это, несмотря на какие-то порой жёсткие расхождения. Однако, понимаете, я всегда ставил на весы свой оригинал на своём языке и перевод. Но однажды мне пришлось полностью уступить Кузнецову. Речь идёт о моём стихотворении «Старик»: этот старик идёт, с того самого дня, как помнишь ты себя на земле, как тень, впереди тебя; ты идёшь по полю, а он подымается на гору; пока ты на гору подымаешься — он уже спускается; ты переходишь леса — а он уже там; и так он продолжает идти и идти… И конец такой: этот старик — я. Выразить эту мысль поэтически оказалось очень трудно. И на аварском языке, на котором я пишу, у меня не получилось её сделать, как яблочко, кругленькой. Я не доволен своей концовкой. Но, когда я увидел перевод Кузнецова этого стихотворения, признал, что это единственное стихотворение, которое кто-либо из переводчиков сделал лучше моего аварского оригинала. И я, не стесняясь, читаю его на русском языке и говорю при этом, что оно намного лучше на русском. Вот это мастерство: когда произведение становится фактом литературы на другом языке — это не мертворождённое произведение. Он оживил его на русском языке. Это оживление я осознал так. Случайно смотрю телевизор — и вижу североосетинский кинофильм по этому моему стихотворению: там также идёт старик! Только они его в какие-то лохмотья одели — лезет по скалам какой— то уродливый и т. д. При этом они ни на переводчика, ни на меня не ссылались. Но я это оставил, потому что мне тогда не до того было…

Потом начали подражать этому стихотворению — другие начали писать нечто подобное. Но у них не получалось, и получиться не могло! Потому что это мне пришло в голову, а не им. А то, что пришло мне в голову, очень хорошо легло в голову Кузнецову. И тогда я понял, что это настоящий большущий мастер поэзии. Вот что я могу о нём сказать. Его собственным творчеством я тоже восхищался. Хотя сейчас уже, конечно, не помню конкретных произведений. Я читал его много раз. Мы дружили.

— Вот что интересно: Кузнецов ведь был настоящим русским патриотом, а вы — подлинный патриот аварского народа. Были ли у вас разговоры на эту тему?

— Здесь надо понять такую вещь. Сам «национализм» необходимо как следует расшифровывать. Надо смотреть на это с точки зрения религии: если Творец един, Бог един, то тут уже не может быть ни у какого народа преимущества. Поэтому надо задуматься… Мне доводилось писать, что Кузнецов по-настоящему любил, защищал и очищал СССР в то время, как, скажем, Гамзатов доил Советский Союз, как корову, для себя. Разница есть? Кузнецов любил это, он был искренен! Он хотел империю, но империю не зла, а империю добра. Потому что, будучи таким поэтом, он не мог желать зла. Нужно смотреть в основы…

— Вы считаете, Россия как геополитический феномен принесла кавказским народам в целом и аварскому народу в частности больше добра или зла?

— Если заглядывать в корень (а лучше туда не заглядывать)… война XIX века унесла половину аварцев. Половину! Столько же и чеченцев. Это был геноцид самый натуральный. Я как-то даже писал, пытался, что надо бы вернуться к проблеме этого геноцида. Но меня остановили… (смеётся).

— Над чем вы сейчас работаете, о чём думаете?

— Как раз перед отъездом, я дал в Дагестане интервью одному местному журналу. Там речь шла о переводных произведениях. Я издал сейчас двенадцать томов своих произведений. И один том только что вышел. Это подстрочные переводы. Я предлагаю подстрочные переводы на русский, а не художественные. Почему? Поэты так думают, что вот они, умницы, умеют рифмовать и т. д., а остальные ничего не могут. А я говорю: читатели тоже сами с усами, не надо этими рифмами и т. д. кормить их, они сами найдут, когда намёк автора, то есть его подстрочник, и чувство, то есть чувство поэзии читателя, совпадают, именно тогда совершается чудо — искусство. Поэтому-то многим поэзия недоступна. Подстрочный же перевод не даёт человеку осмыслить этот намёк в себе, развивать это в себе — писать для себя, помимо автора, продолжая и обобщая то, что написал автор. Вот такие мысли мне пришли. Не знаю, прав я или нет.

Дело в том, что многие национальные поэты, в том числе и я, в советское время стремились к тому, чтобы издавали их книги в Москве. Потому что тогда их все узнавали, и, кроме того, в Москве стихи было легко издавать. К этому стремились. Но потом начали жульничать. Стихов у них нет, а они читают какое-нибудь латиноамериканское стихотворение, делают какой-нибудь аварский текст и этот подстрочник подносят переводчику. А переводчик делает уже с ним, что хочет. Меня сейчас часто упрекают за следующие мои слова (цитирует своё недавнее интервью в дагестанском журнале): «Как бы неприятно ни было, придётся привести ещё лишь один из множества примеров небрежного отношения самих авторов и их переводчиков к своему труду. Вот отрывок из достаточно длинного стихотворения одного маститого, скорее, мясистого поэта… ». Опубликовано целое интервью, но в нём мои критики ничего не видят, а заметили только это словцо «мясистого», за которое меня упрекают. Я Расула Гамзатова здесь не называю, но это относится к нему, и все об этом догадались. Вот что пишет Расул Гамзатов:

Ах, горец, горец, предок мой,

Какой ты промах дал,

Коня и саблю взял с собой,

А книгу тыне взял.

Не положил ты в свой мешок,

Наивный предок наш,

Пергамента большой листок

Перо и карандаш.

Душа твоя чиста была,

Но голова пуста…

… Отстали мы на сотни лет

Вот что наделал ты!

Я далее пишу так: «Долго пришлось мне искать это стихотворение на родном языке. Оно оказалось очень длинным и совершенно не соответствующим переводу, к тому же приведённые выше строфы начисто отсутствовали в нём». (В аварском тексте этих строк нет.) «Видно за автора перестарался переводчик. Меня поражает особенно то, как мог автор допустить такое наглое искажение истории и унижение собственного народа. В оправдание своего возмущения я здесь приведу следующий документ.

«… древняя кавказская Албания имела свой алфавит и свою письменность. Известно, что эта письменность имела свою традицию и на ней была создана литература… » Эту надпись на камне нашла в 1923 году в моём родном селении Урада экспедиция профессора Н. Ф. Яковлева. В моём селении! Ещё полторы тысячи лет тому назад были свой алфавит и своя письменность!» А что этот автор (его можно считать автором, потому что он ведь согласился с таким переводом, опубликовав его), он не знал этого? Он был гораздо более умный и образованный человек, чем я! Знал же он! Но почему тогда так сделал? Почему?! Поэтому я пишу: «В заключение для назидания скажу следующее: Коран ниспослан в стихах. Поэты (истинные!) всегда помнят об этом». Поэт не должен ничего искривлять. Он должен быть прям. «Понимаешь, перед родным адабиятом (литературой) надо быть даже чище падающей с неба снежинки». Вот так я представляю работу поэта — он должен быть чист!

А есть ли у вас любимые поэты, которые в полной мере соответствуют этому высокому критерию?

