Гекатомба

- Если я тебя правильно понял, ты хочешь сказать, что камни, деревья или дождь способны чувствовать?!

- Как-нибудь я тебе продемонстрирую это, - откликнулась Аглая. - Но легче всего в живой природе распознается человек. Он является высокоорганизованной материей, а значит, информация, сосредоточенная в нем, рядом с ним, обширна, как ни у кого более на земле.

- Ты можешь продемонстрировать свои способности?

- Я - не маг или волшебник. Демонстрация способностей - это, скорее, трюк. Истинные способности - работа и, поверь, не самая легкая. Я никогда не трачу свои усилия на "показательные выступления".

- Я так и знал! - с победным видом резюмировал Осенев.

Аглая лишь улыбнулась в ответ на его выпад. Улыбка получилась мудрой, сделав одновременно ее лицо молодым и привлекательным. Дмитрий устыдился своего мальчишеского триумфа и невольно смутился. В это время в комнату вошла Татьяна.

- Кушать подано! - провозгласила она, держа на вытянутых руках уставленный тарелками большой поднос.

Дмитрий с готовностью встал, собираясь ей помочь. Вскочил и Мавр.

- Маврик, ты, как всегда, в своем репертуаре: если за стол, то впереди планеты всей, - заметила Татьяна.

Все засуетились, рассаживаясь. В разгар веселой и шумной трапезы в комнате появилось новое действующее лицо. Мавр, вкушавший свою порцию еды на кухне, неожиданно возник на пороге. Он весь был преисполнен достоинства, как старый английский дворецкий. Аглая, до того что-то оживленно говорившая, замолчала и повернулась в его сторону.

- Заходи уже, - ласково проговорила она.

Дмитрий решил тоже поддержать собаку:

- Мавр, иди к нам.

- При чем здесь Мавр? - усмехнулась Татьяна и, лукаво глянув на Осенева, принялась за новую порцию салата.

Димка вопросительно посмотрел на нее. Она вся ушла в процесс поглощения блюда. Мавр, выдержав эффектную паузу, отошел в сторону и из-за двери показалась кошачья мордочка.

- Вот и Кассандра пожаловала. Здравствуй, гулена. У нас, между прочим, гости. Опаздываете к ужину, мадам, - голос Аглаи был пронизан нотками тепла и ласки.

Кошка грациозно прошествовала к столу и потерлась о ноги хозяйки. Затем подошла к Татьяне и выразительно на нее посмотрела.

- Попрошайка, - беззлобно обронила та. - Я тебе и Маврику все на кухне оставила. В доме гости, веди себя, пожалуйста, прилично.

Кошка сделала для себя выводы, но они явно шли вразрез с "приличным" поведением: получив от Татьяны кусочек котлеты, Кассандра выразительно уставилась на Осенева.

- Чего зажлобился? - рассмеялась Танька. - Не видишь, что ли, человек кю-ю-ушать хочет.

Димка протянул ей колбасу.

- Думаешь, ей есть нечего? - не унималась Таня. - Это она тебя "тестирует": поделишься или нет.

- И если бы не поделился...

- ... то к моменту ухода обнаружил бы приличную лужу в кроссовках, а, может, и еще что - теплое, мягкое и скользкое.

- Таня! - не выдержала Аглая.

- Молчу, молчу, молчу...

Касандра, удовлетворенная, отбыла с Мавром на кухню.

- Пошли наши косточки перемывать, - не удержалась от комментария Таня.

Дмитрий потянулся было к тарелке с хлебом, да так и застыл с протянутой рукой, настолько поразила его пришедшая мысль: "Как она догадалась о присутствии Кассандры?! Ладно, собаку еще могла услышать. Но кошку?!"

Аглая подняла голову от тарелки и замерла.

- Что случилось? - спросила, обращаясь к Дмитрию.

Он изумленно уставился на нее. Татьяна, не понимая, переводила взгляд с одного на другого.

- Тебя что-то взволновало? - скорее, утвердительно заметила Аглая.

- Это, что, трюк? - наконец выдавил он из себя.

- О чем ты? - голос Аглаи напрягся.

- Кошка, - процедил Осенев.

- А-а, - облегченно вздохнула она. - Вот ты о ком.

- Но как тебе это удалось? - И не владея собой, не заботясь о такте и приличиях, он выпалил на одном дыхании: - Ты не могла ее видеть! Ты вобще ничего не могла видеть!

Аглая отложила вилку и нож и откинулась на спинку кресла:

- От тебя такой шквал эмоций катит, я боюсь, в кресле не усижу. Спокойно, Дима.

- Ты ясновидящая?

- Я уже объяснила тебе и достаточно популярно, что я слепочувствующая.

- Почему тогда о твоих способностях никто не знает?

- Кому надо, тот найдет. Я не делаю рекламы, но и не скрываюсь, обронила Аглая. Она помолчала и вдруг перешла на официальный тон: Господин Осенев, я твердо убеждена, что какими бы гениальными способностями не обладал человек, он при этом имеет полное право на личную жизнь. Я не могу исцелить всех страждующих и найти всех пропавших без вести. Не могу и не хочу. - Голос ее дрогнул, стал тише и Димке пришлось даже напрячь слух, чтобы услышать ее: - Я согласилась на встречу, это так. Но не потому, что возмечтала о популярности. Денег мне, слава Богу, хватает. Я должна извиниться: я никогда бы не дала согласие на это интервью.

