Где-то на сопках. Хроники строителя магистрали. Книга 1

ОГМ Глава 1

Подготовка к зиме. «Насущные» вопросы. Последние визиты. Быть или не быть? Ожог глаз. Дом на отсыпке. Перестраховщик.

7 октября, вторник. Сегодня шёл первый снег с порывистым сырым ветром. После столовой иду на территорию ОГМ к Вяковлеву. Хотел «всучить» ему направление, но он послал меня к своему заму — Петру Сорочину.

Сижу в бытовке с Гречкой, Макаром и другими в ожидании задания часов до 9-ти. Наконец, Сорочин занялся нами. Готовим территорию к зиме. Показал нам, куда передвинуть пачку уголков (7 тонн), листовое железо (4 тонны). Крановщик поднял вездеход ГАЗ-71, а мы подложили под него доски. То же сделали с ПЭС (передвижная электростанция) и трелёвочным трактором, — всё под его личным руководством. До обеда распутывали трос в подъёмном кране.

В перерыв в магазине встретил Вяковлева.

— Вы почему не выполняете задание? — спросил он.

— Так нас четверо, и мы работаем по очереди…

Дома не было электричества, ем холодные консервы, читаю И. Шоу, но без восторга.

На работе передвигаем всё, что намечено.

В 16:20 зашёл на комсомольское собрание. Никишина долго думала: начинать разборку или нет. Я не дождался и ушёл. Дома собрался в баню, Вова тоже захотел.

По дороге в баню разошлись: он — в книжный, я — на почту. Вечером писал письма родителям и брату.

…Утром в столовке были поздно, но за 10 минут успели проглотить манную кашу. На работе довольно быстро получаем задание. Перекидываем бункер для раствора к забору, снимаем колёса с прицепа…

Погода: морозец, солнце, порывы ветра. Млеем на солнце до обеда. Обсуждаем с остальными сослуживцами «насущные» вопросы: какая обувь зимой нам лучше, кого снимают с работы из руководства и так далее.

Обедаю дома. Но не успел чайник закипеть, как отключили энергию. Читаю «12 стульев».

После обеда сварной вместо того, чтобы помочь, допекает Мишу с «Кировца»:

— Сделаю тебе полный подсчёт потерь заработка из-за простоев, если поставишь бутыль! Знал бы ты как я работал на материке!..

Миша махнул на него рукой и стал сам выправлять диффузор вентилятора своего трактора. Мы откатываем на склад колёса, снятые с прицепа. Гречко приваривает петли для замка на компрессоре.

Позже отношу Наде книги С.-Ценского и Ф.О’Коннор. Узнаю, что построенную нами школу хотят представить к награде. Внутри неё «молодые специалисты» (ПТУ) уже двигают мебель и просятся в бригаду на постоянную работу…

…С Гречкой режем кровельное железо для разделки печной трубы в нашей бытовке. С мотористом долго заводим дизель. Развожу под ним костёр для прогрева. Вместе с Сорочиным загружаем краном пилораму в ЗИЛ и раскрепляем её, чтобы не ползала по кузову.

Ко мне подошел Вяковлев.

— Поедешь в Кудыкту, — сказал он без вступления, — обслуживать электростанцию.

— Надолго?

— В длительную командировку, точнее — навсегда.

— Не могу, — ответил я, — у меня здесь много общественной работы.

— Ну, тогда — в колхоз на две недели.

— Ладно. Когда, куда?

— Не знаю… Узнаешь в кадрах…

Сварщики уходят крепить арматуру, а я иду к ним с листом железа, чтобы сделать в нём дыру для печной трубы. Однако лист оказался мал, и я несу ещё два.

Обедаю дома чем придётся, читаю Ильфа и Петрова. На работе ставим разделку на потолок, налаживаем печь. С Сорочиным перетаскиваем к забору «рога» и отвал бульдозера с помощью «Кировца».

Гречко с Макаром заделывают крышу вокруг трубы в бытовке. Печку затопили, но она слишком разогревала стенки бытовки. Написали объявление: «Не разжигать, не сделано!».

Намечаю себе три делала: законсервировать мотоцикл, сделать шкаф в балке, постираться. Сделал первое и захотел почитать, но начал засыпать за столом. Решил поспать до трёх ночи.

В час я проснулся от боли в глазах, не мог их открыть. Боль была адская! Сходил на двор на ощупь, посидел за столом. Пошёл спать, с трудом нашёл удобное положение. Пока заснул, обсморкал всю рубашку, что лежала рядом.

…В пятницу будильник зазвенел в 7:20. Я было проснулся, но тут же заснул. Когда Вовка спросил, сколько времени, было уже 7:45. Я сказал ему, что на работу не иду.

В 9:30 зашёл в отдел кадров за направлением в колхоз. Галя писала приказ. Алина была в больнице. В 10 часов приказ передали секретарше Падикина. Она посоветовала прийти через час. Почитал дома, пришёл через час.

— Падикин на совещании, придите после обеда.

В столовой обедал в окружении ИТР. Секретарша сказала, что командировочные удостоверения забрал Макар, а деньги получим в бухгалтерии по приказу. В бухгалтерии сообщили, что мне причитается 78 копеек за сентябрь — остальное идёт на налоги. Посмотрел в расчётную книгу, ничего не понял и сказал рассеянно:

— Всё верно…

Готовлюсь к отъезду соблюдая конспирацию, будто меня нет. Зашёл к Гречке, чтобы узнать, где живёт Макар и другие «колхозники». Искал, но не нашёл. Решил никуда не ехать до получения командировочных денег.

Придя домой, прочитал в газете статью Лосенко «Где же вы мужчины?». Рассказал Вове о «стекловате» в глазах.

— На сварку смотрел? — спросил он.

— Да.

— Ну, тогда это не стекловата, а ожог сваркой. У меня было такое же…

Пишу дневник и думаю о фельетоне. Володя играет на гитаре и наводит на меня сон. Я быстро закругляюсь, ставлю будильник на 5, а в 22 часа засыпаю.

В субботу с 5 утра до 11 часов сижу над дневником. Бужу Вову, и мы идём в столовую, ожидая неприятных последствий при возможной встрече с нашим строгим «гуру» — Виктором.

После обеда читаю в «Советском фото» рассказ о Магистрали Алексея Фёдорова, советы фотографа. Володя таскает из водовозки воду, а я собрался писать, но вместо этого листаю только что купленные книги Ю. Семёнова и Маркеса.

…Володя наигрывает на гитаре, и меня захватывает идея описать ощущения от его игры. Вместо этого сам берусь за гитару, а Вова при этом включает приёмник… До полуночи мы пьём чай, он играет свою законченную тему. Похвалив его, я ложусь спать.

Просыпаюсь в 4 утра, с 4:30 работаю над фельетоном, почти не разгибаясь. Дело движется медленно.

В столовой узнаю, что двое наших мужиков на картошку уже уехали. Глазов намекает, что ему дают вагончик. Я собираюсь в поликлинику и к Мормоновым. У Инны пробыл до 15 часов. Переговорил обо всём: о моей и её работе, о Викторе, о Степанове…

С Вовой балдеем с гитарой до 10 вечера. Глазовы устанавливают свой новый «дом» на отсыпке. Зашёл потрёпанный Митя за сигаретами; аккорд бригада сдала, и сейчас он думает о «судьбах мира». Я ложусь в полночь, будильник ставлю на 4 утра.

В понедельник пишу без перерывов с 4 до 7 утра. Володя ушёл к Тюрле и на работу, а я пишу дневник и штопаю штаны. В отделе кадров Алины нет. Иду в трест насчёт учёбы. Есть возможность поехать учиться на крановщика в январе и мае. Алина удивлена, почему я не уехал в колхоз. Я объяснил, что без денег не могу уехать.

— Зайди после обеда, может быть, тебе дадут… — дала она «мудрый» совет.

На нашей почте никого нет. Иду в Ленду узнать о нашей почте. Начальник главной почты появляется после обеда.

— Изыщем машину и вечером привезём вам почту, — обещает он.

…Вечером идем с Владом в сберкассу. По дороге в Ленду он рассказывает о посещении Кудыкты партийными боссами — Фарстом и Вороновым.

Касса закрыта: нет электричества. Идём домой и спорим на тему: «быть мне или не быть» и получится из меня что-то дельное или нет…

В 150-ом вагончике девчонки жарят для нас картошку, а на первое едим суп деревянными ложками. Девушки рассказывают о Тоне Селениной — девушке из их района, — уехавшей поступать в МГУ. Затем идём к нам — в 34-й.

Здесь Вова расстилается перед лохматой Читой и её подругой. Обе с нашим приходом замкнулись и вскоре ушли. Почитали с Вовой свои стихи, попели и переписали с пленки некоторые тексты песен Никитина.

Во вторник к 8 часам идём со Степановым в сберкассу. Он даёт мне 40 рублей в долг. Доходим до отдела кадров: командировку мне не выписывают, — нет денег. Заходим с Владом в комитет комсомола треста. По настоянию рыжего бородача из общества «Знание» он пишет докладную о нехватке политико-воспитательной литературы. Воронов тут же даёт Владу ценные указания:

— Не жалуйся в обкоме на плохое снабжение документацией…

Классический перестраховщик!

…У нас дома гостит компания Синаева и долго выясняет меж собой хороший ли человек — инженер по ТБ Тюрлин. Выпиваем с ними по чуть-чуть за компанию, и уходим в мостоотряд в гости к Цикре — занятному пенсионеру.

Пьём у него кофе с пирожными. Сначала он вспоминает свою жизнь, а затем требует от Влада рассказ о Кудыкте, собирается написать статью.

Дома был в 21:15. Синаевцы после пяти бутылок водки поют, дымят при свече… Уснуть было невозможно.

…В среду Аничкин и Лёшка идут в отдел кадров на «казнь». Серёгин же встретил их приветливо и попросил написать авансовый отчёт о командировке в Аносово. Я здесь же оформляю, наконец, свои бумаги, подписываю их у главного бухгалтера и получаю 80 рублей.

Накупаем всякой еды, а возле дома наш Вовка рвёт и мечет: его ключ остался дома, а дверь мы заперли…

За ужином «ржём» над серьёзностью Вовы.

— Как лучше поставить новый топчан? Думайте! — требует он.

— На попа! А спать будешь стоя, — предлагаю я…

Решили всё оставить как есть.

Глава 2

В колхоз! Межколхозстрой. Бригада армян.

16 октября встал в 3:30. Чай, письма — до 6 часов. Володя и Лёшка уходят на работу. Гошка решил прогулять ещё денёк. Он спит, а я читаю «Белые флаги» Н. Думбадзе.

…Гошка решил проводить меня на рейсовый автобус. До автостанции нас попутно подвёз Дулёв…

В Нелере беру билет до Катеринославки на 20:45. До отправления побывал в магазине, поужинал в столовке. В здании станции молодые музыканты режутся в карты. Один из них ловко перекатывает в ладони два стальных шара…

…Когда зашел в вагон, устроился в купе и быстро заснул.

Утром в поезде никак не мог добиться от проводницы, когда будет Катеринославка. Наконец, в 10 часов приехали.

Милиционер объяснил, как пройти на улицу Юбилейную, 22 — дом Вовы Тимофеева — приятеля по поездке в Чехословакию. Хотел зайти в промтоварный магазин, но потом заметался между конторой и Юбилейной, 22.

Отец Вовки — дядя Вася — предложил располагаться, подсказал, как найти контору и в какие колхозы нужно проситься. В конторе никого из отдела кадров не было. Начальник вызвал землеустроителя, и он предложил прийти после обеда.

Побывал в универмаге. В книжном магазине взял сборник очерков «По ту сторону». В конторе молодой человек быстро нашёл список моих коллег, работающих в Борисоглебском. Дома дяде Васе сообщил варианты предложенной мне работы. Он повозмущался, подумал и сказал, что устроит меня в Межколхозстрой, начальником которого он является. Договариваюсь с ним поработать неделю, задумав, оставшиеся до конца командировки дни потратить на знакомство с Храбровском. Там в это время должен быть в отпуске Адонин.

Я собрался в кино, а Василий Иванович решил зарезать гуся. В кино — фотовыставка «Фестиваль кино». Посмотрел «Один на один» — грустный фильм.

Дядя Вася предложил сходить в баню. Нас подвёз на ГАЗ-51 его знакомый. После бани выпили пива и взяли с собой трёхлитровую банку. Дома встретились с Володькой. Он — само удивление, затем, расспросы, фотографии. Обмен впечатлениями о Чехословакии и о нашей группе… Ужин с самодельным вином из чёрной смородины и пивом. Естественно, почти сразу заснули…

В субботу утром ждали с Володей завтрак и читали: он — «Вестник атеизма», а я — рассказы Шукшина в «Роман-газете». Дядя Вася ходил в контору и говорил там обо мне. Потом мы втроём строили курятник. Около 12 часов появилась Володина сестра Лена и больше не показывалась.

Обед был с водкой, соленьями, кетой и икрой. В 14:20 Володя проводил меня на автобус, и я доехал до Новоалексеевки.

…По дороге в контору нашёл Альберта — бригадира армянской бригады. Мастер Петя был пьян и плохо соображал. В общежитии белорусов договорились о постели. Пошли на край деревни, но вернулись ни с чем: мастера Михаила Ступакова не было дома.

Забрали с Карменом постель с кроватью, рюкзак и отвезли в общежитие. Собрались на ужин, а столовая закрыта на санитарный день. Идём обратно к Ступакову. Он довольно пьян, но его беременная жена кормит нас обедом. Горячий борщ идёт у меня с болью в горле. Зато удачно прошло молоко.

В фойе клуба просмотрел в областной «Правде» отчёт Анатолия Кузнецова о походе на плотах по Нее. В кино — ролики о противопожарной безопасности (сегодня здесь сгорел склад), затем — фильм «Всадник с молнией в руке».

…В 7 часов — завтрак с молодым Арамом: хлеб с маслом и орехами, чай. Когда он ушёл, я сел за дневник.

— Пошли, посмотришь, как у нас работают, — позвал меня Альберт.

Быстро одеваюсь, и нас везут к фундаменту коровника. Мне командуют: помогай ломать опалубку вместе с Арамом и стариком. Дует сильный порывистый ветер. Через час у меня лопнули мозоли на ладонях.

В столовой — хороший обед, и — на работу. Разбираем всю опалубку и едем домой в 18 часов. Учу армянский алфавит и некоторые слова. Рассказываю парням про Ленду и Магистраль. На сон читаю «Петр Первый».

В понедельник в восьмом часу двинулись из общаги на завтрак с Арамом. В столовой столы были уже накрыты. Нам — по порции вермишели с котлетами-крошками, чай с душком.

На работе старик разводит костёр за сараем, и все сдвигаются к нему. Я снимаю живописную картину на плёнку для слайдов. Долго ждём машину с механизаторами. Я с разрешения Пети иду звонить Тимофееву. Дозваниваюсь с пятой попытки. Докладываю о себе и задаю вопрос о механизаторах.

В 11:30 приезжает тракторист Витя. Мы с Арамом пилим доски для нижних заслонок в фундаменте. В 12:30 — обед. Затем, заливали бетон в заднее крыло фундамента. Приехал дядя Вася, и я поснимал его с работягами на фоне 16-квартирного дома.

…Откапываю зарытые бульдозером щиты. Жарю с Арамом картошку в раскаленной бочке. Таскаю доски и брус для заслонок, а рядом надрывается «Беларусь». Приехал пьяненький Альберт в сапожках, начал ко всем приставать. Когда стемнело, все стали ждать машину, а мы с Арамом отправились домой пешком. Взяли в свинарнике две тыквы, забрались в комнату через окно, переоделись.

…На ужин: картошка и баланда со свининой, чай, печенье с маслом. Идём домой и ребята вспоминают родные грузинские блюда. Дома жарим сою и пробуем тыквенные семечки. Альберту стало плохо, но он тут же заснул.

Во вторник долго светило солнце, был тёплый день. После хорошего завтрака идём на эстакаду втроём: Я с Арамом и его отец. Разбираем её и начинаем сколачивать по-новому, с подгонкой. Старик таскает брёвна, как молодой атлет, и это убивает.

У меня начинается насморк — першит в горле и набухает носоглотка. Обед плотный, плюс три стакана горячего молока. Продолжаем строить эстакаду для машин. Всем руководит старик: ошкуриваем брёвна, верёвками затаскиваем их по швеллерам на эстакаду. Когда Ромка заболтался, старик закатил бурную речь, и все взялись за работу.

Кончили около 17:30. После ужина — кино «Что такое любовь» (Япония) — сентиментальный наивняк. Дома читал «Петр Первый» до 12 ночи. Насморк начался сразу со слезами.

На следующий день насморк продолжался. День был хмурый. После завтрака идём вчетвером на эстакаду. Убираем вокруг доски, обрезки, шифер, кирпич. Ошкуриваем с Арамом брёвна. Роман руководит бульдозером. После обеда занимаемся тем же самым. Заканчиваем около 4 часов.

Я растапливаю дома печь, пишу письмо Лёне. Слёзы льются ручьём. Сижу в куртке в тёплой комнате, жарю семечки. Остальные пришли после ужина. Размик спрашивает:

— Когда ты передашь?

Я думал, что он имеет в виду письмо, и сказал, что завтра опущу сам. Потом выяснил, что он имел в виду «мой грипп». Я объяснил, что это не грипп, а просто насморк.

Пытаемся с Арамом заделать окно — на улице жуткий ветер и дождь, — но всё равно окно продувается. Спал под четырьмя байковыми одеялами.

21 октября — лёгкий мороз, восточный ветер. На завтрак все выходят поодиночке. Я догнал Размика, и мы молча дошли до центра. Опустил письмо в почтовый ящик, но к обеду выяснилось, что почта сегодня не работает, значит, письмо моё придёт лишь 26—27-го.

Я был в чистой меховой куртке, и ушёл переодеваться. Когда вернулся на стройплощадку, старик с Арамом обвязывали проволокой сложенные в пачку щиты опалубки для буксировки. Я занялся тем же: собирал и обвязывал доски. В перекур все пошли в КБО, а я — в магазин.

Прихожу — все работают. Я немного покопал землю, и вскоре все двинулись на обед. Давали щи с мясом, пустые макаронные ракушки, чай без сахара.

На фундаменте работы нет, и меня — всего в соплях — отсылают домой.

Сижу, пишу дневник, гоняю мух и мышей. В 14 часов одна забралась ко мне на щиколотку и на ножку скамьи, но, когда мы взглянули друг другу в глаза, она задала стрекача.

В 15:30 пришёл Арам с коробкой «Лотоса».

— Скоро уезжать, — сообщил он, — все будем стирася, чистися, щас пойду за Верой. Все будет карашо.

Я занялся печкой, заделкой щели под порогом, чтением романа «Петр Первый». Все постирались. Остался Размик: он зашивал посылку. Я его приглашал к столу, но тут пришёл стриженый парень с глупой девкой. Они торчали у нас от нечего делать битый час. Только когда они ушли, я немного поел и почитал.

…Пятница — солнечный день без ветра. Я, Арам, Альберт и отец Волкова работали на обшивке автомойки. Сначала перекладывали длинный шифер, потом его начали крепить к стенам. Отец Волкова назначил мне роль «подпорки», и я держал листы шифера, когда он их прибивал.

Затем я приволок лестницу с уголками на конце. Отец Волкова мне кричал: уголки «отварятся». И я никак не мог понять, почему они «отварятся». Поднял лестницу, но из-за её тяжести она только мешалась. Отец Волкова привязал к этой неуклюжей лестнице верёвку, чтобы поднять на крышу.

— Там сварочный аппарат, — сказал он, — Альберт отрежет уголки.

Когда Альберт освободился от собирания «топориков» для кровли, он в миг отрезал сваркой ненужные уголки. С облегченной лестницей мы ловко залепили шифером обрешётку на северной стене и стали прибивать половинчатые листы под окнами.

Приехал главный инженер.

— Почему у оконных проемов нет ни деревянных, ни металлических закладных деталей? — спросил он.

— Так сказал сделать мастер, — ответил Альберт…

После обеда продолжаем то же самое. В перекур наблюдаем, как у соседей горел открытый битум, пока они не накрыли его листом железа. С горем пополам, повисев на стенах, доделали северную стену и перебрались на торец автомойки. После работы я сел за дневник. Роман и Размик пришли поддатые и грязные.

В субботу утром я в куртке и без рукавиц явился в столовку, а после завтрака все двинулись на котлован. Делали втроём опалубку. Старик едва успевал нас шпынять. Остальные месили и заливали бетон, ломали старую опалубку бульдозером.

Придя домой все разделились: Роман с Арамом решили поехать в Катеринославку на базар, остальные — в баню. Баня так себе: тесная, сырая и холодная. Мужик долго ругался с бабкой — не давала билетов. После ужина все пошли смотреть фильм «Ни пуха, ни пера». Дома я читал, стирал и писал до часу ночи.

В воскресенье все немного удивились, почему я не уезжаю, а хочу ещё поработать.

— Как говорят, уговор дороже денег, — спокойно объяснил Альберт.

…Вместо шифера занялись колодцем.

Я зашёл в свинарник за водой, подивился на свиноматок и маленьких поросят. Дед раза два гонял меня домой: то за кладочным инструментом, то за ломом, то я сам бегал за фотоаппаратом.

Закручиваю с Альбертом проволоку под самым потолком. После некоторых мучений с лестницей Альберт принёс мне монтажный пояс, на котором я и висел под потолком до обеда. Пообедав, взялись за шифер. Здесь началась бестолковщина: дед долго выбирал листы, потом нелепо складывал у стены, потом указывал мне, как ставить лестницу и так далее. За нормальными листами пошли неровные. С трудом повесили на стену под крышу два листа и разбежались по домам.

В общаге быстро оделся и собрался. Вдруг появился пьяный наглый конюх с таким же наглым мальчишкой. Не дали возможности показать напоследок рабочим мои чешские фото.

Рассчитываясь, Альберт сунул мне 66 рублей: за восемь дней по 10 рублей в день и два дня — по семь, минус питание и проживание. Затем провожал и ждал со мной автобус.

Доехал до Катеринославки бесплатно. Зашёл на почту, в магазин за водкой. У Тимофеевых выпили и долго говорили об урожае, об армянах из грузинского села Алхалкалаки, о некоем неизвестном, разбившим окна им и соседу инженеру. Камень, влетевший в окно, нашли в спальной.

Мария всё ждала, когда можно будет убрать посуду. С трудом уговорил дядю Васю перейти в «мою» комнату. Тут уж он стал хвастать и половичком, и унтами, и волчьей шубой, и изобилием, и выпитым с друзьями и сослуживцами «для дела». На сон читал «Петра Первого» и думал, что рядом скребутся мыши. Оказалось — кот.

Глава 3

18 братьев и сестер. Поиски фиксажа. «Печки-лавочки». Веселый официант. Пьесы Вампилова. Дневной спектакль.

27 октября. Утром никак не мог приспособиться: как выйти, умыться.

Позвали завтракать.

— Доставай! — сказал Василий Иванович.

— Что? — удивился я.

— Бутылку конечно, — как само собой разумеется, пояснил он.

Мы выпили по 100 г., и он расчувствовался. Сосед с буром, ради которого он остался дома, чтобы бурить под окнами скважину, все не шёл, и он стал мне показывать фотографии своих 18-ти братьев, сестёр и женщин. И здесь изобилие!

Наконец, я собрался, взял мешочек сои и откланялся.

— Заезжай, — сказал на прощание Василий Иваныч. — Будь, как дома…

В Катеринославке купил билет до Храбровска на 10 часов, в магазинах: книгу повестей Мишеля Делибеса из серии МСП (малая серия приключений), пластинку «Танцуем до упаду». В Анхаре с мальчиками-курсантами из Кронштадта сбегал в магазин за «Вермутом». Проводница — нервная, считала мешки с бельём и переругивалась с морячками. Я взялся за Делибеса.

Поезд долго подкрадывался к Храбровску, и он появился незаметно в 21:30.

Дома у Адонина без энтузиазма выпили за ужином и проговорили до 4-х утра.

…Проснулся около восьми часов. Два-три раза будил Лёню: то разговорами, то звуками приёмника. Снимал его спящего на «Практику». В 12 часов позавтракали. Когда выходили из квартиры, встретили на лестнице отца Лёни — Ивана Николаевича. Он меня узнал, а я его — нет. Вышел конфуз.

В поисках фотореактивов поехали на проспект Маркса. В одном магазине фиксажа нет, в другом нет… Дошли до парка, заснялись на фоне Реки. Дома почитали газеты. В «Неделе» — очерк Харизматова «У нас на Магистрали». По-моему, — жуть.

Сходили в одно ателье: фиксажа нет. Во втором — выпросили фиксажа на 1 л. Прогуливаясь, купил билет на фильм «Печки-лавочки» в «Дружбу». Кинотеатр старенький, но хороший. Фильм — новое слово в искусстве — тоска.

Дома Лёня созерцает телеспектакль. Холодной воды не было, — проявлять плёнки нельзя. Я читаю, Валентина Викторовна жарит-парит, Иван Николаевич рассуждает о работе. Я предлагаю актуальную тему: «работа на аккорде».

За ужином зашла речь о просмотренном мной фильме.

— Прямо не знаю, что сказать… — начал я, но вспомнил, что Лёня — поклонник Шукшина и закончил: — Вышел из зала в полном недоумении.

…На следующий день в фотоателье на проспекте Маркса сразу получил два пакета фиксажа. В благодарность решил достать сухого вина, которое «пачками» тащили старушки. Выяснилось, что дают его в Волочаевском городке. Когда пришёл туда, — белое кончилось. Долго думал, что делать. В конце концов взял шампанского и два «Каберне».

Поехал по кинотеатрам и магазинам. Посмотрел фильм «Женщина на один сезон». На такси приехал домой, когда на ТВ уже заканчивалось интервью со Степановым. Остальная передача была ерундой. Почитал «Роман-газету» о Нюрнбергском процессе.

Ужинали с «Каберне» и шампанским и долго не спали. Лёня улёгся с Ленкой, а я быстро выключился.

30 октября поехал в город, побродил, купил билеты в театр. Побывал на художественной выставке русского и западного искусства, в художественном салоне, в «Минводах», в магазине «Автомобили», где долго выбирал запчасти для мотика.

Пьеса Коломийца «Повесть о любви по фотографиям» в драмтеатре мне не понравилось. Взял билеты на завтрашний спектакль «Энергичные люди». В 18 часов заехали за девочками. Лена пригласила Наташу — девушку потрясающей внешности. Пошли в ресторан «Турист», но он был закрыт на обслуживание 250 женщин. Поехали в «Отдых» и там мило посидели с весёлым в прямом и переносном смысле официантом. Девочкам было грустно, несмотря на шутки официанта и мои усилия расшевелить их. Моё «научное» объяснение, «почему в шампанском кусочки шоколада „играют“», их повергло в тоску…

…В пятницу опять болтался по городу, читал. Вечером ждал девушек у театра, но Лёня с Леной пришли вдвоём: Наташе было некогда. Постановка нам очень понравилась.

После театра мы с Лёней хотели «совратить» Лену где-нибудь погреться, дошли до «Туриста», сели на троллейбус и ближе к полночи были в аэропорту.

— Мы едем в Мадаган? — всю дорогу пронзительно пищала Лена…

Обратно взяли такси. Лёня проводил подругу до общежития, и мы вернулись домой.

1 ноября, суббота. С утра Адонин взялся, наконец, за печатать фотографий. Я поехал в «Дружбу» и посмотрел фильм «Афоня». В «Книжном мире» выстоял в очереди книгу Монтеня. У девушки, отошедшей от прилавка, как выяснилось позже, — выпускницы Храбровского института культуры — выпросил, купленный ею, последний экземпляр «Избранных пьес» Вампилова в двух томах.

Дома под музыку «Битлз» выпил рюмку коньяка. В 17 часов меня потянуло на улицу. Доехал до кинотеатра на улице Ленина, но на сеанс 17:30 не успел (давали фильм «Он играл в карты по-научному»).

Дома никого не было. Съел на ужин рыбу, оказалось, — щуку. Попечатал свою фотоплёнку. Приехал Лёня, и на этом печать закончилась.

…На следующий день у нас был запланирован поход в театр на дневной спектакль. В десять часов Лёня отбыл за Ленкой в общежитие. На обед я лепил с родителями Лёни пельмени.

Давали спектакль из четырех миниатюр. После первого отделения («Заступница» и «Квиты») выпили в буфете пива и нашли Лёню с Леной. Они сидели в нашем ряду, сбоку. С удовольствием ознакомились во втором отделении с остальными пьесами — «Незаменимый» и «Праздник».

…Погуляли по набережной до стадиона. Купили две бутылки «Кубанской» и торт, по прихоти Лены — «Трюфель». Дома ели пельмени, запивая «Кубанской». Потом я читал вслух Вампилова и увлёк всех пьесой до 1 ночи. Лёня возился с Ленкой, не пускал её в общагу. Она его кусала и верещала, как курица. На этот раз он спал в моей комнате.

В понедельник, как обычно, завтракали поздно. Приехали родственники Адониных. После завтрака я рассортировал и упаковал фотографии для отправки Араму в Алхалкалаки и Тимофееву в Катеринославку. Вскоре Лёня подключил меня к пробной глянцовке (он только что взял в прокате два глянцевателя). Глянец получался плохой.

Иван Николаевич в 10 часов принёс мне билет на поезд №1 до Нелера. В 12 он уже готовил обед. Лёня бегал туда-сюда, все суетились. В обед быстро поели и выпили «Кубанской» за мою дорогу, за предстоящую свадьбу Лёни, за встречи и так далее. Вскоре мы с Лёней вышли из дома.

Он безмолвно проводил меня до вагона. Я отнёс в купе вещи и вышел. Оставалось 10 минут. Поговорили ни о чём и сухо распрощались.

В поезде я взялся за Делибеса и читал даже с одним ночником. Наше купе было самым общительным: находили темы для разговора допоздна. Говорили о ценах, об официантах и о разносчиках товаров по вагонам.

— Сейчас никто на 80 рублей не живёт, зарплата 80, а на 150 — воруют, — рассуждал проводник. — Вот, у нас на дороге — везде надо дать…

— Ну, что это за семья? — говорили пассажиры. — Всё время — на колёсах. Ты уехал, а она — с другим. Или ты находишь другую, — добавлял кто-то.

— У вас взгляд на вещи устарел, — уверял проводник. — Надо доверять друг другу.

— Нет, это не семья!.. — оставались при своём критики…

Глава 4

Ледяная дорога. Вольный человек. Забастовка. Поезд «Дружбы». Трофейная селедка. «Психотерапия».

…Несмотря на ранний отбой, проснулся поздно, в 8 утра. Сидя и лёжа читал Делибеса. Взял у проводницы билет и квитанцию на постель. В 13:30 вышел на станции Б. Нелер и сразу пошёл за мост голосовать.

До двух часов никто не остановился. Пошёл к вокзалу, дождался автобуса в Соколовск на 14:20. Оттуда сразу попал на «Урал» (бензовоз), и мы поползли по обледенелой дороге со всякими приключениями.

На 111 км нас чуть не закружило и не выкинуло в кювет. Через пару-пятёрку километров увидели под мостом ЗИЛ-130 с прицепом. Шофёр с трудом вылез через щель в двери. Довезли его до Джетулака, и он пошёл в контору звонить. Уже в темноте обнаружили течь воздуха в одном из скатов. Автоподкачка колеса не работала. Останавливались три раза для подкачки. От Соколовска до Ленды (200 км) ехали 4 часа.

В Ленде зашёл на почту. До востребования писем не было. На телеграфе купил разовый талон для переговоров.

…Гошка с Вовкой были в клубе на репетиции пьесы «А поутру они проснулись» с Иосифом. Лёшка напоил меня чаем с вафлями и печеньем и ушёл на тренировку в школу.

Прочитал письмо от Мостафина от 19 октября. Поздоровался с «артистами». Марков принёс замызганный номер «Спутника».

5 ноября будильник прозвенел без четверти 7, но никто не пошевелился. Все очнулись в 9 часов. Идти на работу или не идти? После некоторой раскачки сообразили: лучше поздно, чем никогда. Со смехом Лёшка и Гошка пошли на покаяние в свои бригады.

Вовка думал дольше всех.

— Разве можно, как машина, изо дня в день вставать и идти на эту дурацкую работу? — ворчал он. — Нет, я — вольный человек, могу и прогулять, — не то, что Выгорнов. Его жена — стерва! Каждое утро встаёт рано, всё приготовит и будит мужа на работу, как робота, — сказал он и, «выпустив пар», ушёл.

Вскоре заглянул Выгорнов, видимо, разминувшись с ним.

— А ты как будто не видел, что Вовка проспал? — спросил он с укоризной.

— Видел, но кто я ему? Он легко меня игнорирует и посылает иногда… по матери…

В 10 часов я зашёл в редакцию «Авангарда» поздравить знакомых с Днем печати, и они пригласили меня отметить их праздник вечером.

На почте послал телеграммы тёте Лине и Лере. Позвонить по талону в Москву мне не удалось. В книжном магазине ничего не нашел, но под прилавком — я точно знал — у Нины Степановны были книги Шукшина и Майн Рида.

С 12 до 14 часов ждал автобус из Нелера, чтобы взять билетик у приезжего, для финансового отчёта. В читалке писал отчет, а рядом выступала с лекцией В. И. Сизова.

Отчет у меня не приняли: чеки были без скрепки. Отмечать День печати я не пошел, а ночью из дежурки электрика звонил в Москву…

Утром в четверг Вовка с Гошкой опохмелились. Когда они ушли на работу, я взялся за перестройку шкафа. Работал быстро, но с остановками: читал в «Ровеснике» о Билле Холидее. Около 12 часов друзья вернулись с двумя какими-то бичами. Спросили свою бутылку «Вермута». Распив её, Вовка спел всё, что знал из репертуара эстрадных звезд.

Шкаф я доделал, все вещи разложил, отдал отчёт о командировке секретарю. Дома постирал рубашки, промыл сою. В это время отключили свет. Явился пьяный Архипов из газеты «Магистраль» в поисках Виктора. Веду его в 73-й вагон, и они уходят на чью-то свадьбу.

В 17 часов захожу в 150-й вагон к девушкам из отряда Степанова чинить швейную машину. Но хозяйки — в клубе. Приходит одна из них — Наташка, за ней — Степанов, и мы пьём брагу, закусывая «Чародейкой».

Прошил на машинке джинсы и ушёл к себе. Вовка привёл одного из двух вчерашних типов в спальный отсек и не давал мне спать своей болтовней до 12 ночи. А Гошка, невзирая ни на что, крепко спал.

7 ноября. Сегодня хочешь — не хочешь, а праздник отмечай. Планировал подняться в четыре, но не проснулся. Да и в семь — тоже. Меня поднял радиобудильник.

Поругался немного с Вовкой по поводу вчерашних и вообще — всех пьяных гостей. На обратном пути из столовой купили пять бутылок «Вермута» и закуску.

Дома устраиваем пир. Выпив, ребята уходят. Заглядывает Глазов и зовёт на новоселье. У него в «новом» доме готовим еду и ждём гостей. Пьём с Купченко и Юрой, пляшем и кривляемся. Глазов засыпает, а я переписываю кое-что из Битлз и прочие популярные вещи себе на кассетник. В первом часу ночи я отбыл домой…

В субботу с утра пораньше Гошка уходит играть в футбол. Заглянула Фирмина, рассказала о поездке в ГДР с поездом «Дружбы» и о пьянстве «Серебряных». Дабы «поквитаться» с ними, пьём с ней «бормотуху». Я незаметно напился и лег спать.

Вечером ищу, где бы поесть. Столовая закрыта. У Митяя пью кофе, кручу пластинку Бичевской.

…Виктор зовёт к себе в 73-й вагон. У него Женя, парень из ИТР, читает стихи. Арнольдов рассказывает о забастовке с «экономическими требованиями» на участке разгрузки. Во втором часу я ухожу спать.

…Встал в 7 часов, прошёлся до складов в поисках машины до Хородочи, куда был приглашен в гости. Машин там не нашел и перешел к перекрёстку. Голова кружилась, возможно, от голода. Сходил в столовую — и опять на перекрёсток. Там же стояли Яркович со Славиком и предавались воспоминаниям о Москве. Вместе с Францевой разжигаем костер. Вскоре они втроем уезжают в кабине КРАЗа, где уже было два пассажира.

Отчаявшись уехать, иду домой с найденной на нашей «остановке» селёдкой. В 15 часов решаюсь пойти к Коротич. Перехожу через сопку, покупаю конфеты и встречаю сестру Людмилы.

— Люда с Инной на именинах на Шестом километре… — «обрадовала» она.

…Захожу к Глазову, где жарят котлеты и накрывается стол. Только мы собрались приступить к трапезе, как явились Купченко и Серёжа-хиппи. Едим и выпиваем до 10 вечера. Я записываю на кассетник музыку разных групп. Дома до 2-х часов ночи Гошка пристаёт с разговорами и не даёт спать.

В понедельник будильник срабатывает в 6:30. Все постепенно встают. Вчера спрашивал Гошку, собирается ли он на работу, а сегодня видно, что — не очень. Заношу письмо Глазовой, чтобы отнесла на почту.

На работе балдели в бытовке, пока не пришёл Лидс — инженер по ТБ. Он завёл разговор о необходимости повышения квалификации, чем возбудил негодование пятнадцати ребят, в основном — своим положением на стройке: только говорить горазд, а до дела — не доходит. Выступили почти все присутствующие. Картина с этим «повышением» вышла ужасающая.

…В 11 часов заходил к секретарю — мой отчёт о командировке в колхоз ещё не сдан Падикину на подпись. Дома пью чай, ем селёдку, читаю English, играю на гитаре.

…Непутёвый снабженец починил свою машину, и мы едем на склад автобазы, ищем кладовщицу, слоняемся без дела. Когда приходит кладовщица Зоя, похожая на борца сумо, достаём из глубины склада движок ГАЗ-66. Тащим к машине, кое-как вдвоём засовываем его в кузов. При этом за правой лопаткой у меня что-то треснуло. Также «ловко» выгрузили двигатель в ОГМ. Позже оказалось, — движок привезли от ГАЗ-53.

До 16 часов просидели в бытовке, и — по домам. Несколько раз заходил в контору. Дело с моим отчётом еле движется. Народ в конторе спокойно получает зарплату.

Дома — пьяная компания: Выгорнов, Францева, Синаев, Вовка, Лёшка, Игорь, Арнольдов и Петя. Пристают ко мне со «штрафной». Я отказываюсь и ложусь в аутотренинг. Арнольдов завёл Францеву в спальную половину, где я расслаблялся, и повёл с ней откровенную до цинизма беседу.

Не выдержав такой наглости, ухожу к Ирине Глазовой в библиотеку. Она поит меня чаем с конфетами. Пишу дневник, чиню её часы, болтаем с ней о болезнях…

Во вторник просыпаюсь в шесть часов. В балке на полу, на тулупах, спит Вовка, а на его кровати — Гарик. Когда он встал, возвращаю ему книгу Р. Рождественского. В столовой Вовка угощает гостя завтраком.

На работе греемся, пока не приходят машины с бытовками КСО23. Вдесятером бросаемся ставить кран и снимать их с машин. Арнольдов с Копелем — главные стропальщики.

В перекур Арнольдов отвел меня в сторону.

— То, что я говорил вчера, когда был пьяным, — униженно сказал он, — ты не слышал.

— Да я и так не слышал, чего ты там наплёл, — ответил я. — Ведь я ушел…

…С Гречкой таскали калориферы, а Вяковлев с Петром расчищали площадку под КСО.

На занятиях по экономике собралось около 20-ти человек. Пришли проверяющее из треста. Лекция вылилось в диспут, и Сорочин только успевал отбивать пустые нападки Вовки и других ребят. Разошлись в 18:20.

Я побежал за зарплатой, но по расчётному листу — копейки. Позже вспоминаю: за сентябрь — всего 87 копеек. С трудом добиваюсь, чтобы мне выписали за три дня (7,8,9) работы в ОГМ — 15 рублей. Ужинаю «резиновым» мясом, но с шампанским, которое купил Вовка. Только собрался лечь спать, чтобы ночью поработать, как вдруг появляется Катерина, дрожит от холода и говорит, что скучала, «аж сердце разрывалось». Вот уж неожиданность!..

От чая она отказалась, вытерла со стола, исподволь заговорила о поездке в ГДР, о выступлении Ручицына на телевидении, загнула кучу анекдотов, привезённых из Москвы.

Лёшка с Вовкой пошли её провожать и зашли к Францевой. Я пью чай, пытаюсь встряхнуться, но голова была задурманена какой-то благостью. Продремал над тетрадью, вспоминая рассказ и «признание» Катерины, и лёг спать в 2 ночи.

В среду 12-го утром долго лежали в постелях и пререкались с Вовкой: опять у нас с ним трения из-за его «фонтана». Он наловил «зайчиков» и болтал всю ночь. Попросил меня предупредить бригаду, что заболели глаза… Пьём с Гошкой чай, и он решает остаться, чтобы получить зарплату.

…В ОГМ получаем задание: растащить железо с площадки и установить на это место КСО. Я перекатил несколько колёс, перенёс какие-то железяки, погрелся раза три и пошёл в расчётную часть.

Спросил ещё раз, за что мне начислили копейки? Меня послали подумать об этом самому. С 10 до 11 часов «думал» и рассчитывал всё дома. Осталось получить деньги за командировку.

Иду в отдел кадров за изменённым приказом и на почту за бандеролью. На почте наложенным платежом — «Письма» Томаса Манна. В отделе кадров взял «изменённый» приказ. Главный бухгалтер не нашла изменений: «В нём всё должно быть указано и приколота справка из колхоза». Пишу дома письмо Тимофееву, чтобы выслал справку.

…Гречко, лёжа на капоте ГАЗ-53, агитирует меня работать в «Комсомольском Прожекторе» ОГМ. Дома с Гошкой (он получил 46 рублей), ем хлеб и кабачковую икру с боржоми. Ложусь спать, но на кухне Тюрлин с Вовкой громко занимаются «психотерапией» в нетрезвом состоянии…

Вдруг отключили свет. В 22:30 прибежал Горчаков:

— Выключай электроприборы! Не можем завести «тысячник»…

Гошка пришёл в полночь от Авдеевой с гонораром 10 рублей за опубликованные в газете стихи. Кто-то занёс к нам письмо от Лерки, и до четырёх утра я пишу ответ.

Глава 5

Извиниться? Никогда! Живопись Гречки. Не комильфо. Взвейтесь кострами! «О, счастливчик!». Пропажа цистерны. Русский характер. Артисты МХАТ. Собрание актива.

…Утром Гошка сообщил нам, что сегодня совершит дерзкий поступок (по Вовке — резкий). Мы гадали, ломали голову, — какой, но не угадали.

Я опоздал на работу, и меня поймал Гречко с заданием: взять в комитете инструмент и обить доской цоколь КСО. До обеда мы примерялись, прикидывали с чего начать, а после — начали работать.

Зашёл домой за командировочным удостоверением, и увидел, что Гошка возлежит на моей кровати. Поступок он совершил: выгнали с работы. Теперь он ждёт ребят из своей бригады.

На работе сделали настил из щитов и толстых досок для КСО. Шепетов не успевал спасать свои материалы и только обкладывал нас матом. В завершение мы с трудом навесили входную дверь на бытовку и разошлись.

…Дома к Гошке зашёл его бригадир Федя Ностовой.

— Гош, будь человеком! — сказал он. — Для начала извинился бы перед коллективом.

— Никогда! — отрезал тот.

…Я решил обратиться к Серёгину насчёт оплаты пяти, потраченных на ожидание командировочных денег, дней. После работы пишу заявление на имя начальника. Серёгин его подписал с пометкой: «Прошу дать предложение». Я по ошибке отнёс его в расчётную часть…

Вечером отправил письмо Тимофееву в Катеринославку. Митяй сообщил последнюю новость: сам Падикин предложил ему пойти в десант на строительство очередного поселка на Магистрали. Как всегда серьёзно, Икорников заговорил о своей «новой политической установке». С полуночи до 2:30 — продолжаю письмо Лере.

14 ноября, пятница. Проснулся в 8 часов. Гошка ушёл к бригаде, а Вовка сидел до девяти часов дома.

На работе Сорочин направил меня в помощники к Коле Астахову. Надо было отсоединить отвал от трактора. Я разжёг паяльную лампу, и мы пошли к бульдозеру. За полчаса прогрели и выколотили втулки из дышла отвала, и я освободился.

Направились с Гречкой выписывать оргалит для стенда КП. По пути завернули в контору: он — к бухгалтеру, я — в отдел труда и зарплаты. Меня выслушала сотрудница отдела, как и Плутанова, поудивлялась размеру моей зарплаты и сказала, что надо ждать резолюции Падикина.

…Зашли в балок к Гречке, где хотел посмотреть устройство оригинального водяного отопления в кухне. Заодно он показал мне с едва скрываемой гордостью натюрморт, написанный маслом, — его собственное произведение.

Придя на склад за оргалитом, застали Тюрлина, сдававшего свое барахло. Вместо штанов энцефалитных принёс солдатские, но их не взяли… Мы получили лист оргалита и, чтобы не обходить территорию, перебросили его через забор. Там Вера Свирина приняла его.

…Около часа грелись в бытовке, очевидно, набираясь сил. Как оказалось — не зря, ибо вскоре Вяковлев созвал всех в кузницу, чтобы двигать полуторатонный гидромолот. Сначала поддели его досками, но, чтобы скантовать, нужны были ломы, закрытые на складе. Вяковлев побежал искать кладовщицу, и больше мы его не видели. К 12 часам все разошлись.

Дома с ребятами пили чай, обсуждали свои планы. Гошка мечтает занять у кого-нибудь много денег, на дни рождения, свадьбы и так далее. И это несмотря на то, что над ним висит угроза увольнения. Затем Лёшка уводит его на дежурство КООД. Мы с Вовкой остаемся за столом в кухне. Пришел Митяй и, будто оттачивая речь перед собранием, опять заговорил о своём «новом политическом кредо»…

В ОГМ начальства не было, и в 14 часов все разошлись по своим делам. В 14:50 я дошёл до «Орбиты» на вершине сопки, заснял виды моста через Ленду при слиянии с Гедканом и путеукладчик на другом берегу. Спустился в посёлок, дома переоделся и на попутном ЗИЛе доехал до центра. В книжном магазине — ничего интересного, кроме «Я и мы» чилийского камарадос и «Наука о боли».

…Дома Гошка валялся в предвкушении пятничной пьянки. Вовка принёс водки и вина. Я купил в столовой шесть бифштексов, картошку, хлеб. Выпиваем втроём, а когда Гошка уходит, его место занимает Мирносов. Отключили электричество, и мы при свечах стали вспоминать «страшные» рассказы Эдгара По, Амброза Бирса и из детского народного творчества…

Проснулся в 3:30, подвигался на улице, попил чай и прокемарил над дневником до 8 утра.

В субботу до 10 часов пишу письмо Лере. Приходит Огонёк и создаёт суету вокруг бутылки водки. Ухожу на почту, надеясь получить посылку, но её там нет.

С часу до двух дня пытаюсь уехать с развилки в Кудыкту на свадьбу земляков. Прибыв в Кудыкту, захожу в 22-й вагончик. Все уже начали вставать из-за стола. Влад поднялся ко мне.

— Вот кого я очень рад видеть! — воскликнул он, раскинув руки, чтобы приобнять…

Позже опять пили, как-то танцевали, несмотря на то, что народу в балке было битком.

В 19 часов всех гостей позвали в клуб. Там Влада насильно поили, заперев в кабинете директора. Я же ушёл в балок к Натану, просмотрел книги из посылки… Гуселевы пригласили меня ночевать к себе в «человеческих условиях», на кровати. Народу набралось ещё пять человек, но они спали на полу, на тулупах и коврах.

Когда в воскресенье встали, Людка Гуселева стала «насиловать» всех своим кофе. Мы с Гуселевым пришли в клуб опохмеляться, но там уже ничего не было. Вскоре нас находят новобрачные, и мы помогаем им нести закусь в первый дом, где было всё для продолжения веселья.

Мошкин, будто в шутку крикнул, чтобы мне больше не наливали, и я ушел в 22-й вагончик. Там никого нет и холодно: вчера пьяный Виннету с разбитым носом, выставил стекло в двери тамбура…

Нахожу Влада во втором доме, у Антонины. Тут же обретается Огонёк. Оценив мою внешность, он ехидно улыбается, но и сам имеет вид не совсем нормальный. Пьём водку, слушаем музыку. Я пишу на кассетник концерт Никитина и снимаю всех на «Зенит».

В 13 часов меня с девчонками берёт до Ленды УАЗ ГАИ. Доехали за 45 минут, но я чуть не набил себе шишку на голове.

В нашем балке — один Лёшка. Я ложусь спать, но мне сообщают, что из отпуска приехал Горисов. В 73-м, соседнем вагоне, он уже угощал друзей «Цинандали» и ликёром. Олег Пашутин начинает рассказывать всё о той же поездке в ГДР. Взяв бутылку «Хванчкары», Горисов тащит меня к Митяю. У него в гостях изрядно пьяный Гошка шумно «выступает». Разговора не получается, и мы расходимся.

…В понедельник на работе сравнительно быстро получаем с Колей задание: обшить досками на зиму трактор «Беларусь». Притащили несколько досок и разошлись. Мне приказано снять в нашем поселке праздничные флаги. Гречко отправляют оборудовать магазин в Кудыкте.

Затем Сорочин везёт нас с Макаром к пожарной ёмкости у энергопоезда для очистки её ото льда. Наскоро сколачиваем лестницу и лезем в цистерну. Он колет внутри неё лёд, а я выбрасываю его через люк на улицу.

После обеда продолжаем выбрасывать лед из цистерны. Покончив с ёмкостью, сидим в бытовке без дела. Макару предложили заняться трактором, а мне — ехать в Кудыкту мотористом. Я отказываюсь и требую дать машину. Помогаю какому-то военному грузить в ГАЗ-66 шестерню и вскоре ухожу домой.

Дома — чай, газеты. Гошка выжидает время, чтобы пойти к Глазову.

У Глазова пьём шампанское и коньяк без особого повода. Он — в трансе: его обругал сосед за шум в неурочное время. Гошка хамовато устраивается спать на глазах у всей компании. Я ему намекаю, что это не «комильфо», но намёков он не любит…

…Дома мы быстро ложимся спать.

Во вторник в 4 утра встаю от сигнала будильника и от холода: у калорифера оторвался шнур. Пришлось его чинить.

На работе получил задание: с Макаром сходить на «тысячник» и принести оттуда фланцы для сварки… Я хожу за Вяковлевым и Сорочиным, прошусь на машину. Гречко уезжает в Кудыкту.

После обеда мы, как неприкаянные, опять ходим с Макаром и ждём, когда о нас вспомнят. Вдруг в 15 часов приходит Сорочин.

— Иди домой, Гена, — говорит он. — Отдыхай, а ночью выйдешь на обогрев двигателей.

…В отделе зарплаты никого нет. В расчётной части меня ругают, отказываются платить. Пишу новые объяснения на целую страницу, сдаю Плутановой.

Не заметил, как подошло время моей смены — 17 часов. В бытовке послушал лекцию по экономике. Познакомился с системой слива воды на машинах. Сменщица Бакланова начала меня учить-мучить сразу и нудно, хотя успевала читать книгу, топить печь, смотреть за обогревом воды и за тем, как течёт солярка из шланга автонасоса.

Ночью для осмотра машин сначала я просыпался через час, но вскоре дошёл до 30 минут. И так — до 7 утра. Работа меня замотала. Когда в автокране уровень соляра подходил к «0», я заливал горючее в бак ведром. Оказывается, просто не знал, как переключить питание на второй бак.

…В 7 утра осмотрел технику, и в 7:30 Сорочин меня отпустил. Дома ложусь спать, а в 10 часов иду на почту, в книжный магазин и в КБО, где стригусь наголо. Баня была закрыта, и я с полчаса провел в пивнушке.

…Дома света всё ещё нет, и, чтобы трубы не разморозились, воду из системы мы слили. Берусь читать «Милого Эпа» и засыпаю.

Вечером Мите приходит идея поехать в «Пионер». Покупаем билеты на фильм «Не может быть». В фойе ДК «мелькнули» Мищенко с Тамарой, но мы их как бы «не заметили».

После фильма идём к нашей школе, где вместе с земляками греемся у костров. У Митяя, не раздеваясь, читаю газеты при свече. В 23 дают свет, и все от костров бросаются по домам спать.

Я же бегу на дежурство в ОГМ и включаю агрегаты. Вскоре энергию опять выключают. Арнольдов ходил в наш клуб репетировать «20 минут с ангелом», а к нам в бытовку зашел погреться и заснул. До 2 часов ночи сидим в тулупах…

…В четверг Гоша уходит на работу к 9:30. Вова и Лёшка не идут вообще: решили заболеть. До 11 часов — чай, журнал «Иностранка» №3 — статья М. Т. Кузьминой о Микеланджело.

К 13 часам иду на работу. Бытовка закрыта, я сажусь в «Кировец» к Мише, и он объясняет мне назначение ручек.

…Мне поручено сделать тёплый переход между КСО и мастерскими. Тут же я, покраснев и прослезившись от волнения, прошу Сорочина поставить меня на постоянное ночное дежурство. Он соглашается и даже обещает приплачивать.

Я всё же пошёл строить переход из КСО в мастерские, который начал лепить Ильин. Сделал рамку и приступил к сборке порожка. Подошёл Витя Леднев и предложил помощь. Я рассказал, что надо делать, но он стал сочинять свой «проект», чем сразу затушил мой запал. Мы с ним дошли лишь до засыпки порожка опилками.

…В 19 часов прихожу домой, а следом — ребята с работы совсем больные… Заходит Горисов, и я отдаю ему, заказанные им, пять экземпляров сборника Р. Рождественского. Он читает с Вовой Глеба Горбовского. Лёшка с выдернутым зубом ест димедрол и тоже читает. В 10 вечера ненадолго дают свет, и мы укладываемся спать.

…Встаю в 10 утра. Сорочина в ОГМ не нашел. Купил кое-что к чаю, и — домой. Появился Гоша: он 2 часа ждал автокран на разгрузочной площадке, но кран не пришёл. Пьём чай с баранками, говорим о способах обогрева на улице. Володя — на больничном, собирается переписывать с магнитофона слова песен. Я пишу дневник. Гошка опять уходит, приходит и ложится спать, а через несколько минут падает с кровати на пол.

Появляется незнакомая девушка, сообщает, что она из Хородочи, и просит пить. Тут же сообщает, что скоро будет работать завотделом в прокуратуре. «Приятная» неожиданность.

…Когда в пятницу утром к нам зашел Виктор, Гошка сразу убежал на работу. В 12 часов он явился с колбасой, яйцами и маслом. В 14 пришёл Лёшка и учинил нам разнос: система не работает, нет отопления и воды, бельё не поменяно… За ним появилась его Светка, и он собрался улизнуть. Она было пустилась за ним, но Райлин попросил её остаться. Она пьёт чай, угадывает слова песен, что Вовка списывает с плёнки, и «лезет» во все «дыры».

Я взялся чинить насос от нашего «водопровода». С Гошкиной помощью его разобрал. Начал греть цилиндр паяльной лампой, но она еле горит и не гудит. Полчаса грел цилиндр, пока поршень в нем не сдвинулся с места…

Пошёл второй раз в магазин… Новая кассирша — настоящая «кинозвезда». Может, из-за нее ходил два раза?

В 16:30 зашел за авансом, но в кассу было много народа. В бытовке ОГМ подождал Сорочина. Он зашёл и ничего не сказал. Я обошёл все машины, включил на них свет, немного передвинул некоторые из них. Когда пришла сторож Пиманова, пошёл за авансом, но касса была уже закрыта.

Домашние зовут меня носить воду из водовозки, но я собираюсь на дежурство.

Пиманова ушла домой «за топором» и вернулась только через час. Я тут же помчался домой узнать, что сделал комитет с Гошкой. Он спал на моей кровати, и я не стал его будить.

В ОГМ свет на двух тракторах был погашен. Я осмотрел машины и зашел в бытовку. Договорился с Пимановой, что будем выходить на осмотр техники по очереди через час. Утром дождался прихода людей и в 7:45 отбыл домой.

В субботу спал до 11:30, пока не пришёл Степанов. Я оделся, и мы двинули в город. На почте для меня ничего не было. Пообедали и пошли на профсоюзную конференцию. Конференция не состоялась, просто выступили: Кульпин, Сафронов, Иванцов, Серёгин. Падикин молчал и краснел, как варёный рак. Затем, Влад ушёл искать «Магирус», «выписанный» им в Кудыкту…

Дома выпил чаю с ребятами. Позвал в кино их, Икорниковых и Глазовых. Смотрели «О, счастливчик!». Фильм произвёл на меня редкое, потрясающее впечатление. Дома обсуждаем втроём Гошкину роль «обличителя» и неистребимый бардак в СМП. Вдруг Лёшка вспоминает, что меня просили выйти на дежурство.

Прихожу в ОГМ в 23 часа. Только дописал дневник, как пришёл другой дежурный. Возвращаюсь домой и в полночь ложусь спать.

…Наверно, это было самое грустное воскресенье. Мои часы встали, я проснулся будто в девять, а на самом деле было 11 часов.

Попытался сделать упражнения из йоги. Умылся в прихожей, поливая себе из пивной кружки. Почти весь день — в лежачем положении: то Шемякин, то Вампилов, то Гошка с байками о своей тётке и её супруге — алкаше-шорнике-электронщике. Опиваюсь чаем со сгущёнкой.

Вовка с Гошкой уходят к Гарику в прессцентр. В 18 часов сбежал из бытовки, где Пиманова плесканула в буржуйку соляры «для розжига» и отравила атмосферу. Отношу Глазову книги Ф.O’Коннор и Н. Думбадзе. Пью чай, зашиваю брюки.