— Дело в том, что где-то после 1887 года, как мне подсказывают мои наблюдения, аварский литературный процесс изменился (я не трогаю ни лезгинский, ни кумыкский, ни другие, потому что не являюсь в них специалистом и не знаю эти языки, поэтому буду говорить только об аварском). Раньше аварские поэты были настолько чисты перед поэзией, что, казалось, будто каждое своё слово они грели где-то под сердцем. И писали только тогда, когда были этим словом довольны.

Можете назвать для примера кого-то из этих поэтов?

— Вам эти имена ничего не дадут. Например, Махмуд из Кахаб-Росо… Дело в том, что хотя и есть переводы на русский язык, но этих поэтов невозможно перевести…

Меня спрашивают, почему я против переводов. Я ни в коем случае не призываю отказываться от переводов. Но мне хочется, чтобы авторы и переводчики проявили максимум серьёзности перед святая святых — поэзией. Приведу пару примеров. У Махмуда из Кахаб-Росо есть слова о том, что любимая внушила ему размышления, которые вызвали в нём безразличие к земной и потере загробной жизни. Ему стало неинтересно. Ему внушила это любимая. (Я привожу чётко его слова с аварского.) Перевод этих строк принадлежит Д. Бродскому. «Я мир ненавижу земной и загробный». А наш известный литературовед-профессор (кстати, живёт и работает в Москве) на основе этого перевода делает невероятный научный вывод: «Махмуд в своём богоборчестве поднимался, как никто другой, до абсолютного отрицания, до равно отрицательной оценки позитивного смысла и реального (земной), и ирреального (загробный) мира».

Вот так часто уходят далеко от оригинала переводчики и за ними литературные критики. Я разве не прав?

О каком критике идёт речь?

— Я не называю. Это мой друг Казбек Султанов. Он очень умный человек, очень эрудированный и очень много писал о моём творчестве тоже. Не хочется его обижать. Он кумык, аварского языка не знает и судит о нашей поэзии только через подстрочные переводы.

Между дагестанскими языками такая разница, что даже филологу-дагестанцу трудно разобраться с языком соседнего народа?

— Конечно.

А вообще в мировой поэзии у вас есть любимые поэты?

— Я почему-то в юности Гейне любил… А сейчас как-то отошёл от этого. Мне уже самому пора статую ставить… (смеётся) Шучу.

Вы продолжаете до сих пор писать стихи?

Уже двенадцать томов сейчас издал. Там, правда, не всё стихи. Но из них три больших тома — чисто стихи. По— настоящему нового я написать сейчас не могу, а зачем повторять старое? Это было бы уже избыточностью с моей стороны. Зачем? Это уже не интересно. Новое найти в наше время — не так просто. Это очень сложная задача. Хотя это от поэта не зависит…

Знаете, что один шейх в Дагестане мне сказал? (Вообще шейхи — очень культурные люди, очень умные, много знающие и уважительные.) Муфтий Дагестана однажды позвонил мне и говорит, что вот такой-то шейх сидит у него дома и просит, чтобы я прочитал ему поэму, которая тогда ещё не была опубликована. Машину, говорит, вышлет. Я говорю: не надо, я сам приеду. Пришёл. Там оказалось человек пятнадцать мужчин. Ученики тоже сидят. Я начал чтение.

Поэму я знал наизусть, но делал вид, что читаю с листа, и следил за выражением их лиц, как они воспринимают, потому что в тексте были очень жёсткие вещи в отношении религиозных людей. Мне было интересно посмотреть, как они на это всё отреагируют. Поверьте, я никогда такой аудитории не имел! В течение трёх часов. Правда, мне пришлось читать с комментариями, потому что многого они не могли понять… Когда я завершил, никаких обсуждений или чего-то подобного не состоялось. Все выпили со мной чаю и вышли, чтобы провожать меня на улицу. Я подаю каждому руку. А в конце — этот шейх (его, кстати, потом взорвали — убили), он стоял последним. Я подал ему руку. Надо сказать, что обязанность каждого прихожанина по традиции — поцеловать руку шейху. А он вместо этого взял сам мою руку и поцеловал. Мне всё это не нравится чисто по человечески, но раз он так сделал, значит я тоже потянул его руку, чтобы тоже поцеловать… но он не дал. И тогда он сказал: «Не думай, что это ты написал. Когда ты сидел и писал, над твоей головой был ангел и каждую букву кидал под твоё перо… ». Такую оценку я не слышал, чтобы кто-нибудь получал…

А у вас у самого действительно было такое ощущение, когда вы писали, что ангел кидал вам буквы под перо?

— Нет, откуда! (смеётся)… Но он, видите ли, дал такую очень серьёзную оценку. Он, между прочим, сам — тоже поэт. Издавал много книг. Хороший был поэт религиозный.

Как его имя?

— Саид-Эфенди.

А та ваша поэма, о чтении которой вы рассказали, как называется?

— «Живой свидетель». Она ещё не переведена. И вряд ли в ближайшее время будет переведена. Сейчас с этим трудно… Я нынче в таком состоянии… Всё внимание властей сосредоточено на Расула Гамзатова. Он, и больше никто и нигде быть не должен.

Но он же умер уже…

— Оказывается, есть такая порода змей: когда ей отрубишь голову от туловища, эту голову нужно очень тщательно уничтожать, иначе она способна ещё несколько дней, будучи уже мёртвой, кусать людей. Я слышал такое, специально читал, какие мероприятия нужно предпринимать при захоронении…

Есть такое выражение: о покойном либо хорошо, либо никак. Но в одной религиозной книге я отыскал, что это совершенно неверное представление. Потому что если человек занимался нехорошими делами в этой жизни, надо ему в лицо сказать об этом. И можно даже после смерти. Потому что, хотя он сам умер, яд, который он оставил, работает. Понимаете? Яд работает…

Но, если говорить о поэзии как таковой, Расул Гамзатов — это явление аварской и, если дальше говорить, мировой поэзии? Или, как считают некоторые представители русской интеллигенции, Гамзатов был сделан русскими переводчиками? Интересна ваша точка зрения, как знатока аварского языка. Вы видели и то, что Гамзатов сделал на аварском языке, и видели переводы его на русский.

— Я всё это очень хорошо видел. Вы знаете, с этим человек мне пришлось рука об руку сорок лет работать, и не знать Гамзатова я в любом случае не мог. Это очень сложный человек, потому что за его спиной стояли не только Дагестан, Россия, но вся советская система… И попробуй его тронь! И он отлично это знал. В 91-ом или 92-м году я написал открытое письмо Расулу Гамзатову о том, что выхожу из Союза писателей. Это, конечно, его привело в не очень хорошее состояние. Я ушёл и больше не вернулся. Как возвышающийся человек он подбирал уток в поэзии, которые чуть-чуть плавают, чуть-чуть бегают, чуть-чуть летают. И вся литература была передана им. Это была его очень умная, дьявольская политика: он должен был летать, чтобы никого не было рядом. Так что мне могут приписывать зависть к нему, но на самом деле никакой зависти нет. А он всю жизнь мне завидовал. Он хорошо понимал, что рано или поздно ситуация поменяется. Ну, на чём он сейчас держится? Смотрите, издаются книги, и издаются они не как-нибудь, а в роскошном виде, невероятно богато. Государство оплачивает это. Приезжают из Москвы и из других республик какие-то делегации, и там, как сувенир, эти книги раздаривают. А на самом деле, между нами говоря, никто его поэзией уже не интересуется. Что касается вашего вопроса, я прямо скажу: Гамзатов на аварском языке для меня не звучит. Может, для кого-то и звучит…

А кто для вас на аварском языке звучит. Какие поэты или прозаики?