В 20 часов — я на территории ОГМ. Здесь Вяковлев рвёт и мечет.

— Никуда не отлучаться! — рявкает он и бегает от водогрейки до ГСМ.

Его сопровождал какой-то проверяющий. Оказывается, пропала цистерна на колесах, при этом на землю вылилось целое море соляры. До 22-х часов сливаю из двух «Кировцев» семь вёдер соляры для заправки водогрейки, смотрю, как работает техника и пишу дневник.

В понедельник в бытовке крановщик-«философ» Окороков рассуждает о «русском характере» на своём примере:

— На морозе — без рукавиц, утонул бульдозер — ныряю первым, год строил линию Транссиб — Ленда. Министра Соснова возил, в кювет летал два раза, переворачивался… Теперь для меня эта магистраль — прямая линия.

Придя домой, пью чай. Появляется Адонин, и мы коротко обмениваемся с ним новостями. Он переезжает из Кудыкты сюда, в Новоленду.

На центральной почте — посылка от родных. В посылке находим с Гошкой шампанское, водку, орехи и конфеты…

В конторе получаю аванс (60 рублей) и — на дежурство. Сторож сегодня — на редкость глупая баба. Я заливаю соляру в водогрейку: нескончаемая струя исчезает в горловине её необъятного бака. Вредный крановщик «КАТО» объясняет мне, как обращаться с его машиной…

…Почитал Вампилова из ранних вещей и заснул в 10 вечера. Просыпался редко, да и мороз на улице спадал. Под утро нечаянно заглушил движок «КАТО». Действуя по инструкции хозяина, заводить его не стал…

С утра 25 ноября Вяковлев был суров. Объяснил Сорочину:

— Был на пожаре. Горел дом начальника автобазы. В результате не смог заснуть до 2 ночи…

Разогнал всех на высоких тонах и удалился.

Я ждал сменщицу Пиманову Валю до 8:30, но она не пришла. Дочитал Вампилова, оставил Сорочину свой график дежурств с 18-го ноября и отбыл домой.

Дома пью чай, читаю газеты. Аничкин рассказывает о своей сестре, её подруге и их романах. Работы у него нет опять. Лёшка заставляет меня отвинчивать лопнувший ТЭН.

…Гоша в комитете изложил свою версию конфликта с начальством. Его выгнали с заседания до выяснения «истины». Вовка идёт в «Пионер» к 21-му часу на вечер «80 лет Есенину» с участием артистов МХАТ. Я опаздываю, но всё же прорываюсь на концерт. Горисов, увидев меня в зале, радостно докладывает, что выдвинул меня очередной раз в «Комсомольский Прожектор»…

После концерта, взяв дома магнитофон и бутылку водки, иду к Митяю. Сидим втроём с его Настей, выпиваем, закусывая столичными деликатесами, делимся впечатлениями от концерта. Домой прихожу в первом часу, когда все уже спали…

В среду просыпаемся в восемь, но встаем в 9:30. Гоша всё же идёт на работу. Лёшка и Вова просят не мешать им нежиться в постелях. Делаю упражнения из йоги, иду в магазин за хлебом, сахаром и кабачковой икрой. Захожу к Лёне, но он ещё не расположился на новом месте, в балке по соседству.

…Возвращается Аничкин, — работы у них нет, к тому же он заболел и ложится на кровать до обеда. Лёшка пытается уехать на 20-й километр, где работает его бригада, но попуток нет. Райлин идёт к 13 часам в гости, Лёшка с Гошей — к врачу за больничными листками. Мне — общественное задание: поставить двухярусный топчан и заварить ТЭН.

Сначала иду в комитет — менять комсомольский билет. Воронов вручает мне новый — с пожеланием вступать в партию. Дома получаю выговор от Лёшки:

— Выгоню из вагона, раз не заварил ТЭН!

Прихожу на дежурство, а Сорочин, оказывается, меня не ждал. Налили с Риммой соляра в водогрейку. Почитал Чака и в 18:45 отбыл на собрание актива.

Долго критиковали комитет и его отчёт. Перешли на производство. Выступили: Фарст — партсекретарь треста и наш начальник Падикин. Все наши требования и претензии отлетали от них, как пули от брони. Мы — все «плохие». Фарст просит подумать, какую оценку дать работе комитета комсомола. Решили комсомол пожалеть и оценили его работу на «удовлетворительно». За всё голосовали огульно. Было холодно и беспросветно.

На дежурстве читал Чака, а в полночь начал писать очерк «Прогул».

Глава 6

Взятка банщице. Сыграть квартет. Парень или девка? Покрасил железяки. УАЗ разбили. Мелодия романса. Куриный суп.

…В восемь часов я был дома. На Лёшкиной кровати — Светка, на Вовкиной — Лёшка, Гошка — на верхней полке. Пью чай, пишу рассказ в столовой половине. Светка встает и подходит ко мне.

— А где твой кассетник? — спрашивает и тут же лезет в шкаф за ним, уведомляя: — Всё равно я видела, куда ты его прятал…

Поспать так и не дали. Идём с Гошкой в город: он — к врачу и за водкой для Мошкина, который вступил в партию, и намеревается это отметить.

Обходим все магазины, но водки не находим. Обедаем в столовой СМП-44… В бане нет холодной воды и пара. Тётка в баню сначала не пускала, но, оказалось, надо было дать деньги ей, а не в кассу. Кое-как моюсь кипятком…

Дома Вовка пытается повесить полку над умывальником, именно тогда, когда мы ставили насос на место, и просыпает зубной порошок мне на брюки…

Приходит Мошкин со своей Наташей. Я достаю шампанское из НЗ. Пьём и болтаем о положении Гошки, о собраниях и их «результатах». За гитарой приходит Вовка с пьяным снабженцем Толиком. Тот ко всем вязко пристает, требует внимания, и, уже распрощавшись, начинает рассуждать о моей работе…

Я встал, пожал ему руку ещё раз, проводил до двери и из тамбура помахал рукой. Запрыгнув на Гошкину полку, просидел наверху до полуночи. Пришёл Вовка и с дикой патетикой начал меня распекать за унижение его «друга». Я даже не стал напоминать ему про наш уговор о запрете приводить таких «друзей», а Гошке посетовал, что Толик и снабженец-то неважный.

Почитал «Легенды о Лазо». До двух часов ночи — дневник, в 3:30 чай, до пяти утра — две страницы рассказа.

В пятницу встал поздно. Сделал четыре упражнения из йоги. Гошка с Лёшкой идут в поликлинику. Я прибираюсь, пытаюсь читать. В 15 часов приносим каркасы для кроватей второго яруса. Сколачиваем топчан для Лешки.

На работе подхожу к Сорочину, спрашиваю:

— Нельзя ли выходить на дежурство позже, к 20-ти часам?

— Нет, нельзя, — отрубает он.

Позже я выяснял положение с моим табелем с 18-го ноября. По-моему, у меня 74 рабочих часа, но не уверен, что так же запишет и Сорочин… Осмотрев все машины, возвращаюсь домой…

Светка сидит, облепив Лёшку «щупальцами», Вовка бренчит на гитаре и мечтает:

— Давай организуем квартет…

— Ага, — говорю, — нас с тобой двое и Светка с Лешкой. Они будут играть на нервах…

Выпиваю чай с хлебом с маслом, и — на работу. Всю ночь читаю Бубниса.

…В субботу утром нахожу Лёшку на моей кровати, Светку — на его. Гоша с пресс-компанией ночевал в Ленде.

Когда писал дневник, зашла Нонка в поисках денег на покупку зонтика. Я ей помочь не мог. Она сунулась в спальню, но Светка успела нырнуть под одеяло. Нонка долго гадала парень там или девка. Лёшка, не раскрыв секрета, дал ей денег и ушёл в баню.

После ужина Гоша уходит на тренировку, а мы с Лёшкой идем за гирей к его ребятам в балок с крупной надписью на стене: «Стабильные». Вместо гири получаем по 100 г бормотухи, и я убегаю домой.

Вовка пришёл с читательской конференции, где Гарику не дали выступить, ознакомившись предварительно с текстом его доклада. Видимо от обиды за друга Вова открыл бутылку водки, и они с Лёшкой и Светкой собрались выпивать. Чтобы «не мешать» ухожу к Митяю, провожу с ним минут 20, возвращаюсь домой и ложусь спать.

Просыпаюсь в 3 часа ночи от шума «голубков» за столом. Когда они улеглись, перехожу на их место и пишу рассказ…

В воскресенье в семь утра появляется Исмаил и двое друзей с Кудыкты. Он будит всех и, по случаю помолвки с Тиной — красавицей-хромоножкой, — наливает всем по полкружки домашнего сухого из канистры. Очень быстро мы окосели. Напоив всех у нас, он уносит канистру в вагончик «Аборигены Сибири». Мы с Вовкой пытаемся петь песни, но вскоре отключаемся…

На обед покупаем с Лёшкой еды на 3+8 рублей. Я ем горох и селедку. Светка жарит яичницу. Исмаил засыпает с Тиной у нас на свободных местах.

…Вовка ходил со своей бригадой на рихтовку пути, а после этого решил заняться полом в тамбуре. Я взялся менять лопнувший тройник в системе отопления. Светка делает уборку, собирается стирать и мыть пол, но воды для этого не нашлось.

Лешка предлагает взять Светку на содержание. Весь их вагон — пять человек из последнего заезда — сидит без работы. Она рассказывает, что работала в РК ВЛКСМ секретарём. Встречала там Иванцова…

…Вечером в ОГМ парень по прозвищу Деревня предлагает рубить с ним дрова. Затем слушаем как Миша Маленький с нескрываемым превосходством рассказывает о службе в танковых войсках, о своей жизни в плену в Крыму, о стрельбе из пушки по мишеням танков…

Отлучаюсь домой на чай. Гошка приходит с хоккейного матча разочарованный в местной команде… Исмаил слоняется, мается от безделья. Играем с Вовкой в две гитары и спорим, как петь «Чёрный ворон». Вовка тянет Гошу в 46-й вагон, куда его приглашала Карабанова. Он безвольно соглашается.

…На работе Деревня обращается ко мне:

— Обогрев воды — это твоя работа, нам за неё не платят.

— Ладно, — говорю, — выясню у начальства…

Всю ночь регулирую кран подачи солярки на водогрейке и думаю: надо бы его переставить удобнее.

1 декабря, понедельник. Спал с двух до пяти утра и дремал до восьми. Сорочин разрешил выходить в ночь постоянно.

Дома тишина: то ли все ушли, то ли проспали. Быстро готовлю завтрак: чай, глазунья, горошек, баклажанная икра. Из спальни выходит Вовка в исподнем и спрашивает:

— Давно ты здесь?

— Как, ты ещё не ушёл? — удивляюсь я. — А я-то думал, что здесь только неработающие…

Он собирается завтракать, а я ухожу в ОГМ.

На работе меняю расположение крана на водогрейке: выворачиваю его у форсунки и ставлю на топливный бак. Бегу домой за ТЭНом, чтобы заварить трещину. Увы, Витя уже свернул провода, а Миша собрался везти САК24 к дому Сорочина.

У магазина я увидел искры электросварки. Показал сварщику дыру на ТЭНе, и он заварил её в два счета.

Дома пью димедрол, чтобы заснуть. Светка и Тина долго куда-то собираются. Исмаил к 12 часам идёт в отдел кадров. Я читаю Жоржи Амаду в «Иностранке» и засыпаю до 2 часов дня.

…Пообедали в столовой, и Лёшка берётся собирать водогрейную систему балка. Однако, без моей помощи обойтись не может: пыхтит и ругается.

— Сам попробуй… — просит меня.

Я пробую. Весь измазавшись, иду в 73-й вагон смотреть, как собрана эта система у них. Собрали водогрейку, закачали воду в «горячую» часть. Из пробитой трубки у крана хлещет вода. Лёшка пытается разобрать подводку. Понял, что надо менять патрубок.

Я пью чай с сулугуни, читаю «Правду». С автобазы приходит Исмаил.

— Покрасил какие-то железки, поставили в табеле рабочий день, — хвастает он. — Зашибись!

…На дежурстве заливаем с Пимановой в водогрейку восемь вёдер солярки, колем дрова.

В бытовке сидит незнакомый парень и говорит, что дежурный — он. Выясняем отношения: оказывается, он дежурит «по пожарной ёмкости». Читаю газеты, пишу дневник, рассказ идёт ни шатко ни валко. Ложусь вздремнуть в полночь.

…Во вторник встал в 5 утра, но ни рассказ, ни чтение не идут… Дописываю стих к романсу, начатому весной.

Вы уходите резко, как будто

Убегаете прочь от беды.

Только слезы из глаз-незабудок

На щеках оставляют следы.

Выяснил у механика, когда выходить на дежурство. Оказывается, сегодня оно было последний раз, а завтра якобы мне дадут грузовой УАЗ.

…Дома за столом я читал газету, когда в балок влетел злой, как черт, Гошка, кинул мне на газету грязные верхонки и рявкнул:

— Где мои рукавицы? Бл… на х..!

Матерился нарочно громко, чтобы спящие в спальном отсеке тоже слышали.

— Я не в курсе… — ответил я тихо.

…Сходил в Ленду в книжный магазин, а он после ремонта ещё не открылся. В нашем балке — семейная обстановка: Тина красит глаза, Светка лебезит:

— Я принесу тебе тапки…

Исмаил читает «моего» Амаду. Я пристраиваюсь на кухонном столе с дневником, но вскоре ложусь спать.

В 15 часов обед: два сырых яйца, чай. Гоша приносит газеты и письмо из Катеринославки со справкой. Отношу справку в расчётную часть. За пять дней «прогула» во время оформления командировки платить мне отказываются. Иду на ночное дежурство.

…В бытовке идёт политучёба. Сорочина засыпают вопросами: почему нет работы, почему нам не строят гараж и так далее. На обогрев пожарной цистерны пришёл поддатый Сергеев. Иван с прискорбием сообщает мне:

— «Твой» УАЗ разбили…

К 20:15 заканчиваю рассказ и иду домой пить чай.

На работе: Сергеев — ещё более пьяный. Он где-то порезался и измазал кровью мою «Иностранку»…

…Поработал хорошо: дочитал «Терезу Батини» Амаду, в три ночи лёг и дремал до шести утра. Римма — сторож — тоже кемарила.

Утром пришёл главный инженер Сученко.

— Машина уже починена, нужно принимать, — сказал он Сорочину. — Кто шофёр?

— Да вот, — кивнул в мою сторону Петя.

— Сколько лет работаешь? На УАЗе ездил? — проговорил главный.

— Два года, — ответил я, не уточняя, на чём ездил.

— Завтра утром сядешь на машину, — бросил он небрежно, и из лёгкости, с которой он это произнёс, я понял, что это едва ли произойдёт.

Дома, побренчав на гитаре в подборе мелодии к своему романсу, умылся и лёг спать. В 15 часов пришла Светка и «невинно», мол, «я не знала, что ты с ночной», разбудила меня. Я злой одеваюсь и бегу в «Берёзку» на обед, но зря торопился: на кухне замёрзла канализация. … В отделе зарплаты мне объясняют: надо дождаться Алину.

В 17 часов пришла водовозка, и ребята носят воду в балок. Я лежу голодный, экономя силы. Меня беззлобно клеймят: «Гена, ты — сачок!». Светка собирается стирать наше белье. Все пьют чай, а я отношу Горисову фотоплёнки и прошу его быть завтра к открытию у книжного магазина.

Зайдя к Глазову, узнаю, что он всё же решил уехать на «материк» совсем. Дома Светка кормит куриным супом. На чай зашли Гвоздевы и рассказали о турпоездке в Индию. Отключили электричество, и я читал при свече.

Спать ложусь под тулуп и куртку. Просыпаюсь в три ночи от храпа Исмаила…

Глава 7

«Передача» машины. Райкомовские. Академик Сахаров. Научно-техническая мысль. Перекличка. Беспросветный сюжет.

4 декабря, четверг. Дописываю рассказ, гоняю мышей в прихожей в настенном шкафу. Три из них упали в ведро с водой, одна, опрысканная мной нитрокраской, удрала. В 6 утра пью чай, в 7:15 нехотя поднимаются остальные, и я бегу на работу.

Машину с номером 04—48 «охаживает» хмурый круглолицый Саша, который пригнал её вчера. В бытовке я застал Вяковлева.

— Что мне-то делать? — спросил его.

— Сейчас тебе надо будет принять машину. Позови Сашу.

Я позвал, и он ему сказал:

— Помоги завести её и займись своими делами.

Пока мы грели и заводили машину, главный инженер нервно нарезал круги вокруг.

— Мне сейчас, к восьми она нужна, а к девяти и даром не надо.

Краем уха я услышал обращение Сученко к Ване Семочкину.

— Тогда пригонишь её туда… — то есть о чем-то они договорились раньше и ломали передо мной комедию «передачи». Я сел писать путёвку, однако, не дождавшись её, они умотали на «моей» машине без оглядки.

…Я послушал байки трактористов о жизни и нравах народов Севера и побежал в город, к книжному магазину. Попутно заглянул в «Авангард» и отдал Коротич свой рассказ. Попутный УАЗ подвёз меня к горбольнице. Я зашёл погреться в фойе общаги рядом с книжным за 15 минут до его открытия. Кроме Горисова, тут был весь цвет медицины, человек 10.

Вскоре выяснилось, что магазин будет работать с 11 часов. Ждём, идём к окнам посмотреть внутрь, но они расположены довольно высоко. Встречаем Катерину, приходит и Авдеева, и все мы «балдеем» до 12:30. Заведующая звонила в райком и спрашивала:

— Открывать или не открывать? Ведь в 14 отключат отопление…

— Дайте «Жалобную книгу», — слышались голоса. — Зовите райкомовских!..

Наконец, пришли четыре наглых, лощёных типа из райкома партии и шутя смяли очередь. Дверь открылась, и мы ворвались в магазин. Оказалось, — мы не первые.

После битвы у прилавка отправились домой к Катерине отдохнуть и послушать записи. Выяснили, что у неё чуть ли не голодный обморок, и организовали чаепитие. В результате распределения книг мне достались рассказы Шукшина…

…Зашёл в ОГМ. Сорочин удивился, куда я исчез. Напоминаю ему, что я выхожу на дежурство в ночь.

Дома грызу куриную шейку из супа, а Гоша допекает меня рассказами о своей жизни. Сплю до 17 часов. Электричества не было с утра. На работе всё в порядке. В 18 забегаю домой. Вова с Исмаилом пьют «Южное» и заставляют нас с Гошкой разделить с ними вкушение «нектара».

Идём в столовую, но там тоже нет света. Взяв Шукшина и письма, прихожу на дежурство. Сначала кемарю до 1:30. Трактор «украли» для освещения ремонтных работ на трансформаторе, в котором горят вставки. До трёх ночи — дневник.

Дома хотел сразу лечь спать, но вспомнил, что сегодня День Конституции, и побоялся кого-нибудь разбудить. Всё же тихонько завалился на свой топчан. В 10 все пошли в столовку, но она была по-прежнему закрыта.

На улице — жуткий ветер. На попутном ЛАЗе доехал до главной почты, опустил письмо, выяснил, что «рыгаловка» ещё на ремонте. Купил хлеб и сыр.

Встретив дома шумную компанию Карабановой, оставил продукты и ушёл к Глазу. Сам он — на почте, на переговорах с родителями. Болтаем с его Ирой, слушаем музыку. Вечером был у Горисова, а он повёл меня по гостям. В 180-м вагончике девушки угощают нас чаем с яблочным пирогом.

…В нашем балке весёлая компания устраивается спать, оставив меня без места. Ночую у Горисова. Его соседи — Юра и дед — долго выясняют обстоятельства, при которых из запертого вагона исчезла электроплитка и портфель.

Перед сном пьём чай с сыром. Воробьёв слушает запись концерта Окуджавы. Горисов «загибает», что такой концерт стоит 100 000 рублей. Воробей не верит ему, пытается рассуждать… Сплю — не кашляю, просыпаюсь — начинаю кашлять.

В субботу первым проснулся дед и в 10 часов отправился на работу. В столовке Горисов присоединяется к компании — Гарик, Вовка и другие. Затем они идут по магазинам, а я — к Лёне.

Смотрю его фотографии, ем яблоки и пишу письмо родителям. Адонин и Жека Матюшин сачкуют. Остальные «командированные» с Кудыкты — Степанов, Копель, Яркович — после обеда идут на работу.

…В балке у Горисова света нет, холодно. Я прилёг у него на лавке в кухне, накрывшись тулупом, а он мне читал о Сахарове в «Литературке». Его портфель нашёлся. Оказывается, его взял Николай-«Рыбников». Вдруг по громкому радио объявляют приказ Министра: завтра, в воскресенье, — рабочий день.

…Идём переписывать плёнки к Степанову, а тот ведёт меня в 150-й вагон к девчатам своего района. У Катюхи день рождения. Пьём чай с конфетами и учим стих из «12-ти стульев». Роза секретничает с Владом. Ночевать иду к нему в балок на место Владимирского, а ночью из отпуска неожиданно является он сам…

В воскресенье в 7:30 ухожу домой переодеться. На работу идем вместе с Гречкой. Начали с ним делать разделку для печной трубы в крыше нашего КСО.

В 11 часов вернулся домой глотать таблетки от кашля. В битком набитый почтовый ящик опустил письмо к родителям с вырезкой из газеты об укладке пути вблизи Лендинского.

На работе доделали разделку на крыше. Помогли трактористам Мише и Саше вставить камеру в покрышку «Кировца». Собрали колесо и отвезли эту махину к трактору. В бытовке погрелись, послушали байки бывалых и в 16 часов разошлись по домам. Дочитал книгу Азимова и отнёс её в вагон Степанова.

Лёг теперь уже на свою кровать и кашлял всё время. Встал в 20 часов и наелся таблеток. Светка развесила стиранное бельё по всему вагону, поставила Гошке и Вовке горчичники, чтобы не кашляли. В 2 ночи — чай без сахара, но с хлебом и маслом. Дневник. Мыши.

…В бытовке ОГМ суетится Сорочин. Ему не до нас, он торопится в обком «для знакомства». Понаблюдав с Гречкой, как сварщики ваяют буржуйку, идём к нему в 29-й вагон. Долго разжигаем примус и пьём чай с салом от его тёщи.

На работе хотим заняться ремонтом комитетского балка. Для этого надо стащить лист ДСП с территории склада. Греемся в кузнице. Входит Сенчук — деятель из треста.

— Кто старший? Почему не работаете? Кто на чистке цистерны? — спрашивает он.

Трактористы — Саша и Длинный — наотрез отказываются лезть в парящую цистерну. Он записал некоторые фамилии, кроме моей и ещё нескольких человек, которые успели смыться. Я договорился с Гречкой уйти на обед в 11 часов, ибо чувствовал себя скверно.

Зашёл на почту за бандеролью из «Академкниги» №3. Выкупил два экземпляра «Поэзии вагантов». Дома за чаем Гошка поведал о том, как они с Мошкиным в оперотряде в Москве гоняли алкашей «распивающих в общественных местах»…

На работу пришёл в 14 часов. Поискал Гречку в бытовке, в кузнице, но не нашёл. Проверил работу «Кировца» Николая и через час вернулся домой. Начал читать в «Нашем современнике» окончание «Берега» Ю. Бондарева.

В 17 часов Горисов сообщил, что в «Пионере» — встреча с писателями. Едем с Вовой на перекладных в ДК посмотреть на «писателей». В зале садимся на первый ряд. Стоит скучная, натянутая обстановка. Идёт разговор о «рабочем-писателе» Харизматове. «Он в руках и топор-то не держал…», — услышал я реплику из зала…

Домой едем на вахтовке. Несу свежие фото в 181-й вагон, и с Алиной, Серёгиным и Прессом смакую вино «Чёрные глаза». Алина отчего-то нервничает. Мы с Прессом говорим о жёнах, семье, о его скитаниях при распределении на Ярославский авиазавод. На обратном пути заходим к нам. В вагончике — дым коромыслом. Только в полночь гости расползаются.

…Исмаил не пускает свою Тину на двор и доводит её до истерики. Гоша заступается за Тину, приглашает выйти погулять. Исмаил не отпускает её ни в какую. Дело чуть не доходит до драки. Вот-вот задерутся. Все осаживают Гошу:

— Не лезь не в свое дело!

Гошка злой, как чёрт, швыряет на стол спички, сигареты и уходит…

…Во вторник я проснулся, когда Лёшка и Вова уже выходили. Приёмник работал во всю. Я оделся, съел два огурца и в 8:05 был на работе. Гречко был в бытовке Вяковлев согласился пойти с нами, посмотреть планировку КСО без тамбура.

Пока мы шли, «теряли» Вяковлева три раза. Наконец, он «умно» глянул на КСО соседей и приказал разобрать тамбур у нас. Гречко взялся ломать, а мне дал ударить по перегородке лишь 2—3 раза. Дабы растянуть «удовольствие», пошли к нему в балок пить чай. Между делом я почти без инструментов починил его электроплитку.

— Гена, у тебя нет никакой научно-технической мысли, — сказал он в благодарность за её ремонт.

На работе появились в 11 часов, полчаса грелись в кузнице, затем посмотрели обогрев техники. Начали прибивать оргалит в переходе из КСО в бытовку, «заработались» до 12:05 и бросились по домам.

После обеда я всё время замерзал. Спросил разрешения у Вяковлева выходить в ночь вместо Окорокова, сходил с Гречкой за прутом арматуры для прочистки колосника в печке и в 15:30 отбыл в бухгалтерию. Плутановой не было, и про зарплату я ничего не выяснил.

Дома дочитываю «Берег» Бондарева. Светка с Тиной варят суп. Я спрашиваю у Тины о вчерашнем её поведении и получаю отлуп. Видимо, не поняла, что я хотел сказать. На работе я больше не появлялся. Сплю до 17:30. Девочки кормят супом из консервов и компотом. Беседую с Гошей о рассказах Шукшина, об их достоинствах.

Таблетка димедрола, — и в 22 часа я ложусь спать.

…Встал в пять утра, с трудом высидел час над дневником и до семи — над письмом Суворову. Будильник прозвенел в 6:30, но никто не очнулся. В семь — были лишь разговоры и понукания.

На работу явился в 7:50. Весь народ уже собрался. Вяковлев давал задания и кричал:

— Перекличка теперь всегда будет в 7:45, в восемь приступаем к работе и в бытовке не появляться до обеда! Здесь будет сидеть только сторож.

Когда всё улеглось, я подошёл к Сорочину и сказал, что с Вяковлевым договорился о выходе в ночь. Уведомил Гречку и ушёл.

Дома, как ни старался читать, сильнее оказался сон. С 13 часов читал и ждал, когда можно будет сходить в «Рабочий Авангард».

В редакции Люда отложила свою работу, никого, кроме меня не было, и набросилась с критикой:

— Что за беспросветность в рассказе?! Неужели всё плохо, и хорошего не предвидится?

Выслушав её замечания, незаметно скрутил свою рукопись в трубку и, поблагодарив, с шутками ретировался.

Заглянув на выставку книг в «Пионере», направился в редакцию «Магистрали». Отдал, слегка смущаясь, Шестову свой «беспросветный» рассказ. Без всякого намёка на подхалимаж отметил его очерк «Тоннель» в «Газете» за 3 ноября. Договорились встретиться в пятницу.

На попутном «Магирусе» еду домой. Готовлю ящик для посылки. Гречко собирает материал для благинской Газеты. Исмаил с Лёшкой и своими подругами идут в «Свердловск-1» на фильм «Афоня». Я читаю Шукшина…

Глава 8

«Консилиум». Режиссер Йося Сац. «Баранка пылесоса». «Чешские» фото. Рассказ о пожаре. «Глубинные пласты».

Встал в полтретьего ночи. Дневник, письмо, замысел рассказа «Ледяной дворец». Утром иду в одиночестве в город через «Орбиту». Надеюсь увидеть свой рассказ в многотиражке. Увы, в «Союзпечать» газета ещё не поступала. После бани — опять же через «Орбиту» — домой.

На улице Новоленды встречаю Настю Икорникову.

— Митю «комиссуют», — сообщает она с тайным огнём в глазах.

— Освобождают от работы? — предполагаю я…

Захожу к ним домой, где Митяй ждёт решение «консилиума»: Алина и Серёгин думают, как бы помягче предложить ему покинуть наш бардак. Попили втроём чай, почитали «Книжное обозрение».

Дома Светка ругает меня за краску в кастрюлях и тарелках после борьбы с мышами. Вовка с напарником свою вахтовку проспали и весь день балдели с гитарой. Гоша продолбил на участке канаву во льду и за добросовестность заработал у Чеботарёва два дня за свой счёт.

Я переоделся и — в ОГМ.

— Можно мне работать и днём, между ночными дежурствами, — спросил я у Сорочина, — и кто будет следить за прогрев воды? Сторожа вроде бы отказались, ибо обещанную Вяковлевым прибавку за это, им не платят…

Сорочин от ответа ушёл.

…Ванька Сёмочкин раскололся.

— Ты извини, это не я на машину напросился, — оправдывался он. — Это Сученко заставил.

«Вот загибает, подлец!», — подумал я.

— Я опытный шофёр, второй класс, — продолжал он. — Девять лет стажа, на Авто-55 работал в Шереметьево, — и тут же без перехода спросил: — Не поможешь мне раскрутить хомуты крепления бензобака? В меня кто-то воткнулся и сделал в баке дыру…

Дыру в баке решили заткнуть, и поставили бак на место.

Дома поел картошки, обговорил с Горисовым план книжной операции на выставке завтра в «Пионере». В 15 часов отнёс Гречке расчётный лист с массой вопросов.

В 23 часа после обхода техники прикорнул. В три часа — сделал ещё обход и поджёг форсунку водогрейки. До пяти утра восстанавливал расчёты по зарплате за предыдущие месяцы.

В 8:30 прихожу домой. Горисов зовет желающих в ДК на выставку-продажу книг. Едем на попутках до обкома, а оттуда — пешком в «Пионер». Здесь полно народа, все ждут: будут продавать книги или нет. Околачиваемся у ДК до 13 часов, но бестолку.

Несолоно хлебавши возвращаюсь в посёлок. Захожу к Митяю, и он рассказывает, как договорился с Серёгиным «ещё раз подумать: уезжать или оставаться».

В 16 часов на работе, наконец, составил с Валентиной табель на 10—16 октября. Пошёл сдавать его в бухгалтерию Плутановой. Затем иду в здание треста на заседание литобъединения. Зайдя там же в редакцию «Магистрали», выясняю, что мой рассказ «всё ещё печатают».

На ЛИТО пришли: Тамара, Архипов, Тапрыкина и ещё один молодой старичок. Когда все прочли свои стихи, Архипов попросил высказаться. Я выступил первым и заклеймил себя позором за плохую работу. Все добавили самокритики, на том и разошлись.

Тамара просила заходить по пятницам на посиделки. Тапрыкина повела к себе в гости и по дороге рассказывала о прочитанных книгах и открытии книжного магазина в Храбровске. Кажется, там я выпросил у неё — тогда незнакомки — двухтомник Вампилова, но об этом умолчал, да и она этот случай не вспомнила.

Её дом, точнее общежитие отдела культуры, — бывший поселковый клуб — изба-пятистенок. Сижу на маленькой сцене за столом, ем суп из пакета, распиваю чай, постепенно знакомлюсь с населением. Молодой режиссёр Йося Сац читает вслух какой-то рассказ, долго болтаем с ним обо всём на свете. Иосиф зовёт меня заниматься в свою театральную студию. Ухожу от них в 23 часа.

Дома Гошка с Лёшкой едят картошку. Я открываю банку перца «Глобус», и мы продолжаем пировать. При этом разговоры идут весьма пошлые. Из кино пришла компания, и я засыпаю под бодрое обсуждение фильма «Афоня».

В субботу встаю в 3 часа, чтобы поработать, но на огонёк заходит Митя. Волнуется, дёргается. Спрашивает, какой Серёгин на самом деле; вроде бы хороший, свой, всё знает, всё понимает. Разрешил ему остаться в СМП до мая в бригаде Выгорного, но при этом — заняться стенгазетой. Пристал ко мне с её оформлением.

Я правлю свою рукопись и даю ему читать. Он делает множество замечаний по сюжету, но в целом одобряет. Просит подумать о стенгазете. На вопрос, почему его жена как-то сторонится его, он не отвечает, увиливает. Впрочем, можно догадаться: достал он её своими «политическими установками».

Сплю до 11 утра. У нас в балке — жара. Пью чай и думаю: надо бы послать книги, но ничего не делаю. Читаю Монтеня.

В 13 часов решил сходить на работу. Оказалось, я должен дежурить. Остаюсь на работе. Сёмочкин просит помочь рихтовать кабину. Я держу полено внутри, а он стучит киянкой снаружи и жалуется:

— Зря я сел на эту машину, всё надо самому доставать. Столько денег надо вложить! Не хотел ведь садиться, просто по рулю соскучился…

Вяковлев бегает, командует установкой и засыпкой столбов для ворот. Римма приходит в 14:30, и я ухожу на обед. Вовка сообщает, что Горисов выкупил посылку и что сегодня была распродажа книжной выставки. Иду к Горисову, но ни о чем с ним не договариваюсь. Читаю на работе два свежих очерка в «Газете» за 11-е декабря.

Захожу в 73-й вагон, где наш «гуру» выпивает с Лёней и Арнольдовым, и не отпускает меня. Лёня восторженно рассказывает, как и за что (очевидно, в соответствии со своим интеллектом) влюбился в Шукшина. Спать ложусь рано.

В воскресенье подъём в 6:45. Два упражнения по Амосову, дневник до 10 утра. Порываюсь собрать книги для посылки в Москву, фотографии в Чехословакию, но успеваю собрать лишь письмо с чешскими фото для Малова.

В полдень заходит Виктор, смотрит на наш «разврат», берёт письма для отправки, но, будучи в городе, забывает их опустить в ящик. Я читаю С. Лемма.

Меня находит Изнайлов и просит выйти в ночь вместо него. В 14 часов иду в комитет на собрание штаба КП. Наш командир, парень с отвислыми губами, совсем засыпал на ходу. Я выступил резко и грубо, но мне всё равно «приклеили» учебный сектор. Я рассказал о собрании Лёшке, который его пропустил.

В 17 часов был на дежурстве с Пимановой, а в 8 вечера пришла Бакланова. Я ходил домой пить чай и взял для неё Думбадзе. Делал упражнения по русскому языку с перерывами для заливки соляры в водогрейку и перегОнки РАФа ближе к бытовке. Зашёл Федосеев, прогазовал свой «Магирус», указал, что у РАФа движок нагрелся до 95°. В полночь я заснул…

В понедельник утром дождался Сорочина.

— Что с моей зарплатой? — спросил у него.

— Сначала поговори в отделе зарплаты с нормировщицей, — промычал он…

Дома пытаюсь писать. Исмаил встаёт и долго говорит, что надо бросать «баб» и браться за учёбу. Я поддакиваю, а он сходил на работу глянуть, что к чему, и снова лег спать. Я тоже сплю до 14-ти, потом пью чай, читаю газеты.

В ОТиЗе прошу рассчитать мне пять дней «прогулов». Меня посылают сначала согласовать этот вопрос с главным…

Несу Виктору газету с напечатанным в ней своим рассказом. Он читает и улыбается, довольный тем, что «психика героя рассказа надломлена».

— Да, это твоё сознание и его не изменишь, — глубокомысленно заключает он.

Пью чай и захожу в ОГМ узнать, кто сегодня дежурный. Изнайлов дежурит с Сергеевым в хорошем подпитии. Дома читаю «Миссию в Трансвааль» Г. Хагарда и засыпаю в 23 часа.

…Просыпаюсь в 7:20. Ребята уходят на работу злые. Исмаил просит разбудить его в 8:30, но на мои старания выполнить его просьбу не реагирует. Встаёт сам — в девять. Я читаю ему свой рассказ. Затем готовлю фото для отправки в Чехословакию, но конвертов не нахожу.

…В ОТиЗе получаю зарплату и направляюсь в город по магазинам. Зашёл и в «культурное» общежитие, которое давно прозвал про себя «музыкальной шкатулкой». Музыка здесь звучала не чаще, чем в других домах, зато изба издалека походила на шкатулку. Тем более, что жильцы не были против такого названия своего обиталища. Показываю Иосифу и Тапрыкиной книгу Вампилова. Приглашаю желающих пойти на фильм «Следствие по делу гражданина вне подозрений». Посмотрев фильм, посылаю с почты однокашнику Игорю поздравление с бракосочетанием.

…Иногда схватываемся с Исмаилом в шуточной драчке. Как-то нечаянно в такой схватке я сковырнул болячку у него на носу, что не осталось не отмщённым. Сегодня он «захватывает» стол на кухне «для занятий», и я ложусь рано.

В среду встаю в восемь, делаю несколько упражнений. Захожу на работу для очистки совести. Вяковлев — на областной партийной конференции.

Исмаил бежит на разминку. Я начинаю подписывать фото и открытки для чешских знакомых. Зарываюсь в журналах, книгах. Гоша «заливает» мне про свою пионервожатскую деятельность и любовь детей к нему. Иду на почту, посылаю заказные письма с фотографиями и получаю два письма от Леры.

Горисов позвал на почту выкупать посылку с книгами. В посылке — четыре экземпляра «Поэзии вагантов», четыре — «Арабских сказаний», две книги Томаса Манна (из Свердловска), «Что делать?» (из Москвы). С трудом распределили книги (мне два сборника «Вагантов» и сказки). Как лиса на запах, появилась Карабанова…

Иду к Степанову со своим рассказом, и ко мне пристраиваются Вовка с Прессом. Влад читает мой рассказ, но Вова отрывает его от чтения сообщением про договор с «Серебряными» о выступлении на годовщине Кудыкты. Послушав очередной раз Вовкино пение, уходим к Виктору.

Виктор смачно, в красках, как Ираклий Андроников, рассказывает про пожар в бытовке электриков. Уже к полуночи идём к Владу, и он читает нам письмо своей подруги. В это время там же Лёня печатает фото, пребывая в довольно агрессивном настроении.

Я ухожу домой и пытаюсь проникнуть в «глубинные пласты» прозы Шукшина в «Роман-газете» до трёх ночи.

Глава 9

Неэффективный брак. Годовщина Кудыкты. «Мужчина и женщина». Вторая передача машины. Новогодний костюм.

18 декабря просыпаюсь поздно. Приходит Глазов и тормошит Гошку, чтобы тот шёл за требованием на служебный железнодорожный билет. Однако по военному билету Гоше его не дали, а паспорт ему сегодня нужен для более важного дела.

Идём с ним в столовую, и он посвящает меня в детали своей биографии. Рассказывает о своей детской жестокости, например, в отношении кошек. Вспоминает о драках в ПТУ и стычках с учителями в борьбе «за справедливость». Описывает ракеты, которые он обслуживал в армии, и работу с их горючим, от испарений которого погиб его сослуживец. Рассказывает о драках там же с «дедами», о своих женщинах…

В 15 часов он идёт в ЗАГС расписываться с Дашей, подругой Карабановой. Ей очень хотелось прописаться в столице, и Гоша совершенно бескорыстно согласился помочь ей.

…Из бани сразу иду на работу. Крановщики сдают мне свои автокраны, водители — машины, расписываются в тетради. Вдруг выключают свет, и я перебираю предлоги, чтобы отлучиться: переодеться в рабочее, взять фонарь. Дома — тишь да гладь. Гоша после ЗАГСа пошёл с Дашей в её общагу в мостоотряде отметить событие.

На работе перегоняю РАФ к водогрейке и пишу дневник. Вредный крановщик «посеял» на заправке ключ от своего «КАТО» и ищет дубликат. С Русланом придвинули его вездеход ГТ-С к ёмкости с водой для её обогрева с помощью выхлопа.

Иду домой перекусить. Встречаю Гошку, который мотался в поисках алкоголя. Но вместо вожделенной пьянки проиграл Карабановой в «кинг» 13 рублей.

На работе читаю рассказы Шукшина, дремлю с двух до пяти утра. Дежурство прошло нормально, если не считать того, что на МАЗе из корпуса огнетушителя кто-то слил запас моторного масла.

Ни Сорочин, ни Вяковлев ничего насчёт передачи машины мне уже не говорят…

В пятницу утром продолжаю читать Шукшина в «Роман-газете». Заходит Глазов.

— Если ты не знаешь, чего хочешь, — тормошит он Гошку, — то я хоть немного знаю, поэтому ты должен меня слушаться.

Гоша взорвался и сначала не хотел вообще вставать.

— Если и в поезде будешь на меня давить, — погрозил ему, — не знаю уж, что и делать. Может, из поезда высажу…

Уже получив в отделе кадров требование на билет, Гоша опять вспоминает про армию: о ранжирах и оскорблениях, о дураках и воровстве…

Лишь в 11 часов мне удалось вытолкать его за билетами в Управление «Магисстрой». В 12 часов я дочитал Шукшина и лёг спать на час-другой. Проснулся от разговора Вовы со Светкой.

— Я так долго ждал, с кем пойти в пресс-центр на посиделки, — жаловался он, — а Гоша, умник гордый, взял и один пошёл. Такой зазнайка, такой эгоист, никакого чувства товарищества!

«Я бы тоже пошёл один, чтобы не слышать шум твоего „фонтана“», — подумал я.

…Степанов сообщает, что в 18 часов уезжает в Кудыкту на годовщину посёлка. Виктор уже организовал переезд «Серебряных» туда на выступление.

Я собираю книги и фотоплёнки для отправки с Гошкой в Москву. Записку к посылке написать не успел, побежал в 18 часов к «вахтовке». Народу нигде не было, я пометался и зашёл в вагон Степанова.

Жека сказал, что все только что вышли. Иду искать «всех» ещё раз, и нахожу у комитета. Через полчаса все разбрелись — кто куда. Виктор, Егоров и Валентин Серегин уселись в комитете. Виктор сообщил, что для меня есть письмо в 73-м вагоне, и я сходил за ним; письмо было от отца.

Вахтовая машина пришла в 19:45, и через час мы были в Кудыкте. Дабы нагнать упущенное, наша группа набрала высокие обороты. Я пытался снимать на кино- и фотокамеру, а Виктор приставал ко мне с выпивкой. В час ночи все расползлись. Я с Лёшкой пытался унять Виктора, но он долго буянил: его широкая натура требовала продолжения праздника.

Долго мечусь в поисках ночлега. Встречаю пьяного Мошкина, и он направляет меня к себе в балок. Его Наташа устраивает меня на полу, на тулупах, рядом с Валентином.

…Утром, прихватив бутылку сухого «Карское», бегу на дорогу. На обочине тоже ждут попутку Серёгин, Алина, Иванцов. Я иду дальше, в сторону Ленды. Вскоре меня подбирает машина из МК-48, и я еду с музыкой, попивая вино.

В городе зашёл в книжный. На витрине — «Словарь синонимов», но Нина Степановна его не продаёт, якобы он — «для методкабинета». Дома никого нет. Гречко отдает мне мою грамоту «За всё хорошее» от МГК. Упаковываю её в тюк для передачи родителям.

С отпускниками — Гошей и Глазовым — ждём на автостанции автобус в Нелер. Вместо отправления в 13 часов, лишь в 14 он приполз из Нелера. Народ забивается в него, а Гошу отсеивают за нехваткой сидячих мест, и он остаётся на 15-ти часовой автобус. Такие бестолковые проводы…

Дома пью холодный чай, и в 18 часов — на работу. Паяльной лампой растапливаем с Риммой печь. На улице теплеет. Воду не греем: нет солярки. Сбавляю обороты двигателей. В «КАТО» нечаянно поломал крепление «солнечного» козырька и долго чинил его.

…Пишу дневник и заметку про юбилей Кудыкты. В 3:30 обнаруживаю, что автокран Милонова заглох. Пытаюсь его завести, хотя по инструкции это запрещено. Отогреваю свечкой кран и сливаю с движка воду. Записываю время остановки в журнал. Очерк про Кудыкту не движется. Засыпаю до утра.

Утром дома умылся и лёг спать. С 12 часов начинаю изучать Гоголя и вновь засыпаю. В 17 часов меня будит Митяй и пристаёт со статьёй о Кудыкте. Ночью вымучиваю основную часть статьи.

В понедельник вызнаю у Степанова некоторые подробности строительства Кудыкты и ложусь спать. Перед обедом делаю хорошую зарядку с пудовой гирей. Лёшка на работу не идёт: имеет отгул за ночное дежурство. Берусь за письмо Лере, упаковываю в бандероль книги: Вампилов, Ю. Семёнов, «Песни вагантов».

Лёшка берётся за ремонт водопровода в балке. Вместо лопнувшей трубки принес трубку от старой системы друзей. Как всегда, он пыхтит, показывает, что один не справится. Заставляет меня вымазать руки…

В 18 часов отбываю на почту. Посылаю бандероль, захожу в книжный. Нина обещает поговорить с училкой насчёт «Словаря синонимов». Топаю до «Пионера», чтобы посмотреть кино. Билеты на фильм «Мужчина и женщина» были лишь на завтра, на 23-е декабря. Я зашёл в универмаг: нарасхват идут японские штиблеты и женские «дешёвки».

Вместо ужина покупаю конфеты. Немного поразмыслив, беру билет в кино на завтра. Переправляю на нём дату на сегодня. В фойе с трудом читаю о Байроне в хрестоматии, купленной у Нины. Со второго звонка захожу в зал на места рядом со Стасом и Розой. Три часа смотрю на Анук Эме и Трентиньяна. Домой иду вприпрыжку, чтобы не замерзнуть.

Дома Вовка ругает меня за то, что я не пришёл на примерку костюма к Новогоднему представлению. Мне все по очереди сообщают, что заходила Катерина. У Митяя ем сырники и соглашаюсь на публикацию отрывка из рассказа о Кудыкте в стенгазете.

23 декабря, вторник. Просыпаюсь в 8:20, пью чай. Вдруг вваливается один из наших бульдозеристов и зовёт меня на очередное «получение машины»… Сидящий в бытовке Гречко «вдумчиво» посылает за Иваном. После «торжественной» передачи машины Вяковлев поручает нам с Иваном отвезти письменный стол в подшефную воинскую часть.

Едем туда с горем пополам: наш УАЗ-452Д («головастик») вихляет задом, буксует в каждой ямке, скрежещет шестернями при переключении передач, стучит «суставами»… Кое-как возвращаемся в ОГМ.

Перекусив, отправляемся с Вяковлевым на поиски Восточно-Сибирского управления, за сопку. По дороге выясняется, что едем не туда, куда надо.

С трудом возвращаемся в Ленду. Я от напряжения и непривычных усилий потею, Вяковлев матерится на всё и вся. Возле 54-го СМП машина застревает на улице в ледяном ухабе. С трудом, враскачку выезжаю на дорогу. Наконец, приезжаем в Восточно-Сибирское управление. Именно здесь отваливается вентилятор печки. Отметившись в промтоварном магазине, едем домой.

— После обеда встанешь на ремонт, — сказал механик по приезду.

Да, хорошую машину дали мне, благодетели!

Дома света нет. Ем пряники с водой, читаю заметку Градского.

— Спой свою песенку, — пристает Светка.

— Я занят, еду в ОГМ, — говорю я деловито.

…Вяковлев дает ЦУ по ремонту машины. Снабженец выдает мне винт на 5 мм. Приворачиваю вентилятор на место. Ремонт окончен.

Съездив на заправку, жду Вяковлева у его дома. Проспал в кабине с полчаса, зашёл в его дом, — никого нет. Еду к конторе СМП, а он — тут как тут, но машина ему не нужна. У конторы стою до 18:30. Затем ставлю машину в ОГМ и долго ищу второй кран для слива воды из двигателя.

…В седьмом вагоне Люда измеряет мои размеры для новогоднего костюма. Митя достает меня с полной версией заметки. Гениально записываю черновик заметки и песню авторства основателей Кудыкты на магнитофон и отдаю ему запись в 23:20. От песни Ярка и Степанова Икорников был в ужасе.

Бегу в 181-й вагон. Катерина угощает нас с Прессом макаронами и рассказывает, как ей испортили вчера настроение «всякие друзья». Пьём кофе и слушаем записи юмористов-пародистов. Пресс несёт какую-то пошлятину, а затем каждый вспоминает увиденные автоаварии… Уходим из гостей вместе, и он мечтает:

— Вот бы взять спектакль Мищенко и освоить 60 000 рублей…

Дома пишу дневник. Засыпаю в 2 ночи.

В среду будильник прозвенел в шесть. На улице немного теплее, около —30°. В ОГМ Иван греет и заводит машину. Я разжигаю печку в бытовке. Ведро солярки в ней быстро исчезло. В кузов «головастика» кладут большой лист железа 20 мм для утяжеления.

В 8:30 едем с Вяковлевым к конторе СМП-56. На полпути он вспоминает, что забыл письмо-требование. Едем обратно, берём у главного инженера письмо. В 56-м загружаем головку блока от дизеля.

На обратном пути заходим в книжный магазин. Вяковлев берёт открытки, календарь. Я уговариваю уже злую Нину отдать мне словарь. Лезу за деньгами — нужно три рубля, и (о, ужас!) — не нахожу.

…Конторские просят отвезти одну из близняшек в стройбанк… Она садится в кабину, и я — уже с деньгами — заезжаю за словарём. Насупившись, Нина Степановна отдаёт его мне. Высаживаю близняшку у банка и еду в новый книжный. Там ничего не нахожу и, забыв про близняшку, еду на обед.

Обед — это чай с хлебом. Едем с Вяковлевым на ж.д. станцию. Диспетчер на разгрузке — наша Полина— подсказывает, где найти разгрузку 54-го СМП. Едем далеко, к слиянию Шактаума с Лендой. Находим Гейерского, но он, сука, не соглашается отдать нужные нам запчасти. Очередной облом!

Едем напрямик, и в 14:40 мы — в ОГМ. Мне дают «добро» на ремонт сгнившей арки переднего левого колеса. Вынимаю сиденья, снимаю облицовку, поднимаю кабину, обнажаю раму и долго жду сварку. Парень — сварной — делает уголки и один из них приваривает взамен сгнившего. В результате небольшого перекоса, несмотря на все старания, не могу вернуть кабину на свое место и в 16 часов ухожу.

…Долго собирались в клубе для обсуждения новогоднего представления. Алина сцепилась с Вовкой, обиделась и ушла. По настоянию Огонька Райлин её вернул. Обсуждали сценарий до 11 вечера.

Дома пытаюсь дополнить рассказ о Кудыкте. Заканчиваю черновик в 2 ночи.

…Переписываю очерк начисто до 6:20. В 7:30 ловлю в столовой Лёню, но он ничего толком о своём участии в представлении не говорит.

С восьми часов топчусь около машины. Холод, ветер. За что ни схвачусь, — всё разбито. В 11 часов начинаю заводить мотор. Завёл через полчаса после облива генератора горячей водой и отогрева сливного крана углями.

Дома пью чай. Нахожу Вяковлева у конторы. Мечемся на машине по посёлку от его бывшего ГПД до ОГМ. Вечером он переехал в новый дом и пытался сохранить ещё ключ от бывшей квартиры. Но оказалось, — это невозможно. После обеда съездил на заправку и опоздал на комсомольско-партийное собрание.

В 17:30 еду с Макаром в баню на автобазу, но она закрыта. Несмотря на утяжеление кузова, дважды буксовал: в автобазе и на перекрёстке. Еду в ОГМ ставить машину. От дежурки передвигаю кран ЗИЛ, но он глохнет раза 3. Подвожу шланг от выхлопа автокрана к поддону своей машины для прогрева. Объясняю всё Римме и — домой.

У нас много гостей… и все — незваные. Отдаю по экземпляру книг «Характеры» Феофраста Светке и Мошкину. Поспав пару часов, пишу дневник до 1:40.

Глава 10

Авария. Новогодний сценарий. Билеты на карнавал. Новогодний банкет. Поздравления с Новым годом. «Гулаг».

В пятницу 26 декабря будильник не сработал. Просыпаемся в 8:20. Через час я, как сумасшедший, уже бегал с факелом, разогревая масло в поддоне двигателя. В кабине пахло выхлопом от автокрана, всё было закопчено и покрыто инеем. Зато я быстро завел двигатель и оттаял печку.

Вскоре подошёл Серёгин и попросил подъехать к конторе. Сказал, что поедем в Кудыкту. Я прогреваю стекла, подъезжаю к конторе. Отпрашиваюсь на заправку. Обедаю, заправляю машину, и вскоре мы едем. Объясняю Серёгину, что у нас есть шанс не доехать: покрышки старые…

Еду по возможности осторожно. На 21-м километре перед Лысой горой, на прямом ледяном участке навстречу мне шёл МАЗ-бензовоз. Он ехал по середине дороги и, кажется, не замечал моего «головастика». Я сбавил скорость до сорока и принял слегка вправо. Маз пролетел, не сбавляя скорости…

Правое колесо моей машины попадает на заснеженную обочину. На мои попытки выехать обратно на дорогу машина не обращает внимания, как будто руль я не крутил влево. Так, медленно, плавно мы едем под откос и плюхаемся в кювет метровой глубины. Машина слегка ударилась обо что-то и застыла. Нас по инерции толкнуло вперёд, но обошлось без ушибов.

— Целый? — спросил я Серёгина, несколько возбужденно.

— Конечно. Я заранее упёрся, так что даже не ушибся, — ответил он с тоской.

Вылезаем из кабины и оцениваем происшедшее.

— Нам повезло, — говорит он. — Остались целы.

— Не повезло, — говорю я, — на ровном месте попался…

Сначала он хотел «оставить меня в беде» и продолжить путь на попутках. Но ни одной машины на дороге не было. Через час появилась машина в сторону Ленды, и Серегин уехал в ней, оставив меня сторожить нашу развалюху. Стою на морозе градусов 35 в полном неведении: когда, кто приедет.

Через пару часов прибывает кран Забойникова с Вяковлевым и «Кировец» с прицепом. Вяковлев набросился было на меня с вопросами и упрёками, но занялся погрузкой машины и перестал нервничать. Когда кран поднял машину, мы увидели, что крепление переднего моста справа разбито: в кювете под снегом лежал валун. В 16 часов мы были в ОГМ…

Дома ем Светкины щи. Театральный народ не спеша тянется в клуб. Базарим о сценарии новогоднего представления. Каждый выдвигает свою идею, и смысл сказки постепенно теряется. Вовка в трансе. Крик, споры. Пресс и Серёгин наблюдают: «Когда же все кончится?». Наконец, приходим к выводу, что нужно оставить всё, как было, только упразднить роль воеводы. Расходимся в 17 часов. Уже затемно помогаю Митяю переехать в комнату общежития.

В субботу встаю около десяти, одеваюсь и завтракаю с Вовкой. В клубе он получает «втык» от Алины за безответственность и идёт в мостоотряд за «артистами» — «Серебряными Россыпями».

В ОГМ ставлю краном свою машину на эстакаду и к 16 часам бегу в киоск. Беру 10 новогодних экземпляров «Авангарда» и два экземпляра «Магистрали». Запечатываю газеты в конверт, поручаю Светке его отправить и иду отвинчивать мост у своего «головастика».

…Подъезжает шофёр из управления «Магисстрой» и спрашивает начальство.

— Ваш кран ЗИЛ с пьяным шофёром уткнулся в кювет, — пояснил он. — Завести его никто не может.

Я ищу механика, но нигде поблизости не нахожу и иду искать в ДК «Пионер», где проходит партсобрание.

…Митя продолжает таскать мебель на новое место и просит помочь ему. В одиннадцатом часу вечера пьём у него чай, и последней ходкой приносим из школы два стола-развалюхи.

Дома пишу дневник в кухне-столовой. Вовка загулял и заночевал в посёлке 56-го СМП. Светка ложится с Лёшкой, и до 2-х часов они «хлюпают» без зазрения совести…

В клубе в одиночестве наряжаю ёлку… Показываю Степанову законченную заметку про Кудыкту. До 5 вечера сижу дома. Вовку гонят из труппы, но он не сдается и не уходит. Иванцов берёт режиссёрскую «власть» в свои руки. Алина, выполняя свой номер в сказке, сваливается с плеча Морейки и больно ушибается.

Лёня наладил печать фотокопий билетов на ёлку для «своих». Вовка приносит ещё четыре настоящих билета. Виктор, тренируясь, показывают фокусы с монетами и картами. Я читаю исторический роман де Адана до 1:20.

…На работе жду, когда развиднеется. Сёмочкин сообщает, что ему велено взять из моей машины переднюю большую полуось. Я справляюсь у Вяковлева и снимаю для начала колесо с переднего моста.

В 11:30 звоню в «Авангард». Коротич обещает быть на месте. Прихожу в редакцию, а её и след простыл. Болтаю с её коллегами — Риной и Олегом. Рассказываю о своей аварии, а Рина — о своём брате, который тоже перевернулся на машине и теперь в больнице. «Вождение — это опасный спорт»…

Переодеваюсь и иду на репетицию карнавала. Освобождаемся в 15:30. Заношу билеты на карнавал в 73-й вагон. У Лёни беру один фотобилет «на всякий случай».

В клубе все долго и упорно гримируются, одеваются, кривляются, нервничают. Иванцов командует:

— Начинаем в 20:00!

С приклеенными усами читаю со сцены отрывки из Гоголя весьма спокойно. Выступление проходит в заданном темпе… Потом о нашем представлении говорили: «Не успели мы повернуть головы, как сказка закончилась».

После нас Мищенко показывал длинную сказку с политикой и идеологией в двух отделениях с участием «Серебряных». От тоски все играли в лотерею, ходили в буфет и на танцы под магнитофон.

Фокусы Виктора не приносят ему успеха и утешения, и вообще, его «не заметили». Он сидит в сторонке и уходит рано, оставив девушек из «музыкальной шкатулки». Вечер тянется долго и нудно. Лишь на танцах я немного разогреваюсь и кайфую.