— На аварском языке — это поэты XVII, XVIII, XIX веков. Махмут из Кахаб-Росо, Чайка…

— А в двадцатом веке на аварском языке кто для вас является серьёзной величиной?

— Я мог бы назвать отца Расула Гамзатова — Гамзата Цадасу — величиной. У него настолько богатый, сочный поэтический язык. Пленительный, чистый аварский… Так что своим языком он заслужил уважения.

Но на самом деле у Гамзата Цадасы нет ни одного такого выдающегося произведения, которое мы могли бы предъявить перед читателем в качестве достижения.

Тогда правильно ли будет сказать (не потому что мы сейчас с вами беседуем, а исходя из оценок разных специалистов), что на аварском языке, если брать современную поэзию, по сути есть только одна величина — Адалло?

— … Я об этом не думал ещё… А, может, так и есть? (улыбается)

Знаете, несмотря на то, что я всю жизнь занимаюсь поэзией, её силу, мощь я только в последнее время понял. Потому что я увидел, что поэзия начала опускаться, размягчаться, и вместе с этим и народ идёт всё ниже и ниже, а если бы у нас были такие поэты, как в XIX, XVIII веке, знаете, как поднялся бы дух народа! Я пришёл к убеждению, что народ воспитывает единственно — поэзия. И больше ничто. Когда поэзия падает — падают и нравы, падает всё, что считается возвышенным. А поэзия советского периода, вы же знаете… Знаете?! Она обогащать духовную сторону человека не могла. Что я хочу сказать? Поэзия почти сто лет занималась создание идолов.

Вы имеете в виду советское время?

— Да. Как, например, мусульманин до пророка Мухаммеда: идёт в лес, рубит дерево, берёт какой-то там кусочек дерева, делает из него топором что-то человекоподобное, ставит и говорит: «Это мой бог». Встаёт перед ним на колени и просит: «Дай мне то, дай мне это… ». Понимаете? Поэзия советского периода — это была поэзия идолов. Пустых и ненужных. И поэтому она испарилась. Я имею в виду не российскую, не кумыкскую и не украинскую, а только аварскую поэзию. Ничего запоминающего от советского периода не осталось.

Кажется, это отчасти можно распространить и на остальную советскую поэзию…

— Что-то от поэзии советской, скажем, кузнецовская, конечно, останется.

Но в подавляющем большинстве советская поэзия — упадок.

Из-за атеизма?

— Не сказал бы, что только из-за атеизма.

— А есть ли в современной русской поэзии те, кого вы цените?

— Мне только что в метро одна женщина передала стихи «Дагестанский старец», «посвящается Адалло». Знаете, кто автор этих стихов? Отец Иоанн Блаженный (Береславский). Он, оказывается, целую книгу посвятил мне. И его секретарша, узнав, что я иду в редакцию, принесла мне эти стихи. Я и раньше читал стихи этого человека. Я в нём вижу чистейший родник, который постоянно бурлит — такая поэзия у него. Я с ним ещё не встречался, но знаю его. Когда у меня однажды спросили мнение о его поэзии, я сказал: «Поэзия вообще в мире повсюду пришла в упадок. Обновление начинается сейчас — вот с этого человека — Иоанна Блаженного». Талантливейший человек. Я прочитал книгу о нём и о Льве Толстом как мистике (очень хорошая книга моего друга Марата Иорданова, который живёт в Москве). Этот человек — Иоанн Блаженный — задумал помирить христианство и мусульманство. Благородно?

— Да. А вы думаете, это возможно?

— Но мечтать ведь можно? А почему нет? Коран с самых первых дней своего существования призывает христиан и иудеев соблюдать свою религию, а не извращённую неким апостолом Павлом, о котором Лев Толстой, кстати, очень много писал и презирал его.

— Льва Толстого самого многие верующие «презирают».

— Презирают люди, которые ни в коей степени не доросли до него. Это действительно величайший человек. Очень люблю его.

Больше Достоевского?

— Достоевский — это для меня как-то трудно (смеётся).

В конце 80-х — начале 90-х годов вы оказались в народном аварском фронте в Дагестане. Поначалу вы были тогда лояльны к властям. Что привело вас, во— первых, в этот народный фронт? Как там развивались события, и почему вы потом полностью разошлись с властями и стали как бы самым главным их оппонентом, так что в какой-то момент даже вынуждены были эмигрировать в Турцию?

— Знаете что, это очень серьёзный вопрос. Дело в том, что даже война XIX века — Дагестана, Чечни и России — ещё не раскрыта полностью. Её корни, её причины историки ещё не открыли. А то, что происходило в эти 90-е годы XX века в Чечне и Дагестане, ещё гораздо глубже, шире и выше. Для этого подходят слова Есенина, «большое видится на расстоянье, лицом к лицу лица не увидать… ». Мы сейчас лицом к лицу этого не можем увидеть. Мы увидим это только через много лет. Потому что тут среди причин было очень много такого, что, как говорят, чёрт ногу сломит. Это очень серьёзная тема. Я могу рискнуть и выразить, так сказать, своё поверхностное видение этого всего…

Мне очень часто задавали вопрос: «Как ты, интеллигент, оказался среди этих экстремистов и т. д. ?» Я отвечаю: «Именно потому, что я — интеллигент». Дело в том, что взрывы, похищения, убийства, подкупы — всё это уже надоело — сидеть на кухне и смотреть в угол по телевизору. Хоть сколько-нибудь думающий человек не мог равнодушно смотреть на это. Поэтому я встал и пошёл, чтобы сделать то, что смогу. Я не политик, не какой-нибудь революционер. Ничего подобного я из себя не представлял. Но я вышел, чтобы сделать, что возможно. И я вовлекал и других людей тоже.

Прежде всего, если пойти к основам, там были два серьёзных богатых человека — два брата Хачилаевых (вы наверняка слышали о них) — Надир и Магомед. Надир был — депутат Думы и председатель Союза мусульман России. Я знал его. Они по национальности — лакцы. И я сказал одному лакцу: «Пригласи этого Надира, чтобы мы встретились втроём. Только он, ты и я… » Когда мы встретились, я объяснил этому Надиру: «Надир, мы давно знаем друг друга. Обстановка страшная. Если так пойдёт и дальше, хоть сколько-нибудь думающие люди потом будут каяться. Сейчас надо действовать!» Я предложил ему какие-то варианты. Но Надир пошёл на попятную. И я возвращался домой со встречи без всякого настроения… А потом вспомнил: в то время была такая организация — Фонд (или комитет) мира, которым занималась Фазу Алиева. Потом этот Фонд мира перешёл в руки Хачилаева Магомеда. И я этому же лакцу говорю: «На этот раз пригласите Магомеда Хачилаева и меня». И состоялась такая же встреча у них дома. Я то же самое сказал Хачилаеву Магомеду. И он отвечает: «Давайте мы ещё раз встретимся». Из этого я понял, что он уже на что-то клюнул, это меня обрадовало. На следующий же день он позвонил мне: «Приезжай ко мне. Высылаю машину». Я приехал к нему домой. Он меня с ходу спросил: «С чего мы начнём?» «Мы начнём вот с чего. Ты заместитель министра сельского хозяйства, правительственный человек, у тебя есть путь к главе Дагестана — Магомеду Али Магомедову. Ты должен пойти к нему. Надо, чтобы Магомед Али Магомедов дал добро на то, чтобы правительства, существующие сегодня на местах и существующие в Чечне, сели бы за одним столом, пили чай и говорили. Вот что нам нужно». Магомед пошёл. Вернулся. Сказал, что Магомед Али Магомедов дал добро на это. Это было очень серьёзное мероприятие.