Пробую танцевать с Тапрыкиной, но она тяжела, как бревнышко. Таня ждёт приглашения от Арнольдова, однако Ленка имеет на него прав больше.

Наконец, в 23 часа карнавал заканчивается, и все переодеваются. Серёгин и Иванцов собирают нас в зале, смотрят, оценивая, и направляют в комнату напротив, где накрыт банкет. Я вхожу туда с «Серебряными», но вскоре выясняется, что сюда приглашены лишь члены отряда «Ударник». Огонёк провожает «Серебряных» домой и по дороге объясняет, что в конфузе виноват Мищенко, считавший, что они из нашего отряда.

На фуршете дружно выпиваем (Розка, сидящая напротив, пьёт на брудершафт с Прессом), поём и в первом часу расходимся. Арнольдов ведёт нас к себе, где были Степанов, Лёня и Жека. Пьём водку, поём песни хором. Не обошлось и без потерь: наш студиец Жора где-то упал и сломал ногу.

На следующий день, как и положено, дрыхнем до 8:30. Вовка уходит на работу первым, я — вторым в 10:20. Лёха вообще не встаёт.

— Пойти что ли ко врачу?.. — думает он вслух.

На работе мне в Гошкиных валенках тепло, но лицо и руки мёрзнут на ветру. Температура —32°. Сёмочкин собирает колесо «Кировца» и до обеда не даёт мне колпачный ключ. Я ищу Вяковлева, чтобы оформить путёвки или табель, но не нахожу, разбираю все коммуникации в кабине «головастика». Заходит Степанов в поисках сверла и подъёмного крана. О сверлении договорился с Гречкой, а кран ему не дают.

На обед свой инструмент уношу домой, так как шкафчика у меня нет. Дома Вовка угощает консервированными овощами и чаем, а сам идёт в столовую. Засыпаю до конца обеденного перерыва.

Гречке по профсоюзной линии привозят лыжи на 2000 рублей. Вяковлев опять исчезает и уже насовсем. Разбирал машину, стоя кверху задом, и ноги чуть не свело от холода. Отсоединил тяги переключения передач, карбюратор, шланги от печки. В 16:30 темнеет, и работать становится трудно.

После работы закачиваю со Светкой холодную воду в систему балка. Смотрю письма, газеты, получаю аванс (60 рублей).

На почте пишу телеграммы так долго, что почтовая машина уезжает, а мои телеграммы остаются у меня. Переодеваюсь и иду на центральную почту. Перевожу брату 15 рублей. Оправляю телеграммы родным и однокашникам: Игорю и Витьке. Покупаю последний талон на телефонные переговоры.

…Почитав у Степанова газеты, занимаюсь с ним гитарой. Гоняем чаи, говорим с суровым Ярковичем о возможности моего перехода в их бригаду. Он объясняет, что вакансий у них нет. Прочитав мою статью «Праздник в Кудыкте», Влад находит ошибку: я нечаянно «наградил» Мошкина грамотой.

…Дома пьяная компания: Нонка, Вовка, отбивающий ритм на перевернутой гитаре, Лёшка со Светкой и недавно вернувшийся из отпуска Глазов. Я читаю Гоголя и засыпаю в 11 вечера.

31-го встаю по будильнику в четыре утра, иду к телефону в электродежурку. За столом спит дежурный и на меня почти не реагирует. Москву не дают категорически…

Дома ем чужую колбасу, пью чай, пишу дневник. Замыслил рассказ «О любви». Вовке не хватает дня, чтобы выговориться: в 5:20 он закатывает жуткую тираду во сне о нашей стройке, и всё больше — матом. В шесть часов начинаю сочинять набросок рассказа.

В 6:45 звенит будильник, поставленный Светкой, но никто не реагирует. Бужу каждого по отдельности 15 минут. Просыпаются в 7:15, и — с претензиями ко мне…

Сижу в ОГМ до света в 9 часов. Гречко послан Сорочиным ставить ёлку на катке. Отсоединяю в кабине все провода от кузова, последние тяги, сливаю тормозную жидкость, — всё готово к подъёму кабины. Домой иду в 14:30.

Пью чай, дочитываю «Портрет» Гоголя и ложусь спать до 18 часов.

…Заходит Мирносов, тоже вернувшийся из отпуска. Рассуждает о «наглой», меркантильной столице, о Солженицыне. Читал у тётки «Гулаг» с авторской правкой. Загнул несколько свежих анекдотов с матерщиной. Митя приглашает сначала меня, — просит принести кассетник, — потом спрашивает, где может быть Горисов, — опять же нужна его музыка.

Лёня зовёт меня с пластинками в нашу библиотеку. В 23:15 я бреюсь, пью чай, но появляется желание поработать над рассказом. Музыка понадобилась и Лёшке, но я сказал, что обещал её Митяю и отнёс ему магнитофон.

Степанов настропалил меня привести на вечеринку Виктора, ибо Матюшин его уговорить не смог. Мне Виктор не отказал и обещал прийти.

В библиотеке все быстро усаживаются за стол. В 23:40 наливаем шампанское. Первый тост: «За Старый!».

Затем, Виктор начинает готовить свои фокусы, что всем быстро надоедает. Звучит тост: «За 45-летие Владимирского в Новом году!», и праздник продолжается…

Глава 11

Дед Мороз и Снегурка. Мудрость партии. Шофёр-патриот. Она по проволоке ходила. Пишущая машинка. Кому с кем спать. Великий Гречко. Вместо протокола. «Грязное» переживание.

1 января — второй Новый год в Сибири.

…В балок заходят: Дед Мороз — Лёня и Снегурочка — Серёга (Виннету).

— Снегурочка, не целуйся, растаешь! — смеются над ним.

Дед Мороз раздаёт подарки: от резиновых изделий №2 до венецианских карманных зеркалец. Подается пирог с 45-ю свечами.

На журнальный стол взгромождается растрёпанный бугор-отец и сетует:

— Дело плохо! Таким парням не нашлось работы в СМП! Придётся послать сыновей на промысел…

Вскоре они «возвращаются» поодиночке. Кто заработал больше, кто попал в вытрезвитель, кого оштрафовали за брак…

Один Лёня (уже не Дед Мороз, а старший сын) заработал больше всех.

— Чем же ты занимался, сынок? — спрашивает отец.

— Писал плакаты, афиши, объявления, пасквили в газету, публиковал фото… — отвечает бородатый сынок, и все смеются.

Виктор к этому времени приготовился и показывает фокус с цилиндром, из которого вдруг вытаскивает бутыль шампанского. Все, естественно, потянулись к ней, чтобы открыть, но первым был Фролкин. Он схватил свою бутылку с воплем:

— Отдайте, это же реквизит! Она мне нужна…

В завершение народ переходит к так называемым танцам… Одну совсем нетрезвую даму кто-то обижает, и вспыхивает разборка…

В 2 часа ночи я ухожу спать, а в 5:30 нас будит Исмаил.

— Вставайте! — кричит он. — Отметим Новый год по-московски!

…Зашёл в библиотеку и застал там одного именинника — Владимирского. Идём с ним к Степанову. У него в гостях — девчонки из его отряда. Просят принести чего-нибудь выпить. Владимирский долго отказывается, но всё же идёт со мной на поиски питья. Ничего путного, конечно, не находим. Собираю остатки из бутылок и рюмок и приношу жаждущим. Все были довольны…

Дома ложусь спать в спальник. В 13 часов нас опять поднимает Исмаил и показывает пример: обливается водой на улице. Я иду в наш клуб на объявленный конкурс песни, но там ничего не происходит. У Степанова бренчу на гитаре, пью чай и опять иду в клуб — никого. Читаю «Шинель» до 7 вечера.

Ужинаю у Митяя с Машей Бондарчук: на столе — спирт, «рождественская» курица…

В 22 часа захожу к Алине, но Катерины — организатора конкурса песни — у нее нет. Зато Пресс приглашает к себе в радиорубку, точнее — на склад радиобарахла. Рассказывает, как познакомился с будущей женой Жанной в Нарве на строительстве Дивногорска. Какая она поэтичная, чуткая, работящая… Только он не хочет, чтобы она приехала сюда, прежде чем закончит учебу.

Пьём с ним водку из пластиковой бутылки. На её боках — наклейки с поговорками о вине и пьяницах — работа моих стариков. Прибегает Иванцов и торопит Пресса:

— Ищи Серегина, Москва на проводе! А ты, Гена, иди в 113-й вагончик, мы скоро туда вернемся.

Переодеваюсь и иду в 113-й — вагончик парторга Воронова. В салоне он вещал одной из «зайчих» о «мудрости партии»:

— Например, вот беседы Брежнева с этими, ну не конгрессменами, а другими, похожими, обобщающее такое название — их всего человек 30 в капиталистическом мире, ну, в общем, с этими — капиталистами. И как ловко этот старый дядя Лёня парировал их удары. Почитаешь отчет — диву даешься, какой он сведущий человек. Они его чего-нибудь спросят, а он: «Да на ваших же фирмах недавно уволено 3000 человек». Хотя об этом мало кто знал… Или вот ещё, — продолжал он восторженно. — Как-то, будучи в Японии, покупал он игрушки. Журналисты его засекли и спрашивают: «Зачем вам японские, у вас же свои ещё лучше?». Но нужно было ему таким родиться, он ответил: «Ах вы гады, журналисты, я же хотел сделать сюрприз детям, а вы всё раскрыли»…

Мысли его скакали от темы к теме, как у проповедника: и о том, что «культ личности идёт снизу», и о том, что «с творческими работниками у нас проводится ленинский принцип воспитания»

— Иной раз доходит до скандала, до суда, выгоняют из Союза художников, из партии. А из ЦК — постановление: воспитывать! На картине наших импрессионистов — угол избы в чёрных тонах и чёрная старуха. Или «Рабочий» — самое противное в нашей идеологии полотно, как в «Окнах Роста»… Всё же искусство не принадлежит народу. Картину хотят смотреть, скажем, 100 000 человек, а остальные? Рабочие не хотят терпеть такое искусство! — и продолжал о шофёре — патриоте, подвозившем его на попутке, восхвалявшем все западное: — Я уже подумал — крамола, а он русский, до глубины души. Говорит, «у нас военная техника в 100 раз лучше западной. Почему только её технологии в гражданку не пускают?».

…Его жена, Лора, говорит с Москвой. Воронов кричит рядом, чтобы в трубке услышали:

— Говорит Воронов!.. — но его уже не слушают.

В их комнате чистота, простор, большой телевизор, ковёр, холодильник, стиральная машина…

Дома перед сном мы с Лёшкой вспоминаем столичную жизнь…

Поутру меня будит Степанов.

— Нужно поработать: помочь напилить дрова, — говорит он и добавляет, помедлив: — Но не к спеху, можешь понежиться пока.

А через некоторое время вдруг предлагает:

— Пойдём, навестим Мормоновых… Виктор пошёл звонить им по телефону.

Когда я собирался, Лёшка принёс из магазина бутылку «Плиски». Всё же иду к Степанову. У него все одеты и ждут Виктора.

— Надо ли купить выпивки? — спрашиваю я.

Лёня выразил лишь удивление по поводу такой риторики. Все уходят в город, а я — в магазин за коньяком. У столовой встретил Ярковича с Фролом, несущих в авоське диковину — лимонад.

Поднимаюсь к «Орбите», снимаю виды города сверху. У Мормоновых — дым коромыслом, шум, веселье… Виктор готовит спирт «по-северному».

— Ты меня уважаешь? — пристаёт он ко всем по очереди. — Нет, вам нравится «по-северному»? Ген, ты рад видеть наши физиономии?

Наконец, Ароныч предлагает ему свой, «якутский» вариант: выпить спирт через соломинку, закусывая половиной луковицы. Виктор с трудом выпивает и, как я предвидел, хочет спровоцировать нас со Степановым. Но мы на это не поддаемся, и он обижается.

Очень скоро Виктор выходит из-под своего хвалёного контроля, начинает есть из тарелки Влада, требовать сюда Инну — «такую симпатичную»…

Мормонов рассказал, как Инна ходила по проволоке в цирковом училище, но потом бросила его и пошла в простую школу, в класс, где «имел честь учиться товарищ Мормонов». Здесь ситуация классическая: «страсть Мормонова схватила»… Вспомнил и о её матери — художнице (лауреате Сталинской премии), о её болезни и мужестве, с которым она пыталась писать левой рукой, уже в преклонном возрасте ездила на велосипеде, рыбачила…

Затем Ароныч достал из-за ёлки портрет Инны в цирковом костюме в возрасте 16 лет (я бы дал 20) и пытался «влюбить» нас в неё, юную. Виктор втрескался в портрет сразу и начал нам с Владом объяснять, как же она свежо выглядит. Когда пришла сама Инна, он бросился её обнимать и целовать. Аронычу, наверное, это льстило.

Когда выяснилось, что на шестерых мяса не хватит, Виктор захныкал и обозвал всех обманщиками, прохвостами. Инна, дабы упредить инцидент, жарит картошку с грибами, присланными из-под Серпухова родителями.

Виктор ест прямо из тарелки Степанова, потом — из своей и снова начинает хныкать:

— Но это всё же не мясо!

Выпиваем весь спирт, который пошёл, как водка, что было обидно. Когда спирт кончился, Люде предложили водку, а остальные принялись за коньяк. Виктор вскоре успокоился, ушёл в себя, собрался уходить. Его отпустили, но только на 40 минут, «чтобы привести брата». Однако, все удивились, когда в прихожей раздались женские голоса.

Я обрадовался, думая, что Виктор привёл девушек из «шкатулки», но пришёл в недоумение, когда в комнату вошли две пионерки-замарашки. Они долго сидели, пытаясь вникнуть в нашу болтовню, а Виктор молча гордился нами. Затем они без предисловия сплясали «камаринскую», и Виктор так же без комментариев ушёл с ними безвозвратно.

Разговоры за столом идут вокруг стройки, всё конкретнее и серьёзнее. Люда быстро пьянеет и пытается привлечь к себе внимание. Я предложил ей выпить «на брудершафт». В самый ответственный момент, когда водка должна была скользнуть в её пищевод, а губы — сложиться для поцелуя, она поперхнулась и прыснула мне в лицо адской смесью…

Когда кончается и моя бутылка коньяка, Инна спрашивает, будем ли мы «ещё», и достает треть бутылки водки. В час ночи звонят со станции: телефон в Москве не отвечает, и я прошу повторить вызов позже.

…Гитара была уже раз 10 перестроена с шести на семь струн и обратно. Песенный репертуар пошёл по второму кругу, и все начали дремать. Наконец, в 2 часа ночи я говорю с отцом (мама была в бассейне). Оказывется, Гошка — мой посыльный-отпускник — к ним ещё не зашёл, но моя пишущая машинка ждёт его.

Людмила возмутилась, слушая, как я разговариваю, «не раскланиваясь» с отцом, а начиная сразу: «имеются некоторые вопросы», рыская по карманам в поисках записки с этими вопросами.

Когда же Инна предложила нам заночевать у них, я удивился скорости, с которой Влад согласился. Долго обсуждаем, кому спать рядом с Людой, а кому — на раскладушке. Я пытаюсь предложить тянуть спички, но всё устраивается проще: Люда ложится на раскладушку и мерзнет одна всю ночь. Мы же с Владом спали на тулупах с тёплым котом.

В субботу просыпаемся засветло. Помогаем прибраться, завтракаем, выпиваем остатки спирта из НЗ. Тост:

— За мудрость хозяйки, оставившей заначку!

— И за нашу глупость, — добавляет Мормонов.

Около 14-ти часов мы с трудом раскланиваемся. Заходим в «музыкальную шкатулку» и встречаем там Виктора, Арнольдова, Огонька. Они хотят отправить меня за коньяком, «пока не разделся», но на уговоры я не поддался. Поём за столом песни, пьём коньяк с посвящением, Ульяна — цыганка, — аккомпанирует на гитаре.

Виктор за занавеской на фоне окна признается в любви очередной пассии. После этого они вроде бы собрались выйти погулять, как вдруг, девушка вернулась от двери и села рядом со мной…

Вскоре все засобирались домой. По дороге Огнев начал рассуждать о моём пессимизме, о моей злости и ехидстве. Я вяло парирую его наезд и снимаю «Зенитом» на ходу его, Арнольдова и Степанова.

Дома сразу ложусь спать и просыпаюсь только в 18 часов, когда за стенкой зашумели картёжники. Читаю газеты, проведываю Горисова. В кухне его вагона все три дня некто Киршин принимает спецов с путеукладки: кто из бригады Гиреева, кто из 54-го СМП, кто ещё откуда-то. Разговоры только о работе, о возможностях путеукладчика УК-25 (проектная мощность 800 м в сутки), про безотказного бульдозериста «Карлика» и так далее. Дочитываю дома «Шинель» и начинаю — «Рим» Гоголя.

…Появляется сильно пьяный Лёшка и бессвязно, с выпученными стеклянными глазами просит меня указать Светке на дверь, когда она придёт. Уложить его спать я не смог, и он лежал в одежде в углу на моём топчане. Когда она пришла, я сразу сказал:

— Свет, мы хотим, чтобы ты у нас больше не жила и сегодня не ночевала…

— Ах, ты пьяная, неблагодарная свинья! — мгновенно выдала она. — Слишком много выступаешь!..

Я больше не проронил ни слова, но Лёшка долго просил её уйти, даже когда она его уложила и легла рядом. Он бормотал про «письма от Раи и Вали, об измене им», но в час ночи под ласками Светки про всё забыл…

Воскресенье. Просыпаюсь в 6, пишу дневник. Вовка просыпается в 6:45 по будильнику, пытается поднять Лёшку, но тот посылает его довольно далеко и грубо.

На работе прошу Вяковлева дать автокран, чтобы снять кабину с машины. Замечаю, до чего же смешная у него жестикуляция! В ожидании крана греюсь в кузнице, слушаю как сварщик, которого я сразу окрестил «Матёрый», философствует о загранице.

Наконец, приехал вредный крановщик Толик на «КАТО». Сначала переносим Колькину мехлопату к забору, затем снимаем с рамы моего УАЗа кабину и кузов. Начинаю раскручивать рессоры. Мне в помощь назначают Гречку, но он даже не подходит ко мне, показывая свою значимость…

В обед зашёл к Степанову, где встретил Виктора, «плачущего» над мелодией в исполнении оркестра Поля Мориа. Они с Лёней отмечают обмен своими должностями, и великодушно угощают меня «Плиской».

На работе идут споры: Матёрый и Иван уверяют, что «поведённую» после удара раму «головастика» выправить невозможно.

— И так сойдёт, — утверждает Вяковлев. Достаточно промерить все размеры…

Я же продолжил перебирать рессоры. Зашёл Митя и помог мне собрать одну из них. Раздаю всем детали: кому — замок зажигания, кому — заводилку («кривой стартер»), кому — реле поворотников.

Думая о проблеме сожительства Светки с Лёшкой, решаю сначала сходить к Иванцову, чтобы он как-то повлиял на неё. Для убедительности решил записать наш с ней разговор на кассетник.

В 16 часов иду на автобазу, в баню. Пьяный дед-смотритель, размахивая руками перед моим носом, кричит, что «трубы неисправны, разморожены, и вообще — завтра приезжает комиссия». При этом выпустил из бани двух счастливчиков, запер дверь и пошёл нетрезвой походкой в никуда…

…Что решил делать Лёшка со Светкой, я не стал спрашивать. Сидим с ними в спальном отсеке. Я подключаю микрофон к магнитофону. Лёшка увидел и поинтересовался:

— Ты будешь записывать?

— Да, вместо протокола, — говорю я.

Светка тут же «завелась» и — к выходу. Когда в кухне послышались всхлипы, Лёшка «вспомнил»:

— Да мы со Светкой уже обо всём договорились…

— Что ж ты мне раньше не сказал? — воскликнул я. — Видишь, в каком дурацком положении я оказался…

Тем не менее, радуясь такому лёгкому решению, я иду в магазин, а Лёшка — искать свою шапку к друзьям. Вскоре мы уже пили вдвоём коньяк, но наше застолье прервала Тина.

— Срочно дайте лекарство! — сказала она, заглянув в дверь. — Светке очень плохо, она кончается…

Кроме коньяка, лекарства у нас не нашлось, и мы идём в третий вагон к Вале Кондрашиной. Она берёт какую-то коробочку, и Лёшка ведёт её к Светке. Мы с Вовой, не теряя время даром, принимаем по дозе, и он начинает свою горестную исповедь:

— Я в новогоднюю ночь был с Риткой. Сначала, когда мы выпили, она так льнула! Мы целовались, она готова была дать, поддалась добровольно, а я упустил момент. Когда мы уже легли, она зажалась, передумала. Я как-то сжалился над ней и не стал её насиловать.

— Чудак, это же благородно! — пытаюсь успокоить его. — Обладание женщиной при обоюдном желании — это кайф. А взял бы силой, как потом жить рядом, встречаться каждый день?..

Увы, мои увещевания были напрасны. Он так и остался расстроенным.

— Я же поэт! — продолжал он, разжигая воображение. — Я в праве испытать, как и все творческие люди, особенно в сказочную ночь сильное переживание, какое бы «грязное» оно ни было. Надо было «взять» её, а теперь что?

…Выпиваем ещё немного с Лёшкой, после чего идём на заседание штаба КП. Кроме нас, присутствуют: Лена с Кудыкты, Валя Кондрашина, начальник штаба КП и Егоров из райкома. Говорю, в основном, я и — всё больше — надоевшую всем ерунду.

— Всё правильно, и что же теперь делать, сложить руки? — говорит Егоров. — Видно, с вами надо поговорить как следует.

Несмотря на мои попытки уговорить всех сделать рейд по производствам на неделе, все выступают за очередную встречу в пятницу, тогда же и начать работу.

У Степанова в балке Адонин читает книгу о западном искусстве, наливает мне и Ярковичу коньяку. Заходят две девушки из отряда Степанова, их усаживают, угощают и предлагают мне сходить ещё в магазин. Прохоров с Матюшиным меня субсидируют, и я двигаю к Гречке. У него не открывают, и я иду в 73-й вагон. Здесь заканчивается «банкет» мента с шофёром дежурной машины. Виктор уговаривает не гонять пьяного водилу на машине в Ленду, и они долго пререкаются. Понял, здесь мне никто не поможет. Виктор лишь позавидовал, что он не в нашей компании.

Иду опять в 29-й вагон к Гречке, стучу в окно, потом — опять в дверь и уговариваю его отдать одну бутылку из своих запасов. Когда же я прихожу к Владу, девочки собрались уходить. Матюшин бросает мою бутылку под стол, но к счастью она не разбивается…

Глава 12

Очередной «шедевр». Демонтаж. «Фоточувство». Пробоина. «Бардак» в Хородочи. Искать газосварку. Спецы-наблюдатели. «Неблагодарный». Начальник штаба КП.

В понедельник поднимаюсь по будильнику в 5:30, сижу в полусне над дневником. Поднимаю ребят в 6:45, а сам ложусь спать. На работу прихожу к девяти, и заммеханика Саша Омаров заметил мне: «долго спишь». Я пробурчал, что встал сегодня очень рано, но заболел желудком. До обеда с большими перерывами отсоединяю крепёж двигателя.

На обед — чай с колбасой, Феофраст. Вовка подсовывает мне бумагу с цитатами из Ибн Хазма и собственный поэтический «шедевр», грубый, как булыжник, который я в общем одобряю, но предлагаю подправить.

…Долго отсоединяем от движка приржавевшую выхлопную трубу, а затем — сцепление. Пробуем с мужиками поднять двигатель вручную, но ничего не выходит. Сидим без дела до конца дня.

Дома меня ждут письма от Суворова, моей мамы и мамы Виктора. На ужин в столовую не успеваю, обхожусь чайком дома. Приходит Горисов, и Вовка окружает его заботой и вниманием. Дает ему Ибн Хазма, и тот подтверждает ценность книги.

…Просыпаюсь в полночь. Лёшка читает «очень интересную книгу». Я пью кофе и пишу дневник до 2:40. Затем пишу письма и рассказ до шести утра.

После столовой, бегу к Митяю за газетой с моей заметкой, но напрасно: он взял более поздние номера, где ничего моего нет. На работе Вяковлев объявляет, что отныне (после его проработки главным инженером) с 7:45 до 8 часов будет перекличка, а также — до и после обеда. Помнится, это не первая попытка «навести порядок».

Кран «КАТО», который мог бы снять двигатель и стоял рядом с рамой машины, мы с Гречкой упустили. Обращаюсь к Вяковлеву, чтобы дал другой кран, и он направляет меня к Винарову. Поглядев, как Винаров меняет трос, поняли — это надолго и расходимся кто куда.

К 11 часам кран был сделан, и Винаров, переполненный чувством собственного достоинства, подъехав вплотную к машине, начинает поднимать двигатель. Увы, шлиц кардана упорно не хочет выходить из вала коробки передач, и крановой «заводится». Я его ругаю за то, что он подъехал вплотную к раме и не имеет манёвра и что он вообще — хреновый крановщик.

Бегу за гаечным ключом, с трудом отворачиваю при подвешенном движке три гайки крепления кардана, но один болт снять не смог. Не выдержав дёргания этого идиота, машу с досады рукой. Он это понимает по-своему и дёргает движок ещё выше. Болт отлетает, двигатель с коробкой повисает на чалках, опасно раскачиваясь… С трудом уговариваю кранового поставить движок не к КСО, а к кузнице. Далее мне как-то удается организовать шестерых «трудяг», и, подвесив двигатель на трубу, мы заносим его в кузню.

Дома пью чай с колбасой и читаю Феофраста. После обеда почти всё время «охраняю» двигатель. В 16 часов ищу на автобазе душ, но, видимо, он тщательно законспирирован.

Политзанятия в 5 вечера я игнорирую, ибо нахожусь на странном подъёме: получил извещение на ценную бандероль, и просто было весело. С трудом отыскав паспорт, бегу на почту. Увы, она закрыта по случаю пожара в ОРСе.

…В среду встал в четыре утра и сел за дневник. В семь — чай, и — на работу. Долго отмечаемся, долго думаем, что делать с двигателем. Наконец, берёмся снимать поддон. Два десятка болтов откручиваем до обеда.

В обед читал Феофраста. Вдруг зашёл Адонин и, как всегда взахлёб, объяснил, что ему нужен мой «Зенит», потому что он «едет в Хородочи снимать людей для стенда». А для этого ему нужен второй аппарат с другим объективом. Он теперь — зам. главного инженера и всегда будет иметь много «фотознакомых». Я сразу спрашиваю, почему мои снимки так отличаются от профессиональных. Он предполагает, что у меня «нету фоточувства». За «доброе слово» угощаю его конфетами, и он уходит на рейсовый автобус в Хородочи.

На работе в бытовке коллеги рассуждают о войне, о четвёртой звезде Жукова за «нападение» на американцев на Эльбе, о Черчилле, о Рузвельте и о железном взгляде Сталина. Кроме того, слышу много советов по работе с двигателем, по его разборке и сборке. Главный специалист по всем вопросам — Матёрый.

Гречко теперь работает один и то, если его очень попросят. А мы с новым помощником Витьком, долго мучаемся над креплением сцепления и особенно — над установкой коробки передач.

…Звоню из отдела кадров Иосифу, но в РДК его уже нет. Дома быстро пью чай, читаю областную «Правду», пролистываю «Литературку»… На моей кровати лежит Вовка и зачитывает вслух места из Ибн Хазма, хотя его никто не слушает. Я читаю 14-ю страницу «Литературки» и рано ложусь спать.

…Просыпаюсь в полночь, но вместо дела читаю до 6:30 утра «Курс — одиночество» Вела Хауэлза. Поспав часок, пишу дневник, бужу мужиков. Собрался в столовую, но замешкался и решил обойтись чаем без хлеба.

…На работе отмечаюсь, в кузнице разжигаю печь, с Витьком берёмся за сцепление. Подшипник не отжимается, разбираем соединения, выпрямляем пружину и раз 20 пытаемся её надеть. Расслабляем крепление корзины сцепления, с великим трудом Витя вставляет вал и ставит на место коробку.

Обедаю в столовой, выдержав очередь и прочие унижения. В мастерской сидят 10 лоботрясов. Сделав из листа железа «противень», мою в нём соляркой поддон движка и слушаю «умные» комментарии. Матёрый, оценив пробоину в поддоне, заваривать её отказался. Таня взялась сделать это электросваркой и, вроде бы, её заварила. Однако у шва осталась дырка, и вода, налитая для проверки, сочится сквозь неё.

…Лёня увидел в Хородочи бардак и не заснял ни кадра для себя, а мог бы — для КП. В 18 часов ложусь спать. Райлин приводит Олега и предлагает мне выпить с ними. Я отказываюсь и засыпаю. Встаю в 11 вечера, ем Светкину курицу, прибираюсь. Заходит Светка опять с красными глазами и просит привести к ней Лёшку, когда он появится. Он приходит домой в полночь пьяный и сам уходит к подруге.

9 января. В 1:30 заканчиваю упражнения из йоги и сажусь за дневник, но с трудом описываю один день и в 2:30 ложусь спать. Утром опять ем Светкину курицу, хотя и клялся себе, что этого делать не буду…

На работе утренней переклички уже нет. Сидим до 8:30 в бытовке. В поисках сварщика зашёл Степанов, но его посылают… к начальству. Через полчаса он заходит с главным инженером, и сварщик находится…

Увидев Вяковлева, докладываю ему:

— Таня пыталась заварить пробоину в поддоне, но осталась маленькая дырка…

— Кто сказал, что варить надо электросваркой?! — закричал он.

— Люди, которые разбираются в сварке, — ответил я, решив не указывать на спеца.

— Надо было искать газосварку! — сказал механик уже спокойнее, понимая, что припозднился с советом.

— А где её искать? — спрашиваю я, изображая невинность.

— Да вот, вчера у ЖЭКа слесаря варили… — вставил, заготовленный заранее ответ Матерый.

— А что ж ты не сказал вчера? — изумился я. — Ведь видел, что мы делаем!

— Буду я ещё за каждым бегать! — гордо ответил он.

— Самому надо было искать… — одобрительно добавил Вяковлев…

В мастерской складываю в поддон весь инструмент, прикрываю картонкой и, так как шкафа в раздевалке у меня нет, кладу его у дверей комитета. Греюсь у костра с Игорем — мужем Татьяны. Оказывается, он тоже сварщик, и оба они из Свердловска. К нам подходит знакомый парень, выдает:

— Приятелю скажу: «Привет!». Он спросит: «Выпить есть?». Отвечу: «Нет!», — и так же внезапно уходит.

…Иду искать газосварку. Заодно делаю запись в дневнике, пью кофе с твёрдым намерением: появиться на работе только к обеду. Вдохновляюсь на ответ Ксане в НИИКино на одной страничке, но со множеством вопросов.

К 12 часам захожу в комитет, прячу у Гречки поддон с условием: после обеда убрать всё до начала аттестации. Когда поднимаюсь наверх, к почте, чтобы опустить письмо, встречаю Вяковлева. Увидев меня издалека, он рефлекторно смотрит на часы, но на циферблате у него всё было в порядке — 12:00. Подойдя ближе, он произнёс заклинание:

— Чтобы на следующей неделе машина была готова…

— Конечно, конечно, — с готовностью, как заезженную роль, выдаю я и иду дальше.

Столовая была ещё закрыта, и я встал в толпу у дверей. Вскоре подошёл весь ОГМ, и, когда лавина ворвалась в зал, мои коллеги, как ртуть, просочились вперёд, а я, как всегда, остался в конце и закончил обед в 12:30.

На работе с Витей занимаемся коробкой передач. После установки оказалось, что подшипник не оттягивается пружиной. Чтобы правильно установить коробку, приходится отворачивать сцепление, так как диск со шлицами сместился с оси. Во время наших мучений вокруг стоят, сидят и ходят люди — все смотрят, многие чего-нибудь советуют или просто травят байки.

Ближе к концу дня занимаюсь номерными знаками: сначала правлю задний — с помощью Петра Сорочина. После его помощи пришлось всё переделывать. Обжигаю номера на горне. Затем крашу черной краской.

Вечером, около семи, собираюсь в комитет на штаб КП. Захожу к Лёне за фотоплёнкой, покупаю кое-что в магазине, встречаюсь с Горбуновым и приглашаю его в комитет. Адонин сообщает, что у Виктора в балке лежат три письма для меня. Нахожу Виктора у Влада.

— Почему мои письма лежат?! Я чужие письма сразу бегу отдавать адресату… — возмущаюсь я.

Лицо у Виктора мгновенно наливается кровью, ноздри раздуваются, глаза выпучиваются, и он кричит (похоже: сейчас ударит):

— Ты неблагодарный, ёп… тв… душу мать!.. — и сразу начинает жаловаться Владимирскому и другим ребятам: — Смотрите, он только и может, что наезжать…

Я коротко прошу у него прощения и направляюсь в комитет. Заседание, оказывается, назначено не на 19 часов, а на 19:30. Я успеваю сходить в 32-й вагон за письмами. Два — от родных и открытка от Клары.

На заседании штаба, кроме меня, были: Горбунов, Ваня, Воробьёв, Гречко и Егоров. Опять долго крутимся вокруг да около: с чего начать. Наконец, Егоров начал всех агитировать в начальники штаба КП. Сначала я отказывался, поскольку читал письма. Но со второго раза, когда все тоже отказались, я решил попробовать.

Долго обсуждаем сроки первого рейда. Егоров предлагает сделать этот рейд по транспорту, развозящему бригады на объекты, составить график дежурств на дороге и у столовой.

Дома меня ждёт Райлин с готовым ужином: каша с мясом и бутылка белой бормотухи. Садимся за стол, наливаем, и тут заходит Олег Тимошин. Он приносит «Рабочий Авангард» за 9-е января с поэмой Евушенко, благодарственное письмо Горисова и других любителей поэзии для публикации в газете, а мне — официальное приглашение на новоселье своей сослуживицы Рины Островцевой. Выпиваем за здоровье Евтушенко. Когда собрались спать, Вовка, растроганный стихами «коллеги по цеху», достал ещё одну бутылку, и мы выпиваем её уже через силу.

Глава 13

Затянувшееся новоселье. Товарищ дверь. Гибель собрата по цеху. Странная аттестация. Долг СМП. Рабочее движение.

В субботу являюсь к Лёне, как он просил, в 9:30. В чём состоит задача, он не говорит до последнего момента. Когда подходим к бригаде Степанова, ждавшей у магазина вахтовую машину, я понял, что буду помогать снимать ребят для летописи треста. Однако, вскоре выясняется, что коллектив не весь осведомлён о важности мероприятия. Степанов же со сваркой, которую с большим трудом пробивал, — уже на объекте. Адонин, заведённый безразличием бригады, разгорячился так, что грубо послал подошедшего Виктора со всеми его советами и объяснениями. Бригада уезжает, а Лёня идёт снимать теньковских.

…Заряжаю плёнку для съёмок новоселья. На самом деле — тяну время до обеда, пришивая пуговицы на полушубок, а потом долго ставлю кассету в фотоаппарат. Плёнка мнётся, и я снимаю объектив, чтобы её поправить. Взяв у Горисова магнитофон, записываю себе Окуджаву и других авторов до 17-ти часов.

В 6 вечера иду искать попутную машину. У развилки останавливается автобус. Бегу к нему, поскальзываюсь и падаю прямо на выхлопную трубу. Весь перепачканный и злой еду в центр Ленды.

Долго хожу по новостройкам и, наконец, нахожу дом и 17-ю квартиру. У Островцевой ещё ничего не готово. Женщины копошатся на кухне, мужики начинают «по маленькой» в гостиной. Я развернул аппаратуру, и вскоре всё пошло: и музыка, и моя фотовспышка. За стол садимся в 20-м часу. Я сижу между Людой и Инной на ледяной лавке, принесённой с улицы. Сидим боком, но зато весело. Темп задаётся высокий, всё смешалось: стол, танцы, опять стол, опять танцы.

Олежек так расходится, что подбивает ногу телевизора, тот падает с грохотом экраном вниз, но чудом остаётся цел. Его повернули к стене экраном, и веселье продолжилось. Всё кончается как-то неожиданно.

Когда мы выходим на улицу, я начинаю падать на заледенелом снегу. Сначала у поворота из магазина. Следующие несколько раз шлёпнулся у входа в рощу. Мормонов забирает у меня авоську с аппаратурой и уходит с кем-то вперед.

Я иду под ручку с Людой и над чем-то смеюсь, как выяснилось позже, — над собственной пошлой шуткой. На одном из поворотов Олег отстаёт, пытается съехать с горки, на которой прошло детство Люды, но ему удается скатиться только кубарем.

У Мормоновых быстро накрываем стол в кабинете. Коньяк, солонина и тому подобное. Пьём долго и упорно, поём и слушаем Окуджаву. Говорим, в основном, о работе. Женщины уходят спать в 6 часов утра, а мы сидим с Аронычем до восьми.

…Нас будят в полдень. Я лёжа завожу магнитофон, Ароныч притворяется спящим, женщины готовят закуску. Я умываюсь, одеваюсь и нагло жду еду. В 2 часа дня садимся за стол, выпиваем шампанское, едим солонину. Ароныч вывинчивает из моего аппарата объектив «Юпитер» и оставляет мне камеру. Вскоре за ним заезжает начальник Мостоотряда №54, мы остаёмся за столом в меньшинстве, и становится грустно.

Наконец, мне удается поднять Люду, чтобы проводить до дома и открыть сломанный замок в её недавно полученной комнате. Она не хотела, чтобы я это делал, но я настоял. По дороге натянуто болтаем ни о чём, заходим в редакцию к Олегу, но его там нет. Берём отвёртку и идём к ней. Взяв у соседей какой-то ключ, открываю дверь через три минуты. На прощание консультирую по сборке обеденного стола и ухожу.

Дома проигрываю новые записи. Ввечеру намечается очередная пьянка. Румынское шампанское бурным потоком перетекает из магазина в наш балок. Я снимаю участников этого действа. Лёшка опять приводит Светку, но я уже ничего не слышу…

В понедельник поднимаюсь позже всех и мчусь осматривать «посты КП». Воробьёв был на своём месте, на моём (у столовой) — никого. Здесь — две вахтовки, из одной — люди перебегают в другую. ЗИЛ с будкой ждал из столовой бригаду Шелкова. Степановцы не дождались машины и двинулась на ремонт ОРСа пешком.

Дома пью чай и — на работу. В бытовке мне сообщают о предстоящей политаттестации и о гибели шофера управляющего трестом. Водитель — высокий мужик с бородой, вполне опытный — на своём УАЗ-469 в 15 часов разбился, а в 18 — скончался…

Долго думаем с Витей, чем заняться? Наконец сверлим отверстия в пластинах рессор и отдаём их кузнецам. Бегаем всё время от комитета в кузницу и обратно. Следим, чтобы кузнец не склепал рессоры неправильно. К обеду забираем рессоры, и я прилаживаю их по месту.

…Аттестация проходит весьма странно. Сорочин зачем-то спрашивает, где я жил, где работал до отъезда, приехал ли с отрядом, читаю ли газеты? Я отвечаю хорошо на все вопросы.

— Если газеты не выписывал, надо покупать. Нельзя без газет, — итожит механик…

Во время обеда сплю полчаса. После — чай с конфетами.

На работе долго приворачиваем стремянки к рессорам и ставим их с трудом на место. Из комитетской бытовки пришлось забрать поддон с деталями моей машины. Туда поселяют двух типов, очевидно, — нужных людей.

Сварной Алик рассказывает, как они с женой борются за расширение жилплощади (6 м² на троих) и почти дошли до суда; как попросил мастеров провести свет в комнату (они выдули магарыч — 10 бутылок бормотухи — и ничего не сделали).

Костя Матёрый, комплектуя свой сварочный агрегат, снял с моего движка старый приводной ремень, предъявил его механику и получил новый. Он хотел поменять и кое-какие гайки, но я не дал. При этом он приставал ко всем от скуки и рассказывал о своих похождениях.

…Получаем расчётные листы, и я — опять в недоумении. Собираю свои манатки и направляюсь в отдел труда, чтобы спросить о зарплате, но никого не нахожу. Ни Чеботарёва, ни табельщицы в бытовке нет, а «круглая морда» — мастер — уверяет, что табельщица в магазине и, возможно, скоро подойдёт. Захожу через полчаса и встречаю «круглую морду» на дороге. Прорабка оказывается вообще закрытой.

…Составляю кое-как следующий график дежурств членов КП у точек, откуда развозят людей на объекты. Несу этот график дежурным. Первая — Ленка Рыжова. Она — в неглиже и без парика. Зоя, её соседка, сразу уходит, а Лена угощает меня пирогом и пончиками. Следующие — Горбунов, Воробьёв, Киреев… Отбой в 10 вечера.

…Встаю в четыре утра. Пью чай, пишу дневник. В семь бужу мужиков. Рейда сегодня нет. В запасе целый час. Валяюсь в полусне до восьми.

На работе понукаю Витю начать работу, но до обеда мы мирно топим печку.

— На этой неделе закончите сборку машины, — не спросил, а скорее помечтал Вяковлев.

— Да, к пятнице соберём, — привычно ответил я и добавил, — если кто-то заварит дырку в поддоне.

Тем не менее, Вяковлев так и не подступает с этой проблемой к сварщикам.

Алик вернулся с ремонта водокачки и похвалялся тем, как удивил начальников и наших, и вышестоящих. Водокачка не работала, водовозки стояли без движения. Прибывший из треста Дмитриев мудро заметил:

— Не работает водяной насос.

Петя отыскал в подводящем шланге дыру, отрезал дырявый кусок и подсоединил насос снова. К вящему удивлению народа всё заработало, но заслугу Пети никто не оценил…

Так же невнятно, шепелявя и шамкая, Петя повторил рассказ об электриках, которые «смогли осилить лишь магарыч и ничего не сделали».

Новый главный механик спросил у В. Ильина, почему он ничего не делает со своим краном. Саша Омаров уточнил:

— Почему не делаешь ходовую часть?

На это крановой разразился истерической, пополам с матерной, бранью, из которой можно было с трудом понять, что ходовую он смазал перед отпуском. Кран за это время почти с места не сдвинулся, стало быть, он лично заниматься ерундой на таком морозе не собирается. Шумел долго, и все попытки главного остановить бурный поток не имели успеха, пока тот не выдохся…

Главный спросил и у меня о машине, и я ответил, что никто не может заварить дырку в поддоне. Все услужливо пояснили ему, что Костя мог бы, да не хочет. Началась осада Матёрого, в ходе которой главный выяснил, что у него нет настроения. Когда начальство ушло, и все опять расселись у печки, Витя продолжил осаду Матёрого, но у него так ничего и не вышло.

Пришло известие о том, что, поскольку бытовка начальника СМП сгорела вместе с сейфом и документами, а СМП имеет долг 600 000 рублей, к тому же Мухортов, начальник Главка, живет в Благинске, так как в Ленде ему некомфортно, то Падикин летит к нему «подписывать долг» и лишь 16-го января прилетит обратно с разрешением на зарплату. Пока же нам решили выдать аванс.

На обед — чай с хлебом. После обеда Матёрый неожиданно, видимо устав от безделья, заваривает дырку в поддоне. Заливаю в него соляр и вижу, что он течёт в двух местах. Матёрый варит ещё раз, но безуспешно. «Говно ты, а не мастер», — подумал я.

…К вечеру выясняется, что аванса сегодня не будет, и я решил отнести кое-какие книги в букинистический отдел.

На автобус опаздываю и иду к Виктору узнать, не осталось ли у него чёрной нитроэмали для покраски номеров. Краски не было, и Виктор предложил попить с ним чай. Сначала разговор шёл, как всегда, о бардаке и в СМП, и в информации. С большим «энтузиазмом» он принял известие о том, что путь до Турьяна ещё не уложен.

— Как?! — с деланным восторгом восклицал он. — Ведь все читали в «Авангарде» и в Газете сообщение о том, что до Турьяна и Сиванкана открыто рабочее движение!

Он никак не мог поверить в такое несоответствие, и ещё несколько раз обращался ко всем с этим вопросом. Затем рассказывал, как на станции, на разгрузке, их гонял какой-то начальник мехколонны, и как он тут же прогнулся перед приехавшим из Главка пижоном, а потом оправдывался: «Это же из Главка!».

Степанов, в свою очередь, вспомнил о случае со сдачей двух «гофрушек» (металлических гофрированных труб). До пуска автодороги, при въезде в Кудыкту, оставалось уложить две трубы. Они ночью, в две смены, рыли котлованы для них. Выделили даже специальных людей, чтобы проследить засыпку этих труб. Но, когда бульдозерист зацепил одну из труб и поволок с проектных отметок, и ребята закричали на него, мол, «что ты творишь!», начальник мехколонны 48 послал их по матери и приказал засыпать трубу, ничего не исправляя.

Оставалось уложить под автодорогу ещё несколько труб, но котлованы для них до нужных отметок они так и не довели. Приехал Иванцов и скомандовал:

— Класть трубы, как есть, лишь бы их засыпать!

Заказчик же после открытия дороги обнаружил брак, и всё пришлось переделывать.

Тут же Влад встрепенулся:

— Ну, что мы всё о плохом! И так уже тошно. Давайте про что-нибудь хорошее…

— А ведь мы всем этим сейчас живём, — возразил Виктор. — И самое хорошее здесь — это люди, которые, несмотря на весь бардак, всё равно идут и работают.

В когорту хороших людей он выдвинул Исмаила.

Я попытался было выразить сомнение в правильности выбора, поведав о его «энтузиазме», который невольно наблюдал, придя с ночной смены.

— Он мне нравится… — был единственный аргумент Виктора.

Адонин рассказал, как один из трёх его начальников ругался с ним, а когда он показал ему фото, которого у того не было, они поладили.

Приехал Анатолий из СМП «Свердловск-1» и начал угощать всех водкой. Подошёл Владимирский, партгрупорг. Яркович сварил для студня рыло порося, а Владимирский второпях нарезал его, и мы, закусывая, съели всё с луком за милую душу.

Попутав старый Новый год с сочельником, около полуночи жгли бумажки на плите и смеялись над тенями. Когда Ярок увидел остатки съеденного поросёнка, то кроме слов — «это безобразие!» — других он просто не нашёл.

…В нашем балке, на лавке в кухонном отсеке, Исмаил, полулёжа с книгой, сообщил, что трижды заходил Глазов и только что ушёл. Иду к Глазову, и он хвастает, как он «ловко обманул» начальство. Когда Алина заявила, что денег при расчёте ему не дадут, он ответил, что ему ничего и не надо. Оказывается, — он должен 500 рублей СМП.

Глава 14

Отъезд Глазова. Ротор распределителя. «Мужики». Букинист. Новоселье в «особняке». Раскладка.

14 января в 7:45 нас будит Мошкин. Он с женой собирается в отпуск. Мы с трудом просыпаемся и, как чумные, бежим на работу.

В мастерской докладываю главному механику, что электросваркой заварить дырку не получилось. Он советует поискать газосварку в РПБ (ремонтно-производственная база), и я ухожу туда.

За 5 минут, пока шёл, чуть не отморозил щёки и нос. Сварки там, конечно, нет. Вчера я ходил и на автобазу, но там тоже не нашёл газосварки. Лишь осмотрел разбитый УАЗ, водитель которого погиб… Ходил и в ЖЭК, и в кочегарку — безрезультатно.

Глазов сидел взаперти и открыл мне, лишь когда я постучал в стенку. Он упаковывает вещи, а я намекаю, что голодный, как чёрт. Он греет суп, я чищу картошку. В 11 часов мы уже поели и вышли с вещами к остановке. Автобус подъехал, и я стал грузить вещи Глазова, ушедшего сдавать ключ от балка.

Прощаемся впопыхах, и я иду на работу. Высиживаю до 13 часов и ухожу на обед. Дома даю прочитать свою заметку Мошкину, и он с трудом, зевая, её читает. В 13:40 иду к столовой в рейд. Все машины на месте, а дозорного Горбунова нет. В ячейке обнаруживаю телеграмму: «Разговор с Москвой в 12 по местному времени». Из электроцеха звоню родителям, потом сообщаю Мошкину новость: Гошка выехал из Москвы 12-го января, и они разминутся в дороге.

На работе, найдя болты для крепления бампера, ставлю его и благополучно сижу почти до четырёх. За авансом не иду, а переодеваюсь и забираю у художника готовые номерные знаки. Встречаюсь с Прессом, который приглашает всех на первый сеанс смотреть фильм-сказку «Финист Ясный Сокол».

Иду в клуб на собрание. Попутно, в ящике, нахожу письма. Читаю их на собрании, пропуская «звонкий» доклад Падикина. Обязательства принимаем единогласно. После кино провожаю Олега Тимошина к Степанову, где застаю Зульфию. На очередное застолье денег у них не осталось, и я иду за авансом. Увы, в 19:40 касса была закрыта.

Дома ем последний хлебушек и ложусь спать около 8 вечера. В полусне слышу разговор Вовки с Олегом.

— Генка отрубился по-йоговски, а ночью встанет и будет творить «шедевры», — иронизировал Вовка. — Вот, если бы у нас была выпивка, он бы проснулся непременно.

— А, если его разбудить, облает? — спросил Олег.

— Облает. А, вернее, — просто поговорит и опять заснёт.

«Спасибо и на этом, друг!» — подумал я.

…В четверг подъём в 2 часа ночи, дневник — до 5:40. Пью отвар из сушёной голубики и засыпаю на час. На работе главный с Вяковлевым вызывают меня к столу и устраивают экзамен по работе:

— Что конкретно ты сделал вчера с машиной?

— Искал газосварку, — отвечаю без подготовки.

— Ну, что же, напишем тебе простой. Значит, в табеле поставим 3 часа. Хотя бы двигатель помыл.

Я разозлился и взялся мыть двигатель.

Сначала растопил печку, положил лист железа и перевернул на него движок. Затем, загнул края листа, чтобы получился лоток. Движок ворочал, почти не прикасаясь руками, а все больше брусками, как рычагами. Матёрый, конечно, не смог пройти мимо такого факта.

— Ну и лентяй! — обрадовался он.

К обеду зашёл Вяковлев.

— Заварили поддон? — спросил он.

— Конечно нет, — не скрывая злости, ответил я. — Пускай остаётся с трещиной.

— Как? Ведь я же договорился со сварщиком. Иди на автобазу, он заварит.

— Откуда же я мог знать, что вы договорились? Мне никто не говорил, — сказал я и подумал: «Раньше не мог договориться, паразит? Да и вообще разборка машины была ни к чему, если раму не надо править…».

Заливаю солярку в крышку какого-то воздушного фильтра, нагреваю здоровый шатун в горне и сую его в солярку, чтобы её нагреть. Мастерская заполняется облаком вонючего густого пара, но это не вызывает такой реакции, как моя работа щеткой.

— Смотрите-ка, он работает щёткой и в рукавицах! — слышу я знакомый голос.

— А я должен раздеться и лечь на него пузом? — огрызаюсь я. — Привыкли, как поросята, ходить грязными. Что мы, в 17-м веке живём?..

К обеду движок я отмыл. Матёрый в обед остаётся в мастерской по непонятной причине: якобы надо сделать возбуждение на САКе, запустить весь агрегат. Я думаю, ему хочется пополнить свой инструментарий. Что ж, шкаф, где лежит моё барахло, закрыт.

На обед я не иду, да и не на что: Лёня забрал на завтрак последние 40 копеек. Сижу в балке электриков и жду звонка из Москвы. Электрик Закоулин бегает туда-сюда: от перегрузки горят вставки на подстанции, и он делает жучки из трёх слоёв жуткого провода. Заходят Иванцов с Прессом, и каждый говорит про своё.

Иванцов обращается ко мне, после безуспешного обращения к Горисову, с просьбой написать в газету заметку о том, что нам негде заниматься художественной самодеятельностью. В самом большом помещении клуба приказано разместить группу ПОР (пожарная охрана), а в одной из комнат — семью.

— Критических материалов теперь не пишу, — отбиваюсь я, — только ура-патриотические.

Пресс же затараторил про «звонки в фойе клуба», про наезд Завадского из отдела культуры, который, осмотрев клуб, кричал: «Нет актов на заземление, нет пожарной охраны, нет электрика! И, пока в клубе живут люди, кино показывать нельзя».

— Но мы всё равно будем показывать, — подытожил он. — Надо сделать так, чтобы люди ходили и смотрели…

В 12:50 меня соединили с Москвой, и я опять говорю с родителями. Получилось два вызова подряд.

По пути в мастерскую захожу на стоянку машин — все они на месте. Витя сделал киянки разных форм и рихтует передок кабины.

В мастерской я протираю движок и прибираюсь. Матёрый, как всегда, похваляется: то своими похождениями в командировках и разоблачениями женой, то «накоплением» восьми плоскогубцев, то замшевой робой, «прибранной» из комплекта сварщика, чтобы в ней колоть дрова дома…

— Когда отдашь мой ротор распределителя? — спросил я его, предчувствуя всю тщету ожидания сей детали.

— Мальчишка! — разразился он гневной тирадой. — Да он тебе ещё только через три месяца понадобится! Механик Сашка тебе новый достанет. На автобазе есть у одного, в сейфе…

«И откуда он всё знает?», — думаю я и ищу по углам трубу, чтобы вытащить двигатель на улицу.

— Что ты делаешь? — раздается голос механика. — Ведь надо выносить двигатель!

— Так я и ищу для этого трубу…

Иду вдоль забора и раскидываю железо… Приношу с улицы кривую трубу и цепляю к ней чалкой двигатель.

— Мужики, возьмём мотор на улицу! — пытаюсь уговорить народ, сидящий в мастерской.

— Это как ты всех назвал?! — сразу возбудился Матёрый. — Нет, как ты к нам обращаешься?

— А что? Надо, как к красным девицам? — отвечаю я ему в тон.

Тем не менее, к двигателю никто не подошел, и он остался посреди комнаты.

После работы переодеваюсь, хватаю книги и еду их сдавать в букинистический отдел. Нина в магазине объясняет, что объявление о приёме книг они дали, а ни печати, ни бланков «приходников» нет, хотя книги можно оставить, чтобы не везти обратно.

…В конторе получаю аванс 60 рублей и — в столовую. В буфете стоит толпа за разливным пивом, а я тороплюсь в комитет комсомола на заседание «прожектористов».

Горбунов уже там. Подходят девушки с разных участков.

— Хватит проводить рейды, — пытаюсь я сразу взять быка за рога. — Давайте оформим отчеты и займёмся вербовкой людей в «Прожектор».

Егоров тоже торопится, перескакивает с одного на другое, рассказывает, что начальник автоколонны пришёл на партхозактив с кипой путёвок с приписками… Но я — про своё: уговариваю его сменить начальников штабов КП на участках…

На улице догоняю Митю, который идёт с работы еле живой. Дома у него выпиваем шампанское, болтаем о «Прожекторе». Его Настя лежала с больным животом, но поднялась, чтобы нас накормить. Заодно освещает последнее событие: начальника автобазы сняли из-за аварии и гибели водителя.

Идём с Митей к костру: он дежурный по отжигу земли. Здесь должны копать яму под туалет. Бросаем в костёр горбыль, поливаем соляркой, добавляем дров…

Следующий визит — к Горисову. Рассказываю ему про свои книги и отдаю долг 25 рублей.

— Когда отдашь ещё 10 рублей, взятые в декабре? — спрашивает он с улыбкой. — Вот запись: взято 40, отдано 30.

Я отдаю ещё 10, недоумевая, — кажется, 10 рублей я давно отдал — и ухожу домой.

…За чтением дремлю до 6 утра.

На работе отмечаюсь, растапливаю печь. Петя собирает сверлильный станок, шлифует суппорт. Когда все ушли, свинчиваю фильтр очистки масла, мою его соляркой и ставлю на место. Заходит Иван Мишин и сочувствует:

— Нельзя здесь зимой начинать ездить. Я прошлой зимой три раза бился, надо ездить со стажировщиком.

В 10 часов сходил в отдел кадров. Поймал Алину, и она объяснила, что на учёбу, на технику они пока никого не посылают.

В мастерской почти каждый подходит ко мне и говорит, что меня искал главный и ругался при этом:

— Ох, уж мне этот… он у меня покрутит гайки!

…Разговор заходит о травмах (как-то рыжий с «Беларуси» чуть не отрубил себе палец и всё переживал, что испортил меховую рукавицу).

До обеда привинчиваю бампер, для чего пришлось снять шайбу с «Кировца». Ухожу последним, в 11:55. Дома ставлю чайник, в магазине беру хлеб, галеты, джем. Быстро перекусываю, пишу дневник и — на работу.

Наблюдаю, как Витя, пока никого нет, пытается варить трещины на задней стенке кабины. Но подходит Таня и сматывает шланги с горелкой. По распоряжению главного её переводят на сдельную работу.

— По тому, как ты сейчас работаешь, — «успокаивает» её Матёрый, — на сделке ты умрёшь с голоду…

Остаёмся с Витей без сварки и решаем ставить рессоры.

С профилактория, который наша бригада строила всю зиму, сняли деревянные стропила, чтобы поставить металлические уголки. Трелёвщик, тащивший пачку уголков, растерял их по дороге. Коля рыжий, Ильин и бичи подбирают их и тащат к профилакторию.

Гаврилов на «Беларуси» приехал с заправки, задел валявшуюся рельсу, и она ударила в бок нашей многострадальной кабины, помяв её. Витя просит Гаврилова положить ковш на раму, чтобы сжать рессору. Сначала стягиваем одну, потом другую рессору. Витя подтягивает муфту сцепления, с его же помощью я вывешиваю левое колесо, снимаю и откатываю его в мастерскую. Там идёт «стыковка» руководителя с подчинёнными уже в течение часа.

Сначала разговор у них касается борьбы за исполнение законов, как добиться своевременного получения зарплаты, затем — о ремонте моей машины.

— Когда же я смогу прокатиться на нашем УАЗе? — спрашивает главный.

— Если жить не хотите, то поедете, — ответил Матёрый. — Этой машине не везёт, она седьмой раз кувырнулась…

Дальше речь пошла о поездках за границу, о том, как трудно туда уехать…

Когда все уходят, остаются Омаров, главный и Матёрый, и начинают играть «в любовь и в уважение». Мы с Витькой крутимся одни. Он затягивает поддон маховика, я накачиваю ручным насосом колесо, но давление в нем не держится. Приношу вставку масляного фильтра и мою её бензином в ведре у окна.

— Кто же её моет? — тут же выступил Матёрый. — Возьми новую на складе, а эту — давай в огонь.

Долго уговаривают меня бросить фильтр в печь. Я собрался было бросить, но Витя остановил.

— Стой! — крикнул он. — Ты что? На складе их нет…

Собираю фильтр и ставлю его на двигатель. Ильин бросает солярку в затухающую печь, Витя поджигает. Раздаётся двойной хлопок и из поддувала вылетает пламя аж до верстака. Ильин подскочил, хотя только что сам рассказывал, как у него на водокачке от такого же хлопка дверь открылась.

В 17 часов захожу в бытовку и смотрю табель. Угрозы механика оказались шуткой: каждый день у меня — по 8 часов. На доске объявлений увидел, что в 7 — комсомольское собрание.

Сидоркин объявил, что нам нужно выдвинуть семь человек в кандидаты в партию.

Я переодеваюсь, пью чай, бегу в комитет на рандеву с Егоровым. Он долго говорит, что надо работать, искать сподвижников и так далее. Хочет попросить меня написать в «Авангард» заметку о почине «Эстафета качества». Я отказываюсь, но он даёт мне список лучших людей, просит их «осветить», и я обещаю передать его в редакцию газеты.

Заходим с ним к главному инженеру со списком «горящих» объектов. Договорились познакомить меня в понедельник с заведующим производственным отделом, чтобы я выяснил у него причины задержки объектов, а 22-го января провести рейд по качеству. Егоров просит главного ввести меня в состав комиссии.

…Степанов читает фантастику, угощает шампанским и уходит по делам. Является Лёня, и я сразу предлагаю скинуться. Скидываемся, кто сколько может. Я беру в магазине три бутылки шампанского, компот грушевый, масло шоколадное. Заходит Зулька с Ваней, который выпивает стакан вина и, обняв её, сразу засыпает. Зулька освобождается от объятий и уходит к нашим общим друзьям, которые здесь же, в посёлке. Передаю привет Коротич…

Даю урок гитары Жеке, пью чай и ухожу домой.

В субботу просыпаюсь в 2 часа ночи. Лёшка читает, Вовка, видимо, только что закончил поэму и укладывается спать. Он предлагает Лёше выключить свет, а мне добавляет:

— А, Гена, засранец, проснулся?

— А ты, Вова, говно, уже ложишься? — отвечаю я также добродушно.

Усаживаюсь в кухне, нахожу в дневнике запись о книжной операции 17 декабря и вижу, что давал Горисову деньги для выкупа книг 15—25 рублей, а он об этом умолчал. Пишу дневник, размышляя о сейфе для запчастей от машины и о создании первого отчета КП по транспорту.

Вечером должно состояться новоселье Коротич в «особняке», а у Степанова в библиотеке — какое-то мероприятие. Зулька зашла и потребовала, чтобы Степанов был на новоселье обязательно. Я мечусь по следам Влада весь вечер. Когда же я его вразумил, и он пошёл домой переодеться, его захватили девчонки с Кудыкты. Передал Владу план расположения дома Коротич и пошёл туда один.

…Веселье было в разгаре, пошлость била ключом. Лишь Инна и Людмила старались внести свежую струю. За столом шли игрища на фанты — не говорить некоторые слова. Все проиграли по одному-два фанта, а потом кое-как их отыгрывали. Мы с Зулькой в паре выдали танец, за вторые фанты изобразили скульптуру. Степанов потом говорил, что ему сначала жуть как не понравилась эта обстановка, но потом он втянулся и, поскольку Ароныча не было, целиком посвятил время Инне. К ночи все вповалку завалились спать. Зулька пробовала спать со всеми на полу, но потом ушла к Коротич на диван.

В воскресенье торчим у Людмилы, выходя только по нужде. К вечеру история повторяется, но более узким кругом.

Я сходил в лагерь за магнитофоном и привёл Гошку, который только что вернулся из отпуска. Он был слишком «правильный», и Зулька, со своей хоть и псевдо, но сексуальной революцией, произвела на него убийственное впечатление. Она же распорядилась раскладкой, кто с кем спит: сама со Степановым — на ковре, Гошка — на тулупе у двери, мне с Коротич приказала раздеться и лечь в постель «для эксперимента»…

Глава 15

Очередная командировка. Студию — в клуб! Сценарий агитки. Дверь на обочине. Бег с инстанциями. Драмтеатр. Гордая «птичка». «Туркменский» ужин.

…Утром все побрели по домам, а Влад решил отоспаться в нашем балке инкогнито. В обеденный перерыв его увидел у нас Гошка и по простоте душевный ляпнул об этом в бригаде. Я же вышел на работу вовремя, сказал, что пошёл лечиться, и заснул до обеда. Дальше дело пошло лучше.

Встретил Алину, и она мне сообщила, что скоро меня отправят заказывать печати в Благинск. На работе никто меня не искал…

Вечером зашёл справиться о здоровье Степанова (утром у него болело сердце, и я дал ему валерьяны), но он меня встретил с некоторым презрением… Может быть заподозрил меня в раскрытии его «инкогнито» или осудил за участие в «эксперименте»?..

20 января начинаю ходить по инстанциям, собирать документы для заказа печатей. Пока, всё упирается в эскизы, которые делает Адонин.

На работе наметился прогресс: собранный двигатель установили на раму.

Зульфия уехала в Благинск, оставив нас с Коротич разбираться между собой…

В следующий раз ночевал в балке у Лёни. Когда я вскочил в 5:30, он лишь пошевелился и проспал до 10 часов. Алина гоняла меня от бухгалтера к Лёне, чтобы узнать цену за его работу. Эскизы он сделал лишь к вечеру. Долго мялся, соображал, наконец, написал на бумажке, что ему за работу достаточно 40 рублей. Парадный стенд СМП он тоже доделал и наметил отъезд на трассу на завтра.

Агитколлектив нашего отряда встречается каждый день, ибо первого числа — конкурс. Я веду переговоры с Сацем, чтобы он открыл студию в нашем клубе.

…Моя поездка откладывается из-за мелочей: нет выписки из устава, доверенности, командировочного удостоверения… Хожу, собираю по городу всё недостающее. Лёня сдал эскизы и уехал на трассу.

В пятницу в милиции пытаюсь заверить эскизы печатей, но меня понимают плохо: попросту вышвыривают на улицу.

— Нет у нас Ефимова, приходи в понедельник.

Жалуюсь по телефону Коротич и она обещает позвонить в милицию…

В субботу с 10 часов торчу у крыльца 181-го вагона, чтобы доложить Алине о ходе дела. Затем иду в клуб узнать о продвижении репетиций, а там никого нет. На автобусе с Митяем едем в город, в РДК. Не найдя Иосифа там, застаю его в общежитии. С трудом забираю у него свою книгу Вампилова, так как он обещал её кому-то ещё.

На обратном пути в посёлок оставляю в комнате Коротич чай, печенье. Дома у Лёни беру бачок «хороший», с трещиной. Развожу фиксаж и до 17 часов проявляю три плёнки подряд. Все плёнки недодержанные, не то при экспозиции, не то при проявке.

Мирносов и Вовка обсуждают до крика Гошкин сценарий для агитбригады, но на репетицию не собираются, у них мероприятие важнее: чей-то день рождения. Гошка уходит в клуб, я читаю Де Лиль-Адана и собираюсь с Владом в кино.

На фильме «Ошибка резидента» Степанов дремал. Оказывается, фильм он уже смотрел. У девушек в 150-м вагоне пьём кофе, читаем в журнале «Экран» о фильме «Звезда пленительного счастья». Приходят Виктор и Жека, берут Степанова под руки и куда-то уводят.

Дома Гошка и Вовка уже улеглись, но долго болтают, будто бредят. Я пишу письмо и дневник до 4:30.

В воскресенье обхожу посёлок в поисках приличной двери для комнаты Коротич. Натыкаюсь на Егорова и выслушиваю порцию призывов на активизацию деятельности КП. Дверь, снятую за ненадобностью, нахожу у последнего общежития. Соображаю, где найти машину для её перевозки, а пока, перекладываю её в кювет, чтобы не спёрли. В конце концов, встречаю Сёмочкина на УАЗе, и мы отвозим дверь к «особняку».

…Гошкин сценарий агитбригада забраковала и всей толпой (Марчелова, Алина, Боткин и другие) с 10 до 15 часов сочиняла новый. Сац присутствовал на репетиции и Гошке понравился.

В 6 вечера беру инструмент для установки двери, «бомбу» вермута и иду к Коротич. Она накрывает на стол. Сначала я чиню магнитофон Мормонова, затем переписываем записи Окуджавы, пьём вермут и так далее. Записывать закончили в 2 часа ночи. До установки двери дело не дошло. Она меня провожает по-прежнему прохладно.

Дома — жуткий кавардак, устроенный Мирносовым, Вовкой и их гостем…

В понедельник выполняю план Прожектора. От столовой бригады Степанова и Выгорного выехали на строящееся здание аэропорта вовремя, в 8:30.

В 181-м вагоне Катерина уже не спала, несмотря на то, что «стирала с трёх до шести и стёрла пальцы о тряпки». Пьём с ней чай и она рассказывает об увольнении Миколаева, начальника СМП в Наборном и о заметке в якутской газете про его дело. Приезжает Вася и увозит её в Штаб.

Алина приходит на работу прямо из гостей. Направляет меня к главбуху. Зинаида — бухгалтерша — ничего мне дать не может, якобы все документы утеряны. Осемчука тоже на месте нет.

Иду через сопку в ЛОВД, захожу в «Авангард», беру удостоверение внештатного корреспондента. Люда звонит в ЛОВД Алексееву, и он направляет меня в 15-й кабинет к Елфимову. Тот даёт указание сделать документы…

…Дома переписываю «отношение», несу его Алине, но она занята и просит обождать. Главбух не даёт «выписку из приказа министра» даже Алине. Иду в трест к Игорю Анатольевичу, жду, пока он договорится с каким-то стариком о своём и его будущем. Переписываю приказ министра о переводе нашего СМП в трест. Рядом женщины судачат: с докладов по социологии переходят на «подорожание драгметаллов и мехов». Все противно, как в Москве. Я хлопаю дверью.

В отделе кадров Осемчук спрашивает:

— Почему не сказал механикам, что уезжаешь?

— Я говорил с Вяковлевым.

— Они тебе ставят в табель прогулы.

— Не знаю… Я говорил Вяковлеву.

Алина занята характеристикой Степанова и болтовней с Вороновой. Снабженец Осемчук ведёт меня к секретарше Падикина за устаревшими штампами, а её нет. Никому ничего не нужно.

Дома пью чай, пишу дневник до 14 часов. Бегу опять к Осемчуку, но не нахожу его.

Во вторник предлагаю Осемчуку отрезать эскизы угловых штампов и таким образом миновать милицию, так как председателя профсоюза всё равно нет. Он соглашается. Наконец, вечером мне выписывают командировку, но денег не дают. Поеду за свой счёт.

28 января весь день стою у кассы в аэропорту. Рядом на строительстве нового здания аэропорта работают пять лучших бригад СМП-73. Первого февраля — его сдача.

С трудом выбиваю билет до Благинска. К кассе подходит Мищенко с провожающими друзьями-армянами.

— Тут должны быть билеты для Штаба ЦК! — отчеканивает он и сразу получает их.

Они летят вперёд меня, я — следующим, последним рейсом.

Прилетаю в Благинск в 17:30 и звоню из диспетчерской на Радио Зульке. Мы встречаемся, и она сходу везёт меня в гости к её знакомому из театра — Кокурину. Дома Станислава нет, но нас кормит его мама. С его отцом чинно беседуем о Магистрали.

Идём с Зульфиёй в театр через служебный вход. Я никак не мог понять, какая должность у Кокурина, пока не входим в его кабинетик с табличкой «режиссерская». Смотрим при небольшом стечении народа его постановку «Проводы дворецкого».

В антракте принимаю шампанского, после чего во втором отделении почти засыпаю. Едем на авто в общежитие на улицу Зелёную, где знакомлюсь с подругами Зульки — Ирой и Лидой. Пьём шампанское «Донское», моюсь и ложусь на раскладушке.

На следующий день утром Зульфия замачивает мою рубашку, поит меня чаем. Едем на такси к типографии. Когда сдавал заказ, приёмщица объявила срок готовности — два месяца. Никакие уговоры об ускорении не действовали. Звоню Зульке. Она советует обратиться к секретарю комсомольской организации. Комсорг — невинная девушка — говорит лишь с приёмщицей заказов и, конечно, ни о чём не договаривается.

Пробираюсь к главному инженеру, замещающей директора. Она удивлена сроком выполнения работ и звонит приёмщице. В конце концов, комсомольцы обещают помочь в «изготовлении печатей».

Иду в агентство «Аэрофлот». Стоя в очереди за билетом, услышал объявление о том, что в гостинице «Юбилейная» тоже есть касса «Аэрофлота». Еду туда на автобусе, беру билет и иду по магазинам.

В Доме Радио Зуля дала послушать запись выступлений Лёни и Степанова. Пригласил её в ресторан гостиницы. Во время первой перемены Зулька заметила в зале Лёню. Я подхожу, прошу закурить не здороваясь, будто расстались утром. В отличие от меня, Лёня не удивился моему появлению. Оказывается, он тоже здесь в командировке, но по своим делам, и проблема печатей его не касается…

…Встаю в 8:40. Выпив чай с бутербродами, выходим на дорогу: Ира, Лида и я. Ира объясняет теорию физиогномики:

— По некоторым признакам внешности человека можно судить о его содержании…

«Известная теория», — подумал я, но спорить не стал: девушки тут же советуют мне идти на автобус, а сами собираются ехать на попутках. Еду на улицу Ленина в «Рембыттехнику», но штампов здесь не делают. В книжном магазине долго метался возле подписного отдела…

…На площади у гостиницы замечаю Лёню. У него в номере смотрю юбилейное издание Есенина, а он рассказывает, как поцапался с Вороновым, который тоже здесь в командировке. Звоню Зульфие, и она приглашает нас на обед, а вечером — в театр.

…Подходим к театру с Зулькой в 19:10 и проходим в зал через кабинет Кокурина. «Не стреляйте в белых лебедей» — вещь весьма грустная. Публика мешала актёрам, но они старались. Лёне спектакль не понравился — настроение у него и так плохое. Он очень хотел достать фотоматериалы для работы, но купил только кое-что для себя.

Кокурин после спектакля вручил мне машинописный текст «Старшего брата» Вампилова, а «Избранное» у меня забрал. Лёню отвозим на такси до гостиницы, сами едем на квартиру к девчонкам. Договариваемся с Зулькой спать в одной постели, но чисто по-братски. Чиню раскладушку для Лиды. Пою под гитару, пишу дневник и засыпаю, не трогая «сестрёнку».

В субботу просыпаемся в девять. На завтрак — рис с колбасой. Болтаем о всякой ерунде как ни в чём не бывало.

Прощаюсь со всеми в 10 часов, ухожу на поиски заказанного мне майонеза. На рынке продается всё — от гвоздей до торбазов. В гостинице встречаюсь с Лёней. Едем до трансагентства, а оттуда на экспрессе — в аэропорт.

Перед отлётом тащу его в ресторан. Пьём пиво, едим мясо. Объявляют регистрацию. У касс мы видим Серёгина, Воронова, Коробашкина и ещё двоих людей с Кудыкты. У регистрации толкотня: два рейса — с одной стойки. Объявляют конец посадки, и мы бежим… Летим нормально, только пиво уже просится наружу.

Разговорились со стюардессой — «маленькой гордой птичкой». Она училась на курсах в Чинте два месяца и теперь зарабатывает двести рублей. Интересуется театром и рассказывает про политический театр Благинска.

…Из аэропорта ехали в машине с Падикиным. Я сразу зашёл в 181-й вагон, отдал Алине заказанные продукты. Затем, беру в поликлинике талон к врачу, а в книжном покупаю два тома Евтушенко.

В 6 вечера прошла генеральная репетиция агитбригады. Гоша, уже без бороды, передаёт мне приглашение на «туркменский» ужин в «филиале» Мормоновых, то есть, — у Коротич.

Придя к Люде, сообщаю, что ребята ещё на репетиции. Она всё же ждёт Олега, так как запас еды был рассчитан на его возможности. Стол — это дверь, положенная посреди комнаты. Инна, Люда и её сестра Люся надели туркменские платья, тюбетейки, а я собрался «аккомпанировать» на обратной стороне гитары. Танцевала одна Инна, но не долго. Аккомпанемент явно не соответствовал возможностям танцовщицы.

Пьём полусладкое «Тырново», водку и коньяк, едим манты с перцем и плов, пьём кок-чай. Провожаем до 12 ночи Люсю с Андрюшкой в 141-ю мехколонну. Я несу её магнитофон. Вернувшись домой, Инна напомнила Люде про её фотоальбом, и мы долго «балдеем» от физиономий дядьёв, кумовьёв и её бывших поклонников. Проводив Инну до дому, плетёмся обратно с Людой. Слушаем у нее магнитофон, и я засыпаю на диване.

Глава 16

Конкурс агитбригад. Кто начальник? Караул у развалюхи. Постель на двоих. «Валентин и Валентина». Форменка.

1 февраля, воскресенье. Проснулись около девяти. Завтракали до 11 часов. Я рвусь на конкурс агитбригад в «Пионер». Вдруг является Люся с семьёй и требует еды. Выходим из дому через час, они — в магазин за коньяком, я — в ДК. Конкурс начался в 11 часов.

В сквере встретил Фрола и Ярковича.

— Наши уже уехали, — «обрадовали» они…

С трудом втискиваюcь в зал и ничего не вижу. Слушаю коллектив из Олотинки.

…В перерыве захожу в Штаб к Катерине. Она включает записи с куйбышевских фестивалей 68—75 годов. После перерыва пробираюсь ближе к сцене и смотрю выступление агитбригады из Ларги. Послушал ещё и программу Мартынова, куплеты которого поразили своей пошлостью и зачеркнули хорошее впечатление от всего выступления. Делёжка мест проходила с затяжным скандалом. Наконец, в 8 вечера, необъятных размеров директриса объявила:

— Первое место заняли «Орфей» и Мартынов, второе — МК из Олотинки, третье — хор из Симановска и так далее. Призы: телевизор, пианино, аккордеон и прочее.

Пресс и Олег Тимошин были злые, как черти.

— Жюри — лживые проститутки, явно купленные… — выговаривают они на выходе из зала.

…Прихожу к Люде. Она моет посуду, собирает ужин. Вдруг входят трое её знакомых мужиков, приехавших на МАЗе, и мне остается только откланяться.

Дома пытаюсь писать дневник, но в 23 часа засыпаю.

В понедельник встал в пять утра. Гошка тоже вскакивает, выпивает две кружки воды и ложится спать. Я пью чай и пишу дневник. На звонок будильника в 6:30 никто не реагирует. В семь я стучу в стенку спального отсека, включаю свет, Гошка снова вскакивает и снова засыпает. В 7:10 бужу Лёшу. Он встаёт с трудом, бормочет, что вставать сегодня ему не обязательно: бригаду расформировывают. Но всё же идёт на поверку.

…Нашей бытовки в ОГМ на прежнем месте нет. Нахожу её лишь с помощью Макара. Как ни в чём не бывало обращаюсь к Вяковлеву за заданием.

— А, Геннадий! — набросился он на меня. — Ты что? Кто у тебя начальник? Отдел кадров или механик? Ты почему уехал без спроса? Машина две недели не ремонтируется! Что, как, почему?

— Не две недели, а три дня, — отвечаю я, как провинившийся ученик. — Всё, что было возможно, мы сделали. Но я не сварщик, а кабину надо проваривать.

— Ладно, сейчас вот помоги поставить подшипник этому парню…

Иду помогать парню. Сидим с ним у печки.

— Подшипник надо варить в керосине, а его нет… — делится он со мной. — Все советуют варить в чём найдёшь.

Он греет подшипник на костре, вгорячую пытается посадить его на ось, но у него ничего не выходит. Сидим дальше…

После обеда меня ловит Сорочин.

— Сейчас пойдём на автобазу, — говорит он, — договоримся о ремонте кабины.

Идём во второй ангар к бригадиру, он посылает к начальнику автобазы Тарасенко, а тот потребовал официальное письмо. Пётр пишет письмо на бланке, я несу его Тарасенко…

Крановой Миша забросил кабину моей машины в кузов Сёмочкину. Миша с утра уже чумазый по уши. Сегодня он опять взъелся на механика и написал заявление об уходе.

— За 160 рэ работать не буду, — заявил он. — Попробуй на второй этаж (в двигатель крана) потаскай утром воду!

— Не здесь и не сейчас подавай заявление, — осаживает его главный. — И вообще, зачем ты сюда ехал? Здесь работать надо.

— Я в таких условиях работать за 160 не буду.

— Ну и уезжай!

…Машина Сёмочкина — это «чудо». С полдороги её вернули на буксире. Сёмочкин долго ковырялся в карбюраторе, но ничего не сделал. Мы с Витей тоже помогаем заводить её. Витя находит, что искра на свечах слабая. Сделали новые высоковольтные провода, подцепили тросом к бурилке. Ваня сделал на буксире круг по ОГМ, выехал за ворота и исчез. Через час приехал также на буксире и подошел к главному.

— Не знаю, что ещё делать? — сказал он.

— Ничего, на буксире погоняй.

— Так я уже… и сколько можно?..

Дома хочу взяться за дела, но Катерина зовёт меня в клуб на выступление агитбригады со спецпоезда от «Газеты». Я с «интересом» посмотрел, как солист «заглотил» микрофон, на второй песне не выдержал, встал и ушёл.

Дома взялся за стирку. Гоша с Вовкой уставились на этот процесс будто на диковинку. Затем явился Лёня и попросил свой проявочный бачок. Он не знал, что бачок был с трещиной, и мне пришлось его «просветить»… В 23:30 моё белье уже висело, и я заснул.

…Утром машина Сёмочкина с кабиной в кузове — уже заведена. Я прошу Вяковлева и Петра дать мне помощников выгрузить кабину на автобазе.

— Ну, вот возьми, кто свободен. Ребята пойдите туда, помогите.

Со мной идёт один здоровый длинноволосый болтун. Он залез в кабину к Семочкину на сидение, а я — на капот между ними. Долго выбирались на дорожку к автобазе, ибо двигатель еле тянул. На полдороге он вообще заглох. Кое как завели и поехали обратно…

Механик советует Ване ехать на пониженной передаче. Позвали ещё несколько человек. Я же сбегал домой за письмом с визой для бригадира сварщиков. Прибегаю в ангар вовремя: кабину уже снимали с машины. Помощники сразу ушли. Бегу в зелёный ангар на поиски мастера, затем — сварного — Валентина.

— Когда прийти помогать? — спрашиваю его.

— Завтра, — говорит он твёрдо, и я ухожу.

Увидев меня в бытовке, Вяковлев «ужаснулся».

— Как, ты здесь? А кабина? — воскликнул он.

— В ангаре осталась.

— Да ты что?! Бросил имущество…

— А что там брать-то?

— Ну, лобовое стекло достанешь новое?

— Да кто его возьмёт?

— Кто ж его возьмёт? — поддержали меня мужики.

— Возьмут обязательно, и будешь год ездить без стекла. Иди сейчас же туда и карауль… — закончил механик.

Я беру книгу Шукшина и иду караулить. Болтаю с Сёмочкиным о его машине и автоприключениях на Октябрьской площади в Москве, рассказываю о своём крушении. Олешин проходя, спросил:

— И тебя посадили на машину?

— И что?.. Я сам напросился…

На обед иду домой. После обеда отдыхаю, сидя у кабины.

«Отработав», собираюсь ставить «новую» входную дверь у Людмилы. Захожу к Прессу за рубанком и коловоротом. Ни того, ни другого у него нет. Зато он напоминает мне про дискотеку и просит подумать про участие в ней. Показывает, какую чудную органолу он выбрал из запасников «Пионера».

Люды не было дома, и я, ожидая её появления, бродил около. В 19 часов она пришла, и я занялся дверью: ставлю петли, врезаю замок. Когда отключили свет, работал при свечах. Люда что-то готовит на керосинке, и мы ужинаем. К 11 вечера замок врезал, а дверь укорачивал, строгая рубанком, под разговоры о смысле жизни и о моих отрицательных качествах.

Было холодно, как никогда. Я предложил попробовать ликёр, но его почему-то нигде не нашли. Как-то само собой вышло, что Люда застелила постель на двоих, может быть подсознательно надеясь, что вдвоём спать теплее…

Долго мучились, пытаясь найти прикосновениями рук и тел что-то общее, но, несмотря на мои старания, ничего у нас не вышло. Лежали, едва согревая друг друга, а изо ртов валил пар. Свет так и не дали. Пытались читать при свече, но получалось плохо. Заснул в два ночи.

4 февраля утро было ужасно ветреное. В 7:40 дохожу до столовки, — усы во льду, левый глаз заклеен ледяной пленкой. На работу опаздываю на 5—10 минут.

Сижу в бытовке и слушаю байки бывалых. Сходил на автобазу в ангар за покрышкой и сапогом, выпавшими из кузова Сёмочкиной машины. Больше делать было нечего, и я ушёл домой пить чай.

Бужу ребят. Гоша уговаривает себя.

— Я опаздывать не буду, — сказал он, налил кипятка, выпил его и ушёл.

— А я опоздаю, — сказал Вовка и начал делать бутерброды.

Лёшка идёт в отдел кадров получать обходной лист.

…В ангаре ничего нового. Кабину, правда, перенесли, положили на «спину», начали даже выправлять и варить кусок пола. Валентин попросил снять одну дверцу. Я поковырял винты маленькой отвёрткой, но ничего не вышло. Иду искать большую, но не нахожу и делаю мощную отвёртку из расплющенного прутка.

Отвернув одну петлю, ко второй — не смог подлезть. Прошу сварщиков отрезать и разогреть отвертку, чтобы загнуть. Короткой отверткой петлю удалось отвернуть и дверь снять. Смотрю, как ребята вставляют заднее стекло из плекса в машину Олешина.

Узнаю у секретаря Падикина, что мой отчёт о командировке передан главбуху. Та почитала, добавила к моим расчётам ещё один день (с 28-го по 31-е), и получилось три дня. Я несу отчёт в расчётную часть. В 11:30 ложусь спать и по окончании перерыва иду в ангар. Тарасенко говорит мне, что «эта рухлядь ремонту не подлежит». Своим он сказал, чтобы работы остановили.

Ремонтники встали и долго говорили о нарядах и о зарплате:

— 350 рублей прямого, один месяц сдельная, а дальше — опять ничего? Работать надо только с бумажкой, где есть полный перечень работ…

Сообщаю об остановке ремонта Омарову. Он удивляется и решает идти сам к рабочим. Я жду, когда он разберётся с дрелью и даст пару ЦУ. Заходим с ним в ангар и говорим с заместителем Валентина, затем с Тарасенко.

Я спрашиваю, нужен ли я? Оказалось, — не нужен, и я ухожу домой, где и сижу до 16:30 над песенкой о шофёрах. Собираю инструмент, захожу к Боткину за рубанком.

У Люды никого не было, и, подождав её до 7 вечера, возвращаюсь в лагерь. В ДК все давно собрались и решают оргвопросы о постановке сцен из спектакля «Валентин и Валентина».

Читали пьесу с перерывами до 22:30. Обсуждали вяло, но всем она понравилась. Роли распределил сам Иосиф. Многие были с ним не согласны, но делать было нечего. Ребятам была дана возможность пробовать две роли. Валентина будет играть либо Боткин, либо Огонёк.

По дороге домой захожу к Катерине. У неё гостят Олег и Пресс. Я отдаю ей долг 35 рублей, благодарю и собираюсь уходить.

— Почему ты тогда с выступления агитбригады «Газеты» ушёл и бросил меня одну, — вдруг спросила она.

— Да вот, ошалел от такого грохота, — вспомнил я микрофон у певца во рту.

— Ну, ты хотя бы предупредил, а то я баба впечатлительная, думала всякое…

— А что ты сегодня такая красивая? — спросил я, разглядывая её.

— Да вот, Гена, голову помыла и завилась, а ты меня всегда видел под гребёнку, — усмехнулась она. — Завтра в ДК интересная лекция о западной культуре. Заходи, а?

— Ну, ладно. Постараюсь…

Иду к Огоньку за своей форменной курткой. Странно, — он даже предложил мне чаю! Ссылаясь на дела, я ухожу. Только дома разглядел, что вся моя куртка извозюкана и заляпана.

— Терпеть не могу, когда люди не уважают чужой труд и вещи, — пожаловался я Гошке. — Моя мать её отстирала и отгладила!..

Лёшка рассказал, как мужиков его бригады не пускали в отдел кадров за трудовыми книжками. «Не приёмный день», — твердила Алина, но они всё же прорвались. Кричали, что уже два дня не работают, и она соизволила их отдать.

Глава 17

Выносить — не выносить. Любовь зла. Гармония в постели. Концерт КСП. Счастье Иосифа. Опасная ночёвка.

…На работе — ничего нового. Иду за вещами для бани и — на автобазу. Тётка при бане сказала, что вопрос с водой решится только в 14 часов. Захожу в ангар узнать, что делается с кабиной. Возле неё никого не было, и я подошел к мастеру.

— Что будем делать с оплатой? — спрашиваю, между прочим. — Кто составит наряд?

— Вы должны составить. Мы только работаем… — сказал он.

Я удивился. Обычно, что сделано, в наряд записывает исполнитель…

В перерыве в магазине вместо хлеба мне взвешивают вафель на рубль 80. Дома пью чай, продолжаю сочинять песенку о шофёрах. Гоша травит истории о своей старшей сестре, «не педагогично» конфликтующей с мужем при сыне. Райлин вспоминает, как он беседовал в институте с жеманной преподавательницей о коммунизме, и что ему хотелось с ней сделать.

На автобазе, в ангаре, — никого. Работники собираются не торопясь. Спрашиваю у сварного про кабину. Он считает, что её надо вывозить. У мастера другое мнение.

— Надо бы скорее закончить с ней, — говорит он. — Завтра освободится сварщик, послезавтра достанем кислород и будем заваривать.

Из дежурки электриков я позвонил в «Авангард», но мне никто не ответил. Сидоркин, сидевший рядом, напомнил о намеченной на субботу свадьбе Арнольдова.

В ОГМ встретил Петра.

— Вы где сегодня? — наивно спросил он.

— Да, у кабины…

— Ну, и что с ней теперь?

— Сварщик Саша говорит, что её чинить бесполезно и надо вывозить.

— Ничего не надо. Я говорил с начальником, и он обещал, что всё сделают завтра утром…

В 16 часов должно было состояться собрание СМП по принятию коллективного договора. Я же переодеваюсь и собираюсь доделать дверь в «особняке», но сначала обхожу «прожектористов». Воробьёв говорит, что к 7 вечера не придёт, а пойдёт в школу. Никишина на пост тоже не собирается, спрашивает, как подать заяву в суд на человека, которому она давала деньги в долг под расписку…

…Из женщин в редакции — никого. Подхожу к Аронычу, а он выспрашивает об их местонахождении редактора. Оказывается, «они ушли в трест „Лендадорстрой“». На прощание беру два экземпляра газеты с заметкой Виктора под названием «Ножницы равнодушия».

Коротич дома еще не было. Беру у соседей ключ, открываю комнату и принимаюсь врезать и привинчивать петли к двери. Приходят Люда с Инной и наблюдают, как я работаю. Люда пристает с советами, и кончается тем, что я посылаю её, но не очень далеко… Она обижается, и… оставляет меня в покое.

На лекцию по западной культуре опаздываю. В 9 вечера пьём холодный чай. Пытаюсь стравить воздух из батарей, но течёт лишь холодная вода. Провожаю Люду ночевать к сестре. По дороге обсуждаем её прямоту.

— А что? — признаётся она. — Я так и сказала Степанову, что он мне нравится, а тебе этого сказать не могу.

Что ж, насильно мил не будешь, но… любовь зла!

…В нашем клубе допоздна идёт диспут с деятелями агитпоезда «Газеты». Икорников выступает, путается в рассуждениях, все смеются, а кое-кто и уходит.

— Должен подвезти людей к поезду, — сетует Вася, — а они и не чешутся…

Дома сидит Мирносов и компания. Пьют вермут, угощают меня, дают почитать «статью» Мирносова. Написано весьма сумбурно, но за «письмо в редакцию» сойдёт. Вовка сцепился с ним, заступаясь за Высоцкого, и я вношу в предмет спора некоторую ясность. Ставлю будильник на пять и ложусь спать. Мужики долго играют в карты и выпивают…

Встаю в 5:30, пишу дневник до восьми. На работе опять ничего не происходит.

После работы иду в клуб на общее собрание СМП. Ароныч с Инной и Людой тоже пришли (за материалом). Однако собрание не состоялось. Вместо него при полном зале идёт концерт Катерины. Я снимаю её и зрителей на «Зенит».

После концерта захожу в балок к Катерине. У неё собрались Воронов с женой, Пресс, Алина, Гоша, Серёгин. Пресс разливал коньяк. Тост: «За успех Катерины на первом концерте КСП!». Далее все начали выяснять отношения. А особо рьяно — Катерина с Серёгиным. Мне становится не по себе, и я ухожу.

…Народ провожает Влада до конца центральной «аллеи» посёлка, а я иду с Людой дальше, в «особняк».

Придя домой, выпиваем по стопке коньяку, но он ледяной и совсем не согревает. Мои рассуждения в постели о поисках гармоничных отношений озадачили Люду настолько, что достичь оргазма ей не удалось. А то, как я быстро заснул, после своего, — вероятно, оскорбило её окончательно.

Суббота. Вставать в двухэтажном бараке холодно и противно. Но нужда… Заставляю Людмилу сделать завтрак — гренки в глазунье. После этого я смог реабилитироваться два раза и то — ценой её мелких физических пыток, подковырок и прочих «тонизирующих» ухищрений.

С 10 часов пробиваюсь с Вовкой в баню, и в 15 — мы были вполне чистыми. В «Пионере» Иосиф провёл конкурс чтецов, на котором Горисову вручили приз за участие. В книжном магазине, увидев нас, продавщица Нина замкнулась, как партизанка.

— Есенина у меня нет и не было, — заверила она, отводя глаза, при том, что Горисов взял у неё эту книгу час назад.

…На попутном бензовозе добираемся в посёлок. Собираемся на свадьбу Арнольдова. Имитируя мальчишник, выпиваем по бокалу шампанского и едем в ЗАГС. Арнольдов наставляет меня по поводу формата снимков. Наглый красавец-фотограф из КБО спрашивает:

— Будем сниматься?

— А у нас есть своё… — ответил Арнольдов заносчиво.

— Мы сами попробуем, — добавил я.

С объективом-«портретником» я изрядно намучился: чтобы вместить фигуры в кадр, вжимался в стены, забивался в углы и щели. А фотограф КБО за мной посматривал, не скрывая неприязни…

Наконец, новобрачные расписались в акте. Исполняя ритуал, всей компанией едем на автобусе кататься в… аэропорт. Там тоже надо было отметиться шампанским, для чего я в поисках стакана обегал весь аэровокзал. Попутно болтал с Гариком о фототехнике и о успешной выставке его фоторабот в книжном магазине.

На свадьбе, проходившей в «Березке», тамадой назвался инженер по ТБ — Лидс. Началось всё неплохо. Торжественные тосты, «горько» и так далее. Я стараюсь заснять не только главных героев, но и интересные эпизоды. Когда кончается плёнка, начинаю танцевать то с Валей, то с Тапрыкиной.

…Вскоре ко мне пристал Иосиф.

— Пойдём со мной, — сказал он и потащил в 181-й вагон. — Я тут вчера понял: только один человек приближается к пониманию меня, — бубнил он по дороге.

— Катерина что ли? — спросил я.

— Алина!..

…Уговариваем Катерину и Алину пойти на свадьбу, тем более, что они были приглашены. На свадьбе гремят «Серебряные» в половинчатом составе, вторая половина — на свадьбе у грузин. Как объяснила Ольга Фирмина, заклинание — «не обижай, дорогой, озолочу…» — действует безотказно.

Беременная Никишина сидит за столом злая, ибо трезвая, и глядит, как я с Катериой после пары рюмок отплясываю шейк. Вскоре Катерина с Никишиной засобирались домой. Иосиф взял из ящика бутылку водки, я — початую бутылку вина, и мы отправились за девушками в 181-й вагон.

…Разгорячась, Катерина начала крыть всех и вся за «пир во время чумы». Я попытался остановить бурный поток матерщины, но она сразу «оскалилась и зарычала». Алина поддержала товарку в её «праведном гневе», и я стушевался: женщина всегда права…

Иосиф пошлил и клевал носом. Появился поддатый Серёгин и начал пороть сладкую ересь.

— Как я уважаю Сущевина! — говорил он с восторгом. — Какой он умный мужик! Как жаль, что у него всё так плохо выходит…

— Да, ему совсем немного осталось… — поддержала его Катерина.

Многозначительная обрывочность этих фраз, понятная кругу «своих», показалась мне фальшивой, и я удалился «по-английски».

В воскресенье с утра подговариваю Валю в 3-м балке — подругу новобрачной — накормить и напоить холостяков. В благодарность таскаем ей воду. Слушаем запись «Иисус Христос» вдвоём с певуньей Катюшкой…

В фойе клуба жду ребят на репетицию и слышу, как кого-то отпевают. Оказалось, — это Иосиф занимается этюдами. Наша репетиция затягивается…

В балке Степанова Жека справляет день рождения. Я дарю ему книгу А. Побожьего — первопроходца магистрали. Выпиваем с Мормоновым и другими «авангардистами».

В 20:30 веду Иосифа в гости к Рине — новосёлке. Он идёт нехотя, с единственным желанием — выпить. В 9 вечера Рина и Люда никого уже не ждали. Однако… Передвигаем стол к дивану и… понеслось: коньяк, десертное «Варна», коньяк из неприкосновенных запасов, танцы, похожие на борьбу самбо, но со сменой партнёров…

Вскоре я прилёг под бок мальчишки — сына Рины — на диван, Рина — валетом, к нам. Коротич с Иоськой легли на ковре на полу. Люда пыталась «навести порядок»: перейти с пола ко мне, но у неё ничего не вышло. Всю ночь они с Иосей жужжали, а их покрывала-драпировки гремели, как кровельное железо на крыше.

Утром по просьбе Рины обещаю прийти вечером.

…Главного инженера в ОГМ не видно. Чувствую, — болит горло, и захожу в медпункт. Температуры нет, лёгкие чистые, горло слегка воспалено.

— Полощите вот этим, а сейчас — на работу, — говорит врачиха и дает желтые таблетки.

В течение дня раз пять прихожу смотреть на кабину (вот работёнка!) — остальное время сплю дома. На обед — чай.

К вечеру выспался, начал соображать. В 17 часов еду на попутке в книжный. Новая продавщица в очках взялась штамповать букинистические книги. Видимо, Нина не приняла их, так как не умеет считать проценты. Сравнительно быстро меня отпускают, выдав за книги 19 рублей. На почте — бандероль с конфетами и учебником Розенталя от Леры. Попутно покупаю две бутылки вермута.

…В нашем клубе объявлены танцы. Заряжаю плёнку в «Зенит» и иду в клуб. На контроле показываю своё удостоверение корреспондента, а меня впускают за так. Сконфузился до покраснения лица. Снял 25 кадров, но, кажется, перфорация плёнки порвалась в самом начале.

В девятом часу беру вермут с конфетами и иду к Рине. В полушубке идти было жарко, и я расстегнул его. Остальные гости тоже только что пришли с концерта в «Пионере».

Хозяйка укладывает сына, мечется. Сидя за столом, вываливает всё на наши головы: впечатления от концерта, воспоминания об институте, об учебной тревоге («Ракеты!»), о заводе, о ревматизме, о совхозе, о куриной слепоте, о предложении дважды женатого редактора, о своевременном прозрении, о недоношенном сыне, о больном муже Саше…

Коротич подводит черту:

— С Сашей покончено!

Иосиф поддерживает: «Саша — такой-сякой, нехороший…».

Когда стали укладываться, Иося с Людой исподволь подтолкнули меня на диван к Рине, а сами расположились на полушубках на полу. Рина ворочалась, никак не могла пристроиться, а тем более — заснуть. От нее исходил жар нетерпения, и я почувствовал, прямо паника накатила, что должен уехать. Ничего не понимая толком, но подсознательно страшась последствий этой ночёвки, встал в 3 часа, оделся и выскользнул за дверь…

Глава 18

Наложение рук. Борцы за справедливость. Бюллетень. Что нас держит… Ночь с экономистом. Сексологические изыскания. Соратник Зорге.

…Один попутный «Магирус» проехал мимо меня, а второй — взял на объезде сопки. Дома двое: Гоша и Вова. Лёшки нет, — видимо, потянуло на подвиги. Спят при свете в жутком свинарнике. Я пью чай с конфетами из посылки, пишу дневник, но клюю носом. Ложусь на кровать Лёшки и с трудом засыпаю.

В 8 часов меня будит Гоша. В магазине берём у культурной чернявой продавщицы сыр, колбасу, масло. Дома — чай, и в 9 часов прихожу в ОГМ.

— Гена, ты где сейчас? — спрашивает главный.

— На автобазе, конечно, сторожу.

— А вчера?

— И вчера.

— А почему не показываешься?

— Как так? Я вчера после обеда раз пять был здесь.

— А, ну, ладно, — успокаивается начальник.

— Так что делать с кабиной? — спрашиваю его.

— Надо вывозить её сюда…

— Да, но там забили проезд — не проехать, не пройти…

Хожу за ним хвостиком ещё немного, но он от меня активно удирает.

Дома читаю Шукшина. В 11 часов захожу в электроцех на разговор с Москвой. Успокоил домашних: «Со мной все в порядке. Пишите номер моего вагончика на конвертах».

Навещаю кабину, затем иду в кузницу и — домой.

Вова спорит с Гошей: нужно ли жить 300 лет. Резюме: «Человека держат в мире лишь личные связи с родными. Значит, всем надо жить долго». Заставляю Гошу писать письмо его попутчицам насчёт моих коньков, которые он оставил в поезде возвращаясь из отпуска.

На работе никого нет, и я возвращаюсь домой. Гоша и Вова тоже — «то явятся, то растворятся».

В 16:50 в бытовку ОГМ заходит гриппозный Вяковлев, спрашивает у экскаваторщика, как дела, и уходит болеть.

Дома ложусь спать до 18:30. Пью чай, готовлю одежду и фотоаппарат.

На занятиях в студии делаем разминку и этюды. Начинаем гонять сцены с Огневым — Валентином, Вороновой и Францевой, Алиной и Семенюшиной в ролях Валентины и её матери. Долго жду Иосифа по окончании репетиции, чтобы расспросить о вчерашнем, но он не торопится. Захожу к Катерине, отдаю книгу Шукшина, благодарю от имени всех прочитавших её. Возвращаюсь в клуб, а Иоси — уж и след простыл.

Дома чай, дневник, гитара.

В среду просыпаюсь в 7:45, и успеваю лишь хлебнуть чаю.

На работе главный опять спрашивает:

— Где был?

— На автобазе.

— Надо везти кабину сюда.

— Ага, — соглашаюсь я, стараясь подавить сарказм, и мы расходимся в разные стороны.

Посмотрев на кабину, иду домой, читаю газеты. В 10 часов получаю бандероль от Колибы: новые фотографии и мармелад.

…На работе Омаров показывает мне некоего Фаиса, предлагает сдать всё барахло ему и подписать акт сдачи-приёмки машины. Я приятно удивлён. Показываю ему, что где лежит и кабину на автобазе.

В 11 часов идём к Омарову.

— Вынести можно, — твердит он. — После обеда вынесем.

— А сейчас что делать?

— Сейчас мы работу вам найдём.

— А можно я выйду в ночь на прогрев машин? — спросил я. — У них людей не хватает.

— Ну, выходи либо прогревальщиком, либо сторожем. После обеда приходите выносить кабину…

Увы, я иду домой спать.

В 9 вечера меня будит Степанов и зовёт в 150-й вагон. Девочки рады, но чаем нас не угощают: у них сгорел кипятильник. Идём с ним в «особняк» к Люде. По пути застреваем в клубе: Катерина рассказывала залу о себе, о фестивалях авторской песни и пела сама.

…Люда простужена и встречает нас в постели. Тем не менее, пока мы смотрим новые журналы, мужественно организует картошку с колбасой и чай. Показываем ей наши фотографии. Она рассказывает о курьезных материалах Рины, о машине редакции, которую оформил на себя главный редактор Дребенюк, и вскоре мы уходим.

Дома балдею от весёлых Гошки и Вовки. Лёшку после двух бутылок коньяка забрала Светка. Гоша пришивает пуговицу к телогрейке — ему завтра на работу. Райлин поёт свои корявые шлягеры. В час ночи я всех выгоняю из кухни и пишу дневник до трёх утра.

…Утром на работе повторил Вяковлеву, что был в гараже и что кабину вынести невозможно.

— Возможно! — упёрся стоявший рядом Омаров.

…Я не появляюсь на работе до 13 часов. Отпрашиваюсь в медпункт, чтобы взять направление в поликлинику по поводу больного уха. Звоню в регистратуру, а моего врача нет. В ОГМ показываю Омарову направление к врачу.

— Раз тебя направляют, значит, дадут бюллетень.

— Да кто же его знает? — говорю я и ухожу домой.

Есть дома нечего, и я ложусь спать.

Вечером прихожу в комитет. Секретарь Серёга Горчаков меня ругает, наставляет на «путь истинный», приказывает активизировать работу.

В клубе занятия драмкружка проходят в кабинете Пресса. Когда кино кончается, все переходят в фойе, а я ухожу домой. Взяв направление к врачу и шампанское, направляюсь «лечить» Коротич.

Выпив шампанского, она просит у меня прощения за последнюю ночь, проведенную у Рины. Иосифа за его сводничество мы окрестили греховодником и совратителем. В комнате было тепло, батареи горячие, на улице падал снег, и я приступил к «лечению» больной наложением рук…

…Мне не давали спать уже с шести утра. Два бокала с остатками шампанского не устояли на подлокотнике дивана и упали под подушку. Через полчаса мы заснули. В 9 часов с трудом, нарушая свой же принцип «от мужика нельзя уходить из постели», «они» встали, сделали чай. Утопая в снегу и припорошившись снегом, я вынес на помойку ведро.

…Пьём чай с бутербродами с колбасой, одеваемся, а в 10 часов заходят Мормоновы. Они ждут Люду, чтобы поехать в аэропорт и сдать авиабилеты. Она вытаскивает мой шарф из-под своего халата, передаёт мне, и я в растерянности выхожу на улицу.

В поликлинике выясняется: мой врач принимает с 17 часов.

В книжном хотел посмотреть выставку фотографий Гарика, но её там уже не было. Зачем-то покупаю книгу о Первой русской революции.

…После бани заходим со Степановым и Жекой в «музыкальную шкатулку». Я чищу селёдку, парни смотрят книги. Тапрыкина с подругами суетятся, накрывают на стол.

Пообедав в весёлой компании, ухожу на остановку автобуса возле суда, остальные идут в посёлок пешком. Из здания суда выходят борцы за справедливость — бригада Алёшина, долго совещаются и уходит в сторону почты.

…Дома Гоша взахлёб излагает ход забастовки на третьем прорабском участке. Едва ли найдётся кто из начальства, не побывавший у ребят для увещеваний. Все им сочувствуют, кроме Степанова. Влад против забастовок…

Макар тащит меня к кассе за зарплатой. Я увиливаю — мне надо зайти в ОГМ за расчётным листком. Получаю выговор от Омарова за плохой обогрев воды. Объясняю ему, что этой ночью не дежурил «по болезни».

В поликлинике жду свою очередь с пяти до семи. Мне быстро прочищают ухо, но со справкой вышел конфуз.

— Задним числом выписать бюллетень не могу, — сказала врач.

— Но ведь вчера вас не было.

— Не было.

— А я не работал со вчерашнего дня.

— Ну, и что?

— Дайте документ.

— Не могу.

— Два дня прогулов.

— Ничем не могу помочь.

— Дайте справку.

— Не дам.

— Но я же не работал.

— Ну, сейчас-то вы можете.

— Не могу, сегодня пятница, работа кончилось. Дайте справку за два дня.

— Не дам.

— Ну, спасибо!

…Дома все двери нараспашку. На столе, в салоне, на книгах — нарезанный хлеб, пустая бутылка из-под бормотухи, три рюмки. Под одеялом с головой — Гошка в отрубе.

Собираюсь писать дневник, но заходит Степанов.

— Не пойти ли нам в гости? — говорит он задумчиво.

— Идём, — недолго думая, говорю я.

Беру кассетник, и мы идём к Люде. На её дверях находим записку: «Ушла к Мормоновым, буду в 10 или зайди, встреть». Мы остаёмся, выпиваем по бокалу шампанского, едим старую варёную колбасу, пьём чай. Я пишу записку: «Я в 34-м вагоне. Подожди завтра до 10 вечера или заходи в гости».

К нам в балок заходит Виктор, Гоша проснулся, и у нас начинается спор о том, что нас здесь держит. Каждый приводит массу причин, удерживающих нас в этом бедламе. Я доказываю, что нас держат здесь честолюбие и привычка. Только Вовка со мной согласился…

В субботу всех разбудил Степанов в 10 часов. Поднимаем Гошку — нашего форварда — на футбол. Я иду фотографировать игру на снегу. За 5 минут до конца матча сделал 15 снимков. Заранее договорился с Лёней проявлять плёнку. Захожу к нему после футбола, но он всё время занят: то народу много, то он пьёт бормотуху.

Пишу дневник. В 16 часов является Лёня, и мы начинаем проявлять плёнки. Для начала он расколол градусник. Я таскаю воду. Во вовремя проявки появляется Пресс.

— Сейчас зайдёт Катерина и пригласит вас к себе на встречу с экономистом, кандидатом наук, сообщает он. — Пожалуйста, не пренебрегайте…

Гоша только улёгся отдохнуть после второго матча, проигранного МО-43 со счётом 3:4, но ради Катерины он поднялся.

…Сидим с Катериной у нас на кухне, слушая в её исполнении анекдоты. К 20 часам идём с ней в 181-й вагон. Подтянулись и наши: Владимирский, Воронов, Виктор и другие. Александр Хандрулев быстро завязал разговор и, — понеслось…

3 часа мы выкладывались, как могли. Говорили об экономике, о политике и о закрытых цифрах (к тому времени Воронов, слава богу, ушёл), о будущем Ленды и о людях Магистали, читали стихи, пели песни, травили пошлейшие анекдоты до полуночи. В полной эйфории от необычного общения с современным учёным, уверенного в скорых переменах в жизни страны, меняемся автографами на разных снимках. Я провожаю Хандрулева по дороге в город, но у дома Коротич прощаюсь с ним до завтра.

В комнате на втором этаже меня ждут колючие взгляды Люды. Я спокойно выдерживаю укор, хотя готов был ответить подобающим образом. Меня кормят и укладывают спать. Оказывается, Степанов с Инной только что ушли. Они держали для меня полбутылки коньяку, но не выдержали и прикончили её…

…Просыпаемся поздно, встаём в 11:20. Я тороплюсь на репетицию и от чая отказываюсь. За стенкой идёт олимпийский хоккей (СССР—ЧССР, счёт 4:3). Выхожу на улицу и попадаю на Иосифа. Объясняю, скорее для его успокоения, что смотрел трансляцию хоккея. Рассказываю ему о вчерашней интересной встрече и спорах о нашем отряде, о стройке, о будущем страны. Бегу домой за кедами. Оказалось, Гошка их взял на футбол.

В клубе почти никого нет, Иосиф рвёт и мечет. Начинаем репетицию на сцене. Постепенно народ подтягивается. Делаем интересные этюды в разных количествах от пяти человек: пародия на фильм «Звезда пленительного счастья», «очередь за билетами в кино», «очередь к директору аэропорта», пары — на обыгрывание слов «горошек, змея, платье» и так далее.

Прихожу домой в 15 часов. Гоша ещё не пришёл с футбола. Вовка на дне рождения Ирен принял столько, что договорился о свадьбе с Томкой Миленковой. Мы с Лёшкой хозяйничаем. Он заливает воду с солью в раковину, и она протекает мимо трубы. Он подметает пол, я его мою и промываю фотоплёнки.

С ребятами вывешиваем на уличных стендах выпуск «КП».

В 18 часов идём с Владом в «особняк». В комнате Людмилы никого нет, она с Гошкой у соседей смотрит хоккей. Едим оставленный нам рассольник и курицу. Гоша после хоккея идёт в кино на «Андрея Рублева», а мы — в «Пионер» на лекцию Хандрулева.

Машина с нашим новым знакомым задерживается, и организаторы пустили фильм «Девять дней одного года». Хандрулев приехал «на самом интересном месте» и не захотел прерывать показ фильма. Я уговариваю сопровождающую его даму остановить кино, ведь время встречи сокращается… Она долго ломалась, и я от злости пошёл бродить по окрестностям и смотреть на танцы. А в это время встреча началась.

Степанов занял мне место, я включил магнитофон и записал часть выступления Хандрулева. Лекция об экономике и её будущем понравилась и Коротич, и Степанову, но лектора просто утащили от диспута из-за напряга с «транспортом», который не мог долго ждать. Я с ним попрощался и обещал послать ему наши фотографии.

Идём домой мимо новостроек «Главмосстроя» и обсуждаем их высокое качество и скорость возведения. Когда остались вдвоём с Владом, я посвятил его в некоторые тонкости сексологии, добытые собственными изысканиями. Он многое понял неправильно и под конец спросил:

— Как же ты, оправдываясь научными поисками, мог изменять жене?

— Как, то есть? — удивился я. — С женой в те поры я ещё не был знаком!..

…Лёшка спал, а я пытался писать дневник, когда во втором часу ночи явились Вовка с Тимошиным весёлые и самодовольные. Олег хвастает тем, что домогался трёх женщин, Вовка говорит много и громко. Вскоре я начинаю «бредить» и ложусь спать.

В понедельник дотягиваю в постели до 7:40, но на работу прихожу вовремя. Саша Омаров посылает меня в помощь Милонову разбирать колёса крана на базе КРАЗа, а главное — требует принести справку за пропуск пяти дней.

— Меня не было лишь два дня, — поправил я его.

— Пока справку не принесёте, к работе не приступать! — сказал он и удалился.

Всё же с Милоновым затягиваем одну футорку25 и ставим запаску на заднюю ось.

…В медпункте старуха-фельдшер отказывается говорить о бюллетене. Несу главному, что есть. Вожусь с колёсами, греюсь в кузнице. Когда появляется главный механик, я подаю ему справку. Он внимательно её изучает.

— Это не годится, — решает он. — Справку дают только, если ты пьяный, и всё. В остальных случаях — бюллетень.

Выслушав эту тираду, я продолжил работать с Милоновым, будто это меня не касается.

На обед — две кружки чая. В 12:30 заваливаюсь спать. После какого-то экзамена заходит на чай Влад и выкладывает на стол пару пачек печенья. Гоша с Колей-Рыбниковым за тем же столом готовятся к экзамену и между делом, незаметно сметают обе пачки. Влад берет мою запись лекции Хандрулева и уходит к себе.

…На территории OГМ я увидел Милонова, который катил колесо от камнедробилки. Помогаю ему поставить колесо на ступицу. Цепляю стропы к заднему мосту крана, чтобы вывесить колеса с левой стороны и снять их.

С 16 часов коллеги, выпив в бытовке «Зубровки», балдеют в ожидании зарплаты. Только Забойников вырезает оргстекло для кабины крана, да мы с Милоном снимаем накладку ручника.

…Приходит пьяный Матёрый, долго ищет глазами и выбирает троих.

— Ты, ты и ты — к главному! — тыкает он пальцем в направлении «жертв».

Ему долго не верят, а я иду, так как должен был посмотреть табель. За январь — ничего подозрительного не нашёл, но за февраль с девятого по двенадцатое у меня стоят пять «П» (прогулы). Вот это здорово!

Нынче зарплату развозят по участкам: первым — забастовщикам под управлением Алёшина.

В 16:50 мы собрали последнее колесо и через 20 минут оно было накачано.

Дома Гоша разогревает перловку с тушёнкой. Я её ем, переодеваясь на ходу. Приходит Райлин, и я ем быстрее. Он пробует присоседиться, но поздно: каша кончилась. Он вскрывает банку скумбрии, и через минуту она была пуста. Иду со справками в расчётную часть. Пожурил их за невычет семейного налога, позвонил из электроцеха в поликлинику, где мне объяснили, что главврач по личным вопросам не принимает, но утром его можно «поймать».

…С вафлями к чаю захожу к Степанову. Получаю от него разгон за плохую запись лекции Хандрулева. В свое оправдание мог лишь сказать, что сидел далеко от сцены…

Дома Гоша морально готовится к банкету. Все сдали экзамен, и он решает напиться. В 20 часов к нам заходит Пресс и приглашает на встречу с Иван Михалычем Ивановым — генерал-полковником в отставке, соратником Зорге.

…Говорит он долго и интересно всё больше о работе в Китае, но о знакомстве с Зорге — весьма скромно. Слушали его те же, кто был на встрече с Хандрулевым. Горчаков заснял нас всех вместе. На прощание подарили Иванову книгу А. Побожьего.