Всё произошло 17 декабря 1997 года. Дагестанцы поехали на Герзельский мост встречать чеченскую делегацию на двадцати машинах. Чеченцы тоже приехали. Решили провести эту встречу в доме на границе Чечни и Дагестана. Там сели в очень хорошем месте, чай пили, решали, что нужно ловить бандитов, привести всё в порядок. Главы администрации с этой и с той стороны — все были там. И там же было решено созвать Съезд народов Дагестана и Чечни 26 апреля 1998 года. Решено было провести этот совместный Съезд, чтобы прекратить все явления, которые существуют на Кавказе. И что получилось? Дагестанская делегация правительственная, которая должна была туда придти, — отказалась. Как раз в тот момент, когда этот съезд должен был состояться. Нам это было, мягко говоря, очень непонятно! В каком-то смысле подставили и меня тоже. Но, тем не менее, съезд состоялся.

И после всего этого, они фактически что сделали? Меня очень часто спрашивают: «Как ты оказался среди этих экстремистов?» А как я мог не оказаться там?! Если глава Дагестана даёт добро, то я действую. Я этого ещё никому не говорил публично, но фактически, если меня объявили каким-то международным террористом, то всё правительство Дагестана нужно было бы таковыми считать вместе со мной! Понимаете? Потому что с их одобрения это всё было сделано. И, уверяю вас, если бы моя скромная персона не оказалась там, дела могли бы быть очень плохи. Потому что там действовали провокаторы, чтобы столкнуть чеченцев с дагестанцами. Всё было уже на мази!

Рассказывать это очень долго. Страшное дело происходило. Я поехал к Масхадову и просил его приехать, чтобы тоже переговорить. Чеченцы с той стороны в окопах, вооружённые. А с этой стороны нахлынуло очень много дагестанцев, тоже вооружённых и готовых напасть. А провокации были какие? Например, когда я возвращался после переговоров с чеченцами, Герзельский мост был закрыт. Меня не пускают в Махачкалу. Стоят вооружённые люди и не пускают. Оказывается, и другие тоже за нами шли. Эти орут, кричат, «сволочи вы» и так далее. Мне пришлось выйти из машины. «Мы, — говорит, — выполняем приказ. От меня ничего не зависит… » Успокаивают. Я говорю: «Я махачкалинец. Где я должен ночевать, где обедать? Вы должны же своему начальству сказать… ». «Вас, — сказал, — пропущу. Больше никого». Но я думал, что всех нас пропустят. А, оказывается, пропустили только меня. Когда мы ехали, шофёр мне говорит: «Видите канаву?» По герзельской речке на протяжении нескольких километров раскопана канава. «Неужели не догадываетесь, что это?» Из новолакского района похитили председателя совхоза вместе с машиной. Его новая машина оказалась выброшенной просто на дороге по пути в Чечню. А дагестанцы вышли и говорят: «Триста человек похитим, уничтожим, пока этого председателя не отпустите!». И мне этот шофёр говорит: «Вы знаете, когда эту канаву копали? До того, как этого самого председателя похищали!». Вы понимаете?

— А в эмиграцию в Турцию вы добровольно поехали или вас вынудили?

— Никто меня не вынуждал. Я сам поехал, потому что… Когда я ехал домой из Хасавюрта, я позвонил домой, и мне говорят: «Все обвиняют тебя!». «А меня-то почему?!» «Не знаю…». Дагестанские власти всё сбросили на меня. Даже на суде прокурор сказал, что и Масхадов, и Яндарбиев, и Хаттаб — все подчинялись мне. Я говорю: «Слушай, прокурор. Большое тебе спасибо. Я не знал… Ведь они все генералы! А я, оказывается, маршал!» (смеётся). В зале хохот пошёл, и этот прокурор очень смутился. Вот так они всё преувеличивали вокруг моего имени, потому что надо было на кого-то всё свалить! Но они выбрали очень неудачного для этого человека — меня. Если кто-то один в Дагестане меня не знает, то уже каждый второй моё имя во всяком случае слышал. А всё лепили на меня. Какая пропаганда была! Я все московские и дагестанские газеты в Турции получал, читал. Какие только гадости, выдумки про меня ни писали! Это всё пять лет я терпел, представьте себе! И тогда я подумал: «Поеду сам». Турки мне говорили: «Не уезжай! Тебя сразу же с трапа самолёта заберут!»

Все эти пять лет вы были в Турции?

— Не только в Турции, и в других местах. Долго оставаться на месте не было возможности, надо было быстро удирать в другие места.

И вы решили добровольно вернуться в Дагестан?

— Я решил. Звоню из Турции начальнику регионального управления КГБ. Мне говорят: «Он в отпуске, отдыхает». Я говорю: «Я международный террорист. Звоню из заграницы!» Ничего не понимают. Звоню прокурору. Ноль внимания. Что это такое было?! А потом я решил: «давай-ка я всё-таки сяду в самолёт, и будь что будет! Если расстреляют, то моя смерть будет для них ещё хуже — это будет местью за меня… » Но меня уговорили, что не надо этого делать. Потом привезли туда «РенТУ», они сняли моё выступление по телевидению, и так потихоньку… Я написал и Путину. Я вспомнил в письме, что Путин, в интервью итальянскому телевидению рассказал такой анекдот: когда дантист выдернул зубы, больной ему сказал: «Вы не больной зуб выдернули, а здоровый!» А врач ему отвечает: «Дойдём и до больного!». И вот я пишу Путину: «А я вот и есть тот самый небольной зуб». Мне кажется, что этот «небольной зуб» повлиял, если и не на самого Путина, то на кого-то там… После этого всё спустилось, как на парашюте.

В Дагестане имеет хождение такая фраза: «Мы двести с лишним лет назад добровольно не вступали в Россию. Но теперь добровольно и не выйдем из состава России». Как вы прокомментируете эту фразу? Вы согласны с этим?

— Расул Гамзатов мог очень круто переворачивать слова. Это его выражение. Он много раз это повторял…

Вы хотите узнать моё личное мнение? Я как-то писал, что каждая семья, даже самая худая и бедная, должна иметь свою квартиру или домик. Но почему целые народы должны жить в общежитии? Я не говорю, что нужно взять эту землю и куда-то уйти, но дайте же людям жить по-человечески! А почему они должны жить в общежитии?

Вы понимаете, в течении советского периода из двухсот с чем-то национальностей в России исчезло более ста. В Дагестане вообще их много, но как национальности их не считают. И они постоянно бунтуют. И сегодня бунтуют. Они хотят, чтобы их язык сохранился, чтобы их история сохранилась. Ну что стоит собрать собственные деньги и поставить учителя, чтобы учить детей этому языку!