Дома пишу дневник. В 23 часа явился пьяный Гоша с известием о падении Ту-104 под Иркутском…

17 февраля встаю в семь, бужу Гошу. Вовка встаёт сам. Лёшки нет уже вторые сутки. В 7:45 после чая без сахара, но с вафлями и сыром я — на работе.

— За что пять дней прогула? — обращаюсь к главному.

— За то, что работать надо. А если болеешь, — приносить документы.

— Так, в ту неделю перед уходом я показал Омарову направление в поликлинику.

— Вот придёт Омаров, тогда посмотрим.

— А так, Вы мне не верите?

— Мне нужен документ о нетрудоспособности.

— Я принесу, — блефую я. — Но для этого надо ехать к главному врачу в 7:30.

…В кузнице состоялась «очная ставка» двух механиков, и мне удалось выжать из Вяковлева признание в том, что в четверг 12-го я показал ему направление в поликлинику (почему бы мне не вспомнить это раньше), а в среду, когда я сдал машину, договорился с ним о выходе в ночь, поэтому с обеда на работу не вышел. Также я напомнил главному про понедельник и вторник, но он не выразил восторга по поводу этого воспоминания и опять упёрся в бюллетень за пятницу, который я ему пообещал достать завтра.

После того, как Вяковлев приказал мне «заниматься только своей машиной», он тут же послал меня помогать «обуть» кран чернявого крановщика.

— Но там же три человека! — возмутился я.

— Ничего, надо сделать кран быстрее, а потом займёшься своей машиной.

Сначала вредный крановой всем доказывал, что колёса от камнедробилки подходят к КРАЗу. Я-то знал, что диски у них разные, поэтому снял с них покрышки. Сбортировал одно колесо до обеда, другое — с помощью ребят с Кудыкты — после. Всю работу заканчиваю к 15:30.

— Что делать дальше? — спрашиваю у главного.

— Помогите приделать буквы на вывеску над воротами, — говорит он из кабины УАЗа.

— Да там есть человек, занимается уже! — говорю я.

— Ну, тогда отдохните, покурите, — сказал он и уехал…

…Занимаю очередь в кассу и захожу в клуб. На слёте передовиков — перерыв. Ансамбль «Мозаика» из МГУ затаскивает свои инструменты в фойе. Там же Алина и Катерина уже помогают продавать книги, и не без успеха. Либо у меня слабый голос от голода (третий день на чае без хлеба и сахара), либо у Катерины что-то со слухом, только каждое предложение мне приходится повторять 2—3 раза.

Рассказываю ей, что из-за «своевольного» отъезда в командировку главный механик имеет на меня зубок и держит под контролем. Возможно опоздаю, но всё равно приду на концерт «Мозаики». Она ещё раз напоминает, какие у них профессиональные ударник и гитарист.

Захожу в ОГМ и пытаюсь отпросится у Омарова на совещание передовиков, но оказалось, туда уже направили Макара, Гречко и Таньку. Я остаюсь. Но сначала беру дома кассетник, отношу его Вовке в зал для записи. Получаю деньги, прибегаю в ОГМ, где главный уже сидит в ожидании сабантуя. Мужики пошли в аккумуляторную, куда Коля занёс 12 бутылок «Яблочного».

Смотрим с Ильиным и Сабельниковым, как Иван заводит бурилку. Вдруг Омаров выходит из аккумуляторной, открывает ставни, а из форточки главный подаёт ему кучу бутылок в авоське. Мы смеёмся, но ничего не понимаем. Кажется, бутылки конфисковали!..

Видимо, причастившись, главный выходит в благостном настроении.

— Ну, и сильна эта водочка! — не может он скрыть восторга…

— И что? Мне завтра ехать с утра в поликлинику? — ловлю я момент.

— Ну, да…

— Значит, идёте на принцип?

— У меня принцип один, чтобы была работа! Никуда не езди, но, чтобы завтра делал машину!

— А прогулы?

— Прогулов не будет.

— Ладно, завтра делаю одну машину, — сдерживая радость, говорю я.

Бегу вокруг ОГМ за забором. Скидываю телогрейку, надеваю куртку, и — в клуб. Прослушиваю три вещи в исполнении «Мозаики». Убавил уровень записи на кассетнике и вышел. После концерта в зале остаются и «соображают»: Лёня, Катерина, Пресс, Алина и Серёгин…

Дома послушал запись, но на кассете не было ни звука… Покупаем еду, съедаем её и беззаботно заваливаемся читать. В 19 часов приходит Степанов. Так как в столовой — толпа народу, грею ему перловку. Начинаю разговор о полигамности мужчины. Перехожу на «четырёх женщин Зорге», по сведениям Иванова… Приходит Митя и заводит разговор о Хандрулеве и его лекции.

Гоша в 8 вечера уходит на гитарную репетицию. В клубе все студийцы вместе с Иосифом нервничают. Пьяный Огонёк и Вовка с похмелья балаганят, орут. У Иоси ничего не получается, и он отменяет занятие…

В 150-м договариваюсь с Катюшкой о блинах, для чего беру у Влада ведро воды.

У меня дома обычный аттракцион: «булечка собирает друзей». На арене Огонёк, Вовка и другие.

С 9 вечера я отсиживаюсь у Митяя. Как всегда, обсуждаем наше положение, и я высказываю мысль, что Магистраль нужна, как политический жест. Мол, есть ещё порох в коммунистических пороховницах…

В 22 часа идём со Степановым на блины. Наташа, живущая с Катюшкой, — в запое и с нами говорить не желает. Но к 12 ночи девочки разошлись, насели на Влада с воплем: «Хотим работать, а не дают; нет работы!».

…Дома — жуткий бедлам. Я пытаюсь писать, но засыпаю за столом. В 4 утра является Вовка и бросается на кровать. Через час прибегает его невеста Миленкова с круглыми глазами.

— Где Володя? Его нет? — спрашивает с тревогой.

— Да тут он, спит… — успокаиваю я.

— Представляешь, — вздохнув, продолжила она, — он давеча разбушевался, избил Маркатова, причём, палкой по голове, а тот обещал его зарезать. Жди теперь…

Глава 19

Серый порошок. Вы меня уважаете? Профсоюзный цехком. Аккорд ми-минор. Рейд Прожектора. Книга Сартра. Прикуривать втроем. За Армию!

…На работе хожу за главным.

— Ну, что, будем варить кабину? — пристаю к нему.

Он делает вид, что не расслышал, но, немного погодя, очень ласково просит меня помочь поставить «Беларусь» на кОзлы, ибо скоро приедет комиссия из главка… Я не тороплюсь выполнять его просьбу и тяну время почти профессионально.

С Таракановым берём «Дружбу», пилим брус, дрова, греемся в бытовке, внимательно, не торопясь, ищем ограничительный винтик от карбюратора бензопилы. Относим пилу в кладовку, ключи от которой Вяковлев потерял в снегу, а я их нашёл. Иду фотографировать цемент, замерзающий на улице. Снимаю с разных ракурсов, разными объективами. После этого, пощупав кучу серого порошка, понял, что это — асбест, и, очевидно, ему ничего не будет…

Во второй половине дня тема переливания из пустого в порожнее не только не ослабевает, но приближается к кульминации. Почти все вольноопределяющиеся толкутся на площадке, изображая изготовление настила под двигатели и прочее железо. Его вытаскивают из снега, чекеруют и ставят краном на настил.

Из кузни хорошо было наблюдать за суетой Вяковлева на перестановке «ракетоносителей» -бетономешалок. Я же, установив погнутую (за неимением другой) кулису переключения передач, хожу вокруг разобранной машины с ключами и греюсь в бытовке. В 16 часов главный просит меня сгрести снег с «Кировцев». До этого он обращался не конкретно, а ко всем, но реакции «всех» не последовало.

Беру кусок кровельного железа и лезу на ближайшую машину. Снег на крыше кабины глубокий и плотный, веником его было бы не взять. Постепенно очищаю все пять машин и — домой спать, так как договорился с Лёней печатать фото с 12 ночи.

Однако сразу заснуть не удалось. Лишь, когда Вовка уехал на поиски вина для «помолвки», удалось вздремнуть.

…Степанов предложил пойти с ним на фильм «Признание комиссара полиции…». Он купил билет и для Катерины, «чтобы не отрывалась от народа». Перед началом сеанса он зашел к ней на занятие с гитаристами. Увы, урок затянулся, и её билет пришлось продать.

После просмотра Влад направился в 181-й вагончик к Катерине, чтобы предложить вести занятия с гитарой в два потока. Многие уже знают суть, основу аккомпанимента, а другие — полный ноль…

Дома готовлю плёнку, бумагу для печати, но поспать мне опять не дают. Гошка, побывав на занятиях с гитарой, делится впечатлениями. Рассказывает, что хотел предупредить Вовку о завтрашней поездке с Владом на строительство капитальной трубы под «железку», но его не нашёл.

В полночь я был в вагоне Степанова, где, кроме него, были Лёня, фотокорр Пьянков, Жека и пьяный до неузнаваемости Виктор.

— Вы меня уважаете? — приставал он ко всем по очереди. — Я-то в бригаде всех уважаю, хотя работаю как бы внештатно…

Лёня попросил всех закругляться, ибо нам всю ночь печатать подарочные снимки, а завтра лететь в Благинск.

— Давай, Виктор, допивай чай и — домой, — сказал он сдержанно.

Прошло ещё с полчаса. Лёня подошёл к Виктору ещё раз.

— Пора домой! — сказал он.

— Ты хочешь сказать, чтобы я ушёл? Так и скажи! — запыхтел Виктор.

— Виктор, уходи! — «так» и сказал Лёня.

Тот швырнул кружку с чаем и со страшным шумом вылетел на улицу… Мы быстро прибрались, но увеличитель не был готов, и с ним пришлось повозиться. Сначала печатаем мои снимки, затем, — подарочные и так до 7 утра.

…Первым из спального отсека вышел Степанов, за ним — остальные. Владимирский расклеился совсем, температура высокая, собрался к врачу. Мороз сегодня 40°…

— Когда будем варить кабину? — пристаю к главному. — Стою на ремонте уже месяц и не по моей вине. Сколько ещё я буду ремонтироваться? И получаю я по третьему разряду. Тогда поставьте мне 4-й!

— Что ты волнуешься, Геннадий? При твоей, так называемой, работе, самовольном уезде в командировку и отсутствии бюллетеня ты ещё выступаешь!..

— В командировку я ездил не для себя, а по заданию Осемчука, а предупредить мне было некогда.

— Так ты работаешь не в отделе кадров или снабжения, и начальник у тебя — я!

Молча иду в кузню, где Омаров советует мне разобрать на моей машине задние ступицы, снять кардан и заменить крестовины. Чтобы разобрать кардан, долго ищу ключи, но всё же до обеда его разбираю. Показываю подшипники Омарову, и он обещает достать новые. До перерыва навожу порядок в кузне, подвешиваю провода сварочного аппарата на стену.

На обеде забегаю к Лёне, а он всё ещё глянцует фото. С 12:15 дома вырубаюсь на полчаса. Гошка угощает чаем и бутербродами с колбасой. В результате прихожу на работу с опозданием на 20 минут, и Леднев информирует: главный уже заходил и записал опоздавших.

…Нахожу ключ для колпаков полуосей и разбираю их. В это время главный требует перебросить мою «машину» к забору. Для этого сначала договариваемся с крановым, тем более, что он рядом переставляет бытовку к кузнице. Прибегает Вяковлев и агитирует народ двигать машину вручную. Затем, я занялся ступицами: смазал солидолом, подтянул гайки подшипников, завернул колпаки…

Вдруг главный даёт срочное задание: помочь здоровому Серёже перебросить завал уголков 60х60 длиной 6 м на стеллаж к забору. Вкалываем вручную до седьмого пота, таскаем ещё и шестигранную арматуру, причём, под пристальным наблюдением главного.

С 16-ти часов сижу у печки, а группа ударников — Джон и Мордвин под руководством Вяковлева — перетаскивают «ракетоносители» с места на место. В 17 часов перелезаю через забор за кузней и задами двигаю домой.

Переодеваюсь, беру водку, оставленную Вовкой, в вагоне Лёни забираю свои фото и направляюсь в Ленду. На почте отсылаю Малову в Катеринославку долг 20 рублей, получаю Леркину посылку; в книжном — 2-й том Светлова, книгу А. Мачадо; в универмаге — фотоплёнки.

…У Коротич чистится картошка, прокручивается мясо, готовятся пироги… Ждём Тимошина и, возможно, Степанова, если заглянет после посещения райкома. В моей посылке: конфеты с ликёром, «Рижский бальзам», водка «Экстра» — решаю оставить это до случая. Приходит Олег — «голодный, как черт»: в редакции нет воды. Ест холодный суп, что-то ещё… Является Степанов — ещё голоднее, раздраженный до злости. Ест суп и всю колбасу, критикует мои снимки… Оказалось, его назначили комиссаром оперотряда СМП!

Наконец, садимся за стол. Олег плачется о том, что его не любят в «Ударнике», что Вовка его «бросил» и так далее. Степанов молчит, я кемарю и слегка переругиваюсь с Олегом. В полночь он уходит искать Вовку, Степанов — провожать Инну, я потянулся было за ними, но Люда это заметила.

— Тебе там делать нечего… — остановила она меня.

Наступила пауза, в которой она встала в позу: догадайся, мол, что надо делать с женщиной, оставшись с ней наедине ночью. Наконец, я предлагаю:

— Что ж, укладывай меня в постель.

— До чего ж ты нудный! — даёт она мне оценку и раздевается.

— Ага, — соглашаюсь я. Однако, в опровержение — довожу женщину весьма быстро до апогея… Но также быстро и засыпаю.

Не долго длилось моё счастье. Меня будят из-за того, что я якобы храпел. Действительно, нос заложен, наступает грипп. Тем не менее, до 7 утра мне больше спать не дали.

…После плотного завтрака с пирогами прихожу домой. В балке полный разгром: стулья — на кроватях, кассеты — на полу, везде пустые бутылки, грязь. Вовка с Гошкой уже ушли, Лёшка валяется в кровати.

…Долго жду, когда меня заметят механики, но не дождался. Нахожу в кузне шланг для фильтра тонкой очистки топлива и пытаюсь его поставить на место. Для этого сначала снимаю тяги переключения передач, но шланг оказывается коротким. Чтобы удлинить его, ищу медную трубку. В бытовке ничего нет, в кузне — ничего похожего.

Неожиданно главный начинает искать кандидатуры в цехком и редколлегию. Собрание назначено на 17:30. В бытовке токарей выпрашиваю у Шибалова станочный светильник с гибкой «шеей», намереваясь сделать из него подарок Людмиле.

До обеда так ничего и не происходит. На просьбу Омарова что-то куда-то тащить, я нахально отвечаю:

— Занят машиной, патрубок к шлангу подбираю…

Дома в 12:10 ложусь спать. В 12:45 меня будит Светка: принесла «Лёшеньке» поесть. Заходит Гошка, пьём с ним чай, а он меня отчитывает за невнимание к Вовке. Я удивлен. Оказывается, ему нужно особое внимание…

На работе — всё то же: поиски патрубка. В конце дня долблю лёд под воротами, чтобы закрывались нормально.

На собрании Юра Аникин зачитывает отчет о работе цехкома и идёт на место красный, с мокрыми глазами. Выступали многие механизаторы, критиковали и цехком, и механиков, и себя; электрики оправдывали своего Онищенко. Инженер ОГМ треста пропесочил всех: нет заявок на этот год ни на ГСМ, ни на запчасти, воровство взаимное везде!.. Наш главный инженер тоже отругал и Вяковлева, и нас, и цехком… Все остались при своём, а время поджимало: в 19 часов — кино. Быстро, открытым голосованием выбираем новый цехком, редколлегию… Гандобулов вдруг очнулся:

— Давайте туда Геннадия!

— Да он уже в КП СМП! — завопил Гречко, будто спасал тонущего.

После собрания зашёл в магазин, а, выходя, наткнулся на Виктора, который бегал в поисках Жеки.

— В магазине его нет?

— Нет. Есть коньяк.

— Нет, он не нужен. Пишешь что-нибудь? Как вообще дела?

— Ничего не пишу, — говорю я, и на этом общение заканчивается.

Дома ложусь на аутотренинг. Приходят Гошка с Францевой, Вовка с гитарой, и я прошу не обращать на меня внимания. Музыканты переходят за загородку, на «кухню». Зато появляется Олег и пытается ненароком выведать у меня, почему меня и в 3 утра здесь не было. Я что-то мямлю и отрубаюсь.

Встаю в 5 утра. Пью чай и записываю в дневник 18-е, 19-е, 20-е февраля. Затем, ещё час — письма: Лере и родным. Приходит Лёшка из гостей, будит Гошку, и начинается обмен впечатлениями о дне минувшем. Например, Гошка с Францевой два часа готовились к гитарным занятиям, выпивая и закусывая. 15 минут осваивали аккорд ми-минор и на этом подготовку закончили.

В это время Вовка привёл к синаевцам Томку, объявил её невестой и напоил Синаева так, что тот побежал на четвереньках к кровати и чуть не забодал калорифер.

Идём с Гошкой в магазин, закупаем коньяка и еды на 10 рублей. Дома всё по-прежнему: Вовка лежит с гитарой и мыть посуду — только держит в уме. Я читаю газету, Гошка с Лёшкой якобы варят кашу. В 13 часов — завтрак аристократов: коньяк с лимоном, колбаса любительская, сыр, овсянка…

В 14 часов захожу к Степанову. Они с Лёней обсуждают задачу, как увезти в Хородочи на свадьбу ребят нашего отряда. Беру свой «Зенит», и мы с Владом идем в рейд КП по общежитиям. В женском — к нам присоединяются: Юра — зам. Тардавского, Аня, Егоров и ещё три женщины. После женского — мужское и киргизское общежития. Обходим и вагончики. Снимаю замёрзшие горки мочи у балков. В 15-м вагончике — пьяные мужики, грязь. В 16-м — разгром, Воробей в отрубе валяется в одежде.

Наш вагон пытаюсь обойти. Но о нём уже знают… Юра выводит на крыльцо Вовку, я хочу его заснять, но плёнка в аппарате закончилась. Вовка удирает и запирает дверь. Я стучу, мол, пусти домой. Он открывает и жутко ругается. Внутри — Светка возлежит с Лёшкой, «готовит» его в баню. Я сажусь за дневник.

…Я, Олег и Жора — из студийцев — сидим за столом с тремя бутылками «Крепкого красного», собираясь их освоить. Вовка почему-то уходит в 7-й вагон. После первой дозы иду к Лёне с последними плёнками для проявки. Он был занят реактивами и выпивать с нами отказался.

Когда наполнили тару вторично, в дверь протиснулся Райлин с тремя тарелками в одной руке и сумкой, набитой шампанским, — в другой. Оказалось, его помолвка не закончилась. Поднялась неимоверная суета. В спальном отсеке накрываем стол, и — понеслось!

Когда «туман» сгустился, мне удаётся умыкнуть одну бутылку шампанского. Несу её к Лёне, выпиваю с ним в процессе проявки плёнок и ухожу в «особняк».

Смакуем с Людой «Рижский бальзам», и я остаюсь под его чарами у неё до утра.

В воскресенье прихожу в наш балок в полдень. На полу спит Голуб, а рядом перед Вовкой ораторствует Олег. Светка уже выискала мои алкогольные заначки, так что можно было отдохнуть. Ложусь спать, а вечером берусь за дневник.

Заходит Горисов и хвастает книгой Ж. П. Сартра, присланной ему Ливановым — преподавателем МИЭМ. Покончив с дневником, иду к нему в балок, и он даёт почитать рассказы Сартра и показывает карманное Евангелие.

…Придя в «особняк», уже на лестнице услышал, как Мормонов с Владимирским распевают «Перекаты». Поздравляю всех мужчин с праздником и пристраиваюсь за стол. Бутылки из моей посылки — уже на столе. Ароныч ругает «Ударник» на чём свет стоит, а Владимирский защищает отряд, как может.

— Зарежу, съем, перешагну и — с пакетом!.. — несколько раз за вечер возглашает Мормонов в продолжение утреннего спора с Владимирским, который утверждал, что у фильма «Красная палатка» был вариант со съедением человека. Потом Ароныч провоцирует меня.

— Ну, где же ваш спецкор? — говорит он, имея в виду Олега.

— Какой же он наш, если приписан к вашему «Авангарду»? — отвечаю задиристо.

Мормонов принимает мой тон, как должное, и пытается продлить пикировку, но я не поддерживаю, и диалог затухает. Так за разговорами в средней тональности проходит застолье, и к часу ночи все собираются уходить.

Я с Коротич иду провожать Мормоновых. Говорим с Аронычем об армейском обычае не прикуривать втроём от одной спички, ибо снайпер за 3 км мог за это время прицелиться и попасть. Вспоминал он и о Третьем Гвардейском, в котором служил уже после войны в Германии.

23 февраля, понедельник. На работе продолжаю приделывать трубку к шлангу фильтра. Омаров советует сходить к меднику на автобазу. Медник, пожилой дядя, сразу взялся за работу, правда, отрываясь на многозначительный рассказ о героях вчерашних застолий. Прослушав его отчет, успешно ставлю трубку на место.

После обеда меня посылают вместо Богомолова и Тараканова к Боре Габибуллину чинить кран-ЗИЛ. Затягиваю гайки головки блока сначала с левой, затем — с правой стороны. Возимся с этим до 16 часов. Он радуется, что со мной так вышло.

— Не то, что с «этим», — поясняет он, — который ничего не понимает, а только ключи подавать может…

Дома — удивительная тишина. Решаем с Гошкой отметить День армии, тем более, что он служил. Пьём шампанское с шоколадом и лимоном. Заходит Митя, говорит о стенгазете, о Вознесенском и о празднике 8-е марта. Принимает с нами за армию. Быстро разгоняется и задаёт вопрос с подозрением: нет ли у нас возможности печатать на машинке. Я отвечаю отрицательно, а Гошка подсказывает:

— В комитете же есть машинка…

…С Владом и Лёней выпиваем шампанского за армию и начинаем печатать фото. Сначала делаем снимки с рейда, затем, — вручение рапортов начальнику треста Болковинскому, награждение передовиков, несколько портретов с футбола… В 5 утра я уже не мог сидеть возле увеличителя и завалился на кровать Лёни.

Глава 20

«Ты тупой!». Заезжие артисты. Заплетание чалок. Разночинцы. Мороз и ветер. Бюллетень за травму. «Пришел такой работа». Целевой вклад. Хорошо смеются.

…На работе для начала спрашиваю у главного про кабину, на что получаю типовую отмашку. Продолжаю чинить автокран с Борей.

После работы — зарплата. С девчатами из КП планируем сделать стенд с фотографиями о рейде. Они обещают заняться этим завтра и к 20-ти часам разбегаются: кто в кино, кто на репетицию…

Направляюсь к Людмиле. Она начала перепечатывать книгу Сартра, но застряла на третьей странице: кончилась копирка. Приходит её сестра с дочкой. Я сперва принял её за фотокорра из редакции и обратился к ней с вопросом, почему у меня фотографии низкого качества.

— Это по тому, что ты тупой, — поспешила объяснить Люда.

Я было опешил, но великодушно промолчал.

Выпиваем по рюмке коньяку, заедаем мороженым. К 10 вечера является Олежек. Со свойственной ему простотой пристаёт с вопросами: чья это пишущая машинка, да где я ночевал в воскресенье…

В час ночи идём провожать сестру, и у МК-16 я справляюсь у Коротич о здоровье, не пора ли, мол, домой. До неё доходит, что нам пора спать, и, намекнув Олегу на его джентльменство, — не оставит же он сестру на полдороге, — прощается с ними.

…После хорошего взаимного удовлетворения я почти засыпаю, но у Людмилы много вопросов.

— Что ты за человек такой, о чём ты всё думаешь? Почему ничего хорошего не скажешь? — спрашивает она и сама же отвечает: — Хотя, конечно, лучше молчать, чем врать…

В среду просыпаемся в 5 утра. Люде неймётся, чего-то хочется. Я пытаюсь ей помочь, но кончаю раньше, чем ей хотелось. В отместку получаю тычки, щипки, царапины… Отвечаю затрещиной, но тут же прошу прощения. Чтобы как-то загладить ситуацию, натираю её сухую, тощую спину тигровой мазью. Завтракаю тем, что нахожу, и ухожу в половине восьмого.

На работе главный с Вяковлевым хором объявляют, что нашли мастера по газосварке, и я буду с ним работать. Они выходят, а Боря их догоняет. Через пару минут он возвращается и торжествующе заявляет, что я работаю с ним, а сварщик, — когда ещё будет!..

Для начала мы греемся в кузне, затем, — в бытовке. Наконец, я затягиваю на его кране штуцера, а потом мы берёмся за гак26. До обеда его перебираем, переводим тросы, помогаем Холькову завести движок САКа. Несмотря на наше с Вяковлевым участие, сделать это не удалось.

После обеда — хождения из кузни в бытовку и обратно. На ЗИЛе ставлю бензопровод, с помощью лома вставляем на место компрессор, с трудом затягиваем гайки коллектора. До конца работы — у печки, в бытовке.

Дома делаем с Лёшкой семь ходок за водой, и я ухожу по магазинам. Звонок на дверь Людмилы не нахожу, но покупаю ей валенки. У неё дома — никого. Ставлю новую опору и ножку к журнальному столику. Люда приходит и собирает ужин. Однако, я у неё не остаюсь. Ищу Лёню и нахожу его на концерте заезжих артистов.

…У нас в балке — Владимирский, Валя из 7-го вагончика и остальные. Разговор идёт о качестве гастрольного искусства. Я выступаю против халтуры, которую привозят сюда чаще всего. Гошка понимает это, как мой снобизм и выпендрёж.

Диспут прервало появление Степанова, который зовёт меня к себе на шампанское. Его уговаривают принести вино сюда, к нам. За чаем с фигурным печеньем все увлечённо, как дети, угадывают силуэты якобы зверей, расплывшихся при выпекании.

Я незаметно удаляюсь в «спальню» и отрубаюсь до полуночи. Меня будит истошный крик Гошки. Он собрался сушить здесь свои шмотки, а Вова не дает — ни в какую. Гошка даже надел ботинки, чтобы на улице выяснять отношения, но вдруг остыл и улёгся спать. Газ шампанского действует не долго…

В четверг просыпаюсь в 4 утра, но засыпаю над тетрадкой до 7.

На работе ловлю главного.

— Вчера ждал, ждал, а сварщика так и не было, — говорю я. — Кран мы уже собрали…

— Сегодня сварной принесёт штуцер и будет варить. А пока — надо заменить заднюю ось у трейлера, что заваривали у нас…

Меня так и подбросило.

— А чем думали, когда эта ось была снята? — я был — само негодование. — Нельзя было сразу её заменить?

— Да, никто не додумался, — сказал он, посчитал, что негоже признавать себя дураком, и закричал: — И что теперь, ни хера не делать?!

Не торопясь идём с Борей разбирать крепление рессор трейлера. К 11 часам подготовку заканчиваем. Снимаем ручной тормоз, гайки со стремянок. В кузне в это время главный проводит урок по заплетанию чалок. Я улучаю момент, чтобы напомнить про мой кардан без крестовин. Он посылает меня на улицу: якобы у бытовки валяется кардан от УАЗа в сборе. Ничего хорошего, кроме кардана без крестовин, я не нахожу. Переворачиваем ось трейлера с Борисом без помощи крана и выбиваем два пальца из проушин рессор.

В обеденный перерыв дома ложусь спать и едва не опаздываю на работу.

…Серёжа обтачивает нам забитые витки резьбы на пальцах, мы их быстро ставим на место и до конца дня кемарим у печки.

После работы Зайчик подбрасывает меня до автобазы, к бане. Банщица идёт мне «навстречу» и просвещает насчёт нового расписания:

— Сегодня не ваш день!

Дома берусь за создание громкого будильника. Вожусь до 19 часов, пока не выясняю, что одно реле сломано. В это время Гошка доказывал мне, что тёмному и грязному (но как правило — хорошему) человеку совсем не нужны ни знания о прекрасном, ни чистота, ибо он так привык жить. Пример убийственный — его мать.

Мне всё же удалось убедить его, что не напрасно разночинцы шли в народ, для приближения «светлого будущего». С трудом он признал в себе веру в «нового человека», но не в коммунизм, ибо «сволочи будут всегда». Сомнения насчёт «быть или не быть» зародились в его душе, и он ушел в баню пешком, чтобы обдумать ответ на этот вечный вопрос по дороге.

Приходит Коля-«Рыбников» и выражает удивление по поводу пропажи Горисова: он вторую ночь не ночует дома. Обсудить пропажу Горисова я не успел. Меня отвлекло появление Лёни. Он просит заснять завтра людей на субботнике. Подумав, я соглашаюсь попробовать.

В 20 часов вдруг вспомнил, что надо купить еды. Со скандалом прорываюсь в магазин и хватаю всё, что вижу вблизи. Придя из бани, Гошка обрадовался пенному напитку и открыл бутылку так, что полбутылки шампанского оказалась на его чистой одежде и на полу. Оставшуюся половину допиваем с подошедшим Лёней. Я быстро прибираюсь и собираюсь спать. Но является Митя и заводит речь о стенгазете, о книгах и о прочем. Лишь после его ухода я забираюсь в постель.

…Просыпаюсь около 7:40, когда меня, уходя, будит Лёшка. Успеваю проглотить чай с бутерами. В диспетчерской толпятся мастера и Осемчук. Идёт битва за краны. Вяковлев посылает всех к главному, а его — и след простыл.

Иду в кузню, но меня ловит Вяковлев и направляет в помощь Ледневу и Забойникову долбить ямки для ворот. Эти труженики просят обождать в бытовке. Не успеваю присесть у печки, как является Боря и зовёт меня на новое задание: мы должны взять вёдра у Нади и принести бензин с колонки.

Долго ходим за кладовщицей Надей, которая, как «собака на сене», никому ничего не даёт. В это время Леднев созрел и зовёт меня долбить ямки. Увы, теперь я уже занят на более «интеллектуальной» работе. Дул сильный ветер, и — при морозе под 40° — идти против него 5 минут означало отморозить себе что-нибудь. Не спеша доходим до колонки, накачиваем 4 ведра бензина, не отмечая в путёвке, хотя Омаров и выписал её, и идём обратно. Очевидно, путь назад, по ветру, располагает к откровениям, и Боря начинает свою историю.

Сначала он работал здесь, в СМП, потом в Кудыкте. Разбился в аварии на «Кировце». Выздоровев, поехал учиться на крановщика. После учёбы направили в автобазу на 3 месяца, но проработал — 4. Его кран ушёл в Хородочи, а его уговорили остаться здесь. Бюллетень за сломанную ногу ему не хотят оплачивать, но юрист советует подать в суд, и его якобы сразу оплатят. Сейчас он просится в Хородочи, но его не отпускают, поставили ремонтником с понижением разряда с 6-го на 5-й…

Заливаем бензин в бак ЗИЛа и просим Петра отрегулировать клапана. Он объяснил, что у него нет щупа, и вообще, — он никогда этим не занимался. Обращаюсь к Омарову, и он без разговоров, с энтузиазмом, берётся за дело без всякого щупа и на холодном движке.

…Встретив главного наедине, сцепился с ним по поводу ремонта своего УАЗа.

— Сколько можно? — возмутился я. — Уже два месяца на ремонте!

— Ну, и? Вас же на три месяца поставили, — сказал он, как водой окатил.

…В перерыве закупаю еду и встречаю Лёню. Он предлагает зайти к парторгу и представиться в качестве фотографа. В конторе Воронова не оказалось. Дома перекусываю и ложусь вздремнуть.

На работе, после регулировки клапанов, машина завелась с пол-оборота. Погоняли движок и увидели подтекание масла. Поиск источника отложили на субботу.

…Обхожу балки друзей, но никого не нахожу. Лёни тоже нет на месте. Я забираю из его шкафа «Практику» и отношу к себе.

Перед сном пишу дневник, а Гошка отвлекает меня рассказом о ссоре Виктора с Владимирским. Первый подбивал отказаться от пилки дров Докторову, а второй утверждал, что им нужна любая работа.

В 22:30 иду к Коротич. Читаю Сартра в ожидании ужина. В полночь забегает Олежек, шедший из «Ударника». Люда суетится, угощает его бутербродами с чаем, а ему только этого и надо. Торчит до 2-х ночи и не думает уходить. Лишь, выйдя с ним «на двор», избавляюсь от гостя.

В этот раз Коротич всё очень понравилось, начиная с прелюдии и кончая апофеозом. Она меня даже не терроризирует: не щиплет, не тыкает кулачком в бока…

В субботу встаю в 7 утра, пью чай и — прямиком в трест. Увы, никого не нахожу. Иду в столовую и встречаю Степанова. Подошел и Виктор.

— Ты, Гена, кончай свои блядки! — сказал он радостно, будто следил за мной. — Чтобы третьего марта был готов, — намекнул он на предстоящее омовение в проруби.

— Да я вчера вас искал целый вечер. А вы всё гуляете, — ответил я миролюбиво.

На следующий день в 8 часов был в бытовке. Главный первый выложил деньги на сабантуй по поводу завершения рабочей субботы, назначенный им же на 15 часов. Борис зовёт меня заводить его ЗИЛ. Немного греем поддон факелом. Я кручу заводилку, и с третьей попытки движок заводится. Отгоняем машину к бытовке, заливаем в радиатор холодную воду. Замечаем, что движок греется. Боря, испугавшись, зовёт Омарова.

— Ничего страшного, — успокоил тот. — Радиатор прихватило. Грейте его, оттаивайте.

Иду искать паяльную лампу, но Омаров предупреждает, что лампой греть опасно. Сливаем кипяток из блока, поливаем им радиатор, и он сразу оттаивает. Нагреваем в горне воды почти до кипения, заливаем в движок, заводим его и едем на заправку. Закачиваем 150 литров бензина. Масло так и течёт из-под крышек клапанов.

— Вчера был в бане, — говорю я, затягивая болты на крышках клапанов, — а сегодня опять весь в масле.

Реакция Бори неожиданна.

— Послушай, — пробурчал он. — Если пришёл такой работа, значит, работай или ищи другой! Тебе, наверное, отец говорил учиться, а ты приехал сюда!..

Попутно он берётся протягивать и головку блока на моём УАЗе, хотя я предупреждал, что уже протянул все болты. На третьем болту сгоряча ломает мой торцевой ключ и успокаивается.

При этом Вяковлев стоит над душой.

— Скорее делайте, — торопит он. — Мне нужно съездить в мехколонну…

Полагаю, там для него тоже накрыт стол…

…На ЗИЛе все болты были затянуты, но искра прошивала провод на пятом цилиндре. Боря никак не мог нацепить контакт нового провода на свечу, и я, сделав это за десять секунд, легонько «утираю» ему нос. После пуска движка, не видим зарядки аккумулятора. Лезу под капот и нахожу вынутый разъём реле-регулятора… Наконец, они уезжают, а я иду на заслуженный отдых в кузню.

Здесь Матёрый набрасывается на всех входящих.

— Ага, с обеда идёте! — злорадствует он. — А приказ был работать до 15 часов без обеда…

— Только что отправил ЗИЛ с Вяковлевым в мехколонну… — успокаиваю его.

То ли по ассоциации с его манерой лаять, то ли кто увидел собак за дверью, — речь вдруг пошла о собаках. Тут Костя сел на своего конька и доказал, что он в собаководстве «собаку съел». Все его байки мне не даёт прослушать вернувшийся Боря. Он уговаривает меня съездить на кране к столовой.

За обедом я рассказываю ему про поездку в Чехословакию. Выхожу из столовой, — а на встречу Серёгин.

— Вижу, кран теперь работает? — радуется он. — Значит, в ЖКО небольшой праздник! А ты, Гена, всё на ремонте?

— Ага, пошёл на «повышение».

Ставим кран в ОГМ на место, сливаем воду. Трос на гаке оказывается в «кривом» положении, и Боря предлагает разобрать ось стопора, чтобы его выправить. Я беру лом и, поддев трос, ставлю его правильно. В процессе моих манипуляций Боря делится новостью: Вяковлев уговорил его (за плату?) съездить завтра на кране в Нелер (200 км страшной дороги) за его дочерью. Я не мог не поиздеваться по этому поводу.

— Хочешь проявить героизм с риском для жизни? — заметил я. — Ну-ну, старайся. Родина тебя не забудет…

Сидя у печки в кузне Боря начинает выяснять, кто подписан на целевой вклад на «Жигули».

— Сам-то я здесь торчу только из-за машины. Но даже жена об этом не знает! — признается он.

Только сейчас я узнал о существовании целевого вклада. Но мне он не «светит».

В 15 часов почти все разбрелись и собрались лишь к 16-ти. Не дождавшись главного, выпиваем по 50 г водки, и я ухожу.

Дома умываюсь с головы до ног и заваливаюсь спать. Просыпаюсь в 9 вечера. Гошка с Вовкой стирают, а Лёшку увели на чью-то свадьбу.

Отношу «Практику» на место. Влада мучает жуткий кашель, очевидно, он простужен. Но не видно, чтобы он как-то лечился…

Ребята стирку закончили и предлагают отметить это «пробой» коньяка. Я замачиваю свои вещи и присоединяюсь к застолью. К Вовке заходит невеста — Миленкова, я ухожу в «спальню» и ложусь на кровать.

После ухода гостей прибираюсь, стираю штаны, свитер, который весь расползся. Гошка делится своим открытием: «Она его (Вову) совсем не любит». И откуда он всё знает?

В воскресенье с часу до пяти утра описываю 25-е, 26-е, 27-е февраля. В 12 часов приходит Лёшка с усатым дружком и бутылкой коньяку. Я участвовать в их компании был не готов. Через час пришёл шумный Синаев, а его энтузиазму я противостоять не мог. Друзья хорошо смеются, вспоминая вчерашнюю свадьбу: кто приставал к Томке (жене Морейко), кто (Боткин) кому (Красуне) дал в глаз и исчез, как дед жениха гонялся за Синаевым…

После пары тостов вспомнили о пирамидах Хеопса и Хефрена, о фотоаппарате, который у Синаева «украли» в Египте, и, как сейчас вспомнилось, о его продаже за 30 долларов, отсняв перед тем 5 пленок слайдов.

Они уходят, а я достирываю бельё и пишу дневник, заполняя по памяти пробелы 18—28 января. Гошка с Вовкой работают на котловане будущей водопропускной трубы.

Захожу в балок к Степанову, прошу Владимирского поставить «Кругозор» с записями Кренстона («Паяцы») и других. Обсуждаем голоса певцов, попивая шампанское. Мне вручают гитару и…

Заходит Степанов, больной и усталый. Все суетятся, чтобы его устроить, а я пою свою свежую — про шофёров Северной трассы:

Здесь рассветы окутаны дымками,

Звезды бледные в небо уплыли.

По АЯМу бредут невидимками

Многотонные автомобили…

Их ведут осторожные люди,

Лица их напряженно-спокойны…

Что там, что там за сопкою будет,

За туманом, за бликом оконным?..

Особого восторга песня не вызывает. К тому же приходит Вовка (с бутылкой водки) и ругает меня, на чем свет стоит, за выпитую сегодня днём заначку. Кое-как оправдываюсь визитом Синаева…

Дома Гоша меня спрашивает:

— Что бы это значило? Валя меня звала к себе в 7-й вагон на пьянку. Это знак?

— Ну, да. Возможно, — подтверждаю я, не вникая.

— Знак, но скорее восклицательный: «Внимание, осторожно!», — отвечает он себе.

— Ну, тогда правильно, что не пошёл.

— Да уж, хрен с ней, с Валей… — согласился он, окончательно успокаиваясь.

Только я сел за письма, как опять появился Синаев и поделился радостью:

— Я два дня уламывал Наташу из 61-го балка, и вот, наконец, свершилось! Да, это было! До чего ж она хороша в постели! На такой надо жениться. Может, женюсь…

Долго слушаем разглагольствования Синаева, пока Гоша не встрепенулся.

— Замотал ведь всех! Отдохни… — осадил он болтуна.

— А, ты приходи ко мне в полночь — заполночь, пей чай, но сахар не трогай, — сказал Синаев и раскланялся.

Глава 21

В суд не подавать. Поэт-кочегар. Финская куртка. Подъёмные краны. Фото скрытой камерой. Подарочный альбом. Электробудильник. В ночном.

1 марта. Утром на работе меня долго никто не вспоминает. Помогаю завести автокран: грею воду и поддон двигателя, а основную работу делает Витя Чекурин. Одной рукой он проворачивает несколько раз заводилку, и мотор ЗИЛа заводится. Долго слоняюсь без дела.

Ухожу через автобазу на сопку за багульником. На обратном пути натыкаюсь на Осемчука, но загораживаюсь букетом из багульника. Наблюдаю, как Боря, «насилуя» кран, поднимает на пилораме огромную пачку досок.

В бытовке главный отчитывает тихого Мишу «из колхоза»: вчера он ездил в нетрезвом состоянии на своем «Кировце». Главный с Забойниковым поймали его у остановки автобуса. Вызвали на скандал. Тогда Миша был не один, и поэтому чувствовал себя сильным. Позже главный нашёл Мишу с друзьями уже в ОГМ. На приставания Забойникова Миша ответил ему оплеухой, тот — ему. Главному в этой сцене досталась пощечина. Ну, и обоим друзьям Миши досталось не меньше.

— Вот сейчас пусть коллектив решает, подавать на него в суд или нет, — сказал главный механик.

Собравшиеся долго судачили, пока в бытовке не осталась тройка энтузиастов. Она-то и решила: не подавать.

…Получаю задание от Омарова заняться воротами.

— Чтобы к вечеру ворота стояли! — сказал Саша строго.

Когда он же показывал мне, как завязывать петлю на тросе, кузнец Жук ни с того ни с сего кивнул на меня и закричал, брызжа слюной:

— Этот — бл…, му… ла даже трос завязать не может!

Тем не менее, моим тросом мы с Лёхой Гасиловым прицепили к «Беларуси» две трубы у «финских» мастерских и притащили их к воротам.

Выпив в обед чая, пытаюсь соснуть. Но явился Егоров и сообщил:

— Ты должен быть освобождён от работы для проведения рейда по санитарии. Алина сказала, что приказ уже напечатан, и его должен лишь подписать начальник. Приходи завтра до 8 часов, Серёгин будет на месте и подпишет.

…В ОГМ Хорьков с нашей помощью отрезает сваркой от листа 10 мм железа два куска 150х100 см для опор ворот.

— Что делать дальше? — пристаю я к главному: — Сварки на улице нет, а сваренная в кузне конструкция в дверь не пройдет.

— Как так? Всё можно сделать, всё сделаем, возьмём краном…

Греясь в бытовке, упрашиваю Гасилова христа ради подтащить железо к трубам. Причём, сам укладываю один тяжеленный лист на другой. Указываю главному на плохое качество ям, их постоянно засыпают колесами проезжающие рядом машины. Он даёт распоряжение почистить их лопатами, чтобы завтра с утра начать установку ворот. Надо бы закрыть ямы большими листами железа, да только таких листов я не нашёл и предложил накрыть их бетонными конусами. Но крана для их установки не было…

Дома таскаем с Лёшкой воду в бочку, сбрасываем снег с крыши и засыпаем им грязь у вагона. Пока Гоша ходил за коньяком и поражался умению продавщицы Ларисы отрезать ровные веса сыра и колбасы, появился Митя.

— Что пишешь? Где магнитофон? Не дашь ли мне его на вечер? — заунывно спрашивал он…

За ужином с коньяком Гошка рассказал, как они вкалывали на трубе и смонтировали 15 бетонных «колец». С главным инженером и прорабом соревновались в сгибании монтажных петель ударами кувалды: он — за 14 ударов, главный — за 17.

После ужина начинаю писать поздравительные открытки своим женщинам. Но приходит Тимошин Олег и представляет нам Наземкина — начинающего поэта из Ларги, — работающего, как и положено начинающим, — кочегаром. Олег расспрашивает поэта, как его обворовал сосед по комнате, и уходит, оставив его на ночёвку. Тот долго рассказывает, как он с коллегой Нальковым готовил выступление своей агитбригады к конкурсу… Разговоры утихли только после Лёшкиного окрика, и я принялся сочинять поздравления…

…Утром в 7 часов беру открытки и бегу на автобус, а он не торопится. Только, когда пришла кассирша «Аэрофлота» и дала добро, мы трогаемся. На почте обегаю все двери, — никого нигде нет. Сую открытки в почтовый ящик. Обратно — на попутном «Магирусе» — до развилки. В столовой занимаю очередь и иду в отдел кадров.

— Составил приказ вчера и отдал его Алине, — «порадовал» Серёгин. — Зайди в 9, когда она придёт.

— Да? Ну, тогда мне надо идти на работу, — сказал я и подумал, как у них всё «согласовано»!

…В кузнице главный рассказывает, как ночью поймали машину за забором, причем вор с запчастями удрал.

— Пишите, ребята, кому чего не хватает, — предлагает он. — Сколько нужно магнето?..

Боря просит написать про стартёр для ЗИЛа и про стёкла на габаритные огни. Я напоминаю о своей машине:

— Можно написать про крестовины?

— Нет, этого нельзя, — отрезал начальник…

Получаю от него задание помочь Коле, а после обеда — браться за кабину.

С Колей мы быстро поставили амортизатор, я собрался идти в отдел кадров, но призадумался. На ту беду прибежал Омаров.

— Ты чего не делаешь кабину? — набросился он.

— Так послали же к Коле! Закончу с ним, тогда займусь кабиной…

Главный даёт нам в помощь сварщика Витю Авдеева. С ним мы ворочаем кабину.

— Нам не нужны никакие жестянщики, — твердит Вяковлев. — Тут все просто: варите понемногу…

До обеда сварили два шва.

Обедал дома Лёшкиной консервированной колбасой. Пытался вздремнуть, но Гоша предложил чай с шоколадным маслом, и я не устоял. Вовка, ожидая появления на прилавке финской куртки, ещё не вернулся из магазина.

На работе Витя кое-что варит, входит во вкус, но ему, как и мне, многое не понятно. В 15 часов он откладывает горелку.

— Варить неохота, — бросил он. — Пойду за брезентовым костюмом. Продолжим в 16 часов!

Я решил сходить в «особняк» к Люде, но, не дозвонившись ей в редакцию, возвратился к кабине. Попробовал заваривать трещины в тонком железе сам, но лишь прожёг дырку. Получаю потом выговор от сварного:

— Сгорит горелка, и не заметишь! А стОит она!..

Работаем до 16:45, и я ухожу домой.

Райлин приходит в новой куртке, но озабочен проблемой: ему предстоит объяснить Степанову, как он из-за куртки прогулял работу. Вожусь с подарком от женщин ОГМ — электробритвой, делаю тонкую отвертку, чтобы разобрать и посмотреть, почему из подарка идёт дымок. Лёшка кормит меня яичницей с колбасой. Просит вписать в его удостоверение стропальщика «четвёртый разряд». Гошка ложится отдохнуть перед репетицией…

Светка не пускает Лёшку к Вале Селивановой на свадьбу, и он уходит со скандалом. Нонка Половинко пьёт у нас чай и поручает Светке узнать о «вторых подъёмных». Рассказывает мне о своей маме. Она у неё кондуктор в троллейбусе, «то есть — контролёр». А брат её — громила, — выше и толще Синаева. За драку сел в колонию.

В 8 вечера заходит Вова за гитарой.

— Почему не в клубе? — спрашивает наигранно строго.

— Я болею. У меня продолжается насморк с левой стороны.

— Я тоже болею, но кто поверит?..

В 21 час заходит Синаев и спрашивает для порядка, где Лёшка.

— Он на свадьбе Валечки… — сообщаю я.

— Ну, тогда я у вас хоть газетки почитаю, а то моя пи*да ничего не приносит.

С этого момента я пытаюсь заснуть. Но несколько раз забегает Виктор, нервничает, спрашивает каждый раз, как жизнь, кто чем занят. Наконец, забирает ведро воды и уходит.

В полночь — я у Адонина в предвкушении печати. Он, как всегда, тянет «резину». В первом часу печатает снимки передовиков для Красной площади, потом — тренировку Виктора в проруби.

Степанов, видя мои страдания, угощает свежим чаем. Наконец, сажусь печатать и я.

— Только 5—10 снимков, не больше, — просит Лёня.

Меня тошнит и мучает странная одышка. Что за чай мы пили? Влад тоже не может заснуть целый час, просит разбудить его в 3 часа.

…Печатая фото, я высказал идею о создании фотолетописи отряда. Лёня только поиздевался над этой идеей… К пяти утра мы отглянцевали все снимки, и я ушёл спать.

В среду 3-го на работе меня опять не замечают. Идёт маленький скандал на высоком уровне. Осимчук и Сученко считают, что подъёмные краны распределили неправильно.

— Как написали разнарядку, так я их и отдал, — говорит главный механик.

— Сейчас поедем по объектам, — заявляет главный инженер. — Где кран простаивает, там и заберём.

Шелков выскакивает из бытовки обиженный и — к главному механику:

— Ну, давайте, давайте мне ЗИЛ, раз К-161 занят. Давайте всё, что вам не нужно!

…Я слоняюсь по двору. Омаров излагает план:

— Сейчас Чекурин должен отрезать бензорезом лист железа, чтобы сварить расширительный бак для отопления дома Сученко, а потом займется кабиной.

Однако, сначала Чекурин заводит с Удяковым САК, потом меняет на нём аккумулятор до 10 часов. В 10 исчезает, как оказалось, — за пропановой горелкой. Появляется в 11 часов. Я с Витьком рихтую кабину, но Чекурин посылает меня за метром в слесарку. Пети в слесарке не нахожу и присоединяюсь к слушателям смрадных анекдотов.

Собрались: экскаваторщик, усатый и Костя Матёрый. Костя откровенничает о том, как однажды упросил соседку отдаться, посулив ей пять рублей, но использовав её в меру своей похоти, так и не расплатился. Толик — о своём друге, который в школьные годы жил у учительницы и соблазнил её. Костя добавил анекдот о муже, который любил помогать тёще…

Метр мне никто не даёт, и Омаров выпрашивает у Жука линейку вместо метра с условием, чтобы я тут же её вернул. Начинаю размерять железо. Когда спрашиваю у Чекурина, сколько нужно добавить на шов, выясняется, что в записке накарябаны другие размеры. Черчу камнем на железе контур, а Авдеев пробивает его зубилом. Наконец Чекурин начинает резать железо, но что-то у него не получается, и до обеда он так ничего и не сделал.

Дома Лёшка пичкает меня глазуньей с жареной колбасой, но я отказываюсь, будто есть не хочу.

С обеда я опаздываю на 20 минут, так как обрезал фотографии и заряжал в аппарат плёнку. Снимаю в ОГМ всех подряд для сборной виньетки к восьмому марта. Старался снимать незаметно, но бульдозерист-балаболка всё же увидел.

— Ах ты, композитор, — поддел он. — Да у меня таких фотографов полный вагон!

Многих удаётся снять незаметно, но больше в профиль. При этом успеваю возиться с кабиной. Приходят оба главных.

— До сих пор железо для бака не разрезано?! — удивляется главный инженер. — У меня же дома сейчас сварщики работают и ждут!

— Ну, что я могу сделать? Не режет горелка и всё, — бормочет Чекурин.

— Скажи, что не хочешь. Давно бы уже сходил в РПБ на гильотину.

— А что, я знаю там кого-то что ли?..

Начальники уходят в РПБ договариваться о кройке железа. Мы варим в кабине все мелкие швы по указанию Вяковлева.

— Жестянщиком тут быть не обязательно, — уверяет он. — Нужно варить и варить вокруг, собирать все осколки, постепенно всё само встанет на свои места…

…Пробежал в центре по магазинам в поисках альбома для фотографий к дню рождения Виктора. В книжном магазине альбомы слишком большие. В «Пионере» нет никакой выставки книг и картин. Иду злой обратно в книжный. Покупаю большущий альбом…

…В 19:30 ко мне заходит уже весёлый Адонин. Клеим с ним в альбом фотографии и подписываем их с претензией на юмор. Лёня расходится, делает шаржи и напоследок — подпись к фото Катерины с автографом. К 8 вечера всё было готово.

В 20:30 захожу к Виктору, поздравляю с днём рождения и вручаю фотоальбом. Он наливает штрафную коньяка. Все смотрят альбом и расписываются на первой странице. Аничкин был уже хорош. Он и до этого был на взводе: Иосиф и Алина объявили ему презрение, когда он назвал чушью агитку, которую они готовят к восьмому марта, и отказался заниматься в студии.

Меня кормят, поят, но в 10 вечера становится скучно, и я ухожу спать. Не обошлось и без драчки. Отличились Копель и Владимирский.

На следующий день Гоша встаёт с больной головой и обещает всем «больным» дать опохмелиться из собственных запасов. Выпиваем по рюмке коньяку и идём в столовую. На разводку на работе опаздываю. Идём с Витьком к своему сварщику. До девяти курим.

— Пока начальство суетится, надо отдыхать, — рассуждает Чекурин. — Когда придёт сюда, надо работать.

Помогаю парням заваривать кабину. Витя рихтует, Чекурин варит.

Иду искать Половатюка, но у кузни встречаю Омарова, который тоже его ищет.

— Ну, как дела? — спрашивает.

— Хреново.

— Что так?

— Да, не специалисты мы.

— Ну, и что? Есть руки, ноги, голова. Делай, пробуй, учись. У нас ведь нет жестянщика. Вот и осваивай это дело. Это же первая твоя кабина?

— Да, других пока ещё не было.

— Вот, и ещё будут, — уверяет он, полагая, что на большее мне нечего рассчитывать.

До обеда возимся с кабиной с короткими перекурами. На обед — чай с салом. 10 минут — на дневник. Остальное время — зарядка плёнки в фотоаппарат.

Во второй половине дня Омаров окликнул:

— Пойдёмте в бокс, там упало что-то, надо поднять.

— Аппарат только заправили карбидом! — отказывается Витя.

— Ну, смотри! Сам на премию «напрашиваешься». Сделали мы так уже одному. Два раза отказался выполнить поручение… — постращал Омаров, и Витёк поплелся за нами.

В боксе с кронштейнов свалилась труба с радиатором. Засовываем её обратно.

Дома берусь за конструирование электробудильника. Все с нетерпением ждут его пуск. Каждому даю послушать его работу. Тут же Гоша «насилует» меня с песней «Неистов и упрям».

В 9 вечера захожу в балок бригады Степанова. Лёня собрался проявлять плёнку, и я захотел к нему присоединиться. Влад попросил меня об одном деликатном деле.

— Передай записку Люде для Инны, чтобы она знала, — завтра на свадьбу я точно не приду, — прояснил он содержание записки.

Понятно, производство превыше всего… Или… он придёт в другое место?..

Пока Лёня разводил проявитель, у нас в балке Матюшин, Винету вместе со мной ели, как звери, мели всё, что принесла Светка.

В 23 часа Лёня, наконец, залил проявитель в мой бачок и через полчаса выдал мне плёнку. Приходит Вовка, и Степанов отправляет его в ночное на Турьян для разогрева битума. Сегодня у них был первый день изолировки трубы. В полночь промываю плёнку «ОГМ» и пишу дневник: 2-е, 3-е, 4-е марта до 2-х ночи.

Глава 22

Репетиция женского праздника. Час для разговора. Мимо собрания. Юбилей бугра. Футбол на снегу. Свадьба в ДРСУ. Жареные рябчики. Чеканка по меди. В леднике.

После ночной печати Адонин спит и в редакцию «Авангарда» не торопится. У меня на работе главный куда-то уезжает. Вяковлеву и Омарову — не до нас. Чекурин заводил свой агрегат с 9-ти до 10 часов.

В бытовку зашёл Омаров. Я дремал на скамейке, лёжа на спине, Витёк — в «космическом» кресле.

— Почему не варите кабину? — спросил механик, но ответа не дождался, а быстро заговорил. — Кто принёс сюда кислородный баллон? Вы знаете, что от соприкосновения с маслом он жахнет?!

Мне стало не по себе: один машинист принёс для сварки трубу от гидравлики, и масло из неё как раз попало на баллон. Вытащив баллон на улицу, я занялся обустройством своего железного шкафчика для одежды: изготовлением дверки, заготовкой петель для замка.

На обеденном перерыве читаю рассказ Сюзен Хилл «Немного музыки и танцев». Появился Гоша.

— Заходил ли Вова? — спросил он.

— Я его не видел.

— Весь битум, что он топил ночью, сгорел. В бочке, на боку, была деревянная пробка, она сгорела и выпустила весь битум. Причём, Степанов видел эту пробку, но не додумался, что Вовка может так кочегарить…

На работе делаю полки из ДСП для своего шкафа. Врезаю петли, вешаю замок. С 15:30 в кузнице воцарилось тягостное ожидание предстоящего события. Половатюк рассказывает, кому из женщин — какой подарок… «Именинницы» же приглашают нас к столу только в 17 часов.

…Мужики стояли и сидели за столом в два ряда, питьё и еду передавали через головы. Смотреть на это было смешно, и я, приняв рюмку водки, направился в ближайшую баню, на автобазу. Передо мной шёл мужик, тыркнулся в дверь, но она конечно, была заперта. Странно было бы сегодня увидеть её открытой…

У «свердловского» магазина спрашиваю кого-то о бане. Говорят, сегодня — женская. Решил дождаться дежурную у бани, вдруг впустит меня на 20 минут. Подъехала водовозка, и я попытался действовать через водилу.

— Поговори с теткой, шеф, — начал я. — Ну, очень хочу помыться!

— Ага, таких, как ты, много, — проворчал он. — Она две смены работать не будет. Вот была бы тут твоя жинка, ты бы ей тоже не разрешил работать за бесплатно…

Я был злой до чёрта, в хмельной голове громоздились планы борьбы с баней. В таком настроении дошёл до городской бани. Горячей воды не было, но, всё же, меня пустили под еле тёплую. Злость моя усилилась до предела, однако, прохладная вода помогла успокоиться.