А всё-таки, вы согласны, что Дагестан никогда добровольно не выйдет из России, или вы считаете, что у Дагестана должен быть свой путь?

— Вы знаете, я как-то писал в газете прямо: почему я должен быть постоянно благодарен русскому мужику за то, что он обувает, одевает, кормит меня?! Не пора ли мне, гордому горцу, сказать этому русскому мужику: «Дорогой, уже более ста лет вы кормите меня, одеваете. Пусть я буду кушать свой скромный хлеб, но у меня хорошо растут яблоки. А у вас есть хорошая картошка. Я привезу вам яблоки, а вы мне в обмен на это дадите картошки». Вот что я хочу! Так я представляю это себе. Чтобы мне не унижаться, чтобы я имел возможность сказать «спасибо». Я прав или нет?

И да, и нет. Унижаться никто не должен. Все должны быть гордыми. И русский мужик, и горец, и тот, кто на равнине живёт. Все должны иметь право на свой язык, на свою культуру. Но опятъ-таки возникают вопросы: мог ли в прошлом и даже в нынешние времена один народ, какой бы он гордый ни был, полностью сохранить в реальной геополитической ситуации, что в XIX веке, что в XX и XXI-м веке, свою самостоятельность и независимость? Вы сказали, раньше было двести народов (по цифрам можно спорить), а стало — сто (тоже можно спорить)… Но возьмём пример великой Америки, где было в своё время тысячи народов и племён, а осталось по сути с десяток… И там не шёл разговор о том, что кто-то должен быть благодарен или унижаться перед дядюшкой Сэмом, а шло просто истребление этих народов. Или не так?

Здесь вы правы… Знаете, есть в Дагестане телепередача на аварском языке. Когда там выступает наша интеллигенция, я ухожу в другую комнату, чтобы не слушать. Это какой-то поток смеси русско-аварских слов. Понимаете? Ни читать, ни писать на своём родном языке аварский интеллигент по-настоящему не может! Вы знаете, почему? Потому что очень плохо поставлен вопрос преподавания родных языков и литератур. Но виновата в этом не столько Россия, сколько наши гаврики, которые хотят понравиться кому-то. Удивительное дело! Но кому же и зачем им нужно нравиться?!

— Есть, видимо, ряд объективных факторов. Дагестан — страна, образно говоря, ста народов. Общего языка в Дагестане раньше не было, чтобы все народы понимали друг друга. Поэтому искали общий язык. Так получилось, что со временем общим языком, который объединяет все народы Дагестана в плане общения, стал русский язык. Это ведь объективная данность?

— С этим никто не спорит, и это, конечно, очень хороший процесс.

А всё-таки вы за то, чтобы Дагестан остался в составе России, или по-вашему для Дагестана лучше обособиться?

— От обособления будет плохо. Потому что, если даже когда-то станет хорошо, пройдёт очень много времени, годы в мучениях, чтобы всё это утряслось.

А сейчас надо развивать русский язык, русскую культуру, нужно довести их до настоящего уровня, чтобы я мог говорить, как русский. Разумеется, Дагестан должен остаться в составе России, потому что это выгодно для Дагестана. Никто этого отрицать не может. Это же видно любому, у кого есть глаза. Но единственное, что мне не нравится, это — ущемление родных языков.

Вы немало сказали по вопросам родного языка, культуры… А как, по каким критериям оценивать, к примеру, творчество Алисы Ганиевой, которая, будучи аваркой, пишет на русском языке?

— Знаете что? Для меня хоть еврейский, хоть немецкий, хоть английский языки — пиши на любом, лишь бы это было талантливо! Алиса Ганиева неимоверно талантлива. То, что она пишет на русском языке, мне ещё больше нравится. Я отношусь к её творчеству очень положительно. Это очень хорошо, что в нашей литературе есть такие молодые ребята. Кроме того, читая её «Далгата», я вижу: она неплохо знает аварский язык. И я хочу у неё при встрече спросить, почему она не пишет на аварском. По-моему, она может.

Вообще, я считаю, пусть лучше человек — мой враг, но талантлив.

У талантливого человека благородство не исчезает. Вместе с талантом в нём есть и благородство. А не талантливые люди, как правило, зловредные. Ничего не поделаешь. Я от этого очень много пострадал…

А Магомед Ахмедов, сменивший Гамзатова на посту руководителя Союза писателей Дагестана, талантлив?

— Он любит и хорошо знает поэзию. Что касается его творчества… Мне кажется, он очень хочет угодить переводчикам. Зачем делать кальку с русских выражений? Русские мужчины любят своих женщин называть богинями. И это прекрасно. Ахмедов решил пойти по этому пути и выдумал аллахинь. Но у нас нет такого выражения. Это не тот случай, когда отказ от традиции можно назвать ярким новаторством. Не был о у нас и дуэлей. Зачем всё выдумывать? Ну, а про организаторские качества Ахмедова я и говорить не стану.

Спасибо вам большое, что нашли время с нами побеседовать!

— Знаете что… Мне восемьдесят два года. Старикам, говорят, нужны свободные уши. Так что я нашёл свободные уши в вас (смеётся).

Беседу вели Вячеслав ОГРЫЗКО и Евгений БОГАЧКОВ

Газета «Литературная Россия» №35-36. 05. 09. 2014г.

За скобками скандалов

Сегодня мы ведем беседу с аварским поэтом

М. Ахмедовым посвятили в основном литературе.

Магомед, некоторые критики утверждают, что после Р. Гамзатова литература в Дагестане остановилась.

— Это неверное суждение. Литература у нас есть. Другое дело — она мало кем прочитана.

Почему?

— Во-первых, книги, написанные после развала Советского Союза на языках народов Дагестана, не переведены на русский язык. У нас распалась школа переводов. А теперь Москва вообще нас не печатает.

Но, может, в этом есть доля вины и наших аксакалов? У меня сложилось впечатление, что наши классики, такие как Давид Кугулътинов, Владимир Санги, Кайсын Кулиев, Юван Шесталов, не были заинтересованы в продвижении своих талантливых соплеменников. Судя по всему, они страшно боялись конкуренции и поддерживали в основном середнячков, но никак не крупные личности. Тот же Гамзатов, к примеру, в свое время не очень то сильно помогал Адалло, чей творческий потенциал был не ниже гамзатовского, а может, даже и превосходил Гамзатова.

— Один великий поэт не может мешать другому великому поэту. Да, поэта могут не печатать, но народ все видит. Стихи Адалло были известны в каждом аварском селении.

Есть ли сегодня на Северном Кавказе имена, сопоставимые с Р. Гамзатовым, Кайсыном Кулиевым и Алимом Кешоковым?

— Может, и есть. Но я их не знаю. Нас почти не переводят. Это композиторы и художники — счастливые люди. Им переводчики не нужны.

Вернемся к тенденциям современного литературного процесса.

— Мы дожили до того, что в условиях хронического безденежья некоторые наши писатели пошли в услужение к олигархам и стали слагать о них оды.

Но разве не Расул Гамзатов подал этому пример?

— У нас в Дагестане, по сути, родился новый жанр: рифмованные жизнеописания больших начальников.

Давайте уточним: Кто именно променял свой талант на оды олигархам?

— Пожалуй, я тут воздержусь.