На обратном пути зашёл в «особняк» в отсутствие хозяйки. Выпил глоток оставшегося бальзама и решил вздремнуть. Только я прибрался, зашёл Степанов и попросил поесть. Ставим самовар, жарим колбасу. Зашла и Инна, как раз тогда, когда у большого заварного чайника отвалилось дно…

Она была не в духе. Нервно похохатывая, отчитала меня за пропажу какой-то книги. Сказала, что сбежала от пьяных мужиков из «Мосгипро», где, правда, были и нормальные люди…

— А не знаете, где Людмила? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Инна рассеянно. — У родных наверно.

Появление Инны в качестве «беженки» выглядело весьма естественно. Даже, когда Влад попросил меня на кухне оставить их на часик для разговора, я ничего «такого» не подумал.

Сходил к старому дому Коротич, но там Люды не было. Придя к Мормоновым, совсем не удивился, застав её там. Дальше вопроса, почему же она не дома, я не пошёл… Пили давно, поэтому многие были уже в кондиции. Танцевали на гвоздях, вылезших из пола. Владимирский чинил сапог Люде. Ароныч пытал Люду, прижав к стене:

— Где Инна? Хотя, можешь не говорить, я знаю…

Имел ли он ввиду её бегство в Новолендинский или в комнату Люды, — не известно. Около часа ночи пришла Инна. К тому времени Ароныч, танцуя с Людой, заваливался на пол вверх ногами…

По дороге домой у Люды началась истерика. Проскальзывали слова: «уходи», «гад» и даже крепче… Только после сумасшедшего акта она успокоилась и вскоре заснула.

…Лишь утром я сообразил, где вчера я должен был найти Люду… Проснувшись, она начала перебранку, посыпались упрёки и намёки на мою несостоятельность. Не поверила, что нас заставили сегодня, в субботу, выйти на работу…

Дома в 7:45 все спали. В вагоне Степанова — тишина. У них нет работы, не дают бетон.

В ОГМ, в бытовке, — Лешников, мужики с «Кировцев» и крановые чего-то ждут. Понимаю, что на этом мой рабочий день закончился.

Дома ложусь спать, но ребята не дают: начинают ходить взад-вперёд. Приходит Синаев с Глыбой, зовут Лёшку на охоту.

В 12 часов захожу к Степанову. В их балке — Танька Жарина, Матюшин и Лёня. На торжественное собрание, посвященное 8 Марта, никто с фотоаппаратом не пошел. Ароныч, придя с него, поставил Лёне на вид, будто какой начальник. Я что-то пою, Татьяна подпевает и неплохо…

Дома пишу дневник. Жду до 16 часов, когда обещали дать свет. Глажу брюки и остальные вещи. Заходит Выгорнов с двумя бутылками «Варны» и начинает отмечать свое 30-летие, которое случится только послезавтра.

В 17:30 еду в «рыгаловку», где проходит свадьба девушки из нашего отряда. Свадьба идёт тихо и по плану. Тамара большая и Тоня сажают меня с училкой Альбиной Дерак. Говорим с ней о шефстве нашего отряда над школой №2. Она передаёт привет Серёже Горчакову и просит, чтобы он навещал.

Много пили и плясали. Играл ансамбль клуба ДСРУ. К полуночи пришёл автобус за новобрачными и гостями. Выхожу на улицу и… попадаю на Коротич, будто она меня поджидала… Мирно идём к ней домой и вскоре ложимся спать.

…В воскресенье, проснувшись в 10 часов, вяло выясняем отношения. Оказывается, я никуда не гожусь: пошляк, циник, мерзавец и тому подобное. После одного обоюдосладкого окончания я становлюсь немного лучше, но, всё равно, меня «уже надо менять, расставаться насовсем».

На прощание прошу чего-нибудь поесть. В 11 часов, позавтракав, еду домой. Все ребята собираются на футбол. Команда противников не появляется, и наши играют не поймёшь с кем. Придя домой, занялся принесённым с сопки багульником. По совету Лены Протановой, чтобы он быстрее зацвёл, использую кипяток и марганцовку.

Гошка снова уходит на заснеженный стадион. Оказывается, противники явились. Немного погодя, и я иду смотреть игру. Гошкина сборная проигрывает 0:1. Он старается и отыгрывает один гол. Приходит ещё одна команда из бригады Сенякова. Игра затягивается, и я ухожу.

Дома злой Гошка ищет свои 10 рублей, всё летит вверх дном. Вчера он напился с Выгорновым и куда-то их засунул. Я переставляю цветы на стол, подальше от его шмона. Собираюсь делать лампу в подарок Люде. От станочной лампы с трудом отдираю краску, смываю масло.

Собираюсь на свадьбу в посёлок ДСРУ. На рейсовый автобус опаздываю и долго жду на стрелке попутку. Не дождавшись, решаю добираться пешком через мост.

После моста меня — пижона с ветками багульника в руке — потянуло пройтись по рельсу, ибо по шпалам идти было неудобно. С подошвы правого ботинка снег стер, а с левого — не успел. Наступив им на рельс, тут же сел, «выбрав» самое замасленное место на нём.

…Легко нашёл улицу Янкутскую, 29. Войдя в ворота, наткнулся на Коротич, которая шла с кормом для «злой моськи». В доме все бегали, суетились и внимания на меня не обратили. Всё же некоторые вглядывались с удивлением: что-то такое знакомое, но откуда? Меня просят выпить «штрафную» — полный фужер водки, что я делаю совершенно естественно и без шума.

Потом — танцы в тесноте, фотографирование и болтовня. Хозяева приглашают всех в клуб ДСРУ-1. На территорию ДРСУ пускают не всех, но нас подвозят двое парней на «Москвиче». По дороге мы орали песни, но замолкли, когда чуть не наехали на двоих совершенно нетрезвых солдат стройбата. Попадаем на конец концерта художественной самодеятельности. На сцене тот же ансамбль, что вчера играл на свадьбе в «рыгаловке», выдавал те же вымученные пьесы.

От жениха, Антона, узнаю, что в ДСРУ работают 300 человек. Из них 80 женщин — рабочие, мужики — всё больше механизаторы и высокоразрядные рабочие. В перерыве меж танцами жених угощает сухим вином и яблоками. К этому подключается директор ДСРУ Шульц — любитель поболтать и выпить. Случайно замечаю, что молния на брюках у меня не работает, и вообще вид ужасный. В 21 час иду домой в одиночестве. Коротич ушла с Островцевой ещё раньше.

Прибыв домой, крашу рамку для фотографий и ложусь спать. В 1:30 меня поднимает пьяный ор Вовы, который поносит всех, а особенно достаётся мне и Лёне.

Ухожу к Степанову. Влад читает детектив, даже при красном фонаре, когда мы с Лёней печатали. Делаем несколько снимков для «Рабочего Авангарда», а потом — пару снимков мне.

8 марта Степанов читает до 7 утра, пока не заканчивает всю книгу. Продолжаю печатать до восьми часов. Глянцеватель не нашёл и решил лечь спать. В 13 часов зашёл к Лёне. Он только что включил глянцеватель. После него я отглянцевал почти все свои отпечатки и пошёл в магазин за шампанским.

В 14 часов поздравил Алину с Восьмым марта, подарил ей почти расцветший багульник и семь фотографий. В 16 часов, выпив с друзьями шампанского, беру весь багульник, фотографии и еду к Мормоновым. У редакции встретил Олега, Соколова из «Мосгипро» с подругой. Зашли в «Юбилейный», но выпивки не обнаружили.

Степанов покупал сладости для молодой матери с Кудыкты и ушёл навестить её в роддом. Мы с Коротич пришли к Мормоновым, открыли дом, расположились, скинулись с Олегом, и я собрался на поиски спиртного. Пришли Владимирский, Адонин, Степанов, но никто идти со мной на добычу вредных напитков не захотел. Зайдя в магазин у «Строймеханизации» и ничего не купив, предложил друзьям свою бутылку шампанского…

Хозяев не было, стало скучно, и мы с Людмилой ушли к ней. Посмотрели «Кабачок 13 стульев», и я уговорил её вернуться к Мормоновым. Хозяева только что пришли и начали жарить рябчиков. Пока они жарились, мы с Лёней обыграли в карты Соколова с Людой.

За столом царило веселье, хотя птица не удалась. Поём песни. Лёня с Аронычем талдычат всё больше о фотографии. Расползаемся заполночь в разные стороны. Мы идём домой к Людмиле… Читаем с ней газеты, она мажет мне спину горчицей вместо горчичников. Засыпаем под утро…

Во вторник у ворот ОГМ свирепствовало ГАИ. Чекурин приходит к 8:30 едва живой. От нечего делать берусь за подарочную лампу. На медном листе — будущем плафоне — чеканю беспорядочно её инициалы в большом количестве.

В 11 часов отпросился к врачу. Гаршина послушала мои лёгкие и сказала, что в них ничего не слышно. Рекомендовала греться.

Придя на работу, получаю задание: сделать прицепное устройство к саням для перевозки льда. Понимая, что для этой работы, кроме меня, надо задействовать и сварщика, продолжаю заниматься своей поделкой: устанавливаю патрон в плафон. Вдруг у Омара щелкнул «поворотник», и он направляет меня в помощь Ивану на ремонт «РАФа».

Ставим прокладку на выходной коллектор. Лежим под машиной, снимаем рулевые тяги… Едва дотянул до конца смены: с желудком совсем плохо. Дома сразу лёг болеть.

В 19 часов явилась масса народу: пьяный Выгорнов, Синаев, Глыба… Слушаю пустую болтовню Вовы.

— К свадьбе я отношусь творчески, — куражился он. — Задумал было жениться, а потом передумал…

Ищу выключатель для лампы, пишу дневник почти до двух часов ночи.

…Утром нас будит грохот электробудильника — мощный пожарный звонок, подключённый к будильнику через реле. Мошкин его выключает и спит дальше…

На выходе из столовой меня догоняет Влад и просит приварить ручку к мастерку. Я, конечно, соглашаюсь, но не знаю, когда удастся упросить газосварщика.

…Подхожу к бытовке, а из неё вываливает народ, как дым из трубы. Вяковлев всех выгоняет, и мы идём в кузницу, ибо на улице —32°.

Спрашиваю у Омарова:

— Заниматься своей кабиной или помогать Ивану разбирать рулевые тяги?

— Иди на бульдозер к Алексею Сирицыну. Срочно, — говорит он.

Я понимаю, что особой срочности нет, поэтому иду мастерить свой плафон. Чекурин объясняет, что для сварки медного листа нужна латунная проволока и нашатырь. Значит, придётся крепить плафон к лампе на винтах…

Всё же, сначала помогаю Сирицыну. Отворачиваю гайки крепления катков рычагом из длинной трубы. В работе участвуют Леднев и сам Алексей, потерявший недавно свою шикарную куртку (шотландку) во время могучего загула. До обеда сижу в бытовке, слушаю рассказ зашедшего за болтами Синаева, о том, как он отвоевал в магазине последний радиоприёмник.

…После обеда Омаров отводит нас на ледник запускать насос. Видимо, лёд продолжают заливать водой, увеличивая его объем. Очистили один насос, только взялись за второй — Омаров посылает меня на помощь бульдозеристу Ткаченкову.

Ткаченков направляет меня снять с «какого-нибудь» прицепа подшипник. Омаров находит прицеп, дает ключ 50х55. Я достаю подшипник и несу его Коле. Но он заявляет, что ему нужна ещё обойма подшипника. До 17 часов — безуспешные попытки снять ступицу. С помощью Чекурина удаётся вывесить мост, но сбить ступицу мы смогли лишь с Ледневым, колотя двумя кувалдами. Когда выбили, наконец, обойму подошёл Ткаченков и сказал, что уходит домой…

Относим с Витькой инструмент к бульдозеру, где его брали. Нас встречает его хозяин с заранее выпученными глазами и открытым ртом. Матюги полетели, как только он увидел, что у маленькой кувалды подгорела и обломилась ручка. Мы огрызаемся для порядка и уходим восвояси.

Дома берусь доделывать плафон. Райлин заставляет меня идти за водой к водовозке будто бы сегодня — моя очередь. Я принес два ведра, но больше не пошёл. Мошкин уходит на партсобрание. Гоша рассказывает, как Падикин, Докторов и их мастер вдохновенно пресмыкались перед заказчицей, приехавшей на трубу, — женщиной крупной, красивой и очень серьёзной. Затем, с моей гитарой он уходит репетировать к Горисову.

Я занимаюсь лампой: собираю детали, и к 10 вечера она была почти собрана. Начинаю готовить речь о выступлении Брежнева, напечатанной в газете. Знакомлю Митю с Олегом и оставляю их рассуждать об «идеологии и импрессионистах двадцатых годов».

…Вычитал в КЗОТе статью о том, что переводить сотрудников на другую работу можно лишь на один месяц, к сожалению, поздно…

Глава 23

Отощавший коллега. Утренняя фотопечать. Часы «срезали». «Чудо» -лампа. Речь именинника. Дом «Хи-хи». Могучий «ёрш». Посетители больного. Бампер «Магируса». Поиски ключа.

…Подъём в четыре утра. Чай с маргарином, дневник — до 6:40. Гремит будильник, кто-то его выключает, и в салоне по-прежнему — тишина и сопение. Первым поднимается Гоша. Когда я уходил, Лёшка лежал, но с открытыми глазами. Володя совсем не реагирует на будильник.

На улице Владимирский подсказывает:

— Помог бы своему коллеге, а то он совсем отощал, одна борода осталась.

Захожу за Лёней. У него стоит фотоувеличитель «Крокус» (из «Главмосстроя»), лежат фото, недавно снятые в походе, и повторы старых снимков. Сопровождаю его в столовую…

На работе, из руководства — один Омаров.

— Что ты тут делаешь? Должен быть там, — кивает он в сторону ворот.

Не рассуждая, иду на ледник. Помогаю выбить Коле и Вите обоймы подшипников из ленивцев бульдозера. Начинаю снимать пускач. Ещё надо было поставить прокладки к системе охлаждения, поменять карбюратор на пускаче. Греться ходили к костру внутри ледника. Уже по застывшему ледяному полу ползал «Катерпиллер» и ковырял клыком лёд и землю под столбы. Плотники же работать не особенно торопились.

К обеду мы свою работу закончили. В бытовке сварщиков взял защитный колпак от баллона. Обстучал на нём плафон, и он приобрёл цилиндрическую форму.

Во второй половине собираю пускач, ставлю на него карбюратор. Пускач заводится сразу. Пока Коля терзает дизель, мы с Витей берёмся за гусеницу.

Омар даёт новое задание: переставить прожектор с одного место на другое. Спрашиваем Чеботарёва о наличии электрика, который должен бы это делать, но он о нём первый раз слышит. Матёрый, сидя в кузнице, страдает, от безделья. В 16 часов можно было идти за зарплатой, но я не пошёл. Сидим в кузнице, считаем, кто сколько часов отработал.

…С Лёней договариваюсь печатать ночью. Дома никого нет, крашу лампу нитрокраской и собираюсь спать, но не успеваю: в 1:30 я должен быть у Лёни. Степанов сидит с бумагами, просит подождать ещё. Я соглашаюсь ждать ещё час и ложусь спать. Он будит нас — через два. Готовимся к печати до четырёх. Лёня печатает себе и глянцует, я ассистирую. Ближе к утру печатаю свои фото с Нового года в одиночестве…

В 7:40 захожу в свой вагончик. Все уже проснулись, но, как всегда, выясняют, когда звонил будильник, сколько времени точно, ищут виноватого. Я уверяю, что виноват лишь тот, кто не завёл будильник. Съедаю два яйца, кусок сырка с чаем.

На работе, в бытовке — галдеж. Сашка Гаврилов с «Беларуси» ставит ультиматум Вяковлеву.

— Часы посрезали, наряды не дают, — говорит он. — Да и какие могут быть наряды, когда работа такая, что больше стоишь: грузить лёд в ящик и ждать, пока «Кировец» его отвезёт!.. Или возвращайте почасовую, или я ухожу…

Его поддерживает крановщик Половатюк.

— Нас с февраля перевели на «сделку», а нет ни норм, ни расценок, — возмущается он. — Как так можно работать?

— Был я у Плутановой, в ОТиЗе, — оправдывается Омаров. — Она заявляет, что было указание Падикина: часы переработки всем «срезать».

Вскоре — легки на помине — появились: главный инженер, Падикин, Сорочин, Иванцов. Падикин «извивается ужом».

— Никакого распоряжения я не давал. Все часы оплатим, идите работайте, ребята, — проговорил он, будто всё уже согласовал с бухгалтерией. Для убедительности записал, у кого сколько часов «срезано» и ушёл «выяснять».

«Срезали» у десяти человек от 30 до 150 часов.

Омар хотел дать мне какое-то задание, но Вяковлев перебил его.

— Отрежь в РПБ полосы 3-х мм железа, — сказал он, — и свари их вместе, как балку, под пол кабины.

Витёк даёт мне бумажку с размерами. Иду в РПБ, нахожу лист железа и отрезаю на гильотине полоски. До обеда сварщики были заняты.

Захожу домой, чтобы собрать лампу. Дома были Гоша и Вова: не смогли утром за час собраться на работу и теперь прогуливают. Изучаю свой расчётный листок: за январь — 62 рубля, за февраль — 56 рублей. Возвращаюсь в бытовку.

Вяковлев просит Витю сварить мои железки. Он их сваривает, я сравниваю получившуюся балку с остатками старой, сгнившей. Оказалось, сначала нужно было полосы согнуть по лекалу, то есть, теперь придётся изделие разрезать и собрать по новой. Витя был «занят». Чекурин ушёл в 16 часов, и Витя исчез вслед за ним. Мне остаётся заниматься своей «чудо» -лампой…

…Вечером в клубе — общее собрание. По его окончании меня подзывает Иванцов, уточняет обстоятельства моего понижения в разряде, обращается к Плутановой, чтобы разобралась, а меня просит держать его в курсе…

Дома Люды не оказалось, оставил свой подарок у её двери и отбыл домой.

В субботу встаём с Лёшкой за два приема: сначала в 8 утра и окончательно — в 10:30. Остальные — на работе. Завтракаю, чем бог послал, в свинарнике, оставленном Гошей и Вовой. Пишу дневник, записываю на кассетник свой романс — посвящение девушкам отряда.

Пришёл Синаев и выдал маленький сюжет для детектива: руководитель его группы на службе в Москве доложил «куда надо» о «контакте» нашего судьи с американской подданной Олей, 39-го года рождения. Сейчас его «таскают»…

Гоше пришла телеграмма от матери: «Гоша, почему молчишь?». Причём, вчера он выслал ей 100 рублей, то есть, перевод ещё был в пути…

К 14 часам Гошка собирается на футбол. Идём с Лёшкой болеть за него. Адонин тоже «болел», как заводной кричал на морозе ахинею, рискуя простудиться. Гоша закатил гол в пустые ворота и не забил ещё два верных.

…Огонёк зовёт на день рождения Митяя. В 20 часов собрался основной состав нашей компании с девушками из «шкатулки». Иосиф зачем-то притащил незнакомого нам Володю из калининградского ЛОВД.

…После третьей рюмки Митя начал свою речь. Начал, как обычно, издалека, из такого далёкого, что так и не пришёл в пункт назначения.

— Центр растёт, а бедная периферия — нет, — трагически начал он. — Эвенки так и остались за бортом культуры…

Разгорается диспут о расовой дискриминации. Олег выступает её приверженцем.

— Эвенки ни на что не способны, кроме питья водки, — уверен он.

— А народные художники, музыканты тогда откуда берутся? — попытался возразить Гошка.

— Они с молодости отрываются от Родины и уже не могут туда вернуться, заражённые цивилизацией, — пояснил, скорее запутал нить разговора Иосиф.

Через несколько тостов Митя опять, но с бОльшим трудом, привлёк общее внимание и продолжил было мысль о никчёмности провинциальных городишек. Его речь благополучно прервал широкой и красочной иллюстрацией Иосиф, рассказывая о недавнем посещении Благинска.

Митяй попытался воспользоваться правом именинника ещё раз и продолжить свою мысль, но этого не допустили. Иосиф начал разыгрывать интермедию «взятие Перекопа» и совсем «уел» Олега Тимошина. Мы обыгрываем предмет: крышку от кофейника, и Йося остаётся доволен своими воспитанниками. Является Вовка, находит гитару и начинает изливать на нас свой репертуар. Много и без толку говорим, пытаемся танцевать в тесноте под магнитофон. Расходимся в 2:30.

14 марта, воскресенье. Подъём в 10 часов. Лёшка уходит на ледник. Гоша собирается на футбол, но вбегает Лёня и начинает уговаривать его выступить за трест в хоккей.

— Футбола не будет, — уверяет он. — Команда Степанова похмеляется!

Но Гоша упирается и идёт на поле. Поле оказывается пустым, и он возвращается. Собирается идти на хоккей в моих валенках, но я вовремя их забираю.

Сидя дома, разобрал, почистил свой «Зенит». С Лёшкой и Синаевым рассуждаем: идти в магазин или нет. В 16 часов скидываемся по пять рублей. Пока рассуждали, шампанское в магазине закончилось, а что-то другое надо искать в городе… Гоша приехал с хоккея, но настоящей игры не было, скорее — «фигурное катание». Тем не менее, он остался доволен и записался в сборную треста.

…Надумал писать письмо Лере. Собирался долго, долго писал одну страницу ни о чём. После 20 часов зашёл в дом «Хи-хи», как прозвали вагончик Влада и его команды. Лёня в драной тельняшке буйствует над коктейлями. В углу Лена Рыжова обняла сидящего Влада коленями, и в ответ на её жаркую нетрезвую речь ему остаётся лишь согласно кивать головой.

Посылаем Фрола с Владимирским за коньяком. К 9 вечера иду к Люде в «особняк», но у неё никого нет, и я возвращаюсь ни с чем. Лёня собирается печатать фотографии, и для начала мы выпиваем по порции его коктейля: шампанское с водкой. После такого «начала» печатать я был не в силах и ушёл спать.

В понедельник утром Вяковлев направляет меня на ремонт кабины. Целый день привариваем с Витей листы к поперечному швеллеру под полом, хватаю «зайцев», колочу, загибаю кромку листа. До обеда сделали одну половину пола, после — другую, меньшую.

Дома пишу письмо Лерке. В 22 часа захожу в вагон «Хи-хи». Здесь ничего не происходит, если не считать, что Лёня делает крепкий коктейль с сырыми яйцами. Однако, пить его было весьма трудно, поэтому ожидаемых восторгов автор не услышал…

Райлин уходит в ночную смену, чтобы разогреть битум к 8 утра. Я дописываю письмо и ложусь довольно рано.

…На работе главный направляет меня на помощь Сергею Поломатюку. Требуется провернуть крестовину и помыть старую коробку передач. Я сразу занимаюсь костром, который Сергей просит разжечь у машины и который потом мешает ему своим дымом весь день. Захожу домой за щёткой и к обеду без единого перекура отмываю КПП и проворачиваю крестовину.

После обеда занимаюсь паяльными лампами и продувом топливной системы «Кировца». С трудом, с десятой попытки, с помощью коллег удаётся завести этот трактор. Однако, оказалось, что у него не работает тормозной насос, значит, придётся его разбирать. Главный приказывает мне заняться своей кабиной. Я напоминаю ему о замене крестовин. Наседаю на Витю, чтобы завтра сварил мне балку под пол кабины…

…В магазине есть полусладкое «Тамянка». Скидываемся дома по 3 рубля, закупаем в магазине пять бутылок и консервы. Выпиваем, как следует, и являемся в клуб на занятие студии.

Иосиф рвёт и мечет: после 8-ми вечера было всего 12 человек. Он уже собрался уходить, но его уговаривают остаться, раздевают, и он начинает урок с этюдов для агитбригады. Расходимся в 22 часа.

Дома выпиваем «Тамянки», и я ухожу «печатать», то есть, — в «особняк». Люда уже спала, в доме было холодно. Несмотря на сопротивление хозяйки, я привинчиваю свою лампу к журнальному столику и ложусь спать. В постели она долго болтает о своей и моей работе, о здоровье и прочем. Я не перебиваю её «заговОр», терпеливо жду, пока она привыкнет ко мне. Неожиданно она смолкает, очевидно вспомнив, что ночь не бесконечна, и резко переходит к основному…

…В среду с утра подходит главный.

— Сегодня занимайся только кабиной, — требует он.

— А что делать с «кривой» балкой?

— Вари. На месте подправишь… — думает он вслух…

Кое-как, после правки на рельсе, мне удалось приварить самодельную балку к малому полу.

В перерыве заснул так, что Гошка смог разбудить меня лишь «зверским» аккордом. Опоздал на работу на 10 минут.

Варим мелкие трещины и дыры по низу кабины, отвлекаясь на «левые» заказы: то на чью-то телеантенну из меди, для которой нужна бура, за которой нужно идти домой, то на пластины для ТЭНов…

Вяковлев заявляет, что за опоздание с обеда, я буду сегодня работать до 18 часов. Однако, мы заканчиваем в 16:40, разряжаем аппарат с карбидом.

Меня колотит лихорадка. Звоню Коротич из проходной автобазы, сообщаю, что заболел. Дома выпиваю аспирин и прошу ребят укрыть меня как следует. На меня наваливают одеяла, тулуп, и вскоре я согреваюсь.

В 20 часов меня будят знакомые женские голоса: Инна и Люда пришли навестить больного. Слава богу, мужики прибрались и расселись по своим кроватям. Пока я одеваюсь, Аничкин занимает дам светской беседой. Выхожу к столу с бутылкой «Тамянки». Гошка уходит к соседям, а мы выпиваем, причём, Коротич закусывает хлебом с солью. Я предлагаю на закуску Гошкину колбасу… Подлечив меня таким образом, дамы удалились…

Только мы закончили пировать, как явились с работы Вовка и другие ребята. Гошка вернулся в 22 часа с занятий в гитарной школе, и Лёшка набросился на него со словами:

— Перед женщинами хвост распустил, сопли пузырями, нос кверху…

— Это вы не умеете обходиться с приличными дамами, — заступился я за него. — Привыкли ко всяким шалавам!

Светка была здесь же, но виду не подала, очевидно, не считая себя «всякими»… Я вскоре заснул мертвым сном до утра.

…Утром без направления механиков иду за Чекуриным. Он варит перемычку-зажим для своего газогенератора.

— Начнём в 8:30, — обещает он.

Я смотрю, как в 8:40 он варит заглушку высокого давления, Гаврилову — нож из клапана дизеля, Половатюку — штуцер. Курит. К кабине подходим в 9:30. Варим задний бампер, притянув с помощью Вяковлева к полу, завариваем в нём трещину.

На обед заходит Адонин, пьёт со мной чай, листает «Легенды о Лазо».

— Это мой земеля, — объясняет мне.

Я читаю Синклера «Автомобильный король». Так и сидим до упора. Мошкин хоть и с ночи, но спит лишь до обеда и тут же уходит на ледник. Адонин хотел пойти с ним, но задержался с перезарядкой фотоаппарата и сунул ключ от двери не на своё место.

На работе опять чиним задний бампер и дверной косяк. Я повисаю всем телом на двери и чудом её закрываю. Серёга Половатюк приводит мужика с автобазы с разбитым бампером «Магируса», и Чекурин напряженно соображает, когда он сможет ему помочь. Вяковлев подходит с просьбой остаться после работы для утепления бокса.

Витя разрывается на части: режет бампер мужику, который для стимуляции посылает своего напарника за коньяком. Витя от выпивки по-деловому отказывается.

— Сейчас не надо, — говорит он не совсем уверенно. — Вот, когда сделаю!..

Они долго рихтуют кусок бампера, приносят ещё часть такого же бампера и так же его колотят и режут.

Я опять остаюсь без сварщика. Переворачиваем с ребятами кабину на лобовое стекло, и на этом заканчиваем.

В 17 часов Вяковлев собирает «орлов». Оказывается, нужно погрузить стекловату в прицеп, чтобы отвезти её в бокс. Начинаем грузить…

…У нашего балка сидят Вова со Светой, не могут найти ключ. Я тоже ищу и думаю, куда его мог деть Лёня. Первый, кто додумался, была Светка, а ключ с козырька над дверью достал Вова.

Прошу ребят чего-нибудь купить из еды и ложусь спать. Кое-кто хочет посмотреть фильм «Дерсу Узала», но его перенесли на 28-е, а репетицию перенесли на завтра. Сплю с небольшими перерывами: то Синаев заходит за своим ружьём и находит его в моём шкафу, то Горисов — за своей книгой, которую мне ещё не вернули, то Мошкин укладывается и материт свою работу.

В 3 часа ночи просыпаюсь, ужинаю ветчиной, пишу дневник.

Глава 24

Установка кабины. Борьба за Вову. Паралич на сцене. Инсценировка о Чили. Прыжок в цивилизацию. Тема — тоталитаризм. «Музыкальная шкатулка».

19 марта Гоша встаёт в 7 часов, убирает будильник и ложиться спать. После ночных бдений я немного вздремнул. На работу — бегом.

Сразу иду к кабине. Надо было подвезти к ней «телегу» — раму на колесах.

Подходим с Мишей к «телеге» и видим, что сперва надо убрать с дороги стрелу крана и дренажную трубу.

— Неплохо было бы позвать человек пять, — рассуждает Миша и исчезает.

С помощью рычага я убираю и трубу, и стрелу. Тут же налетает главный.

— Что делаешь? — тараторит он. — Взял у Сёмочкина колесо?.. Так бери.

Я и так не сижу на месте. Слава богу, Сёмочкин никуда не уехал. Снимаю колесо с машины Сёмочкина и ставлю на «телегу». Ждём, когда дадут свет, когда Витя заварит трос трелёвщика, чтобы тот утащил «телегу». Наматываем трос на барабан трелёвщика и на буксире отвозим «телегу».

— Отвёз «телегу»? — спрашивает главный.

— Отвёз.

— Ну, и что теперь?

— Нужен кран, кабину на неё ставить…

— 16-тонный кран что ли тебе давать? Бери людей. Видишь сколько здоровяков? — сказал он и обратился к Ильину: — Давай, бросай свои тросы, собери людей, и ставьте кабину на место.

Собираются «здоровяки»: Ваня с бурилки, три Вити, Ильин и я. Наваливаемся и с третьей попытки ставим кабину на раму.

Чекурин занят «Магирусом» до обеда и ничего больше не делает. Главный механик с главным инженером и Вяковлевым дважды приходят любоваться, как сварщик ремонтирует бампер «Магируса».

— Почему не варишь кабину? — механик обращается почему-то ко мне.

Отвечать на дурацкий вопрос мне смешно, и я молча ухожу…

Дома — чай, ветчинная колбаса, Эптон Синклер.

…Во второй половине дня Леднев предлагает свою помощь.

— Надоело мотаться без дела, сидеть у печки целый день… — сетует он.

Чекурин, наконец, занялся моей машиной: обрезает обечайку под дверью кабины, делает отверстия под болты задних стоек. Начинаем распирать кабину домкратом, так как передняя балка не попала на кронштейны.

Ждём, когда уберут отремонтированный «Магирус», болтаем с Ледневым о жизни. Он рассказывает, как пошёл за компанию со Славиком Длинным учиться в ДОСОАФ на шофёра, как на уборочной в армии выжимал из своего «Урала» 100 км/ч, как по-глупому сдался недавно ГАИ в нетрезвом состоянии, и теперь его знакомый в СМП-67 делает ему срочный возврат прав. Как он был глуп, а теперь станет серьезным и ответственным за семью. В доказательство своей серьёзности «помощник» дважды отлучался в автобазу к друзьям-собутыльникам и после третьей ходки не вернулся.

Сам прыгаю вокруг кабины, исхитряясь затянуть крепёжные болты. Чекурин сворачивает свой агрегат в 15:30 и больше не показывается. Дядя Миша ищет своего помощника Авдеева, а тот, видимо, празднует своё новое назначение на курсы крановщиков.

После работы сразу ложусь спать, но в 19:20 Гошка поднимает на репетицию. В фойе клуба Иосиф нервничает, кричит. Во время этюдов все смеются по малейшему поводу. Не могут «заразиться идеей». В 21:30 на нас приходят посмотреть Алина с Катериной.

Делаем хорошую разминку, показываем пародию на передачу «А ну-ка, девушки», и нашу — «Война и мир», этюды на двоих «Ночь в вагоне поезда Владивосток — Москва», сцены для агитбригады «О Чили». Катерина наблюдает наши ужимки и прыжки, в паузах поёт песни. Выясняется, что завтра она проводит конкурс песни в «Пионере» и поддерживает мою робкую мысль о выступлении. Все уходят из клуба через окно, ибо двери уже заперли.

…В вагоне «Хи-хи» Яркович выпивал с незнакомой круглолицей девушкой. Рассказал, как Влад хотел подпереть трелёвщиком, ушедший с места бетонный блок, и, заехав в кювет, завалил трактор на бок… Борьба Лёни и Пресса за Вову успехом не увенчалась. Влад постановил: завтра Райлин пойдёт не на конкурс песни, а — на работу…

Вместо того чтобы печатать фотографии, Лёня предлагает выпить. Я отказываюсь и пишу дневник до трёх ночи. Во время ночных бдений знакомлюсь с мышкой и настоящим тощим клопом. С трёх часов пишу письмо Лерке. Ложусь спать около пяти утра.

В субботу утром встречаю Пресса. Договариваемся на автобазе о машине для доставки студийцев в «Пионер».

— А Вова работает сегодня на 14-м километре, — сообщаю я. — Как его достанешь?

— Вызову я Влада на комитет, чтобы знал, — погрозил Пресс. — Где его совесть?!

…За мной зашёл Огонёк, и к 11 часам мы подошли к нашему клубу. Пресс записывает меня на выступление: «Песенка о шофёрах», «Романс» — исполняет автор; «Деревянные города» Городницкого. Собирались через пень-колоду. Мирносова с трудом вытащили из дома. В столовке встретил Бодейко с его Татьяной и упросил его выступить на конкурсе. В 11:45 едем в машине «Кино» в «Пионер». Долго топчемся в фойе. Конкурс начинается в 12:40 вместо 12. Мы — первые.

За кулисами бросаем на пальцах, кому за кем выступать. Я становлюсь третьим. Огонёк выступает, как заправский комик. Спел «Живописцы» Окуджавы, «Серёжка с Малой Бронной», «Важней казаку быстрый конь» — смог спеть лишь один куплет, раскололся и заглох. Бодейко спел «Париж», «Горы далёкие» и что-то из Окуджавы.

Я не помню, предупредил ли зал вообще о том, что пою свои песни. Помню только, что был чрезмерно скован, боялся микрофона. Пальцы по грифу передвигал с трудом, будто они были намазаны клеем, и я едва отрывал их от струн. Пел очень тихо, язык тоже прилип к небу и губам. Словом, парализовало меня полностью. Реакция зала была невнятной. Едва ли кто слышал, что я пел. Горисов злорадно улыбался, Адонин серьёзно моргал вспышкой.

Мирнос честно спел «Надели мне мешок, шинель и каску», «Бумажного солдата» и «Чёрного кота» Окуджавы. Естественно сильно выступила Катерина и ребята из «Орфея». Пел ещё некто Саркатов, но никто в зале его не слышал.

Я заранее собрал 4 рубля (на шампанское). С трудом уговорил Мирноса выпить вдвоём, так как Бодейко и Огонёк слились с толпой и никак не хотели от неё отрываться. Выпиваем в буфете, приглашаем Исмаила третьим. Всей гурьбой идём домой.

Я откалываюсь от толпы и ухожу вперёд. В «особняке» — никого. Уже на спуске к Новоленде Жулёв обгоняет меня на «Волге», набитой «артистами». В вагоне «Хи-хи» Мормоновы орудуют за столом: Инна — ножом, нарезая колбасу, а Ароныч — языком, вгрызаясь в сознание присутствующих с проблемами строительства ИССО. Меня усаживают за стол, но я недолго поддерживаю компанию: отношу гитару Бодейке и ухожу домой.

Заваливаюсь спать до вечера. У спящего Гошки выпрашиваю банку «Слив в вине» и иду в «особняк». Пьём с Людмилой кофе с коньяком, делимся впечатлениями от конкурса, ложимся в первом часу. Ещё час болтаем, оттягивая неизбежное, как тетиву. И оно наваливается, налетает — разнузданное, выходящее за всякие рамки соитие.

…Воскресным утром — две неудачных, вымученных попытки поймать драйв. Коротич впервые призналась, что устала. Я удивился, но вида не подал. Зашёл разговор о моей чёрствости, вернее, об отсутствии эмоций (не оправдываю ожиданий в признании и восхищении). Напомнил ей давний разговор.

— Радостным меня можно увидеть, например, в обществе Аси Артюх, — сказал я первое, что пришло на ум. — Вот она способна пробудить эмоции в любом.

— А я, значит, не способна?! — Коротич устраивает маленькую сцену ревности, а затем — истерику по поводу моего ухода.

…Дома обедаю с Гошкой перловой кашей с печёночным паштетом. Он делится историей одной своей любви и планами на будущее. Вдруг заходит Лёшка с компанией мало знакомых мне личностей. Едят, пьют и смеются…

Ложусь спать на пару часов… На занятия в клуб пришло 8 человек. Митяй приносит фото со своего дня рождения. Ждём людей на репетицию до 20-ти часов. После разминки Иосиф начинает на ходу сочинять инсценировку о событиях в Чили под названием «Венсеремос». Так и лепит сцены, импровизирует. Арнольдов, пьяный, выматывает всем души. Под конец Катерина прокручивает две песни для агитбригады: Визбора — «О Полоцке» и Веры Скворцовой — «А зори здесь тихие».

Иосиф нервничает: Аня не хочет оставаться на репетицию сцены из «Валентин и Валентина», да и другие рвутся домой. Я напоминаю Йосе, что Кокурин ждёт своего «Старшего сына». Он тут же отдает мне книгу, достав её из стола Пресса и сопроводив матерным приветом хозяину.

— Не мог уж, мать его… подарить лендинцам экземпляр!

…В «Хи-хи» Владимирский «читает» детектив, положив голову на стол. Заслышав шаги, очнулся.

— Скучно, — доложил он. — Адонин и Влад в Шоготе меняются опытом с Новиковым.

У нас дома — Светка, сонный Лёшка, спящий Гоша. Я нахожу гнездо с клопами. Светка вылавливает двух, когда я полил щели ацетоном. Ложусь в полночь.

22 марта подъём в четыре, — дневник, письмо Лере.

В мастерской главный — Петруша спрашивает, знаю ли я что делать. Отвечаю утвердительно, но требую помощника. Он, не глядя, обещает. Леднев сам себя назначает в помощь. Начинаем работать, как положено, с перекура.

Захожу в кузницу, за инструментом в своём шкафу. Жук встречает меня у дверей чуть ли не лаем.

— Э-э, вот работничек идёт, торопится в 9 часов! — изливает он желчь. — Всё равно опоздал, и главному я доложу!

— Да, смотри-ка, главный сачок идёт! — подхватывает Борода.

Когда выхожу с инструментом, история повторяется, и долго меня провожает злая брехня кузнеца.

Начинаем с Витей делать последнюю опору кабины на раме. Обрезаю балку от косяка, распираю домкратом, долго натягиваю шпильку к отверстию. Наконец, догадываюсь заменить её болтом, а потом — прорезать горелкой новые крепёжные отверстия. Как только я закончил затягивать гайки на передних болтах, Витя объявил обед. Время пролетело на редкость быстро.

Дома — чай с маслом, чтение. После обеда главный ни разу не подошёл ко мне. Начинаем присоединять все тяги. Витя преуспевает, в основном, в анекдотах, чего ни попросишь обязательно не сделает. Сам всё ставлю на место. Он уходит в 16 часов, а я устанавливаю продольную тягу до 17:15.

Дома лёг спать. В 9 вечера меня разбудил Гоша с Мошкиным: купили в «Военторге» магнитолу «Маяк». Слушаем мои кассеты с записями старых рок-н-роллов, песен из репертуара Катерины. В 23 часа захожу в «Хи-хи»: Владимирский читает фантастику, скучает без двух «баламутов».

…Вовка принёс батарейки для приёмника, рассказал о своем «прыжке с нашего острова» в Ленинградскую цивилизацию, затем, уткнулся в приёмник и чуть не уснул под передачу о Вивальди.

Пишу дневник, поклевав над ним носом до 1:30, и ложусь спать.

Во вторник на работу успеваю вовремя. Леднев опять энергично берётся помогать, но постепенно остывает: душой он на автобазе со Славиком. Напоминаю главному о роторе распределителя, отданном на САК, о крестовине, отданной на РАФ, о тормозной жидкости… С Ледневым снимаем поперечную тягу, выправляем её в кузне и ставим на место. В левой шаровой опоре заменяем шайбу, регулируем сцепление…

На обеде чаёвничаю с Гошей. Он на работу не ходил, намереваясь пойти к зубному врачу. Зато принёс к обеду колбасы и мороженые яйца по 5 копеек. Устраиваем яичницу, но замороженные яйца так и остались целыми на сковородке, будто варёные.

Разговор заходит о том, как тошно видеть вокруг «пошлость и издевательство сильных мира сего над слабыми…».

— Не люблю принимать гостей и ходить в гости, где надо настраиваться под общий тон, — рассуждал Гоша. — Люблю одиночество. Я столько уже пережил, что мне не нужна никакая встряска. Вот бы поставить домик в лесной глуши, иметь какую-нибудь жену и натуральное хозяйство…

Слово за слово мы перешли к теме тоталитаризма в нашей стране.

— И что ты хочешь иметь в государстве, где индивидуализм и частная инициатива искоренялись в течение десятилетий? — вставил я «умное» замечание в его поток мыслей. — Наш коллективизм сильнее всякого, пускай и прогрессивного индивидуализма, я уж не говорю об инакомыслии. Не высовывайся, — вот чему нас учили с детства!.. Ты читал Солженицына?

— Читал только то, что печаталось в журналах… — припомнил он. — И что? Куда деваться, если мы привязаны к этой системе пожизненно? Вот в капстране каждый может отделиться от других и, поступившись на время своими принципами, создать для себя материальную базу, жить на свой лад…

— А ты не забыл про власть «золотого тельца»? — напомнил я ему известную «страшилку». — Она намного сильнее человеческих желаний и воли, и, поступившись принципами однажды, вернуться к ним уже не сможешь. Будешь накапливать и накапливать капитал, забыв о своих идеалах…

Наш разговор не мог продолжаться дольше. Я отбыл на службу «железному коню».

Во второй половине готовим всё для сварки кронштейна акселератора, отверстия под тягу сцепления, отверстия под выбитый фонарь. Чекурин немного ломается, как мартовский кот, шевелит усами и делает всё нехотя. Я устанавливаю тягу акселератора и всё остальное. Поддатый Леднев после обеда уходит на автобазу.

…С Лёшкой таскаем домой неплановую воду из водовозки. Переодеваюсь и бегу в ОТиЗ к Плутановой. Увы, она — на совещании. Покупаю «Рабочий» и «Газету». В первой — перепечатка из «Недели» статьи «Паша Денежкин» Харизматова.

Зашёл в «Хи-хи» спросить Лёню о следующей возможности попечатать фото, а там — гости. Степанов угощает Инну и Люду, а Гошку посвящает в свои наработки по воспитанию в коллективе. Лёня спит с дороги: он приехал с трассы в 16 часов, значит, ночью будет печатать.

…В 19:30 в клубе ещё никого не было. Но к 20 часам студийцы дружно собираются. Пришла Нина Ефимовна из профсоюза треста для оценки нашей работы. Проводим обычную репетицию. Вовка поёт с Катюшкой песни, сопровождающие нашу программу, и выпендривается, как провинциальная звезда. Долго ждём приговор профсоюза. Нина и Воронов одобряют нашу деятельность, сулят поездку в Венгрию за первое место в предстоящем конкурсе.

Ложусь спать в полночь, встаю в 3:40 и иду к Лёне печатать.

…К 7 часам фото были отглянцованы, но чуть не попались Ярковичу, который встал раньше всех.

Дома Вова и Гоша уже встали, а остальные дрыхнут «без задних ног». После столовки заряжаю плёнку в фотоаппарат для рейда КП по «наружным туалетам».

На работе вспоминаю о роторе распределителя и подхожу к Матёрому.

— Когда отдашь бегунок? — спрашиваю его для порядка, ни на что не надеясь.

— Хрен тебе, а не бегунок, — бросает он, как само собой разумеющееся. — Когда ты ещё соберешь свою развалюху! А мне работать надо. И вообще, — уеду скоро в СМП-83…

Я решил найти его САК вечером и вынуть из него ротор. До обеда устанавливали оборудование на двигатель «развалюхи»: шланги, педали, пружину к тяге акселератора…

На обед Мошкин угостил ветчиной. Я бегу в валенках по ручьям на почту и отправляю Кокурину «Старшего сына» с двумя фото Иосифа в работе.

После обеда подсоединяю в машине проводку. Немного задерживаюсь, чтобы подключить сигнал.

…С Вовкой, пыхтящим от злости, натаскал в балок воду.

В городе отметился в бане, в книжном магазине, в «шкатулке». Иосиф ушёл по делам, и Олежек занял его место.

Вечером пошёл к новым домам СМП-83, чтобы забрать свой ротор. К сожалению, знакомый САК не нашёл.

…В 150-м вагончике девушки угощают меня томатным соком, а я чиню им швейную машинку. Из кино приходит пьяный «папа» — Олежек и «мама» — Надя. Олег пытается вникнуть в «болезнь» машинки, а я с Катюшкой-певуньей удаляюсь в очаг культуры.

На занятии делаем разминку, упражнение на отгадывание пантомимы. Ловко выполняют задание Анна Маркелова с Горисовым. Репетируем середину и конец агитки. Я опять забыл свой текст, Иосиф едко высмеял меня, повеселил народ. По дороге домой Горисов поделился впечатлением от записи Катерины на «Кругозоре» №2.

Дома Гоша обсуждает с пьяным Вовой прелести красотки — жены Шуры Бордакова, заводилы-драчуна. Я прибрался на столе, попил чаю и уселся на пару часов за дневник.

Глава 25

Крестовины есть! «На пол не лягу». «Хрен вам, а не ротор!». Сон под машиной. Жена тракториста. Комок нервов. «Балласт» в студии. Поиски антифриза. Сомнения режиссера.

В четверг получаю на складе приводной ремень генератора, и греюсь с Ледневым в бытовке. Главный механик делает нам замечание о пассивном отношении к работе. Объясняем, что делаем декоративную решётку радиатора. Тут же я напоминаю про крестовины:

— Что толку, если мы заведём движок? Ехать-то нельзя!

— Ну, заведите…

— А дальше что?

Вдруг кладовщица Надя, бывшая неподалеку, говорит:

— Да крестовины у нас есть, Сёмочкин же привез!

— Где? — удивляется Пётр. — А ну-ка покажи!

Так я получаю крестовины, а Леднев — ведро «для машины», точнее — для дома. Возимся с ручным тормозом и с тягой акселератора. Чекурин исчез якобы за кислородом.

После обеда Витя берётся за установку кардана, а я мучаюсь со шприцем: не смог наполнить его солидолом с первого раза…

Вдруг, ни с того ни с сего, главный поднимает шум.

— Гена, мог бы помочь таскать баллоны. У нас всегда так! Никто не видит, что делают другие, — сказал он, указывая на машину с баллонами пропана.

— Я сам справлюсь, делай своё дело, — сказал сварщик, когда я подошел к машине.

— Лишь бы поднять шум! — проворчал я Петру вдогонку.

До конца рабочего дня занимаемся подключением проводки. Витя подсоединяет аккумулятор, я вожусь с замком зажигания. Подошла Римма — сторожиха, спросила, запираются ли в кабине двери. Дура, — не видит, что они вообще не закрываются!

В 18 часов занимаю с Вяковлевым очередь за зарплатой. Плутанова объяснила мне всё насчёт начислений. В столовой натыкаюсь на Гаврильевых. Они требуют свои фотографии со свадьбы и в порядке «аванса» наливают мне стакан «Рубина». Подсаживаюсь к Лёне, и он обещает ночью сделать фото.

…В клубе ждём всех до 20:30. Иосиф хочет соединить все сцены из «Валентин», но на эпизоде «палуба» споткнулся.

— В чистой рубашке на пол не лягу! — упёрлась Алина.

Иосиф, скрепя сердце и зубы, отпустил нас восвояси. В 150-м вагончике продолжаю разбираться со швейной машинкой. На прощание обучаю Катюшку позам в фехтовании.

Домой пришёл в полночь и уснул до четырёх утра. В вагоне «Хи-хи» все спали, видимо, к фотопечати я опоздал. Дневник — до шести утра.

…На следующий день я сразу подошел к Петруччио.

— Говорили ли вы Синглеру, чтобы он отдал бегунок? — спросил его.

— Не говорил.

— Ну вот, опять то же самое, — безнадежно махнул я рукой.

— Ну, идите сейчас к нему и возьмите, — пробормотал он отворачиваясь.

Я знал, что это бесполезно, но всё равно пошёл вместе с Ледневым.

Матерый сидел в бытовке у пилорамщиков и угощал их сигаретами. Когда мы зашли, Леднев сразу вышел «по-маленькому».

— Вобщем, главный сказал, чтобы ты отдал «бегунок», — заявил я.

— Да еп.. тв.. мать!!! — заорал Костя. — Хрен вам, а не бегунок! И так мне надоели. А ну пошёл отсюда нах!..

При этом он пытался развернуть и вытолкать меня за дверь. Я вывернулся и беспомощно, как мне казалось, пропищал:

— Отдай ротор!

— Да я только что видел главного, но он мне ничего такого не говорил, так что бесполезно, иди отсюда…

Сидим с Чекуриным, дожидаясь появления главного.

— Костя, сука, не отдаёт ротор, — докладываю я Петру. — Да и вас наверняка пошлёт…

Очевидно, он этого боялся, поэтому и посылал всегда меня. Многозначительно подумав, он пообещал:

— Ну, ладно, я достану…

Делаем с Ледневым ручной тормоз и педаль газа. Точнее, я устанавливаю, а он делает себе шкивы для домашних занавесок. Я его прошу достать тормозной жидкости, и к обеду он достает — жидкость из магазина. Пока я, обжигая о заиндевелое железо руки ставлю ручной тормоз, он заправляется «тормозухой» под названием «Крепкое красное».

На обед — чай с вафлями, книга «Главная улица» Льюиса Синклера. Ставлю багульник в раствор с марганцовкой.

На работе берусь за подфарники, фары, поворотники. В 16 часов мой помощник исчезает и вскоре является, едва шевеля языком. Он ложится на матрац под машиной, руки кладёт на голову, классически изображая рабочий процесс.

Из начальства никого нет. Чекурин исчезает тоже рано. В 17 часов с подвернувшимся Пузырём толкаем машину по склону. Ручник ещё не работал, и я едва успел затормозить перед самыми воротами. Домой шёл с дрожью в коленях.

Спал с 18:30 до 20. С Митей приходим в клуб, когда занятие уже началось. Иосиф читал лекцию о психофизиологии актёра. Разминка и репетиция проходили в зале. Работаем плохо. «Элита» во главе с Алиной стремится на девичник: Воронова собирается оформить отношения с Вороновым. Оцениваем наши возможности в четырёх оставшихся репетициях.

Захожу в «Хи-хи», где меня угощают сливами в вине, обсуждают переход Лёни в бригаду Степанова. В 23:30 лёг спать на три часа. Лёшка читал «Сын директора» в «Иностранке».

…Печатаем с Лёней снимки Гаврильевых, Степанова, меня у кабины УАЗа.

В субботу заявляю Петруше, что машина готова, но нужны ротор распределителя, тормозная жидкость, фара и прочие мелочи. С Ледневым на АЗС берём масло и ставим его греть на буржуйку. Немного бензина сливаем себе из ЗИЛа Чугунова.

Иду искать САК, чтобы взять ротор, хотя бы на субботу. Он стоял у общежития СМП-83 и, увы, работал…

В 9:30 уходим на завтрак. Гаврильев со Славиком зовут меня — по стакану.

— За фото, что ты сделал, обязательно надо, — уверяет Славик.

Захожу в «Хи-хи» к Лёне, а у них с самого утра нет света, и он спит. Забираю готовые, но не глянцованные снимки…

…Дома бездельничала Светка: её Лёшка уехал в Кудыкту. Сушу фотографии на остывающей плитке и скрюченные отношу Гаврильеву. После пятого стакана он идёт смотреть футбол.

…Выставляю багульник на крышу вагона, к солнцу. В это время подошёл Вяковлев с женой тракториста Николая.

— Где Николай? — спросил механик сердито. — Трактор его заглушен, но его самого нет.

— У нас его точно нет, и вообще не знаю, где он бывает, — сказал я.

На прощание маленькая беззубая тётка обложила матюгами невидимого супруга и предупредила, чтобы мы, если увидим, направили его домой обедать, «суку такую». Я про себя позавидовал: «Вот бы меня так любили!».

…Ходченке понадобилось ведро, и мне пришлось вылить из него всё масло в двигатель. Из-за спешки оно попало на двигатель снаружи.

С Витей пытаемся вскрыть огнетушитель, чтобы слить в него остатки масла, но не можем вывернуть из баллона штуцер. Приходится вырезать дыру в самом баллоне сваркой… Промываю двигатель бензином, дотягиваю кое-как до 16 часов и ухожу домой.

В 17 укладываюсь спать, а в 18:30 собираемся с Гошкой в вагон «Хи-хи», где все скидываются на подарок к дню рождения Коротич.

…На крыльце «особняка» Степанов подметает лестницу, а Люда встречает нас в халате, но с умопомрачительной укладкой. На кухне работают Инна и Тапрыкина. Долго сидим, болтаем в ожидании ужина. Выпиваем по рюмке «Мискета» в качестве аперитива, и я немного обалдеваю. Садимся за стол в девятом часу. Настроение неважное, а Люда — комок нервов.

Никто не хочет говорить первый тост, и ей приходится со смехом сквозь слёзы заявить:

— Давайте выпьем за моё здоровье!

Так как перед этим мужики отведали полусладкого «Мискета», никто не торопился пить водку. Коротич сидела, как на углях, не понимая, что происходит.

— Давайте, пейте! — не выдержав, проговорила она и опрокинула рюмку.

Дальше всё пошло быстро и, как в тумане. Ели, пили, плясали, играли в фанты. Гоша ушёл первым, за ним исчез Адонин, уже в четыре утра — остальные.

Провожаю Тапрыкину в «шкатулку», и девушки устраивают меня спать при свете и открытых занавесках. Вскоре дверь, запертую на крючок, дёргает Олег и, не услыхав ни звука, удаляется. В восемь является Иосиф. Но и в эти три часа затишья Тапрыкина так и не дала мне уснуть, задавая массу вопросов.

Проснувшись утром, Иосиф рассказывает о том, как он пил на свадьбе Кожина, как ему досталось от двух военных и какой он теперь несчастный. Входит Виктор, ночевавший в половине девушек.

— Что это такое маленькое и сморщенное? — с задором обращается ко мне.

Я его тон не поддерживаю и делаю вид что говорю с Сацем.

— Жаль, — пытаюсь я посочувствовать Йосе, — что большая часть народа приходит на занятия, как на посиделки: побалдеть, похохмить, а не поработать… Балласт какой-то…

— Да ты что! — возмущается он. — Я ради этого «балласта» только и существую. Пусть балдеют. Все равно что-то останется у людей от понимания театра…

Пьём чай с девочками, смеёмся над Иоськиными выкрутасами и приставаниями к Надежде, ещё лежавшей в постели. На «Проводы русской зимы» так и не собрались.

Дома спал до 16 часов, пока Виктор не разбудил меня, чтобы починить его магнитофон. Я делаю кольцо из изоленты, наматывая её на банку со сливами и одновременно поедая их. Затем, разрезаю полученное кольцо вдоль на три узких пассика и устанавливаю один из них на валы магнитофона… Виктор долго не мог успокоиться и всё сравнивал мой «гений» с разгильдяйством своих сожителей…

Дома берусь за «Теорию литературы», за Де Адана, но ничего не выходит, ибо Гошка развлекает рассказами, про то, как он заходил с Мошкиным к Коротич в «особняк» на пельмени, потом на речку, на гуляния, про обледенелый столб с сапогами наверху, про купание пьяных мужиков в полынье, про упадническое настроение Виктора из-за Иосифа, не подготовившего прорубь и антураж для его показательного выступления. Переписываю несколько песен на маг Мошкину, и в 23 все засыпают.

…Встаю в шесть, съедаю кусок сала, что нашёл на столе, берусь за дневник. Гоша начинает новую жизнь: подъём в шесть, зарядка, затем — творчество.

…На работе охочусь за антифризом.

— Нет ли у тебя запасного антифриза? — спрашиваю у встречного Бульбенки.

— Никакого нет, — отвечает он. — Да и потом, он ведь разъедает сальники…

Рядом оказался Петр.

— Правда, что антифриз разъедает сальники? — спрашиваю его.

— Заливай, ничего не разъест. Я заливал всегда, — авторитетно сказал механик.

— А может и не разъест… — согласился Бульбенко.

Поиск антифриза оставляю Ледневу и занимаюсь ручками на дверях. Но электросварка не берёт металл, из которого сделаны ручки. Скорее всего, Чекурин не в настроении: варит всякую ерунду, а на кабине сделал лишь шов на заплатке у заднего бампера. Весь день в основном болтаюсь без дела. В обед читаю «Король автомобилей» про Г. Форда.

Леднева у меня забирают на ремонт «Беларуси». Чекурина забирают на ледник, и он с радостью сливает воду из агрегата. Когда же прораб спрашивает у него про длину шлангов, и оказывается, что её недостаточно, Чекурин просто уходит домой. Я делаю ручки на дверках, а больше — делаю вид, что их делаю. Дома заваливаюсь на аутотренинг и засыпаю. Просыпаюсь в полночь, но встать был не в силах.

…На работе ищу Шемчука, у которого, по слухам, есть антифриз. Увы, он уже уехал. В бытовке главный усаживает за стол Ивана, Володю — тракториста с ДТ-40 — и ещё двоих — писать объяснительную по поводу нетрезвого состояния вчера в рабочее время.

Спрашиваю у главного, где Шемчук. Нахожу его кран за ледником, а самого — в кабине МАЗа с Федосеевым.

— У меня антифриз грязный, с маслом, — говорит Шемчук. — Он сразу разъест сальники. А вот у Коли с «Катерпиллера» и у Забойникова есть чистый.

Нахожу Колю.

— Запасной антифриз у меня стащили на Турьяне, — нехотя докладывает Коля.

А Забойников, как мне объяснили, уехал на объект…

С чистой совестью ставлю пустую банку в кабину и ухожу домой. С кем-то надо было поделиться необычным состоянием.

— Чувство такое, — говорю Гошке, — будто меня выгнали с работы, и такая напала апатия! Даже влюбиться не могу в хорошую девочку, и вообще пора уйти в мир иной…

— Прекрати, — говорит он в обычной категорической манере. — Какие твои годы? Ещё не вечер…

Пишу дневник и возвращаюсь на работу. Опять «занимаюсь» дверными ручками. Чекурин, попробовав заварить механизм замка, расплавил его дюралевую часть и направил меня на электросварку.

Долго жду, пока Витя с Толей заварят последний из внутренних швов ёмкости для воды главному инженеру. Они варят этот бак уже несколько дней, оставив остальную работу. Наконец, Витя заваривает мои замки, и мы отправляемся в кузницу обточить швы. С Жуком они принялись устранять причину вибрации точила. Тогда я взял сломанную «заводилку» и обратился к свободному сварщику.

— Мужики сказали, что ремонт этой железки — чисто слесарная работа, и подняли меня на смех, — сказал он.

— Да? У всех ручки «заводилок» сваренные! — заметил я и добавил: — Раз ты не хочешь, я сварю сам.

Сварка освободилась, и я с трудом устанавливаю на стреле крана кусок прутка и «заводилки», свариваю их, поправляю кривизну и начинаю окончательно заваривать весь «стартёр». Вдруг подходит Витя и предлагает свои услуги.

— Давай сделаю, — сказал примирительно. — А то ещё скажут, что эту «красоту» сварщик варил.

В 12 часов я уже примеривал свою удлиненную «заводилку» на машине. Петруша и Вяковлев, увидев это, замечают:

— Она же коротка!

— Нет, в самый раз, — уверяю я.

— А где Чекурин? Почему ничего не варите?

— Его нет, потому и не варим. Я ручками и замками занимаюсь, — отговорился я.

— Вот, никуда и не уходи, а то ссылаетесь друг на друга, — заключил Петр.

Наконец, варим ступеньку под дверью, и я обиваю её кувалдой, подгоняя под «натуру».

Дома Гоша пьёт чай со свежим батоном, и я присоединяюсь. Разговор заходит о том, что он работает с 14 лет, что его университетом было ремесленное училище, «сумасшедший» дом и улица. Он всего этого не принял, стал нервным, но закалился и предложил мне брать пример с него. «Я бы брал, если бы не твои срывы», — подумал я.

В 19:40 захожу за Катюшкой-певуньей, и мы идём в ДК. Репетируем свою сцену один раз в комнате, раз — на сцене.

В 23 часа захожу к Степанову, сидящему взаперти в думах о работе: завтра бригаде нечего делать. Он отлучается поднимать на ночную смену Лёню, перешедшего к нему в бригаду, а я ухожу домой.

…Пишу дневник с 5 утра. В 7:20 загремела система побудки. Гоша ушел раньше, Райлин болеет.

…В бытовке ОГМ объявление: «В 7:45 заседание цехкома». Идёт разбор объяснительной записки В. Невзорова. Оба главных требуют понизить Валентину разряд с пятого до третьего на три месяца. Невзоров — хулиган-бульдозерист — взывал к слабым чувствам цехкома, к милости многочисленным своим детям и требовал понизить разряд лишь на единицу. Сергей, сжалившись, предложил понизить разряд до третьего, но сроком на один месяц. Валентин доказывает, что уехал с объекта лишь потому, что у него сломались шпильки, но главный не желает его слушать и остаётся на своем. Наконец, решили собраться дополнительно в 16:45.

Прошу у Забойникова антифриз. Он обещает передать банку с попутной машиной. Занимаюсь «установкой ручки на дверь», варю трещины на раме с Чекуриным. Прокачиваем с ним тормоза. Процесс затягивается из-за отсутствия гаечного ключа на 11. Затем, возимся со смазкой рулевого механизма.

Во второй половине сидим в кабине с Ледневым, и я рассказываю ему о книгах Эдгара По, Амброза Бирса. Снимаем клеёнку с потолка кабины и рихтуем крышу.

После работы доезжаю до «особняка», но Людмилы нет дома. Возвращаюсь домой и ложусь спать. В 19:30 с Вовкой идём в клуб. Репетируем на сцене части из «Валентин и Валентина». После двух часов скуки начинаем репетировать «Venceremos». В первом часу Иосиф вдруг заговорил о целесообразности выступления 3 апреля и вообще, — всей нашей работы. В конце концов, мы продолжаем прогон, сопровождаемый нервными остановками режиссёра, пререканиями его с «балластом» и так далее. Заканчиваем в 1:30 и, кажется, Иосиф остаётся довольным.

Захожу к Лёне, и он приглашает печатать снимки «через часик». Дома пью чай. Гошка читает мне свой очередной шедевр, сделанный за один присест. Пишу дневник и в 3:30 иду к Лёне. Он меня уже не ждёт, но сдержанно радуется помощнику. Рассказывает, как Владимирский воспитывает Виктора. Урок обычно заканчивается вылетом Виктора из вагончика в «раскалённом» состоянии.

Печатаем фото с конкурса песни, в том числе и моё изображение.

Глава 26

Нешуточный удар. Вырванный с «мясом». «Мы бойцы». Гастроли в РДК. День геолога. Клеёнка.

1 апреля в шесть утра Лёня уходит, и я ещё час печатаю свои снимки. В 6:40 встают ребята, и я ухожу к себе.

…На складе появились амортизаторы. Проверяю, какие следует заменить. Оказалось, что менять нужно лишь один из четырёх. Пытаюсь найти нужные для замены инструменты, но меня посылают искать для Чекурина кусок железа толщиной 10 мм.

В кузне Омаров находит лист железа, мы поднимаем его и прислоняем к стене. Я решаю отрезать от него нужный кусок электросваркой. Сделав половину работы, почувствовал тяжёлый удар по голове. Хотел закричать: «За что?!». Но, когда вылез из-под листа, понял, что он упал на меня от вибрации. В глазах прыгают голубые искры, но всё быстро проходит. Кусок, который я притащил Чекурину, он отбросил: Иван с бурилки притащил ему больший лист… До обеда я снимал старый амортизатор с «телеги»…

В обед я было заснул, но всё же успел сбегать в «Хи-хи», забрать свои фотографии и выпить чаю со Степановым.

…Под машиной лежу на картонке и телогрейке. Всё время перебираюсь вперёд-назад, убегая от талой воды. С каждым разом она всё ближе подбирается под мою лежанку, а картон прилипает к ледяной земле. К концу рабочего дня я почти полностью в воде креплю новый амортизатор. Наконец, появляется Витя, и к 17-ти амортизатор стоял на месте.

Захожу в «Хи-хи» за фотографией Иосифа и встречаю там «авангардистов». Они принесли подарки: надувные шары и конверт со стихами. Накрывается стол. Я остаюсь и пью с компанией «Рубин» до 20:30. У Степанова выпрашиваю гаечный ключ на 11 мм и дома сую его в карман телогрейки.

По дороге в клуб обнаруживаю пропажу ключа, и весь вечер вспоминаю, где мог его потерять.

У нас намечена репетиция в «Пионере», и мы едем туда от нашего клуба на ГАЗ-66 к 22 часам. Здесь только что закончилась какая-то торжественная часть и вручение знамени, начался фильм «Случай в гостинице». Капа Шестова договорилась, чтобы нас пустили в зал. Вскоре народ пошёл на выход «пачками». Я смотрел на экран и спал.

Репетиция началась в полночь. Гоняли сцену из «Валентин» до тех пор, пока Алина и другие не начали забывать текст (около двух ночи). После отдыха и выслушивания нотаций прогоняем ещё раз ту же сцену. В три часа за нами приходит машина. Дома — перекус, и в 4 утра я заваливаюсь спать.

В пятницу по дороге в столовую ищу на земле потерянный ключ, но не нахожу. На работу бегу в припрыжку, ибо сбил ногу в «деревянных» юфтевых сапогах. И только в бытовке, сунув руку в карман телогрейки, обнаруживаю пропавший гаечный ключ.

…Собираюсь заниматься потолком кабины. Но для этого нужна клеёнка, а кладовщица Надя никак не может выписать её у коменданта. В 10 часов ухожу «на поиски клеёнки» и засыпаю дома младенческим сном вплоть до 12:50.

После обеда вырезаю утеплитель на потолок кабины и иду на автобазу узнать, работает ли баня. Оказалось, сварщики якобы начали ремонтировать в ней трубы. На самом деле — чинят помятую решетку радиатора «Магируса».

На обратном пути у конторы столкнулся с Петрушей. Он меня погнал к машине, но я дохожу лишь до диспетчерской автобазы. Рядом Иван возился с «новым» УАЗ-469, как я понял, — отданным нам в ремонт. Заглядываю в кабину, чтобы помочь Ивану. Пётр меня пытается прогнать, но не так жёстко, как обычно.

— Гена, идите к своей машине, — сказал он устало. — Нечего Вам тут делать.

— Как раз там делать нечего. Осталось только покрыть потолок, но Надя не даёт клеёнку, — отговариваюсь я.

— Тогда снимите лучше ротор с этого УАЗа, — предложил главный.

— Как, с нового?

— Ну, да! — подтвердил он.

Только я всё это осознал и полез в мотор, как подошёл Юра Власов с автобазы и стал подначивать Ивана:

— Как! Такую машину берёт СМП? Не иначе — разбогатели…

Главный, стоящий рядом, сначала отбрёхивался, а потом нежно послал его:

— Юра, идите Вы на хрен!

Жду, когда Юра с приятелем уйдут. Наконец, они устали смотреть на нас, и я лезу под капот УАЗа. Тяну ротор с оси изо всех сил, но он не поддаётся. Беру у Ивана плоскогубцы и с «мясом» отрываю ротор. Садимся в его РАФ и мчимся в ОГМ. Ставлю ротор в распределитель своей машины, смотрю порядок зажигания в РАФе, ставлю в таком же порядке провода на свечи в своей машине. Начинаю заводить движок. Сначала кручу мотор «заводилкой», потом стартёром, но ничего не выходит.

Молотобоец Серёжа предлагает помощь. Я подумал, что ничего у него не выйдет. Всё же, дал ему вынуть и немного повернуть вал ротора. Это помогло!

В 17:30 я уже ехал в сторону КСО за кузовом. На полдороги, на ухабе, двери кабины распахнулись, и её содержимое высыпалось на дорогу. Когда я всё собрал и пытался закрыть правую дверь, подошёл Петруша.

— Гена, неужели свершилось, и ты приехал сюда своим ходом? — с лёгкой иронией произнёс он давно заготовленную фразу.

…В клубе студийцев было довольно мало. Ждём, когда закончится показ «Отважного сердца». Репетируем без разминки. Первый прогон «Венсеремос» сопровождался остановками и руганью, зато — под новую фонограмму. Второй прогон проходит почти без остановок весьма удачно. В 1:30 Иосиф отпускает всех, кроме участников «Валентин». Дома дописываю письмо Лерке. Отбой в три часа.

…В субботу скрываюсь в «Хи-хи», так как у нас в балке Лёшка третий день празднует свой день рождения.

— Гена, вот никак не пойму, что ты за человек? — вполне серьезно спрашивает меня Владимирский. В чём твоя сущность, кредо. Как ты относишься к близким людям?

— Моя сущность в том, чтобы делать близким приятное, сюрпризы, — так же серьезно начал я объяснять. — Правда, не всегда то, что мне кажется хорошим, хорошо и близким…

— Ну, раз ты любишь делать всё для людей, — сказал он с расстановкой, — сходи мне в магазин за бутылочкой.

Я раскрыл рот и некоторое время не мог сказать ни слова. Лёня, бывший при этом, откровенно радовался.

Иду в магазин, приношу бутылку и укладываюсь на кровать Степанова с дневником. Вскоре приходит Виктор, и через несколько минут у него с Владимирским разгорается или продолжается спор о «бардаке на Стройке и виновности в этом Министерства».

— Ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, — пытался урезонить Виктора парторг. — Мы ведь бойцы и должны выполнять приказы спокойно…

Увы, через секунду Виктор вылетел за двери с шипением, распалённый, как на пожаре.

…В назначенное время в клубе почти никого не было. Наши «актёры» еле-еле собирались в автобус. Сегодня едем с «гастролями» в РДК, что стоит в старой Ленде, у Северного тракта. Приезжаем в 17-м часу. Ждём, когда дадут свет: у Шактаума готовится взрыв на прижиме. В 18-м часу все нервно забегали.

В 18:30 начинаем «Венсеремос»… Были аплодисменты, и мы выходили на поклон. Показываем ещё фрагмент «Стаи». Адонин всё снимает на «Практику». Кто не занят, смотрят из зала сцены из «Валентин» и «Горячего сердца». В 9 вечера возвращаемся в Новоленду. В клубе долго собираем на стол. Становится скучно, и я ухожу спать.

В воскресенье, отоспавшись, зашёл в «музыкальную шкатулку» с мороженым и печеньем. Иосиф отбывал повинность в жюри на смотре самодеятельных театров в «Пионере». Пьём чай с Томкой Тапрыкиной, а к 19-ти Виктор пригласил нас к себе на День геолога.

…Оставляю гостью в 34-м вагоне, а Виктор, как оказалось, ждал нас в — 32-м. Матерится, ругает меня за опоздание и тащит к гостям в 32-й. Здесь пьют полусладкое «Perla» без закуски. Виктор танцует с Леной, приехавшей к Лёне из Храбровска, и «достаёт» её своими «научными» разговорами.

…Подойдя к «особняку» Коротич, увидел в окне «малый свет» и зашёл к ней. Люда недавно прибыла из кафе «Белочка» под «конвоем» двух офицеров. Они затеяли её «осаду» и не собирались уходить. Всё же я их «пересидел», и они ушли около трех утра…

…На работе пытаюсь добыть клеёнку. Кладовщицы нигде нет, и я ухожу домой. Только во второй половине дня, когда помог Наде отвезти бельё в стирку, получил клеёнку.

На следующий день занимаюсь прокачкой тормозов.

В среду протягиваю болты крепления кузова к раме.

После работы — комсомольское собрание отряда. Серёга Горчаков делает перекличку по участкам, но за отсутствием кворума оставляет лишь комсоргов, а остальных отпускает.

В 150-м балке сшиваю на машинке клеёнку по образцу. Катюха-певунья с подругой приходят с фильма «Гулящая» недовольные. Что-то им не понравилось в игре Л. Гурченко…

В четверг с 5 утра пишу письмо домой. В конверт закладываю свои фото с конкурса песни, но оставляю его открытым до выхода «Авангарда».

На работе берусь крепить клеёнку на потолок кабины. Сначала перепутал местами штанги, на которые надеваются карманы клеёнки. С трудом приворачиваю её саморезами по периметру. Передний край клеёнки оказался не по центру потолка, и всё пришлось переделать.

Леднева попросил заготовить брызговики на задние колёса. Для этого он взял куски колёсной камеры. Резина камеры тонкая и выпуклая, ничего путного из неё сделать невозможно.

Во второй половине дня пробую ездить по территории. Машина буксует в каждом ухабе, и Вяковлев требует загрузить 30 листов тонкого железа в кузов для лучшего сцепления колес с дорогой…

Дома долго собираюсь на «вчерашнее» собрание. Опаздываем с Гошкой на 20 минут. Когда зашли в зал, шло обсуждение регламента. Иванцов взял 40 минут. В прениях выступали: Степанов («Да, срывают подряд, но, если все материалы предоставят, мы его выполним»), девочки со звеносборки, бригадир Кирильев, наш Виктор («40 тонн цемента валяются в тайге»), Шепетов, как всегда, блефует, Логинов — и многие другие. Все говорят о головотяпстве, халатности и адресуются к Падикину, Сорочину, замначальника треста Велову.

Велов вышел отвечать на вопросы.

— Вступил в комсомол в 42-м — трудном — году, — начал он издалека. — В 48-м строил железную дорогу в Монголии. Было трудно, не было механизмов — одни лопаты…

Больше ему говорить не дали.

— Сейчас другие условия! 30 лет прошло! Мы на Стройке века! Давай план работ! — неслось из зала.

Велов выглядел бледным.

Виктор опять говорил о цементе:

— Что будет с сорока тоннами цемента в тайге? Скоро подъезд к ним растает!

Сорочин отбрёхивался, как мог. Взывал к сознательности.

Заканчивается всё, как обычно: Серёгин зачитывает готовый проект решения. При голосовании в зале поднялось десяток-другой рук. Лишь пара — была против.

— Принято единогласно, — сказал Закоулин, и все разошлись.

Боткин, Арнольдов и Жора на собрании не были и ждали нас с Иосифом в клубе. Первый сеанс фильма «Колдунья» кончился в 21 час. Когда Иосиф обсуждал нашу премьеру и планы студии, появились Инна с Людой.

Люда сообщила, что заметка о прошедшем театральном конкурсе будет напечатана в четверг, через неделю. Затем женщины «напали» на меня с просьбой о билетах в кино. Я сразу отдаю — два своих, но они потребовали ещё один, для Ароныча. К началу сеанса в 21:30 нашёлся один свободный билет у Маркатова.

Мы же прогоняем «Венсеремос», говорим о сборе средств на наши фото и расходимся. Беру у Лёни проявитель и фиксаж, проявляю плёнку с репетицией в «Пионере». После проявки обнаруживаю, что почти все кадры частично засвечены.

Глава 27

Инспектор котлонадзора. Сливы в вине. «Протокол собрания». Гастроль в Хородочи. Машина для смертника. Блядство.

В четверг 9-го апреля встал чуть позже Гоши и Вовы. Они ушли, а я заснул начисто. Меня спас от позора Лёшка.

В столовой рассказал Лёне, как у меня проявилась плёнка. Он задумался.

— С этим ореолом можно сделать интересную печать, — сказал он, скорее, чтобы утешить меня.

Дома беру газеты, чтобы закрыть стёкла в машине при покраске…

В бытовку заходит Пузырь и объявляет, что комсомольцы ОГМ собираются в салоне бывшего автобуса. Собрание посвящено выдаче Сёмочкину рекомендации в кандидаты в КПСС. Панькин зачитывает характеристику, мы голосуем единогласно.

…Отмываю кабину для покраски. Налаживаю осветительные приборы.

После обеда нахожу сварку и привариваю шарнир наклона сидения. По просьбе механика перевожу части разбитого «Кировца» на автобазу.

Омаров осторожно начинает упрашивать меня съездить в Ленду с Толиком. Ему надо ехать в магазин за водкой: приехал инспектор котлонадзора — его дядя, — и им надо иметь запас. Я пробую отпереться, мол, нет с собой удостоверения, нет стёкол в задних фонарях, нет винтов для крепления этих стёкол. Одно стекло Омар достает из сейфа, добавляет винт крепления, и мне приходится ехать в город.

…Напротив магазина «Вино-коньяк» пришлось завернуть: ГАИ устанавливала рядом знак «Поворот запрещён». Высадив Анатолия, заезжаю в прачечную за постельным бельем и подбираю его на обратном пути. Отвожу рюкзак с бельём домой и — в ОГМ. На столике в бытовке лежали расчётные листы. Матёрый заработал 630 рублей, я — в десять раз меньше…

Последней ездкой отвожу Омарова в контору, ставлю машину у дома, отмываюсь и ложусь спать.

В 20 часов я — в клубе. Все привычно ищут Боткина, но не находят… Прогоняем «Венсеремос» в фойе, а, когда танцоры уходят, повторяем постановку на сцене.

Позже захожу в «Хи-хи». Влад угощает чаем, «Перлой» и уезжает за вечерней сменой на Турьян.

Дома Вовка разучивает «Из-за острова на стрежень» и «Хэллоу, Долли». Я сажусь за дневник.

…В 2 часа ночи приходят со смены Влад и Виктор, угощаются хлебом и печеньем к чаю. Поговорили о прошедшем собрании, о «гибели» цемента в тайге.

— Ввязываться в войну за аккордный наряд или нет? — рассуждал Влад.

Я не могу ему советовать. В любом случае окажешься неправ… Рассказываю о своём: как два сварщика варят для Велова три дня ёмкость из нержавейки, о ремонте бампера «Магируса» с автобазы, о вечно пьяном Косте (Матёром) с зарплатой за 600 рублей…

Гости уходят в третьем часу, взяв почитать книжку Сартра.

Утром в субботу еду в город. В книжном беру для Йоси книгу «Актёр и режиссёр» Алексея Попова, себе — «Письма гениев» и биографию Аветика Исаакяна. Договариваюсь с пучеглазой продавщицей, чтобы послала в первых числах мая запрос в Благинск о 10-м томе Толстого. Покупаю билет в кино на 11:40.

В баню попадаю с Митяем. Берём на пробу бутылку корейской водки «Пхеньянсул». В доме «Хи-хи» уговариваю Владимирского и Степанова на бутылку шампанского. Они делают уборку, но в принципе соглашаются. Я иду искать деньги. В 32-м вагончике не дают, Лёшки дома нет, беру в долг пять рублей у сонного Вовки.

С третьего захода в продмаге уговорил продавщицу продать бутылку шампанского, а на сдачу — литровую банку «Сливы в вине». Банка попалась выдающаяся: на дне 5 слив, остальное — портвейн.

…За мной заходит Виктор и в очередной раз просит починить ему магнитофон. Гоша ловит момент и читает нам свой «свежий» рассказ о паразитах…

В 20:30 иду в «особняк», где никого нет. Читаю в одиночестве «Протокол» Гельмана, пишу дневник. Неожиданно обрывается проводка в лампе, и я её разбираю. В первом часу появляется Люда.

Не успела она отдышаться, — на улице послышались знакомые, возбужденные не в меру голоса. «Вкатились» Олежек с Надей, Францева, Тапрыкина и пьяный неприлично Огонёк. Люда организует им кофе. Гости собираются уходить лишь во втором часу ночи, и я ухожу с ними.

Дома Гошка стирает вещички. Я хожу по улице, жду отставшую компанию с мыслью вернуться в «особняк», но, не дождавшись, ложусь спать.

11 апреля в 9:30 всей гурьбой идём в столовку. Я занимаю у Лёшки девять рублей и отдаю Вовке пять. Отношу Степанову журнал «Театр» с пьесой «Протокол собрания».

В клубе никого из наших долго не было. Постепенно студийцы собрались. Иосиф мечется, что-то репетирует, доделывает на ходу. Выступление началось в 11:30. «Венсеремос» проходит хорошо, и мы выходим на поклон два раза. Остальные вещи имели меньший успех.

Гарик снимает нас на новую камеру «Москва-5». Лина Ефимовна — худрук — носится, как наседка, вокруг нас. Меняет сломанный автобус на другой. Нам предстоит поездка в Хородочи. Скидываемся на две коробки «Перлы». Наконец, в 14:10, получив дубовые напутствия Лины Ефимовны, с пением до хрипоты едем два с лишним часа в Хородочи.

Нас ждали в клубе в 15 часов, а мы прибыли в 16:30. Вместо клуба выступаем в 5 вечера в столовой, устроенной в «финском» ангаре. После показа всей программы Арнольдов отбывает к корешу Тимохе. К моменту отъезда он похваляется, что принял с приятелем по бутылке «Плиски». Вскоре местное мужское население ревниво выразило своё нетрезвое отношение к дружбе начальника ЖКО с «актёрами» из «Ударника». Их окружают, завязывается потасовка, девочки в автобусе пищат, Катюшка-певунья рвётся их разнимать…

Арнольдова с трудом запихивают в автобус, и мы трогаемся. Отъехав 10—15 км, обработали одну коробку «Перлы», но настроение не поднялось. Лишь после второй остановки у Кудыкты, где Арнольду стало плохо, а я, Алина, Пресс и Лёня пили на ходу, стало заметно веселее.

По приезду таскаем аппаратуру в клуб, заходим к Ярковичу, который празднует день рождения. Мормоновы тоже здесь. Инна, как всегда, очень внимательна ко всем. Ароныч заметно отупел, Вовка орёт песни.

В 22:30 захожу домой, захватываю шнур от чайника, инструмент и отправляюсь в «особняк» чинить настольную лампу. В первом часу ночи заваливается Люда и её брат с невестой. Пьём, танцуем до 2 часов. Наконец, мне удается намекнуть гостям, что им пора сматываться. Ночь была совсем сумасшедшей, Людмила просто изнасиловала меня…

…Едва проснулись в шесть утра, Людок снова потребовала «сладкого». Сошлись в полусне, и я не был готов доставить ей удовольствие. Люда осталась раздражённой и недовольной, а я голодный и обессиленный едва добрался до нашей столовой.

…Моя машина стояла на месте, но переднее левое колесо было спущено. Поддомкратил машину, снял колесо, поспрашивал у всех, кого увидел, нет ли золотника. Не нашед его, иду на поиски в посёлок. Зайдя домой, пью с Гошей чай и ложусь спать до конца обеденного перерыва.

…На работе меня ждут маленькие неприятности. Сначала я объяснял Вяковлеву, что ушёл не куда-нибудь, а за золотником и стеклом для габаритного фонаря. То же самое я пытаюсь «продать» Велову, но тот спускает на меня всех «собак» и приказывает после установки колеса отвезти девочку из отдела снабжения в ЛОВД. Ему возражает Саша сварной.

— Нам нужно срочно ехать за кислородом, — настаивает он.

Петру я объяснил, что мне нужен золотник. Он послал меня с Вяковлевым в сейф, но ключей от него мы не нашли. Тогда я решил проверить имеющийся золотник и накачал колесо из ресивера «Кировца». Поставил колесо в воду, и все увидели, что пузыри выходят из-под диска в двух местах. Главный ведёт меня к Сёмочкину, и доказывает ему, что это он пробил скат. Приказывает мне забрать у него два «почти новых» колеса, а ему обещает отдать другие, новые.

Когда я прикатил колеса к машине, Петруша с Панькиным отламывали от её бортов металлические стойки и так раскачали машину, что она свалилась с домкрата. Петруша командует Руслану и Панькину помочь мне сменить колёса и, вывесив по очереди оба левых колеса, мы их меняем. Отвожу Петрушу в контору, привожу его назад и, встав у дома, сливаю воду из движка. Позже объявил главному, что «потерял» удостоверение водителя, и сегодня ездить на машине не могу.

Дома сижу без дела, говорю с Вовкой за жизнь, про взаимоотношения мужчины и женщины. Зашла соседка Татьяна Жарина, послушать музыку. Мы перевели разговор на рабочую тему. От разговоров о цементе она заскучала и ушла. Договариваюсь с Лёней печатать фото ночью.

Ложусь в 23 часа, а в 1:30 меня будит стук в окно. Это был пьяный Мошкин. Зашёл, поплакался о том, что спивается, и потребовал разбудить Гошку. Сам зашёл в спальный салон и разбудил его окончательно.

В 2 часа ночи я — в «Хи-хи», поднимаю Лёню, навожу порядок на столе, и в три ночи мы печатаем снимки с нашей премьеры.

В шесть утра я пришел домой и прилег. Поднимаюсь со всеми, завтракаю на последнюю мелочь.

На работе с Ледневым делаем заготовки для кронштейнов боковых зеркал. В 11 часов Петруша объясняет задание: когда Хорьков отрежет какие-то куски железа, я отвезу их к баракам на горе, Синглеру для сварки. Тут же сварщик Саша потребовал загрузить мне в кузов два баллона для кислорода, чтобы потом отвезти их на заправку. Витька же просит отвезти домой к его сестре шкаф. Пётр этого не разрешает, но я сделал всё наоборот. В 11:30 мы завезли шкаф к сестре Леднева, где он остался на обед, а я отвёз на гору железо и вернулся в ОГМ.

В поисках сверлильного станка, а заодно узнать насчёт работы, отправляемся с Витькой на автобазу. Он потащил меня было в крайний бокс к своему Славику, но я направился в отдел кадров, где выяснил, что приём начальника начнется в 16 часов.

Просверлили отверстия в кронштейнах для зеркал и вернулись в ОГМ. Никого не обнаружив, ходим из бытовки в токарную до 16 часов.

…Начальник автобазы насчёт работы ничего вразумительного сказать не смог. Советует поговорить с начальником автоколонны. Пристаю к начальнику автоколонны с тем же вопросом, есть ли работа. Он долго думает, обрастает толпой вопрошающих, что-то вспоминает, мысля вслух. На мою похвальбу ездой в Москве «без дырок в талоне» сказал, что в городе ездить легче. В конце концов, говорит, что у него есть одна машина — «для смертников», и, чтобы я зашёл на следующей неделе…

Едем с Ледневым за зарплатой. В кассе народу мало, и мы встаём в очередь. Получив деньги, заезжаем в продмаг. Витя вышел оттуда с двумя бутылками «Перлы». Ставлю машину в ОГМ и направляюсь с ним выпивать.

Зайдя к нам домой, в прихожей обнаруживаем Лёшку, сидящего на картонных коробках, всего в грязи и исцарапанного. Затаскиваем его в кухню, усаживаем на стул. Прибираемся кое-как на столе и разливаем вино. Является пьяный Мошкин, что-то бормочет, тащит Лёшку в столовую. Я же объясняю, что ему надо спать, и мы с Вовкой оттаскивает его на кровать.

Редкая гостья Ольга Фирмина спрашивает нет ли чего выпить. После очередного тоста «за любовь» она сетует, как утомляют гулянки её Игоря — одного из «Серебряных». Мы понимаем: тяжела участь подруги музыканта, играющего на свадьбах…

В «Хи-хи» глянцую фото с нашей премьеры, а к 20 часам — в клуб. Студийцев было мало, и Иосиф опять уходит на поиски Боткина. В 20:30, когда явились пьяные Боткин, Жора и Арнольдов, он объявил, что репетиции не будет и, несмотря на наши уговоры, ушёл. Прошу всех желающих заказать студийные фото. Всего оказалось 160 отпечатков.

…В «Хи-хи» посвящаю Лёню в проблемы дисциплины в студии. Зашла Катерина, вся в снегу, и потребовала пива. У нас его не было, и мы идём к соседям. Виктор и Пузырь сидели полуголые, но оделись, угостили нас морожеными яблоками, Катерину — кружкой пива.

Говорим о цементе в тайге, о том, что Виктор пойдёт и выше, пока не добьёт это дело. Здесь от него уже все начальники бегают и обвиняют его самого в неправильной выгрузке цемента. Провожаю Катерину, захожу к Лёне за бачком и за плёнкой для проявки.

Проявив плёнку, в час ночи лёг спать. В два — появились Гошка и Вова. Увидели Светку, лежащую с Лёшкой, и начали нервничать, греметь и орать. Я их отругал, вскоре все улеглись и уснули…

Утром ещё в постели ребята начали скандал.

— Это ж блядство! Когда оно кончится?! — «впился» в меня Райлин. — Ты виноват, что Светка улеглась у нас! Она при тебе ложилась.

— Я ей говорил, чтобы ушла, но выталкивать за дверь или тащить её я не буду, — огрызнулся я.

— Ты виноват, твою мать!.. — последовало его грозное заключение.

Гошка попытался нас урезонить, и возник шум.

— Во многом виноват сам Лёшка, — сказал я. — Давайте объявим ему бойкот…

Друзья задумались, но ничего не ответили.

На работе заводим с Витей машину, и он уходит опохмеляться. Вяковлев провёл со всеми, кого нашёл, беседу по ТБ, выписал мне путёвку для получения масла. Еду с Витей на заправку за маслом, высаживаю его допивать корейский «Сам-бек» и ставлю машину у дома. Когда я пил чай, зашёл главный и, взяв ключ, сказал, что уезжает на машине к ГПТУ.

В бытовке подвыпившие сослуживцы (на троих две бутылки коньяка) рассказывают о работе кранов. Ильин вспоминает, как у Савеловского вокзала завалился дом из-за плохой сварки.

…Я вспомнил, что главный распорядился снять клемму с аккумулятора на компрессоре и, взяв ключ у Чекурина, занялся клеммами. Зачистил их от окислов, досидел в бытовке с ушлыми механизаторами до 17 часов и отбыл домой.

Собирался поспать, но зашла Светка и залепетала с Лёшкой. Когда я уже засыпал, пришёл Райлин и стал нервно подметать пол, с грохотом двигая калорифер.

— Нельзя ли потише? — спрашиваю грозно.

— Тише не буду! Сейчас не ночь.

— Ну, хотя бы уважай людей, — говорю я, имея в виду Лёшку.

— Как уважать, если не за что, — ответил Вова вызывающе.

Он с Гошей моет пол, посуду и рассуждает:

— Если ещё раз Лёшка не помоет за собой посуду, скажу, чтобы искал другой вагон.

Глава 28

Обязательства. Главное — опохмелиться. Каждый за себя. Кран над обрывом. «Без меня начали!». Конференция. Вывих лодыжки. Стенд передовиков.

…Встаю в полтретьего и пишу дневник. Когда все проснулись, договорились учинить очередь в дежурстве. Я напомнил Вовке, как он сопротивлялся этому, но сейчас он осадил меня и настоял, чтобы дежурство было. На улице всю ночь выл ветер, утром было очень холодно.

На работе прошло собрание. Принимали обязательства к субботнику 17-го апреля.

Главный насильно, если кто сопротивлялся, и наигранно, если всё уже было сделано, давал всем задания.

— Пиняев, к субботе кран выпустишь? — говорил он, глядя в список.

— Нет. Не хватает 20 карданных болтов, не готово электрооборудование.

— Как не выпустишь? А если работать не до 17-ти, а до 19-ти? Все силы бросить…

— Не знаю, едва ли… Болты не из чего точить. Сделали вон какую-то ерунду, — на один день хватило.

— Болты тебе будут, сделаем. Выпустишь в субботу?

— Если электрику сделаете… Где электрик? Давно обещали! Я свою часть сделаю.

— Ну, сделаешь. Так и запишем — кран к субботе, чтобы работал.

— Так, у Вас, Володя, когда будет готов башенный кран?

— Так он уже готов.

— Нет, чтобы работал.

— Он уже работает.

— А эту штуку сделали?

— Сегодня сделаем.

— Вот, значит, чтобы к субботе кран работал. Запишем.

Ещё он «натянул» к выпуску два механизма.

— Синглер, чтобы котельная работала!

— Николаич, а мой кран, когда сделаем? — как всегда, с надрывом, выступил Ильин. — К следующему что ли субботнику?

— Ну, будем делать. Вот ты давай всё готовь, начинай делать стрелу…

За обязательства проголосовали единогласно.

На моей машине спустило переднее левое колесо, что дал Сёмочкин. С Ледневым подогнали машину к МАЗу, накачали колесо от ресивера и поехали с Омаром и Петрушей в РПБ.

В РПБ оба механика грузят мне в кузов заготовки из железа, только что отрубленные на гильотине по размеру. Главный достаёт из кузова ватное одеяло и ещё раз читает лекцию о необходимости сохранения его для пользования на рыбалках и «обработке» женщин.

Едем с механиками к баракам «Ленгипро». Здесь Матёрый сам выгрузил из кузова железо, измерил его по шаблону, подобрал по образцу для изготовления ящика.

Заехали с Петром в ЖКО. Когда он сел в машину, чтобы ехать обратно, похвастался:

— Я уже опохмелился.

— А я на работе не пью, — заметил я.

— Кто не пьёт, не знает своего дела, — радостно и убеждённо провозгласил он.

С начальником я спорить не стал.

На складе РПБ грузим в ЗИЛ два трансформатора, кабели. Мне в кузов тоже положили трансформатор. Пока стояли у электроцеха, подошёл Горисов.

— Вчера в «Военторг» завезли книги, — выдал он взахлёб. — Я сейчас буду отпрашиваться на телефонный разговор, а к 12 часам надо быть там. Ген, отвези туда?

— Не могу, — сказал я, указывая на груз, и спросил: — Толя, а сейчас «книжная мафия» существует?

— Какая «мафия»? — деланно удивился он.

— Ну, один за всех, и все на одного, — пошутил я.

— Нет уже. Сейчас каждый за себя…

Провода и щитки оставляю на складе у Нади.

— Сейчас пообедаешь, и отвезём трансформатор на ГПТУ, — распорядился главный.

Дома снимаю рабочую одежду, надеваю новый хэ-бэ костюм, пишу путёвку и мчусь в «Военторг». Простоял у дверей до 12:15, пока военные закупали книги оптом. Покупаю три экземпляра «Хроника жизни» П. Мэриме и «Избранное» Чехова.

Дома выкладываю книги и долго жду главного, ищу его в конторе. Однако в ГПТУ едем с Вяковлевым. Обратно я гнал на предельной скорости, так как он опаздывал на партбюро.

У конторы СМП увидел новый кран ЗИЛ. Стрела у него была свёрнута узлом: крановщик поднимал балок КСО, тянул его на себя и вдобавок стоял с креном…

Ставлю машину в ОГМ. Сижу в бытовке до 17 часов и ухожу домой.

…Мою пол, переодеваюсь и отбываю в клуб. Иосиф задержался, но принёс много идей о развитии действия в «Венсеремос». Долго спорим, предлагаем, наконец репетируем эпизоды вперемешку с криками и матерщиной. Я остаюсь, чтобы отобрать фото для пересъёмки.

…Утром нахожу свою машину у кузницы. Левое заднее колесо спущено. Подъехал к «Кировцу», пока разматывал его воздушный шланг, весь перемазался маслом. У другого трактора шланга нет вообще. Беру насос у Авдеева и начинаю качать. Подозвал Витю, проходившего мимо. Он жалуется на главного механика, который, как и многие, шарахается от него. При этом Витя помог мне докачать колесо. Вывинчиваю золотник из колеса камнедробилки и вставляю в своё колесо. Но он тоже травит воздух. Заворачиваю сосок камеры колпачком.

В кузов моей машины грузят железную ленту, арматуру, и мы едем с главным к строящемуся ГПТУ. Разгрузились, увидели, что кран К-161 стоит над обрывом.

— За это надо сразу под суд отдавать, — заметил главный. — Гена, у тебя что-то капает из-под движка.

— Это лёд тает, — сказал я, однако, посмотрел в чём дело. Подтянул хомут на шланге радиатора, подвернул крышки на ступицах.

В 11:40 на центральном складе грузим два компрессора, электроды, электролампы, краску; выгружаем всё это на нашем складе. Вдвоём тащим один компрессор в кузницу.

Отвожу Петю в трест (вчера в СМП-44 трактор задавил человека) и везу его обратно в ОГМ. Читаю в «Иностранке» №2 «Умрём, Федерико» Хоакина Гутьерреса.

Дома — в 17 часов, умываюсь и ложусь спать.

В субботу с двух ночи до пяти — дневник. Газеты, фотографии — всего понемногу — укладываю в конверт с письмом для родителей.

…Утром нахожу машину — на новом месте, причем, левое заднее колесо спущено. Главный инженер, увидев это, не долго думал.

— Надо просто поменять спущенное колесо на запаску, — обратился он к Вяковлеву и Петру.

— Нельзя ставить запаску, — объясняю я. — Повезу кого-то из них на Турьян и, если что случится, будем куковать на дороге.

Долго мучаемся с Ледневым, чтобы совместить сосок камеры с ресивером ЗИЛа. Крутим колесо вперёд-назад, до тех пор, пока сосок вообще не провалился в диск. Разбираем колесо. Показываю главному, что сосок в колесе уже до того стоял криво, но он пошёл в наступление.

— Ты проехал на спущенном колесе! — сказа он. — Я же говорил: сначала нужно было подкачать!

— Сосок уже был стронут… — отпираюсь я.

Главный механик распорядился взять хорошее колесо у Сёмочкина. В кузов мне загружают и железо, и детали со склада, и доски… В 12 часов я освободился.

Дома жарим колбасу, едим сливу в вине. Появился Сёмочкин и с ехидной улыбкой сказал, чтобы после обеда я приехал на работу.

В 13 часов нас уже отчитывал Вяковлев:

— Сегодня ведь — без обеда! Раз вы обедали, — останетесь до четырёх.

Между делом, помогаем Наде на складе перекладывать барахло. При этом я поранил щеку о мотопомпу. Зато получил кисти из щетины и насос без записи на карточку. Через час все начали сбиваться в кучу: окончание субботника надо отметить! Ильин пришёл из магазина с полным рюкзаком. Петруша воскликнул:

— Без меня начали! Я им покажу!.. — хотя никто и не думал начинать.

Отвожу Витька на автобазу и мчусь «за бензином», то есть — в баню. Очередь — пять человек. Жду почти до трёх, быстро моюсь и прибываю в ОГМ. Все собрались в бытовке, я показался и побрёл домой.

Снова взялся за «Умрём, Федерико!», но вскоре зашёл Митя и пригласил к себе в гости, хотя был изрядно пьян.

— Я с программой КПСС не согласен, но другой нет! Поэтому я и вступаю… — кричал он с пеной у рта, раскачивая стол.

В 23 часа иду в «особняк». Здесь никого нет. Делаю малый, интимный, свет и читаю, попивая пиво. В 1:30 иду домой через вагон «Хи-хи». Бужу пьяного Лёню, и он выдаёт мне негативы. В одиночестве печатаю фото до шести утра и ухожу домой спать.

…В 10 часов зашёл Виктор и спросил, идём ли мы на конференцию. Мы с Вовой что-то промычали, но в 10:30 встали и отправились в клуб. Вторая комсомольская конференция треста собрала и Кудыкту, и Хородочи, и… Ручицына — знаменосца отряда ХVII съезда. Выступали ярко, грозно, критически. Ручицын разгромил московский бетонный завод и организацию работ. Сущевин выступил под лозунгом «Через невозможное — вперёд!», а Болковинский просто: «Ура! Молодцы!».

После конференции готовлю фотографии для подарочного альбома имениннику — Аронычу. Затем захожу за Иосифом. Он надел галстук, туфли и запонки. В 20 часов мы были у Мормоновых.

Выпивки на столе почти не осталось, но наскребли по сусекам. Инна достала спирт, Лёня — бутылку из заначки. Вскоре Иосиф заскандалил с мужиком из «Мосгипро», но его вовремя оттащили. Он уселся в комнате Светика на полу и начал пудрить мозги Полине. Я прилёг на кровать Светика рядом с «вырубленным» Ярковичем, но меня замутило. Я вышел на улицу и подвернул на крыльце ногу. Сказал Люде, что ухожу. Кое-как доковылял с ней до дому. Ночь прошла совершенно неудачно.

В понедельник проснулись рано, но встали в семь. Автобус подобрал меня у энергопоезда. На работу пришёл хромая. Завёл двигатель, подогнал машину к цистерне, залил в радиатор воду, передал машину Петруше, и он уехал в Главк. С Витей занимаемся колёсами. Вынули из покрышки два гвоздя, приготовили камеры к вулканизации.

В 10 часов я отбыл в амбулаторию. Терапевт направила меня в Ленду. В поликлинике — большущая очередь. Здесь был и Жора со сломанной ногой. Сидим два часа. Хирург определил растяжение связок, наложил повязку, выписал бюллетень. Вернулись с Жорой домой в 19 часов.

Вечером был в клубе. Пресс отказался говорить о моей фотографии, неизвестно почему появившейся на стенде «Люди трудовой славы».

20 апреля на работе ищу Петра, но не нахожу.

Сижу дома над тетрадкой. Заходит Мищенко с «Серебряными», спрашивает Вову. Хотят узнать условия отъезда на конкурс, о котором я ничего не знал. Райлин приходит с работы в 18 часов и очень сожалеет, что не застал их. Напоминает мне, что я сегодня дежурный, указывает, что лучше дежурить после работы, «чтобы гости пришли, а у нас чисто».

После уборки иду искать Лёню, и он меня зовёт в клуб, где идут торжественные проводы на пенсию пьяницы Першина. Встречаю Иванцова и Пресса, прошу чтобы мой портрет сняли со стенда передовиков. Иванцов удивляется:

— Разве тебя не цехком выдвинул?

— Не знаю, меня не уведомили…

— Ты, наверное, в натянутых отношениях с Сученко? — спросил Пресс.

— В общем, — да. Главный инженер — сука! — при упоминании его имени я выходил из себя. — Разряд мне понизил, и на стенд передовиков выдвинул как издёвку…

Уговорил обоих больше не выставлять меня посмешищем.

Дома проявил плёнку и отбыл в «особняк». Почитал газеты, пописал дневник и заснул на диване, не раздеваясь.

…Проснулся в пять утра, выпил кофе и сел за рассказ. Набросал черновик, но дело шло туго. Людмила ушла на работу, а я взялся читать «Короли и капуста». В 10 часов она вернулась: замёрзла на работе и пришла одеться. Начал перепечатывать текст на машинке с поправками. В час дня вышел в город, в книжный магазин. Доехал до поликлиники и закрыл бюллетень.

Дома Гошка пристает.

— Гулёва собирается женить меня, а тут начинается серьёзный футбольный сезон, — делает он круглые глаза. — А ещё Винету приглашает на день рождения… Что делать?

— Что, что… «Три дома на вечер зовут»… — вспомнил я Онегина. — Брось жребий.

На репетиции не хватает Боткина, Жоры, Арнольдова и других. Ждём до 22-х часов. Пресс с Иванцовым демонстрируют работу стробоскопа. Иосиф просит меня отпечатать снимок детей и вид на железнодорожные пути для проекции.

Дома тишина: Вовка уехал на конкурс в Арсеньев, Гошка гуляет у Виннету.

…В «особняке» пишу дневник. Рассказ не идёт. В полпервого ночи приходит Людмила, собирается спать. Я рассказываю о спектакле, о Гошкиной якобы женитьбе… Коротич заговорила вдруг о смерти, и я в шутку пообещал прийти на её похороны.

— Почитаем перед сном? — предложил я и переставил столик с лампой к кровати.

…Подготовка была непродолжительной, но переход к главному прошёл довольно плавно. С некоторого момента я почувствовал некоторое сопротивление. Вдруг Люда замерла, замкнулась, будто что-то её кольнуло или ударило. Я ничего не мог добиться. Она впервые щедро меня ласкала, пытаясь утешить.

— Извини. Не можешь уснуть? — спросила виновато.

— Да нет, ничего. Всё в порядке, — ответил я, поняв: случилось нечто серьезное…

Глава 29

Растворо-бетонный узел. Первый блин. Чайный стол. Пожарная цистерна. Замена вентилей. «Венсеремос» в «Пионере».

…Подъезжаю на работу на попутной водовозке. На мою машину садится Тюлькин и уезжает до обеда. Я же в это время помогаю Ледневу клеить камеры.

Договариваюсь с Петрушей о повышении разряда и получаю от него предложение работать на растворном узле с повышением до четвёртого разряда. Я был согласен только на пятый.

Вяковлев несколько раз подходил и напоминал, что нужно снять красные стёкла «стоп-сигналов» с автобуса и поставить их на машину.

После обеда Петруччио направляет меня на растворо-бетонный узел.

— Там эту… одну бадью поднимешь, из второй — выбросишь. Если электрики не подключили моторы, выбрось замесы из обеих — прямо на улицу. Потом сделаешь пол у бетономешалок… Там ребята помогут…

Я сходил, проверил. Ничего не было подключено, выбрасывать бетон не хотелось, да и у ребят было полно работы. Кирильев делал настил для цемента, ровнял грунт под навесом.

— Напряжения нет, ребята заняты… — доложил я Петру.

— Иди, иди туда. Напряжение уже дали, — поторопил он.

Прихожу, поднимаю бадьи и начинаю мастерить под ними пол…

После работы забираю в «Хи-хи» красный фонарь. Дома подождал пока дали свет и отпечатал заказанные снимки. Едва успел всё сделать, свет отключили. Сушу снимки на плитке.

В 10 вечера в клубе настраиваю эпидиаскоп. Иосиф с балетмейстером готовят танец Алины и всей трупы. В половине одиннадцатого начали пробовать проекцию, но, при всём нашем желании, качество изображения оставалось ниже среднего. Проекция из книги получалась не в фокусе. Решили иллюстрации из книги вырвать и разошлись по домам.

В пятницу главный с Павлом Бочковым — начальником РБУ — тащат меня к ёмкости для воды. Ёмкость оказалась почти пустой, лишь на дне и в сливном патрубке был лед. Требовалось отбросить лёд от патрубка внутри ёмкости и разжечь костер побольше, чтобы его отогреть. Я засомневался, что костер растопит лёд внутри бака, но Бочков объяснил, что погреба тоже так сушат для закладки картофеля.

Он же выдал мне лопату и топор. В кузнице мне оттянули конец лома. Отдолбил лёд в ёмкости и выбросил его наружу. Набрал дров, разжёг костёр, и в 11 часов ёмкость уже дымила, как паровоз…

После обеда Пётр выдал новые указания: установить новую цистерну на склоне сопки и протянуть водопровод от неё к РБУ. Выясняю, что Пётр уже подал бумагу на повышение мне разряда, но лишь до четвёртого! Злости моей не было предела.

— Вот, если ты себя покажешь!.. — добавил он…

Полный мыслями о «мести», двигаюсь к машине. Но Бочков тащит меня на РБУ.

— Давай, поднимай бадью, — командует он. — Сегодня должны дать раствор.

Я попробовал вывалить мусор из бадьи. Но она не поднималась до нужной отметки, и мне пришлось долго регулировать упоры для концевых выключателей.

…Павел дал команду, и мы начали месить раствор. Когда я крутил «грушу» с замесом, он поднялся на «мостик» и, увидев, что раствор выплёскивается сзади, наклонил «грушу» вперёд. Слив перевесил горло «груши», и раствор вывалился на пол.

— Ну, ничего, — задумался Бочков. — Машина будет — вычистим раствор ей в кузов.

Когда делали второй замес, Павел сбежал. Водитель дал нам сроку на заполнение кузова час с четвертью. Половина времени ушла на долбление льда в колеях, чтобы машина могла подъехать под загрузочную воронку. В результате, машина ушла в шестом часу недогруженной…

Дома Лёшка уже сделал пять ходок за водой, делаем ещё три. Получаю от родных посылку и ценную бандероль от Леры.

…В субботу с шести часов — дневник пополам c думами о реконструкции растворного узла. Гошка встал в девять, услышав позывные мусоровозки. Он мучает меня рассказом о съедении лягушки, а я чищу фотоаппарат «Любитель», разобрав до винтика.

Заходит Адонин в шляпе и ботинках на рифленой подошве (Гошка только что вымыл пол), предлагает зайти вечером к девяти, чтобы попечатать. Я читаю до 18, а в 19 часов — репетиция. Несу в студию фотографии, сделанные намедни на бумаге Огонька, — весьма серые.

В зале Иосиф правит сцены уже со светом. Алина, совсем больная, разучивает танец. Делаем два прогона спектакля «Венсеремос» с доработками новых сцен. С Иосифом вырываем иллюстрации из книги о Чили для их проекции. Расходимся около 10 вечера.

Захожу домой за плёнками и — в вагон «Хи-хи». Садимся печатать вместо девяти — около часа ночи. Сначала Лёня печатает лишь свои фото о поездке в ГДР. Мои фото печатаем в четыре утра. Успеваем сделать лишь 3—4 снимка, когда проявитель совсем испортился, а в окна бил свет. Рассуждаем о необходимости сделать виды Ленды с сопки и хорошие портреты для выставки «9 мая».

25 апреля ложусь спать в 6 утра. В 12 часов заходит Митя за красками для оформления «Комсомольского прожектора», и я направляю его к Огневу.

После столовой и бани захожу в книжный и другие магазины. Дома ставлю чай, поднимаю Гошку, посылаю Светку за девчатами из седьмого вагона.

Накрываю чайный стол. В пять часов заходит Влад. Девочек не ждём. Отмечаем мой день рождения. Юмор, песни, смех, фанты, отыгрыш…

В 9 вечера гости собираются в кино. Ирен почти готова отыграть фант: помыть пол. Лёня отказывается отыгрывать фант (вымыть посуду) и уходит со Степановым искать еду. Мы ещё немного поём, и я отпускаю Ирен проявлять плёнку.

Сам мою пол и посуду. Дохожу до «особняка», пишу страничку рассказа с сухим венгерским до 2-х часов. Не дождавшись Люды в одиночестве ложусь спать.

…Утром в понедельник было холодно. С 7 часов стою в ожидании автобуса. Его нет ни в том, ни в обратном направлении. Опаздываю к началу работы на 10 минут. В РБУ — никого. Иду в ОГМ. У моей машины отвалилась сошка коробки передач. Вдвоем с Витей. привариваем её на место. Приходит Бочков, и Петруччио отправляет меня с ним на автокране устанавливать пожарную ёмкость.

…Разыгрывается сцена с участием прораба Лярового. Сначала под руководством Бочкова цистерну поставили на склоне сопки на два ряжа высотой в три бруса. Естественно, она легла под жутким наклоном. Ляровой наблюдал за нами издалека, но, когда мы уже отсоединили стропы, подошёл к нам.

— Ну, как так можно ставить? — начал он патетическую речь, не глядя на Бочкова. — У вас соображение есть? О чём вы думали? Вот ты, — кивнул он на меня, — кажется, закончил техникум. Так можно ставить цистерну?

— Нет, техникум я не кончал, — сказал я усмехнувшись. — Но ставить так, наверное, нельзя.

— Так, где же ваша совесть, почему допустили?..

— А Вы? — переключился он на крановщика Ходашева. — Такой, наверное, опытный. Как могли так поставить?

Ходашев от неожиданности онемел и только открывал рот и двигал руками.

— Да, что я-то могу? — наконец, выдавил он из себя. — Есть же старший…

— А где ваша совесть? Почему вы не запротестовали? — так он бросался почти на каждого.

В конце-концов, цистерну сняли, ряж отодвинули от склона. В это время подошли геодезисты из «Ленгипро» и учинили скандал: цистерна должна стоять вообще в другом месте. Ляровой с ними о чём-то договорился вполголоса, и менять ничего не пришлось. Надо было лишь приподнять нижний ряж, чтобы цистерна легла горизонтально.

Горисов (он работал в бригаде ЖКХ), наращивая нижний ряж, чуть не получил крюком «паука» по голове. Ляровой подлетел к нему с матерщиной и оттолкнул его так, что тот чуть не упал и не расшибся. От сего маразма я забрался в кабину крана и ждал, когда «дым» рассеется.

Тем временем кран пора было сворачивать. Я стал снимать паук и тоже чуть не получил крюком по макушке, но, непонятно почему, вовремя наклонился. Крановой опустил стрелу над кабиной, натянул гак, а мы начали убирать опоры. Вдруг Ляровой начал командовать.

— Так, теперь ты бери лопату, — кивнул он мне, — и подсыпай гравий под брус.

— У меня нет лопаты, я не землекоп, а слесарь, — начал было я.

Бочков, стоявший рядом, надавил на меня, а ему я отказать не мог. Мы сходили за лопатой, и я подсыпал немного грунта под брус.

— Вот молодцы, хорошо сделали, чудесно! — лебезил Ляровой. — А теперь ставьте цистерну.

Мы установили кран по новой и уложили цистерну на ряжи, как надо.

— А теперь заполните ряж камнями доверху, — распорядился Ляровой, обращаясь в том числе и ко мне.

Тут уж я не выдержал и пошёл к Петру жаловаться. В ОГМ я его не нашёл, встретил Бочкова в бытовке, сидящим у шкафа.

— Ну, долго я буду за тобой бегать? — спрашивает он, хотя бегал-то я.

— За мной бегать не надо. Надо давать мне мою работу, а камни засовывать в ряж я не буду.

— Ну, мне такие работники не нужны! Пойдём к главному…

И мы пошли, хотя оба знали, что его здесь нет.

Я всё же соглашаюсь покидать камни, пока не появится главный. Но на самом деле вкалывать не тороплюсь. К концу дня ряж немного заполнили камнями и начали заливать воду в цистерну. К 17 часам Бочков пригнал бульдозер, чтобы присыпать ряж гравием, всё же цистерна — на 50 кубов.

…Прогон спектакля со светом начали лишь в 22 часа, а закончили около часа ночи. Я поплелся в «особняк», но не смог попасть внутрь: коридор был заперт.

На РБУ с утра жду сварку. Чекурин с Хорьковым ушли сдавать экзамен на разряд, и после этого ни один не появился. Я отдалбливаю бетон внутри груши. Целый день ждём с помощницами воду, а она не идёт. Наконец, решаю долить воду в ёмкость и во второй половине дня вода пошла из всех кранов, в том числе у второй бетономешалки и растворомешалки. Краны заржавели и не закрываются. Затыкаю трубы пробками из бумаги и иду в ОГМ разыскивать новые вентили.

Бочков говорит, якобы Омаров обещал их «сделать». Омар же этому очень удивился и сказал, что был разговор о сварке и укреплении мешалок, но не о кранах. Советует мне искать их «где-то на складе или в кузне». Я понял, что искать краны бесполезно и пошёл за деревяшкой для пробок. Вода опять «потерялась», и я, пользуясь этим, беру ключ у длинного слесаря из «Берёзки» и отворачиваю оба нерабочих вентиля.

…В клуб явился в полшестого и начал переклеивать репродукции на картонки. На репетицию пришёл Серёгин, а Иванцов даже принял активное участие. К часу ночи решили, что я буду и при проекторе, и подавать реплики из зала. После первого прогона постановки Пресс, Йося, Иванцов, Алина, Падикин и я засели в кабинете и начали всё перекраивать и «высветлять» сцены. С двух до трёх ночи — второй прогон.