Интервью взял Вячеслав ОГРЫЗКО

Газета «Литературная Россия» №12. 25. 03. 2011г.

В банке с пауками

…Кстати, Кузнецов открыл для «Современника» не только ительмена Поротова, но и коряка Владимира Коянто. Будучи на Камчатке, он получил от неизвестного автора рукопись повести на русском языке «Верхние люди подождут». В художественном отношении та вещь никаких больших открытий не содержала. Но в ней был острый конфликт, схватка оленеводов с властью, борьба за людей и оленей. Кузнецов увидел в рукописи перспективу и порекомендовал ее своему начальнику Чукрееву. Но тот, когда узнал, кого Коянто вывел главным отрицательным героем — партийного бонзу местного масштаба, схватился за голову. Еще этих проблем ему недоставало. Кузнецов взял хитростью, отдав рукопись Коянто на редактирование Владимиру Санги. Тот тогда работал в аппарате российского правительства и согласился взять на себя всю ответственность. Другое дело, что с Коянто Кузнецов все-таки ошибся, в большого мастера он так и не вырос, удовлетворившись признанием на местном уровне.

Впрочем, точных попаданий у Кузнецова как редактора было все-таки больше, чем ошибок. Он, в частности, много сделал для утверждения на всесоюзном уровне аварского поэта Адалло. Дело в том, что в литературе Дагестана и особенно в аварской поэзии много лет практически все определял Расул Гамзатов. Все знали, что за Гамзатовым — реальная власть, звания, награды и серьезная поддержка на самом верху в Москве. Но Кузнецов понимал, что Адалло как поэт был посильнее Гамзатова, и поэтому он взялся пробить в «Современнике» одну его книгу, хотя знал, что литературным генералам это не понравится. Позже, уже в конце 2010 года другой аварский поэт — Магомед Ахмедов по моей просьбе выбил из Адалло короткие воспоминания о Кузнецове.

Адалло рассказал следующую байку. «В издательстве «Современник» красиво издали мою солидную книгу под названием «Летучая гряда». Для выхода этой книги большую помощь оказал Юрий Кузнецов (в то время заведующий отделом национальных литератур и тогда же очень знаменитый русский поэт. Сейчас его уже считают классиком).

Я у него спросил, не лучше ли, следуя традициями того времени, пойти в ресторан, чтобы «прочитать» эту книгу. Он встал и сказал, что очень хорошо, что он сам хотел пригласить меня в ресторан.

Пришли в ЦДЛ (Центральный дом литераторов). Сели в ресторане. В это время рядом с нами сели еще двое писателей, которые приехали с Кавказа.

Остались там до закрытия ресторана. Я подозвал официантку, чтобы расплатиться. Она поставила передо мной счет. Там было указано достаточное количество денег. Когда я хотел оплатить счет, Кузнецов забрал со стола счет, расплатился и отправил официантку.

Когда я удивленно спросил: «Юрий, что же ты делаешь, — ведь пришли сюда «прочитать» мою книгу?» — Кузнецов ответил: «Ведь издатель твоей книги я, а ты действительно поэт. Поэтому я обязан помочь со всех сторон таким поэтам, как ты».

Кузнецов измерял глазами двух кавказских поэтов, которые сидели с нами.

Они изменились в лице, но делали вид, что ничего не происходит. Они опять начали хвалить Кузнецова, говорили о гениальности его поэзии, пригласили его в гости к себе.

Конечно, мне было приятно это уважение Кузнецова перед двумя друзьями, поэтами Кавказа, но было противно на душе оттого, что некоторые поэты стали подхалимами перед московскими издателями, они везде позорили себя и Кавказ, именно такие поэты довели нашу литературу до сегодняшнего ничтожного состояния. Ведь на такую культуру и литературу похожей станет и жизнь людей, и их характер».

Позже Адалло посвятил Кузнецову свое стихотворение «Орфей».

Есть мнение, что будущие пришельцы

из космоса могут оказаться землянами,

вынужденными некогда вследствие

великого катаклизма покинуть Землю.

Еще не родившись, с Землею родною расстался,

Но древняя память сквозит сквозь века

и пространства.

Мне все говорят: «Ни к чему эти бредни, не надо…».

Но как утолить этот голод зовущего взгляда?

И вот вдалеке, под пылающим солнцем чужбины,

Сижу я на камне и песни слагаю любимой.

Чудесен наш мир, и чисты наши юные жены,

Но в мире блаженства живу одиноко и скоро.

И звездною ночью смотрю в небеса напряженно,

И песнями плачу на дальней окраине мира.

(Перевод с аварского Владимира Евпатова)

Вячеслав ОГРЫЗКО Газета Литературная Россия №01. 14. 01. 2011 http://www. litrossia. ru/2011 /01 /05879. html

Поэт и царь

В России отношения между поэтами и царями всегда складывались непросто. Практически всегда они находились по разные стороны баррикад. Поэтому выражение «придворный поэт», «придворный писатель» носит в русском литературном словаре отрицательный смысл. И не только в русском. Известен эпизод, который произошел с участием великих Бетховена и Гете. Однажды во время их совместной прогулки навстречу им попался сам король. Встрепенувшись, Гете тотчас снял головной убор и принял коленопреклоненную позу. Бетховен был неприятно удивлен этой сценой и произнес слова, которые сегодня знает каждый школьник. «Я думал, что вы король поэтов, — сказал будто бы композитор, — а вы, оказывается, поэт королей ». Мне кажется, сам факт существования в мире искусства, поэзии уже является для власти неким неприятным, но неизбежным фактором, с которым приходится мириться.

Понятно, что в своем отрицании ценности власти, в своей оппозиционности «писатели» редко доходили до публичного отказа от личной встречи с «царем», когда последний их на нее приглашал. Я сейчас не беру таких крайностей, когда «писатель» бывал настолько непримирим к власти, что просто покидал Россию и продолжал борьбу с нею, находясь далеко за ее пределами. Как, например, Герцен. Или, если брать современников, Солженицын. В Дагестане тоже был писатель, который в своем отрицании власти пошел еще дальше. Я имею ввиду Адалло Алиева, который перешел в стан противников дагестанской власти и боролся с нею поддерживая тех, кто воевал с оружием в руках. Мотивы такой — экстремальной — оппозиционности мне неизвестны, о них лучше расскажет когда-нибудь сам поэт. Но совершенно очевидно, что он пошел на такой шаг из вполне идейных соображений. Я не знаю, как отреагировал бы в момент пика своей оппозиционности Адалло на желание первого лица — России или Дагестана — встретиться с ним и обсудить ряд актуальных тем и вопросов. Могу лишь предположить, что как человек исключительно идейный, он, скорее всего, отказался от такой «чести».