…В 7:50 меня разбудил Лёшка. Гошка вообще не включал будильник. Беру топорик, чтобы сделать пробки для труб вместо вентилей.

На растворном узле в 8:10 были только девушки. В ОГМ Леднев как мой преемник заводил нашу машину, начальства не было.

На узле слесари уже поставили пробки вместо вентилей и искали место, где замёрзла вода. Круглый, как всегда, ухмылялся, а Длинный поработал паяльной лампой, и вскоре вода пошла.

Бочков заметил мне, что необходимо убрать брус (10 штук по 5 м) с дороги. Цепляю их проволокой к машине и оттаскиваю в сторону. Проделав эту операцию делаю сухую смесь для раствора. Бочков подгоняет машину. Я загружаю бадью, нажимаю кнопки и подбираю упавшие остатки раствора в кузов ЗИЛа. Бочков едет с этой машиной разгружаться на строительство пожарного депо, а нам поручает продолбить колеи для машины и углубить место для бадьи. Слесаря работу закончили, и Длинный занялся чем-то с Галкой так, что она визжала на всю округу.

Я пробовал углублять и яму для бадьи, и колеи, но результаты были весьма бледными. До 11:40 мы сделали две бадьи бетона, один самосвал и разбежались на обед.

Во второй половине я чищу грушу, девочки углубляют яму и не без успеха. Грузим ещё одну машину. Бочков предложил прибить железо под цемент. Я ему объяснил, что сегодня освобождён приказом для участия в спектакле, работаю за «так» и вообще ухожу, а Люба Гвоздева уже научилась управлять узлом и вполне справится.

Дома налаживаю темноту и печатаю фото. Отпечатал портрет Луиса Корвалана в двух экземплярах и Пиночета. В 16:10 был в клубе и наблюдал всеобщую суматоху. Приклеил на картонки оба портрета, собрал все картинки для проекций вместе.

Загрузились со всем скарбом в автобус и отбыли в «Пионер» на смотр. Прибыв в ДК, быстро наладили свет. Жаль — лампа в стробоскопе сгорела. Мне с трудом удалось выбрать место в зале и, тем более, — опробовать проектор.

Стартовали внезапно в 18:10. Ляпы начались с того момента, когда Огонёк дошёл до буквы «m», и лента из обоев с алфавитом-оглавлением оборвались. Весь спектакль шёл немножко наперекосяк: его сопровождали накладки со светом, с фонограммой, моими проекциями. Иванцов махал прожектором стоя перед сценой во весь рост, Иосиф носился вдоль рампы от осветителей к операторам, матеря и тех, и других.

— Проектор, — «дети»!.. Свет, убрать свет!.. — кричал он на сцену.

Однако, оказалось, что всё не так уж и плохо. Гарик был в восторге. Мормонова тоже не удержалась от похвалы. Долго собирали оборудование и реквизит. До 20 часов ждали Йосю с вердиктом жюри. Встретили «на ура» его сообщение, о присуждении нам диплома Второй степени. В 20:30 выехали домой.

В нашем клубе ещё немного пообсуждали премьеру. Ждали, когда освободятся столы после заседания деятелей с автобазы, чтобы устроить банкет. Я же отвалил в сторону «особняка».

Пишу дневник, запивая сухим румынским, и ложусь спать. Просыпаюсь в час ночи от хруста замка, беготни, голоса Люды. Выглядываю из двери.

— Подожди, — слышу её шепот и голоса провожатых — Мормоновых и Влада…

Ночь была полна взаимного недопонимания…

Глава 30

«Чудо» -техника. «Экскурсия» на Турьян. «Ударник» показывает! Битва при Гедкане. Польза встряски. Греются на солнышке.

…На РБУ пришёл к восьми. Павел шел навстречу от цистерны.

— Что это ты, как министр? — укорил он. — Надо пораньше приходить.

Я промолчал, и он ввёл в курс дела.

— Вода не идёт, — сказал он. — Сейчас возьмёшь чего-нибудь и разожжёшь костёр там, под трубой, около слива…

Я покрутил вентиль у мешалки, послушал, как бурчит вода в трубе, и понял, что в цистерне низкий уровень воды. Бочков, напротив, был уверен, что вода замёрзла в вентиле, и настаивал, чтобы я его скрутил. Я конечно же упёрся.

— Да не может вода замёрзнуть в вентиле, — сказал я. — Ведь она же свободно журчит.

— Журчит, когда ударишь по трубе у цистерны, а слышно здесь, — гнул он своё.

— Так это по железу, а здесь слышно из трубы, по воздуху. Да у меня и ключей нет…

На всякий случай я пошел посмотреть уровень воды в цистерне. Заодно из картонных коробок развёл костёр под трубой, добавил в огонь рубероида. Залез на цистерну, открутил крышку: уровень воды был немного выше сливной трубы. Когда вернулся к бетономешалке, в груше воды было до краёв, отовсюду текло.

— Вот ты ушёл, а я прихожу, — здесь хлещет во всю! — посетовал Бочков.

Девочки к тому времени заполнили раствором бадью, а я взялся прибивать листы кровельного железа, расстеленные под цемент.

Погнул несколько гвоздей и, так и не пробив два слоя железа, пошёл в ОГМ искать пробойник. В слесарке нашёл старый клапан от движка. Только хотел его заточить, — отключили электричество. Просидел в ожидании тока 10—15 минут, но вскоре почувствовал неудобство: Бочков телепатировал матерщину. У кузнеца выпросил клапан, заточенный как отвёртка, и побежал на РБУ. Только начал пробивать дырки в железе, прибежал Бочков.

— Слушай, где у тебя рабочее место? — проворчал он. — Ну-ка давай, делай бетон.

— Да, я ж ходил делать пробойник!..

Кручу «грушу» с бетоном. Девочки сеют песок через сетку, месят раствор. До обеда сделали по машине раствора и бетона. Бочков сам их сопроводил на пожарное депо.

Во время паузы я натаскал булыжников в грушу и включил её под наклоном, чтобы отдолбить внутренние наслоения бетона. Это не дало никакого эффекта. Долбил грушу и ломом, и стучал кувалдой снаружи — всё бесполезно…

Однажды при подъеме бадьи, груженой сухой смесью, её ролики упёрлись в разбитые стыки на направляющих, бадья стала переворачиваться раньше времени и вываливать смесь мимо жерла «груши». Шофёр ЗИЛа хотел помочь, но своей подпоркой в один ролик лишь повернул бадью на бок. Тогда мы смазали оси роликов, подстелили доски под бадьей и всей командой поставили ролики на направляющие.

Дома в обед соснул с полчаса. На работе сразу готовим замес. Бочков бегает, как угорелый. Выбил цемента лишь на две с половиной машины, но девочки растянули его на три. Бульдозера нет, песок таскают на носилках.

— Я бы здесь работать не стал, — сокрушался шофёр, возивший бетон…

В обеденный перерыв в столовой встретил Влада. Известил, что меня перевели на РБУ, и мы снабжаем бетоном стройки ПТУ и пожарного депо. Он заметил, что для фундамента труб они делают бетон сами, прямо у котлована…

Вторая машина, ещё менее загруженная, ушла к Чеботарёву. Она вернулась так быстро, что мы не успели сделать замес и приготовить бадью. Работали на пределе, и девчонки уже не обсуждали вопрос: сколько они здесь заработают, и будут ли они «для нормы» штабелевать доски.

Они уходят в 16:40. Шеф быстро обернулся, видимо, отвёз бетон в депо. Я опять заложил в мешалку камни и гонял грушу. Зло брало на эту технику. Я уже почти открутил рёбра в груше, чтобы они болтались, а раствор внутри всё равно нарастал. В 17 часов вывалил камни вниз, слил воду. Оба листа железа, что я прибил под цемент, уже оторвались…

Покупаю бутылку шампанского. Дома через силу вымыл пол. Выпив бокал шампанского улёгся, под одеяло. У меня начинается насморк, в горле першит. Видимо, посидел на сквозняке после запарки на работе. Гошка вернулся под градусом и от шампанского отказался. В 20 часов мы уже спали.

В пятницу проснулся в 4:40, хотя собирался — в два. Зато выспался и взялся за дневник.

На РБУ был в 7:45. Открыл краны, но вода не пошла. Бочков отправил нашу команду в РПБ за цементом. Мы успели загрузить в «Магирус» 25 мешков, когда к нам подошла мастерица отделочниц и отправила к прорабу Опрошину. Но мы решили найти Бочкова. Он сбегал к Опрошину и выяснил, что, действительно, брать цемент у него больше нельзя.

Тогда Павел послал меня на пилораму за Рудиком, а с ним — за цементом на Турьян. Пока ехали к пилораме, шофер Ваня как-то волновался.

— А где же на Турьяне цемент? — спросил он меня пару раз.

— Да, найдём… — уверил его я. — Туда завезли почти 40 тонн, прямо на марь.

Рудика на месте не было. Пока его ждали, я пребывал в смятении: торопил водилу, а теперь теряем время…

На середине дороги у «Магируса» наполовину отскочила решётка радиатора. Мы остановились, и шеф стал прикручивать её проволокой. Рудик тоже вышел и стал стягивать борта кузова. Горло у меня было воспалено, и я решил отсидеться в кабине. Увы, Рудик попросил меня подпереть борт, и мне пришлось служить подпоркой.

Доехали до 14-го километра. Проехали по разъезду мимо третьей водопропускной трубы до конца насыпи, но ничего не увидели. Поехали назад, и я спросил бульдозериста у стоящего трактора о цементе. Сначала он сказал, что ничего не знает, но потом вспомнил, что рядом, за цистерной, — настил с мешками. Мы подъехали, примерились и начали тягать мешки. Через 20 штук — отдых. Начали в 10, а кончили грузить (120 мешков) в 11:30.

В Новоленде Ваня высадил нас напротив столовой и поехал разгружаться к РБУ. Рудик пошёл домой, а я после обеда явился в РБУ. Походил вокруг машины и взялся за разгрузку один. К полтретьего я выгрузил всё.

В 16 часов вернулся домой из бани автобазы. В зеркале увидел вокруг носа не отмытые пятна цемента, умылся и заснул. В шесть часов был у клуба.

Андрей — один из студийцев — выпивал ещё в обед и был уже «хороший». Всем встречным он объявлял:

— Отряд «Ударник» показывает!..

Иосиф сразу его раскусил и отстранил от участия в выездном спектакле. Я собрал свои фото и вместо «бомбардировки Ла-Монеды» решил показать «штурм дворца с соратниками Корвалана». В 19:30 мы были в РДК. Долго рядились с микрофонами и усилителями. Наконец, до Йоси дошло, что зал маленький и пустой на две трети, и решил играть без микрофонов.

Представление шло медленно. Например, вместо «Штурма дворца» я показал на экране проекцию решетки эпидиаскопа. А когда на пустом (без изображения детей) экране показал «перекрестье прицела» и «портрет Пиночета», Иосиф, носившийся по залу, оказался рядом и матюкнулся так, что слышали все от Томки, до Коротич, сидевших за моей спиной.

— Ты что? Спишь?! — прошипел он, приблизившись, чтобы никто не слышал…

Дальше всё пошло более гладко, только в эпизоде «Связь времён» я не поставил проекцию «дорога», ибо она затерялась где-то в сумке.

По окончании, в малом зале, обсуждали смешные моменты спектакля. Коротич с подругой Галей — медсестрой — ушли. Иосиф распоряжался загрузкой грузовика, а я, Горисов, Вовка и Томка уселись в автобус. У нашего ДК разгрузили машину, и я пошёл в «особняк».

За дверью узнал Галкин голос, но понял, что для меня вход закрыт. Стоял и ходил под окнами, наверное, с час и понял, что Галка занимается некими профессиональными манипуляциями. В десять часов она ушла. Я вошёл в комнату, но был встречен весьма прохладно и напряженно. Выпили по рюмке коньяку и улеглись довольно поздно. Спали отдельно.

…1 мая, суббота. Проснулись около восьми, выпили остатки шампанского и, когда колонна нашего СМП миновала «особняк», вышли из дома. Дошли под ручку до лестницы, что ведёт к Северной трассе. Люда встретила комсомольскую деятельницу из нашего треста, и мы разошлись. Я ушёл к своим, поздоровался с Петром, одетым в олимпийский костюм («Не люблю галстуков!»). Наш «театр» едет с транспарантами в кузове ЗИЛ-131 и приглашает меня присоединиться.

После демонстрации у нашей компании намечался пикник. Не найдя Людмилы среди гуляющих, еду в Новоленду. Захожу за Икорниковыми, и в 16 часов мы прибываем на берег Гедкана. Стол уже накрывали, гости постепенно подтягивались. Гошка пошёл встречать Хаткина с женой и ребёнком в коляске, а заодно и «авангардистов». Не дожидаясь остальных, начинаем понемногу выпивать. На столе водка, портвейн, сухое вино. Тосты — за Первое мая, за предстоящий день рождения Гошки. Было пасмурно, сыро и ветрено, но мы с Лёней снимали на две камеры.

…Гуляли с Людмилой по берегу реки и набрели на спящего в траве Ярковича. Я их оставил вдвоём и пошёл к «аттракциону», набрасывать кольца на колышки. Ждали Виктора с мясом «по-чукотски». Инна и Влад, Митя и Настя куда-то отошли.

Я встретил Виктора на мари и повел его к биваку. Он уже шатался, спотыкался, ронял ведро с мясом, выбирал руками мясо из зарослей под ногами, бросал в ведро и брёл дальше. Когда он пришёл к столу без очков, плохо соображая, никто не обратил внимания на его «деликатес». Здесь разворачивалось действо интереснее.

Гоша начал выяснять отношения с Хаткиным. Мошкин принялся их разнимать. Вмешались Роговицын и Бураков. Последний молниеносно нанес несколько точных ударов по ближайшим физиономиям, и завязалась хорошая драка, втягивая всё новые силы. Виктор с чьей-то небольшой помощью завалился передо мной под стол вверх ногами. Появился Степанов и, как водится, тоже принялся разнимать драчунов. Я собрался с последними силами и, как истый пацифист, оглядываясь на побоище, пошёл шатаясь в посёлок. В последствии это событие получило у замирившихся участников название «Битва при Гедкане».

Не помню, как добрался до дома, бросил сумку и побрёл в «особняк». Спал до ночи, хотя меня знобило и ломало. Включил настольную лампу и задремал, пока не пришла Людмила. На свет в три часа ночи явилась компания; судя по голосам, — Огонёк, Олег и вся «музыкальная шкатулка». Подергали запертую дверь, постучали и тихо исчезли. После этого мы заснули, не прикасаясь друг к другу.

В воскресенье я проснулся довольно рано, поэтому не стал будить Люду и ушёл домой. Первым у нас появился Владимирский в поисках опохмелки. Виннету, Лёшка и я скинулись на шампанское. Выпили две бутылки. Девятым валом нахлынули воспоминания о вчерашнем.

Появились Райлин, Мошкин, Копель. Виктор послал Фрола на поиски мяса. Но он привёл Пузыря с бутылкой водки. «Бойцы» пили, ели и, захлёбываясь от восторга, вспоминали детали вчерашнего побоища. Лишь Вовка был настроен «контра», но его просто забросали тезисами о полезности «встряски».

Я записываю на кассетник песни. Разбираюсь с рулевой вилкой мотоцикла, устанавливаю её на раму. Долго вожусь с кожухами амортизаторов. Заканчиваю работать к 5 вечера.

В «музыкальной шкатулке» намечается помолвка Олега с Надей, но я туда не пошел. Ночью печатаю с Лёней фото для выставки.

…В понедельник на РБУ вода в мешалки шла довольно хорошо, и мы сразу делаем бадью бетона. Бочков отправился за машиной. Пришёл с известием, что машин сегодня не будет, и распорядился вывалить и раскидать бетон, а затем, — убрать доски от стен для установки окон и вынести стекловату.

Вынимаю стекловату, девочки убирают доски в штабеля. Работаем до четырёх часов. Позвонил Коротич. Она говорила коротко, без желания. Являюсь в «особняк» в 10 вечера. Людмила вошла буквально передо мной. Раздеваемся и сидим молча.

— Правильно ли мне показалось по телефону, что ты не очень хочешь меня видеть? — спросил я.

Она промолчала, и вышла на кухню. Я оделся и собрался уходить. Она загородила мне выход. Я был вынужден раздеться. Мало-помалу разговорились. Оказывается, она была на меня обижена за исчезновение утром в воскресенье. Я объяснил, как это получилось, и предложил каждому заняться своим делом.

Выпили коньяку за взаимопонимание. Я сел за дневник, она погладила бельё и легла спать. Ночью всё было, как в лучших семьях Парижа, и без лишних слов…

Во вторник на работу пришёл вовремя, но долго не мог добиться воды: трубу загнула проехавшая по ней техника. Исправив поломку, одну машину бетона отправили быстро. Долго делали раствор и наполнить бадью до обеда не успели.

После обеда добавили пятый замес и отправили машину Воронцову. Сделали ещё одну машину бетона для пожарного депо.

При обсуждении режима работы возник скандал. Гвоздева заметила, что раствор в пять вечера никому не нужен, и предложила выходить утром в полвосьмого, а уходить в полпятого. Однако, остальные «дамы» завыли и воспротивились.

Вечером проявляем с Лёней плёнки и собираемся печатать.

5 мая выхожу на работу в полвосьмого. Пробую пустить воду, но она не идёт. С утра греет солнце. Появилась Гвоздева, и мы с ней делаем замес раствора. Подошли девочки, «погрызлись». Воронцов потребовал добавить в раствор щебня и отправить его как бетон.

Бочков заговорил о предстоящей поездке за цементом, девочки завопили. Тогда он позвал Рудю. Я захватил «Зенит», и мы поехали на 22-й километр. Загрузили с ним 60 мешков у пятой трубы. Яркович привёз с собой на участок ружьё, и желающие стреляли по консервным банкам.

На четвёртой трубе снимаю Гошку с Вовкой, раздетых по пояс, швыряющих лопатами грунт из котлована.

Загружаем на третьей — ещё 60 мешков и отвозим их на РБУ по узким колеям. В посёлке в полвторого зашёл в магазин. На работу явился в полтретьего.

«Магирус» стоял неразгруженный: наш новый начальник запретил вываливать мешки вповалку. Я прошу шефа с ЗИЛа, приехавшего за бетоном, приподнять кузов «Магируса», но он не совладал с его устройством. Дождались с Рудей «нашего» шофёра и помогли ему вывалить мешки аккуратно.

Сидим, греемся на солнышке, поскольку у мешалки отвалился кронштейн опрокидывателя. Появляются: начальник треста Болковинский, Падикин, Шмелёв и ещё один тип.

— Вот так везде, — сразу напал Болковинский, — либо греются на солнышке, либо работают спустя рукава.

Люба вскочила и завелась.

— Как работаем? — застрочила она без подготовки. — Мешалка у нас сломалась, и никто не чинит, раствор Воронцов вернул, то нет машины, то — воды, то — цемента, а то — трактора, — толкнуть гравий! Как тут работать?

Я поддерживаю её и рассказываю, почему нет воды, куда ездим за цементом.

— А ближе цемента нет? — спросил Болковинский.

— Сие нам не известно.

Он спросил, кто нами руководит, и пошёл, отчитывая съёжившегося Падикина.

— А Падикин—то махал мне из-за спины Болковинского, — сказала Гвоздева, когда они уехали, — мол, молчи!..

После выгрузки цемента нас позвали разгружать брёвна из прицепа «Кировца», потом девочки штабелевали доски. Сварка для ремонта мешалки так и не приехала. В 16 часов иду домой. Занимаюсь колёсами мотоцикла. В 7 вечера вспоминаю, что Коротич говорила про День печати.

Захожу в «особняк» и вижу стол, за которым сидят: Инна, Иосиф, Томка, Люда и другие. Ждём Тимошина, который отбыл в «Ударник» за нашими. Однако, никого мы не дождались и начали пить. Олежка привёл Владимирского и Вову. Степановцы ушли рано. Остальные пили, ели, орали песни до 3 часов ночи.

Глава 31

Напрасный труд. «Поиски» воды. Фотовыставка. Интересный человек. «Долг за работающим». На грани срыва.

…Хорьков приварил отвалившийся кронштейн на мешалке, после чего на ней отказал подъёмник бадейки. Спросонья я не сразу понял, в чём проблема. Люба побежала было к Бочкову, но я её остановил. Оказалось, с одного барабана соскочил виток троса. Концевики расстроились. Когда я всё исправил и поднял бадью, она прижала трубу и та отломилась. Пришлось перекрывать воду. Делаем раствор, воду носим вёдрами. Машину раствора отправили до обеда и разошлись.

После обеда делаем бетон. В четыре часа бетон не приняли ни пожарное депо, ни баня. Ни у кого не было подъёмного крана. Начальник производства матерился.

— Я напишу Черникову акт… — грозно обещает он Бочкову и всем, кто был рядом…

Шофёр ЗИЛа вывалил бетон у ворот пилорамы, куда указала мастерица. Бочков бегает от узла к пилораме, как заведённый.

— Ну, куда ты вывалил всю машину?! — кричит он запоздало.

— А как я могу вывалить половину? — встречно удивляется шофер…

…Дома отлёживаюсь и в полвосьмого иду в клуб. Иосиф собирается читать всем сценарий В. Жалакявичуса и В. Ежова к фильму «Кентавры» в журнале «Молодая гвардия» (?), схожий по тематике с нашей инсценировкой «Венсеремос». Прошу у него разрешение на «отпуск».

Соколов принёс в клуб 15 фоторабот, дождался Пресса и Иванцова, договорился о вывеске фотографий в фойе клуба. Я веду его к Лёне, и мы говорим до полуночи о снимках с видами Ленды, о фотоискусстве.

Идём вместе в фотолабораторию клуба, печатаем с Лёней несколько своих сюжетов: «Первое мая», «22-й километр» и другие. Соколов грубо намекает, что любит работать один, и в три ночи мы с Лёней уходим.

7 мая завтрак проспал. В РБУ воду таскаем вёдрами и готовим раствор. Я иду «искать воду», то есть, в столовую.

Когда возвращаюсь, наблюдаю, как новый начальник и Бочков рассуждают, что делать с водопроводом. Одну машину отправляем и замешиваем бетон. Я фотографирую девочек, таскаю цемент. Бочков носится в «поисках» воды… День выдался жаркий с легким ветром.

После обеда приходит Петя и смотрит, что можно сделать с трубой. Я долблю бадью, пытаясь её очистить от застывшего раствора. Бетон никому не нужен, и я иду домой.

Поснимав виды трассы, проявляю в «Хи-хи» плёнки. Вваливается «готовый» Владимирский и падает на кровать в одежде. Ухожу к Копелю, где были Мормонов и компания. Пьём шампанское, говорим о фототехнике, радиолюбителях и прочем.

В полночь идём с Лёней на спортплощадку и тащим из кучи деталей домов две пачки небольших листов фанеры для планшетов. В штабе КООД сидят руководители, мы тащим материал мимо них и ржём до упаду. Я пилю фанеру по размерам, Лёня обтягивает её ватманом. Впопыхах печатаем фотографии, клеим их на планшеты и в шесть утра расходимся.

…В субботу идем с Лёней в лабораторию. На улице дождь. Мы радуемся, надеясь, что поход на шашлыки сорвётся. Приходит Люда и говорит, что в «Хи-хи» все уже напились, но всё равно выходят на природу в четыре часа.

Мы бегаем: я в поисках пишущей машинки для подписи фотографий, Адонин — с леской для их подвески. Я сочиняю подписи к снимкам. Звоню с почты Людмиле и прошу напечатать названия работ и фамилии авторов. Шлю родителям поздравление с Днём Победы.

Адонин уходит в клуб вешать наши фотографии. Печатаем с Горчаковым моё фото «С бородой» и его снимки: «Юбиляр», «Пионеры на субботнике», «Футбол». Лёня доложил, что праздничный вечер в клубе уже начался, и остальные фото можно вывесить завтра.

Покупаем с Гошкой колбасу, сыр, яйца и хлеб. Жарим всё в сковородке, не мытой с доисторической жарки. Допиваем остатки портвейна.

Лёня приходит к нам за фотобумагой, при этом съедает всё, что находит. Он собирается на шашлыки, а я ложусь спать. Напала такая апатия! В девять я уже спал. Гошка ушёл к Авдеевой, но оказался у Тимошина, и всю ночь писал сценарий для Иосифа.

9 мая утром послал с почты поздравительные телеграммы родственникам. В «особняке» — дневник с 10 до 15 часов. Обхожу город обычным маршрутом. Звоню Колибе, чтобы прислала телеграмму-вызов: «Отец серьёзно болен срочно выезжай»…

Домой иду через «Орбиту». Оттуда вид на долину и на стрелку Гедкана с Лендой ещё более прекрасный, чем со стороны бани.

В клубе осмотрел выставку фотографий, но наших работ не досчитал. Я удивился и зашел в лабораторию, где Лёня натягивал ватман на планшеты, ворчал на Пресса (за его выпендрёж) и на отсутствие помощников. Я слушаю и параллельно мастерю петли для подвески планшетов. Заходит Егоров с женой и ещё одной дамой из треста. Смотрят выставку, дают советы. Я спрашиваю о жюри, и Леня, посмеиваясь, намечает приблизительный его состав: Сущевин, Иванцов, Немоконов из «Магистрали» и ещё кто-нибудь посторонний.

До 20 часов мы клеим на планшеты фотографии Гарика по новой, ибо вчера он делал это в невменяемом состоянии…

Дома ко мне несколько раз забегает поддатый, но весёлый Виктор.

— Где может быть Гошка? Это ж, ребята, человек! — как всегда с восторгом заявляет он. — Это такой интересный человек!

— Ну, да. Все, у кого трудное детство, — это люди, а кто с детства, как сыр в масле, — никчёмные людишки, — подзадориваю его.

— Нет, просто он больше понимает в жизни…

— Гошка у Мошкина, — сказал я и подсказал, как его найти.

Уснул рано, Гошка явился ночью пьяный. Оказывается, он был у Митяя с Гариком, где пытался читать свой свежеиспечённый «шедевр». При этом Гарик начал философствовать, и всё обсуждение расстроилось.

В понедельник на работу явился в 8:10. Вода на РБУ не приходит. Бочков и Витя предложили мне соединить шлангом цистерну с РБУ. Однако, сегодня моя очередь проходить медосмотр.

…Увидев в поликлинике толпу, возвращаюсь на РБУ. Лучше поработать, чем париться в очереди… Взял шланг, газовый ключ и нож. Вдвоём с Петей соединили шлангом цистерну с РБУ. Увы, вода и по шлангу не пошла…

Дома взял журнал и пошёл читать «Кентавры» в поликлинику. Прохожу медосмотр до 11 часов, затем еду на попутке в железнодорожную амбулаторию на флюорографию. По пути домой покупаю в магазине «Пару гнедых» — две банки конины, маргарин, хлеб.

После обеда начинаем месить бетон, а вода незаметно переполняет «грушу» так, что её пришлось сливать в кузов самосвала. С трудом сделали машину бетона, и Опрошин сам сопроводил её до участка. Вторую машину делаем с не меньшим трудом.

В 16 часов все разбредаются по участкам. В ОГМ ни слуху ни духу о зарплате. Девчонкам выдали 240—250 рублей. В моём расчётном листе не начислено ни копейки, а в графе «долг за работающим» — 29 рублей. В ОТиЗе выясняется, что на меня не был подан табель. Ищу Вяковлева, но его нигде нет.

Дома хочу завалиться спать, а Лёня зовёт вывешивать фотографии. В это время в клуб заходит Огонёк и, глядя на снимки, рассуждает:

— О! Может быть я тоже чего-нибудь напечатаю и повешу…

— Давай, давай! — подбадривает Адонин. — Как натягивать планшеты я покажу…

Пошли в лабораторию, где должен был быть Горчаков. Его там не оказалось, и Лёня с Огоньком отправились к нему домой, а я — читать «Кентавры». Неожиданно наткнулся в том же журнале «МГ» на вещь А. Битова.

В 22 часа засыпаю прямо в одежде.

Вторник. Подъём в пять часов. Дневник — до семи. Бужу мужиков. Гоша идёт на медосмотр, а Вова остаётся: «пижонил» вчера на работе (работал по пояс голый), а погода несколько раз менялась от солнца к снегопаду — вот и простудился, а ещё собирался переплыть Гедкан!

На РБУ вдвоём с Любой делаем замес бетона и ждём машину. Бочков обещает, что их будет две. Затем, иду в ОГМ к Вяковлеву и, улучив момент, отдаю ему свой расчётный лист. Обещаю сидеть в ОТиЗе, пока мне не выдадут зарплату. Вяковлев говорит, что посмотрит, кладёт листок в карман и начинает суетиться. В бытовке толпятся механизаторы: всем не доплатили от 30 до 130 рублей. Половатюк делится своим опытом.

— Я сделал очень просто, — начал он. — Зашёл в ОТиЗ, и мне говорят, что денег нет. А мне нужно всего 60 рублей. «А ну-ка, — говорю, — доставайте кошельки, в получку отдам». И они, как миленькие, выдали мне деньги.

Хороший пример. Значит, всем надо идти в контору и требовать, чтобы конторские скинулись…

Я брожу, жалуюсь Ледневу на блядство с моей зарплатой. Ждём Вяковлева, и Бочков задаёт ему вопрос о моей зарплате. Механик смотрит в заполненный табель, а меня в нём нет.

— Да? — удивляется он. — Ну, тогда сейчас допишем, и Гена передаст в ОТиЗ.

— А чего он будет бегать? — сказал Павел. — Вы сами и отнесите.

— Ах, да, конечно! Только распишитесь в наряде…

Я расписался и пошёл работать.

Самосвал пришёл к 11 часам. До этого девочки таскали доски, а я гулял туда-сюда: ходил пить чай, читал журнал. Всё же, в 11:30 сделали машину бетона для строительства бани. Во второй половине сделали 3 машины бетона.

В конце смены, в ОТиЗе, Плутанова объясняет:

— Да, табель подали, но денег нет. Сможешь прожить до аванса? Если нет, сходи к Петруше, попроси его, чтобы он «поклонился» главбуху и, если она согласится, получишь деньги.

Злости моей не было предела. Придя домой, объяснил Гошке, что хочу напиться. Однако, у него ничего не нашлось. Около шести вечера встал в магазине в большую очередь. Женщины подолгу выбирали мясо. Ближе к прилавку передо мной влезли знакомые ребята. Березин набирал продуктов на две недели, чтобы не пропить деньги. Наконец, в свою очередь, без всякой надежды — времени было далеко за шесть — прошу бутылку коньяку.

— Нет, не дам, и не проси! — уперлась продавщица.

Вышел злой до слёз, хотя знал, что так и могло случиться при наличии свидетелей. Надеялся, что никого в магазине не будет?..

Зашёл в «Хи-хи». По слухам, у Владимирского что-то должно быть. Рассказываю ему, как мне плохо. Он «помогает по-еврейски»: сочувствует.

Переодеваюсь дома, выхожу в сторону «особняка». Коротич лежит слегка простуженная. Нахожу остатки водки в старой бутылке и запиваю глотком бальзама. Люда готовит кофе, хочет налить мне водки, но бутылка была уже пуста…

На следующий день с трудом бужу Гошку и Вову. Они опаздывают, но все равно бегут в столовую.

…С девчонками за весь день сделали одну машину бетона, и больше ничего не потребовалось…

В четверг с утра делаем одну машину раствора. Шофёр второй машины набивает на воронку над кузовом машины старые мешки: машина сильно пачкается брызгами раствора, и грозится не приезжать, если не будет набит брезент.

У меня постоянно портится пульт управления: засоряются контакты в пульте. Каждый раз вызываем электриков и теряем время…

Глава 32

Отбойный молоток. «Насилуют!». Сборы в отпуск. Любовью брата. Попутчики-коллеги. Новости треста. Подпольный штаб.

В пятницу утром Бочков предупредил:

— Сейчас приедет компрессор, будем чистить «грушу»…

Привезли компрессор, подключили к нему отбойный молоток. Само собой разумеется, внутрь «груши» направили меня. Начал было отбивать с её стенок окаменевший бетон, как вдруг шланг соскочил с молотка и напугал моих зрительниц «выстрелом».

— Надо раствор давать, а у вас нет хомута на шланг!.. — крикнул Бочков, будто отбойный молоток — мой личный инструмент.

…После долбёжки сделали машину раствора. Девочки убежали на обед, а я вдобавок продолбил колеи для машин. Бочков профилактически отругал девчонок, а мне наказал их подгонять.

…Девушки делают бетон для ГПТУ, а я долблю вторую «грушу». В последний приезд машины успеваем сделать лишь четыре замеса, и шофёр уезжает якобы на «совещание».

— Сброшу ваш бетон где-нибудь поблизости… — проворчал он на прощанье.

Чищу «грушу» до шести часов и глушу компрессор.

На подходе к посёлку меня встречает Бочков и просит выйти завтра на работу.

Дома сидел Серёжа с пилорамы и разливал коньяк. Принимаю рюмку и падаю на кровать. Гошка с трудом поднимает меня на закупки продуктов. Сам он с Вовой собирается к Тимошину на день рождения: долго подбирает и примеряет рубашки и пиджаки.

Позже я тоже направляюсь к Тимошину. В 23 часа на попутке доезжаю до «особняка» за Людой, и мы идем в «шкатулку».

В общежитии отдела культуры царило затишье: все напились и вели тихие «светские» беседы. Я взял высокий темп, дабы «догнать» присутствующих. Поговорил со всеми: Олегу подарил фото Катерины, с Йосей начал каламбурить и задираться. Инне, собирающейся в отпуск, нарисовал план проезда к моему дому в Москве. Она дала адрес их дома в Серпухове. Майор Трофимов усиленно поил меня «Экстрой», а Инна только качала головой.

…Вышел на «двор», а когда возвращался, заметил солдатика, выходящего из уборной, застегивавшего гимнастерку на ходу. Немного погодя за мной вошла с улицы Надя и начала сначала спокойно, потом, постепенно усиливая громкость, вопить:

— Вот, вы тут сидите, смеётесь, а меня там чуть не изнасиловали-и-и!

По просьбе окружающих она пыталась рассказать всё по порядку.

— Я сижу на «очке» и вдруг на меня сверху кто-то прыгает, начинает ломать руки и пытается снять с меня, как ему казалось, юбку. Я кричу: «Что ты на инвалидку-то лезешь?! У меня сломана правая ключица. В любое другое время приходи, а сейчас-то что — сладил?..».

Трофимов, Мормонов, Йося выскакивают за дверь, а Гошка рассказывает нам с Инной свой любимый анекдот.

— Бабка закричала на базаре: «Насилуют!..», — начал он, но его прервал звук выстрелов на улице. Оказалось, — то Трофимов стрелял из своего стартового пистолета «для острастки».

Надя плакала за столом, а когда мужчины вернулись, яростно обсуждая эксцесс, поднялась на «сцену» к кровати, разделась до трусов, демонстрируя одну не забинтованную грудь, и улеглась в постель.

Ароныч демонстративно уставился на эту картину. Всем стало весело. А Люде в это время было плохо, она лежала в комнате Иосифа. Вскоре он и сам уснул возле телевизора. Около двух часов ночи все стали разбредаться…

…В субботу встаём поздно. Людмила собирается судить футбольный матч и писать очерк. Меня Тапрыкина звала в библиотеку разбирать и раскладывать книги на полки. В 10 часов мы расходимся в разные стороны. У энергопоезда встречаю Гошку, который показывает телеграмму с вызовом для меня. Объяснил ему, что это — фиктивный вызов, а он поверил с трудом.

Дома пытаюсь собрать вещи, но не могу оторваться от прозы Астафьева, так как журнал надо было отдать. Гошка ложится вздремнуть и при этом просыпает тренировку по футболу.

В шесть вечера заходим с ним в «Хи-хи». Яркович и Мормонов ругаются по поводу подстреленного мосстроевцами оленя: целились в птичек, а попали в оленя. Яркович же явился с охоты с селезнем, что, опять же, было запрещено.

Всей компанией уходим к Мормоновым. Меня возмутил приход незваных Арнольдова с пилорамщиком Серёжей. Выпив и обсудив новости, как-то невзначай все стали расходиться. Арнольдов же заказал в кредит Москву с телефона Мормоновых и разговаривал минут 20.

Около часа ночи Ароныч потащил оставшихся провожать Томку в «шкатулку». Там он растолкал Йосю, извлёк бутылку «Рубина», и все желающие выпили.

Домой в Новоленду отправляемся в три часа. Проходя мимо «особняка», замечаем свет в окне Людмилы.

— Пойди, отдай человеку немного тепла, — сказал мне Владимирский.

— Что за намёки? — сказал я недовольно. — С чего ты взял, что я должен?

— Тогда я пойду, — сказал вдруг Лёня и пошёл к дому.

Однако, вскоре он догнал нас.

— Только я подошёл, свет в окне погас, — соврал он и глазом не моргнул.

Владимирский завёл спор о сексе, утверждая, что не должно ни о чём думать во время акта, кроме, как о желании сделать партнёру приятное. Я же вспомнил, что, кроме этого «приятного», успеваешь обдумать массу посторонних вещей…

Придя домой, я лег и сразу уснул.

…Половину воскресенья слоняюсь, читаю. Пытаемся с Лёней достать увеличитель из клуба. Во второй половине дня заморосил дождь. Зашла Тапрыкина в поисках портфеля для Йоси, едущего на конференцию во Владивосток. Выхожу с ней из балка и встречаю Людмилу с Инной. Они собираются в 20-й вагончик к Огневу.

Сперва привожу всех в вагон «Хи-хи», а сам, взяв бутылку коньяку, иду к Алине. Увы, она была уже в неглиже, и разговор о переходе к Степанову не состоялся.

Возвращаюсь в «Хи-хи», где слушаю пустой разговор гостий о рваных чулках, о Томкиных ножках, о шмотках… Пишу заявление на перевод в бригаду Степанова и на отпуск. Вдруг в балок вбегает Полина.

— Прихожу из кино, — дверь нараспашку, — запричитала она. — Яркович лежит пьяный на кровати, а за столом сидят пять незнакомых парней. Он начал меня оскорблять, сказал, чтобы на работу не выходила…

Владимирский выразил было своё отношение к этому, но тут ворвался сам Яркович.

— Сука, а ну, вон отсюда! — гаркнул он. — Жаловаться пришла!

И они сцепились, матерясь и обещая сейчас же размозжить друг другу черепа.

Пьяный Владимирский угрожающе бил кулаком в дверь, приговаривая:

— У, падла! Прибил бы тебя сейчас на месте!

Жека прижимал его к себе, не давая разойтись.

— Молодой ещё! Куда тебе? — выговаривал он ему, парторгу, старше его вдвое.

Мы с Лёней смотрели на эту сцену, не зная, смеяться или разнимать всех. Наконец, Ярковича отправили спать, а Полину — домой.

Я дописал заявление и отправился спать.

Утром в понедельник бегу с Гошей в столовую, а Вову решили наказать и привить самостоятельность. В «Хи-хи» Яркович в одиночестве уплетал из консервной банки хек.

— Все уже ушли, — сообщил он небрежно.

Моё заявление о переводе в их бригаду лежало на столе нетронутым. Я его забрал и, отыскав Влада, спросил о его решении. Он ответил, что заявление обсудит вечером с Советом бригады.

На работе Петруччио долго изучал заявление на отпуск и на перевод и, наконец, подписал его. К девяти часам иду в контору к Алине с подписанным заявлением. Она обещает напечатать приказ и отдать на подпись руководству. Подсказывает мне, что сначала надо сделать заказ, и лишь потом она даст мне требование на «бесплатный билет». В билетной группе меня посылают за требованием. Возвращаюсь к Алине…

Разыскиваю в библиотеке Тапрыкину, чтобы отдать ей журнал, и договориться о встрече в Москве.

Дома застаю Гошку, которого освободили от работы для подготовки отряда ЮДМ (юный друг милиции) к смотру-конкурсу. Но он отказался выполнять двухмесячную программу подготовки за 4 дня до его проведения и напился по этому поводу.

Я же еду в книжный забрать подписные тома Брюсова и А. Толстого. Заодно покупаю японский платок в подарок Колибе и коньяк для «отвальной».

Приглашаю Икорникова, Горисова и Лёню к нам. Быстро выпиваем, поём песни. В разгар гулянья заходит Влад и отчитывает Гошку за отказ от работы с ЮДМ. Постепенно все расходятся, и я собираю вещи.

К полуночи, покончив с вещами, я направился в «Хи-хи» за письмами Степанова, которые он хотел передать в Москву, а затем, — в «особняк».

В половине первого поднял Люду с постели, напоил, и она устроила мне на прощание истерику.

— Совсем одна осталась! — причитала она. — Вот, почему все меня любят, а ты — ну ни капельки?..

Расставаясь, объяснять женщине «почему да как», было выше моих сил… Но мысль, что «я вас люблю любовью брата», не вылетала из головы даже перед оргазмом.

…В три часа ночи я кое-как добрался до дома, взвалил рюкзак на плечи и с трудом, зигзагами, дошел до автобазы. В четыре утра я ехал мимо «особняка» на бензовозе, с водителем которого договорился накануне о поездке до Нелера…

…Всю дорогу в кабине бензовоза клевал носом, бился головой о боковое стекло. В момент пробуждения снимал на «Любитель» своего водителя. В Соколовске позавтракали — всё молча. До Нелера опять клевал носом, но так и не выспался.

Камера хранения на станции была закрыта, и я спал, сидя на лавке, до её открытия. Сдал вещи и пошёл на поиски продуктового магазина. Однако, ничего для опохмелки не нашёл. Так, досидел до приезда коллег — Виктора и Огонька, — в 11 часов. Проводил их на поезд в сторону Симановска на очередную добычу полезных стройматериалов.

Когда решил найти книжный, увидел вдруг сопку за клубом, всю в переливах розовых цветов. Побежал на сопку, ругая себя за тугодумие. Оставался час до отхода поезда. Сначала рвал всё подряд, но скоро сообразил, что лучше брать нераспустившиеся цветы багульника.

Иду со своей охапкой веток за багажом, и никто не обращает внимания на мой странный «букет».

Выхожу на перрон одним из последних, но поезд опаздывал.

На перроне увидел женщину из нашего треста с мужем и сыном лет шести. Оказалось, мы едем в одном вагоне и, более того, — в одном купе.

Устроились на местах, я сходил в ресторан и слегка «поправился». В купе зашёл разговор о работе. Молодая мама Наталья — работник треста — обратилась к нашему попутчику Саше из «Мостоотряда-43».

— Да, у вас самая халтурная организация, — сказала она без тени сомнений. — Ни разу не сдавали нам мосты с первого раза…

Он пытался как-то оправдаться, но она перевела разговор, обращаясь ко мне. Вернее, она говорила с собой, глядя в мою сторону. Такая уж у неё манера общаться: воплощенное самолюбование.

— А, так вы собираетесь работать в бригаде Степанова? — уточнила она.

— Да, — подтвердил я. — Хочу перейти на «капиталку». А вы слышали что-нибудь о переводе бригады в СМП-74?

Прямо на вопрос она не ответила, как и позже. Если не знала ответа, то заговаривала о другом, будто её ни о чем не спрашивали.

— О переводе бригады Степанова? Вряд ли, — проговорила она. — Помню, ребята из бригады учились у меня на курсах…

— А знаете Виктора, нашего экспериментатора-йога? — спросил я для подключения к разговору остальных. — Человек, который «идёт на эксперимент»…

— Виктор? Разве он йог? Помню на уроке он сказал: «Что Вы тут объясняете? Ничего не понятно!», — и сбежал с урока… А почему у него на лице какие-то шрамы?

Её речь могла литься непрерывным потоком, и объяснить, что шрамы он получил, купаясь в проруби затянутой льдом, не было возможности.

На станции «Ерофей Павлович» Саша с Андреем, папой мальчика, сбегали по пересечёнке в какую-то избу и купили водки.

…Костик, сын моих попутчиков, всё время капризничал, плакал из-за игрушек. Мама увлечённо, но сбивчиво, рассказывала, с чего всё началось.

— Этот дурак Велов начал тащить за собой своих родственников, таких же дураков, как он сам, например, Стрельнова, — начала она вспоминать. — Я выступала против них, но парторг всё меня увещевал, мол, я не знаю жизни, нельзя быть такой упёртой, надо уметь ладить с людьми. А я им в ответ: «Вы ещё увидите, что я права, что ему только дай власть, он всех затретирует, ему бы только издеваться и унижать людей, и что Велова ещё выгонят…». Когда я уезжала, Мороз мне сказал: «Ваша взяла, приказ на увольнение Велова подписан».

— Откуда же он здесь взялся? — поддержал я её словоохотливость.

— А кто его знает? Видимо, Сачкун устроил. Ведь его ещё из СМП-44 выгнали. Полтора года где-то прохлаждался и вот объявился. И что противно: сразу всех родственников потянул за собой. Я понимаю, если бы это были люди проверенные, знающие, а ведь — совершенные пустышки. Уж сколько я говорила и Падикину, и Морозу, что дело страдает. И слава богу, что всё так закончилось. Я ещё тогда подавала заявление на перевод в Главк. Туда меня берут, но из треста пока не отпускают. А теперь, наверное, и смысла нет.

Знания о событиях в её служебном окружении переполняли её и требовали публикации, хотя бы в узком кругу.

— А вообще, много интересного происходит, — припомнила она. — Как-то меня приглашали в «подпольный» штаб ЦК комсомола: была такая группа из ЦК. Ходили простыми рядовыми по трудовым коллективам, слушали, смотрели, что мешает жить и работать. Но, вроде, это ничего не дало. Мой Андрей, — кивнула она в сторону безразлично глядящего в окно мужа, — работал на звеносборке страшим прорабом. У него был идеальный порядок, всё под рукой. Я ушла в декрет, а его не переводили в Ленду целый год. Сначала жили в вагоне, в ГПД, потом дали квартиру. Вдруг его избирают секретарём комсомола Магисстроя. А с каким трудом он уходил из комсомола! Только с помощью Фарста, при условии вступления в партию. Я буду вступать вместе с ним — все-таки семья. А спектакль ваш не смотрела, ведь работа так выматывает, хотя все говорили «сходи, сходи»…

Я показываю фотографии, и она узнаёт:

— А, Степанов! Это такой человек, ну просто — чудо во всём! А это Адонин, а вот Владимирский… да-да… а вот Мищенко — проходимец…

— Ну почему проходимец? — заметил Андрей. — Он, вроде, своё дело знает.

— Знать-то он знает, но надо ещё человеком быть. Как у них с Томой-то? Живут же… да только вот две семьи разрушено…

Она говорила бы ещё, но в два часа ночи поезд прибыл на «Мысовой». По расписанию — стоянка две минуты, но стоим 45. В окно машу Андрею и Косте: «Счастливой рыбалки на Байкале!».

Глава 33

Возвращение с Малышом. Джон Браун. Звено Гречко. Комната Митяя. «Давай поженимся!». Слаб человек. Делегация в Румынии. Бескровная победа. Кирпичная повинность. Прощальная рогулка.

…До 26 июня пребывал в Москве. С подачи Влада познакомился с Тоней Селениной — девушкой из его отряда, ездившей поступать в МГУ. Возвращаемся с ней в Ленду в одном купе.

Соседи в купе меняются один за другим. Я конфликтую с проводниками из-за «ненавязчивого сервиса». Знакомлюсь с Тоней поближе и называю её Малышом за компактные размеры, а она не возражает. Обедаем в ресторане, делимся воспоминаниями о прошлом…

27 июня отмечаем в поезде день рождения Малыша.

…С нами в купе — попутчик из США Джон Браун. Ему нравится путешествовать по Транссибу. Он едет второй раз, теперь — с остановкой в Красноярске. Пытаюсь объясняться с ним на английском. Обмениваемся с ним адресами для переписки. Перед выходом из поезда он дарит мне японский диктофон. У него полный чемодан подобных «игрушек». По его просьбе захожу с ним к дежурному по вокзалу и объясняю, что нужно туристу из Америки…

В Чинте нас с Малышом встречает Виктор, покинувший стройку три месяца назад. Отмечаем остановку в билетах и идём к нему домой. Ужинаем с вином. Малыш укладывается рано, а мы беседуем допоздна.

29 июня первый поезд на восток проспали. Торопимся на 10-ти часовой. С трудом покупаем билеты. На перроне фотографируемся втроём. Едем в пустом вагоне. Малыш намекает на более «тесное знакомство», но мои мысли ещё в недалеком прошлом, и я не даю ей ответа.

…По приезду в Нелер чудом попадаем на 3-х часовой автобус. В автобусной давке чувствую, как Малыш «намечает» какие-то планы. Я «пугаю» её высказываниями о возможных последствиях близости.

Прибываем в Новоленду под дождем. Оставив вещи в своих вагончиках, отправляемся к Степанову и устраиваем вечеринку. В этой родной обстановке Малыш показалась мне более интересным человеком и как-то ближе…

1 июля, выхожу на работу в ОГМ. Болтаюсь без дела. Митя уговаривает работать с ним в звене Гречко, занимающемся отделочными работами в ОГМ. Договариваюсь с Сученко о переходе к ним. Помогаю Ледневу с нашей машиной. Вечером отсиживаюсь дома, в 34-м вагончике.

…2 июля начинаю работать с Гречкой. Заливаем бетоном пол во второй половине гаража. В обед захожу в 150-й балок к Малышу, но у неё с работой ничего не известно. Алина просит её зайти в понедельник.

В субботу работаем до победного конца. Митя зачем-то пытается объяснить мне порядок выписки аккордного наряда.

Вечер провожу в гостях у Малыша в 150-м балке.

В воскресенье обходим с ней магазины. Идём домой пешком через сопку. Долго сидим вдвоём наверху, у «Орбиты». Распускающиеся вокруг цветы багульника и дуновение тёплого ветерка настраивают на сближение. Однако, мои попытки обнять её завершаются неудачей. Я пытаюсь предложить ей разойтись, пока не поздно, но она уговаривает меня остаться. Эта игра мне надоедает, и я ухожу вниз один.

Вечером беру ключ от фотокомнаты у Горчакова и пытаюсь печатать последние снимки.

В понедельник начинаем ставить перегородку из щитов в гараже ОГМ. До обеда сделана половина, а после — добываем щиты на свалке у дороги.

…Доделываем перегородку, ищем фанеру для её обивки.

…Занимаемся мелочами, пилим брус для установки на него камнедробилки.

В четверг Митя пытается оформить билеты на поезд, но то одно то другое у него не получается. Малыша устроили в бригаду Анисипова подсобницей.

— Ох, как трудно! Сердце у меня больное… — плачется она при встрече.

В пятницу доделываем перегородку в гараже ОГМ. Заносим кафельную плитку в помещение будущего электроцеха. Митя приносит две бутылки корейской водки, дабы отметить свой отъезд в отпуск.

— Я собираюсь пойти на вечерние курсы вождения «Магируса», — сказал я во время нашего междусобоя.

— Да? — отозвался Гречко. — А ты знаешь, что нам надо будет оставаться после работы, чтобы завершить отделку электроцеха по аккордному наряду?

— Так, давайте будем вкалывать в рабочее время…

— Нет уж. Чего это мы должны загнать себя ради твоих курсов? — отрезал Гречко. — Нам такие работники не нужны.

— Ну, ладно, — сказал я отступая. — Вопрос о курсах ещё не решён…

10 июля, в 12 часов студийцев приглашают в «Ударник» для записи инсценировки «Венсеремос» на чинтинское радио, которую ведёт Арина Зайчковская.

Вечером собираемся у Икорникова на капитальную «отвальную».

В воскресенье рано утром Митяй уезжает, оставив мне свою комнату и в ней — гору грязной посуды. Гуляю с Малышом по берегу Гедкана, купаюсь, чиню мотоцикл.

…Бригада Степанова переезжает на участок вблизи Хородочи.

…В ОГМ красим перегородку, кладём плитку в электроцехе до сумерек.

…Доделываем плитку на полу электроцеха. Дома, в вагончике, травим клопов.

…Заливаем раствором пол в аккумуляторной допоздна. Ночью печатаю отпускные снимки.

…Доделываем пол в аккумуляторной. Несмотря на мое сопротивление, Гречко навязывает мне заполнение нарядов на проделанные работы в электроцехе.

Вечером 16-го встретил Малыша. Без всякого повода она заговорила, как о давно решенном.

— Что ты думаешь насчёт свадьбы? — её лицо было серьёзным, без тени улыбки.

— Какой свадьбы? — я встал как вкопанный. — Мы уже это обсуждали? Что-то не припомню… Мы знакомы всего две недели!

— Ну, и что? — мне кажется, у нас всё получится…

— Но мне-то так не кажется! Или мое мнение не играет роли? — сказал я и пошёл своей дорогой, решив больше с ней не встречаться.

В субботу катаюсь на мотоцикле, гуляю у Мормоновых и в «шкатулке» со степановцами.

…Читаю и думаю, что делать с Малышом. Вроде бы она симпатичная, перспективная, но слишком навязчива. Начинаю писать рассказ.

В понедельник делаем пол в инструменталке.

Вечером Малышу объясняю, что жениться не собираюсь, но отношусь к ней по-прежнему хорошо. Мы валяемся в комнате Митяя, но о близости я даже не думаю. Малыш стесняется утром возвращаться домой, поэтому на ночь не остаётся, а я и не настаиваю.

…В ОГМ доделываем пол в инструменталке, красим стены.

В среду 21-го обиваем сеткой стены в аккумуляторной и делаем набрызг раствора.

Малыш остаётся ночевать со мной у Митяя и вслух мечтает о ребёнке, даже «без замужества» и просит помочь ей в этом.

— Геночка, я согласна на всё, — лепетала она. — Не будем расписываться, но я прошу сделать мне ребёнка. Я так хочу, хотя бы попытаться…

Как я ни уворачивался от её елейных речей и нежностей, деваться было некуда. Я — «слаб человек» — решил попробовать («немного забеременеть») осуществить её мечты. После нескольких попыток дефлорации, оканчивающихся криком и фрустрацией, я отступил. Утренняя попытка «прорыва» окончилась также неудачей.

В четверг начинаем укладывать кафель в аккумуляторной. Гречко, зная, что я наверняка не справлюсь, отпускает меня с работы домой для заполнения нарядов.

Ночью продолжаем с Малышом «борьбу с девственностью».

…На работе укладываем плитку на стены аккумуляторной. Вечером с Лёней идём к Мормоновым. На обратном пути захожу в «особняк». Сама она уехала в Благинск сопровождать племянников в лагерь. В её комнате сидит майор Трофимов с журналом в руках и в тапках…

Ночью Малыш опять мучает меня бестолку.

— Давай продолжим, я хочу, — ластится она. И тут же кричит: — Ой, ой, не надо!

Тяни-толкай какой-то… Я отворачиваюсь, негодуя, и с трудом засыпаю.

В субботу приехали ребята из бригады Степанова, и, поговорив с ними о жизни на трассе, ухожу ночевать в свой вагончик.

…Катаюсь на мотоцикле, бездельничаю. Ночую дома. Степанов внезапно уезжает в Румынию с делегацией передовиков.

…В аккумуляторной доделываем кафель на стенах. Для этого снимаем радиаторы отопления. Нам привозят кирпич. После работы вожусь с мотоциклом и застуживаю спину.

Малыш вечером лечит меня мазью, остаётся со мной у Митяя, но сама «не здорова».

27 июля наряды, с горем пополам, сделал, но Гречко обнаружил много упущений и неточностей. Он «рвёт и мечет» и обещает меня наказать.

Я еду в поликлинику с болью в пояснице, но хирург ничего не находит.

Малыш, оставшись со мной на ночь, просит ещё раз попытаться… Я в ожесточении с первой попытки добиваюсь результата. Однако, мы удивлены отсутствием признаков дефлорации. Я-то — в большей степени…

…Доделываем плитку на стене за радиаторами. Гречко сам идёт с нарядами к нормировщице и выясняет, что зарплата едва сравнивается с тарифом, «но могла быть и больше».

— Да, ты ничего не делал, когда тебя освободили для заполнения нарядов! — набросился на меня Гречко. — А мы, между прочим, оставались после работы.

— Никогда в жизни не составлял наряды, — говорю я. — Чего ты мне их навязал?..

— Нам такие работники не нужны! — привычно повторяет он.

— Да, я уйду хоть завтра…

— Уходи, только отработай тот день, когда мы перерабатывали.

Я остаюсь и с удовольствием укладываю кирпичи в стопки до семи вечера.

В четверг в первой половине дня делаем стеллажи в инструменталке, красим радиаторы. Юра приносит бутылку коньяку. После работы ребята выпивают, а я складываю кирпич и отговариваюсь тем, что «за рулем».

Ночью с Малышом продолжаем «работать», но уже без особых затруднений…

На следующий день в отделе кадров подписываю заявление о переводе в бригаду Влада.

В постели с Малышом никаких проблем уже нет, и я пробую всё, что хочу. Она, видимо, особого удовольствия не получает, но и не капризничает, что мне нравится.

В субботу готовлюсь к отъезду в бригаду Степанова. Сколько с мотором мотоцикла ни вожусь, — он по-прежнему барахлит.

Вечером идём с Малышом на фильм «Белые розы для чёрной сестры». Привычно ночуем в комнате Митяя…

1 августа катаемся с Малышом на мотоцикле по дороге в Кудыкту, и теряем с багажника сумку и одеяло. Потерю возвращают нам туристы на «Москвиче» в 7-ми километрах от Новоленды. Идём купаться на речку. У моста встречаем ребят из нашего отряда, которые предлагают выпить с ними. Мы отказываемся, чтобы не слышать лишних вопросов.

Дома читаем, а вечером идём на концерт артистов театра «Сатиры»…