Зато мы знаем и другой пример взаимоотношений писателя и власти — это пример Расула Гамзатова. Этот вообще вписался во власть и стал частью этой огромной машины по сбору налогов и принуждению к порядочной жизни. Я не осуждаю его, ведь и Пушкин в свое время дружил с царем — с Николаем I. И он тоже вписался во власть, правда, «дослужился» всего лишь до чина камергера, да и то лишь для того, чтобы бывать при дворе, куда так рвалась его супруга Наталья Николаевна Гончарова. А без придворного чина во двор попасть было невозможно. Завершая свою мысль насчет Расула Гамзатова, положение которого я в свое время охарактеризовал как «ссылку во власть», правда, добровольную, хочу сказать следующее. Каков Расул Гамзатов поэт — я не знаю, для этого его надо прочитать на языке оригинала, но его демонстративная и тесная дружба с властью сослужила дагестанской литературе плохую службу. И вот почему: успех поэта, писателя, логическим завершением которого становиться введение его во власть, тем более такую, какой была Советская, противоречит самой природе творчества. Наши земляки оказались сбиты с толку, они считают, что литература, поэзия — это тоже трамплин во власть, но только очень своеобразный, что так же, как все пути ведут в Рим, все наши дела лишь тогда ценны, когда приводят нас в руководящее кресло. Этим объясняется и тот курьезный факт, что у нас в Дагестане каждый второй — поэт.

Вероятно, если бы не пример Расула Гамзатова, то желающих стать поэтами было бы куда как меньше.

Б. УЗУНАЕВ

Статья «Приколы под расписку» газ. «Свободная республика», 9 сент. 2010г.

Из книги

«дайджест материалов о творчестве

и жизнедеятельности Адалло»

Я слушал в течении 4-хчасов в качестве первого слушателя поэму Адалло («Живой свидетель») и думал: как хорошо, что в нашей Дагестанской поэзии есть поэт с гигантским дарованием и масштабом, своим почерком, дыханием и очень остро выраженной социальной чувствительностью, иногда выводящей его «за рамки». Таким и должны знать читатели этого Большого поэта и гуманиста — без «причесывания» и политизации.

Мне хочется, чтобы каждый читатель увидел здесь свое отражение, историю, нормы нравственности и справедливости, представили себе варианты портрета Адалло, его поэтическую магму.

…Автору этих строк посчастливилось иметь дружбу с Адалло. Встречи с ним сопровождаются теплом и светом…

Ш. АЛИЕВ, Академик

Из статьи «О поэме Адалло «Живой Свидетель»

Он есть!

На фотографиях он совсем не такой, как в жизни! Самое первое впечатление о нём — какой красивый старец! Чистая белая кожа, аккуратно подстриженная седина и глаза, смотрящие куда-то внутрь тебя. Если бы я мог выбирать своим детям дедушку, выбрал бы такого. В нём всё! И горский аристократизм, и мудрость веков, и боль за то, что всё пошло не так, как хотелось бы, и счастье человека, любимого родными и нужного людям! Адалло весь этот вечер говорил со мной. И мне казалось, что я знаю этого человека всю мою жизнь, хотя и видел его впервые. Было много вопросов. Он не давал односложных ответов, но он заставлял думать и чувствовать.

Он — та тонкая нить, что связывает нас с прошлым. Он — горец в лучшем понимании этого слова! Потому терять драгоценное время на то, пока забудется история его эмиграции, — глупость. Как бы по-разному ни смотрели на его участие в событиях середины девяностых, он — наша общенациональная гордость. Он пишет и говорит так, как подсказывает его сердце. Оттого одни люди его любят и уважают, а другие — ненавидят. И то, что вокруг него возведена стена молчания, больше характеризует наше общество, а не его. Он такой, какой есть, и не нуждается в оправданиях. Он — поэт!

ГАЗИЕВ

Газета «Черновик» 5 Мая 2007

* * *

… Золото блестит независимо от того, хотим мы того или нет.

Пусть простит меня Расул Гамзатов, но любовь к аварскому языку воскресил в моей душе другой замечательный аварский поэт Адалло.

… Когда мне было 18 лет с упоением я перечитывал стихи из этой книги и удивлялся, как же все это проскочило через цензуру. Это была сплошная боль, трагедия души. Это была высокая поэзия. Но в славные времена «социалистического рая» нельзя было страдать, было приказано быть только бодрым и веселым, всегда жизнерадостным. А если кому-то плохо? Это не имело никакого значения. Единица — ноль! Человек — ничто! Только толпа веселых ребят-комсомольцев и угрюмо молчаливый народ, который уже разучился радоваться, проходя как стадо овец перед трибунами вождей, восклицали: «Идущие, на смерть приветствуют вас, великие Цезари!».

А сердце одинокого человека, затерявшегося в толпе, страдало от бессмысленности всего этого, от идиотизма положения и от невозможности что-либо изменить. И поэт писал стихи. Он выплескивал из себя кровь с кусками мяса и все это старался выразить в стихах — в этих сумасшедших иероглифах. Он писал не потому, что хотел памятника, а потому, что ему было больно, и он хотел хоть немного освободиться от плена захлестнувших его чувств. Таковы стихи Адалло.

…Для меня Адалло — неповторимо блистательный, выдающийся поэт чистейшей пробы. Только он смог понять и выразить состояние моей истерзанной души, страдающей в тисках тоталитарной системы…

И. АБДУЛАЕВ, из статьи «Поэт и время»

учитель. «Новое дело», №32, 1996

* * *

…считаю необходимым поддержать общую направленность творческих усилий такого поэта, как Адалло, в поэзии которого меня привлекает пульс живой мысли, желание «понять, прежде чем принять».

К. СУЛТАНОВ

(журн. «Литература Дагестана и жизнь», 1975 г.).

«Новое дело», № 45, 12 ноября 2004

* * *

…творческим исканиям тех художников, для которых органично не прямое называние мыслей и чувств, а многоступенчатое развертывание их через широкую цепь поэтических ассоциаций.

Ч. ЮСУПОВА, док. фил. наук

из статьи «Поэзия мысли и чувства»

* * *

Адалло — аварский поэт, стихи которого, однажды прочитанные, остаются в сердце навсегда, вызывая желание понять, в чем же кроется секрет его поэтического и человеческого обаяния. Кто он, Адалло, человек и поэт, заставляющий вместе с ним постигать глубины мироздания?

Адалло — поэт, внесший в аварскую советскую поэзию необычный отсвет суровой печали, мужественного стоицизма…

… Поэт, не пожелавший заточить свой талант в проторенное русло, избравший общение с миром, Вселенной один на один, без идеологических посредников и критических поводырей.

Адалло — человек, мужественно не сдававшийся, постоянно, себе на беду, бросавший вызов затхлому, застойному болоту…

Адалло — человек и поэт, непокорный, не понятый, горько заявивший, что «он есть Адалло, то есть блаженный, чудак», обозначив ракурс своих взаимоотношений с обществом, не способным понять устремленность истинного, свободного поэтического феномена.

Адалло — человек, не изменивший своему человеческому достоинству, убегавший от реальности, устав от нее, и возвращавшийся еще более чистым и достойным уважения. Поэт, оцененный, наконец, читателями, творчество которого является целой, особой эпохой в развитии аварской поэзии…

…поэт многогранный, тоскующий, любящий и ненавидящий жизнь в ее противоречивой полноте, замерший в тишине природы, дитя мироздания, постигающий её суть, не вознесшийся, не закусивший удила в удаче, не отчаявшийся, не падший в отторжении, несомненно, всегда искренний, свободный, стойкий, талантливый творец истинной, высокой поэзии.

Таково в моем восприятии многогранное «алмазное стремя» интересного, высокоодаренного аварского поэта Адалло, чье творчество, проступив из-за туч, сквозь туман непонимания, засверкало в горной гряде дагестанской поэзии еще одной вершиной. Даря любителям словесного искусства первозданную чистоту снежных пушинок и свежесть воздуха Родины.

Адалло органично впитал в свой поэтический мир художественные традиции, родные и мировые. Он вглядывается пристальным взглядом мыслителя и поэта в отчий дом, родное лоно, с высот которых объемлет весь мир и мироздание, и талантливо умея сохранить особенность и очарование своего «провинциального» мировидения, поэт дарит нам особый, углубленный, трепетный, чарующий мир особого, свободного, человечного, истинно душевного настроя.

3. ГАДЖИЕВА,

профессор, докт. Фил. наук «Дагестанцы»,

№ 6 за 2004 г.

* * *

Адалло — поэт с самого начала своего творчества зарекомендовавший себя как художника яркого аналитического мышления, склонного к выражению своих чувств и мыслей не только лирической исповедью, но и строгим языком поэтических размышлений, «понять прежде, чем принять» (Каз. Султанов).

ЮСУПОВ Ч.С.

доктор филологических наук

АБДУРАХМАНОВ А. М.

кандидат филологических наук,

из рецензии на книгу «Горная анса»

Это законченный идеалист. Однако, как говорится, «нет пророков в своем отечестве». Он, как мы видим, в родном Дагестане, не только не востребован, но и постоянно подвергается всевозможным нападкам. Интеллигенция, да и власти Дагестана, к сожалению, или вообще не знают, кто такой Адалло, или же делают вид, будто бы совсем не слышали о нем. Трудно понять, где больше лукавства, а где невежества…

из интервью турецкого писателя

Джафара Барласа

газете «Новое дело» 12 октября 2007

* * *

Адалло — трагическая фигура для дагестанской истории. Блистательный поэт, человек сложной судьбы… .

… при советской власти таким поэтам, как Адалло было трудно стать знаменитым. Потому что он не пел гимны «великим мира сего», он не сидел на трибунах и не восхищался вождями того времени. Он страдал. От невозможности изменить мир к лучшему. Он находился в собственном Гулаге. Его пленительная поэзия, насыщенная безысходной болью, кричала, умоляла, молила и хотела найти в чем-то смысл. Скажите, кто-нибудь понял его? Кто-нибудь публично сказал ему: «Ты — поэт! Мы понимаем тебя!».

И. АБДУЛАЕВ

* * *

Действительно, великим в Дагестане нет места. Дагестан сегодня в руках воров и невежд. А народу нужны такие люди, как вы. Мы вас ждем, Адалло! Ценим, любим и ждем!

X. ДЖАМАЛУДИНОВА

Из письма певицы

* * *

… Его трагедия, заключавшаяся в явном и тайном преследовании властями, дискредитации и клевете, началась ещё со времён коммунистического режима…

Н. ДАГЧЕН

Из предисловия к книге «Диалоги с Адалло» (№ 1)

* * *

Адалло не мог быть от рождения никем иным, кроме как непонятым и непринятым со стороны конформистского большинства обывателей и перерожденцев, — легионером последнего легиона. Литератор и воин в нём соединены воедино, он сам заложник этого единства. Адалло не способен изменить духу предков, не желает перестраиваться так, как бы этого бы хотелось «термитоподобным» нашего термитника со сложившимся новым порядком, новой иерархией. Этим он и раздражает термитоподобных.

Для таких как Адалло сегодняшний день лишь мост между великим прошлым и великим будущим.

Магинхард Аваре

Из статьи «Последний легион»

* * *

Посещение поэта Адалло при каждом приезде в Дагестан стало для меня уже традиционным. Я, как правило, приглашаю с собой друзей и других, не консервированных на догматах, знакомых в дом Поэта, чтобы расширить круг очарованных его интеллектом, его работоспособностью, его любовью к родной земле, его тревогой за происходящим в обществе.

Мухаммад АБДУЛХАБИРОВ

Из интервью «Поэзия — это не только талант,

но и отвага»

* * *

Расул Гамзатов — это тоже наш большой поэт. Но когда мне бывает очень плохо, когда я ищу сочувствия и сопереживания, я читаю только стихи Адалло. И чувствую: в мире есть некто, кто понимает мою истерзанную душу, и сквозь сумрак ночей я вижу свет, который освещает мне путь, обещая спасение. Боль моей души, сливаясь с болью стихов Адалло, убеждает меня в том, что я не одинок, что я с кем-то вместе и значит, у меня есть надежда найти дорогу к своему Храму.

Поэзия Адалло — это нечто громадное для меня. Очень важным является то, что в его поэзии я нашел ту маленькую тропинку, тот чистый ручеек, тот узкий луч света, который привел меня к осознанию сущности божественного внутри каждого из нас. Я понял, что в трудные моменты моей жизни Всевышний направлял мое внимание на поэзию Адалло и тем самым помогал мне найти дорогу к свету, чтобы я смог спасти свою душу.

Спасибо Всевышнему, что дал нам возможность приобщиться к прекрасной поэзии Адалло!

Ибрагим АБДУЛАЕВ, из статьи

«Как дорога к свету»

Отзыв об интервью с Адалло (газета «НВ» №46, 2010)

* * *

Надеялся найти книги и талантливейшего поэта драматической судьбы Адалло. Не нашел. Он отвержен властью из-за того, что не аплодирует разворованной, опустошенной и насилованной современности и имеет мужество быть всегда самим собой, не претендуя на роль праведника, пророка и ясновидца?

М. АБДУЛХАБИРОВ

из статьи « Странная выставка»

18 марта 2011г.

* * *

Так глубоко философски и гуманно писать о человеке мог только поэт, сам столь искренний, открытый и честный, мудрый, беспощадный к себе и к своим ошибкам. Именно таким представляет Адалло перед нами в своей поэзии.

ДИБИРГАДЖИЕВАА.

Из статьи « Проблематика и художественное

своеобразие поэзии Адалло

1979г.

* * *

И вот в этом хаосе безумия и бездумья попались мне короткие рассказы блистательного аварского поэта Адалло. Боже мой, сколько в них мудрости, утонченности и благородства!

М. АБДУЛХАБИРОВ

Из письма М. Идрисову «Большой писатель маленьких рассказов»

* * *

… Адалло был вечным соперником Расула Гамзатова за право считаться лучшим аварским поэтом. Многие в Дагестане считают, что на аварском Адалло даже выше Великого Расула, но тому больше повезло с переводами на русский. Адалло прижизненный классик.

Орхан ДЖЕМАЛЬ

Из статьи «Возвращение дагестанских абреков»

10 августа 2011

Отчизна

Мой Дагестан старик древнейший

Суровый воин и чабан

Босой скиталец с сумой нищей

Груженый златом караван.

Не уступая в битвах страшных

Ты жертвой шел на эшафот

И в бедных маленьких аулах

Ты вновь растил своих сирот.

Мой Дагестан сосуд хрустальный

Где мед разбавил ядом рок

Листочек маленький священный

Что из Корана вырвал Бог.

Твои вершины из страданий

Ущелья борозды тревог

Твоя мечта простор орлиный

А участь каменный острог.

Мой Дагестан тебя люблю я

С тобой свой срок я обсижу.

А призовет меня могила

В душе твой образ унесу.

Эти строчки навеяны мне

образом поэта Адалло

Амар из Гулли