Димка смотрел на нее во все глаза. В нем отчаянно боролись два чувства. Ему было жаль эту красивую и несомненно одаренную девушку. Но с другой стороны - его использовали, провели, как мальчишку. И его мужское самолюбие требовало немедленного, сиюминутного ответа. Татьяна, поняв по лицу Осенева, что надвигается гроза, поспешила ретироваться из комнаты, скороговоркой объяснив, что на кухне без присмотра остался пирог. Неловкое, затянувшееся молчание нарушила Аглая:

- Дима, я понимаю твое состояние и обиду. - Он увидел, как под смуглой кожей Аглаи расцветает нежно-персиковый румянец. - Танька мне все уши о тебе прожужжала... Я очень хотела познакомится с тобой. - И не давая ему опомнится от столь откровенного признания, быстро, сбивчиво продолжала, словно боясь, что он ее перебьет: - Мне кажется, я знаю тебя много лет. Наверное, это глупо с моей стороны, пытаться удержать тебя. Поверь, я никогда не использовала свои способности во вред, для нажима и давления... Но с тех пор, как я узнала о тебе, у меня не раз возникало желание ... повлиять на тебя. - Она глубоко вздохнула: - Но сегодня ты здесь по своей воле и вправе уйти и забыть обо мне. Первое, чему научил меня Сергей: любовь и насилие - несовместимы. Вот...

Она опустила голову и замолчала. Дмитрий продолжал пребывать в шоковом состоянии. Это было самое настоящее признание в любви - не отнять, что называется, не прибавить... Он, по-разному, представлял свою вторую половину, но даже в самых смелых фантазиях ему никогда не приходило в голову, что это будет девушка, хоть отдаленно напоминающая Аглаю. Впоследствии он так и не смог объяснить, что именно заставило его сделать этот шаг, но Дмитрий никогда о нем не пожалел. Это был какой-то безумный, безотчетный порыв, искра, молния, - одним словом, огонь. Осенев встал, легко подхватив девушку из кресла и прижав к себе, прошептал ей на ухо:

- Аглая, я здоров, как бык. Все мои родственники тихо и мирно сидят по домам. Но я хочу попросить тебя об одном одолжении . - Он сделал паузу, на миг испугавшись и представив, что произойдет, если он неправильно ее понял. Но почти тотчас отбросил эту мысль и "кинулся в омут с головой": - Выходи за меня замуж.

Она слегка отстранилась:

- Ты представляешь себе, что значит иметь такую жену, как я - слепую "ведьму"?

- Позволь тебя огорчить, я тоже не ангел, - в тон ей ответил Дмитрий и мечтательно проговорил: - Зато какие у нас будут дети... Рыженькие, как ты, голубоглазые, как я. Рожки маленькие, копытца стройненькие. И... хвостики!

- И у каждого персональная метла, - продолжила Аглая.

- Ага, с проблесковым маячком. Так ты согласна?

- Я сделала даже больше, - прошептала счастливо Аглая. - Я согласилась нарожать тебе чертову дюжину.

- Танька! - заорал Осенев так, что Аглая отшатнулась.

- Что случилось?! - застыла та испуганно, влетев в комнату.

Следом за ней вбежали Кассандра и Мавр.

- Свидетельствую! - указующий перст Димки уперся в сторону смущенной Аглаи. - Эта женщина меня околдовала и отныне я вынужден терпеть ее присутствие "в горе и в радости, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит нас."

- Дима... Аглая... - Татьяна, боясь поверить в мелькнувшую догадку, неуверенно присела на краешек кресла. - Осенев, в натуре, ты что, женишься?!!

Дмитрий привлек к себе Аглаю.

- Пора и мне на покой, - философски заметил он.

- А-а-а! - взвизгнула Танька, кидаясь к ним и повисая всей своей нехилой массой на обоих. - Осенев, это же бомба будет в городе! Никто не поверит - "беспредельщик пера" женится! - Она обернулась к присмиревшим животным: - А вы чего расселись, как партбюро? Гуляют все!

Собака и кошка задумчиво созерцали суету сует человеческую.

КАССАНДРА : Таня говорила, что у него есть квартира в "курятнике". Как ты думаешь, Мавр, он переедет к нам или заберет Аглаю к себе? Должно быть, это ужасно жить вместе с курами. Они гадят, где попало.

МАВР: Если он любит ее, то останется в этом доме. У нас теперь будет два хозяина. Начнется неразбериха: один одно говорит, второй - другое. Порядки, наверное, изменятся, дисциплина станет жестче.

КАССАНДРА : Я слышала, большинство мужчин кошек терпеть не могут. Соседский Вася, рассказывал, как однажды нечаянно опозорился в уголке. Так хозяин схватил его сзади за шею и, чуть не сломав, принялся тыкать в кучу прямо флизимо... физиномомией, в общем, мордой.

МАВР: Святой Анубис, какая безживотность!

КАССАНДРА : Василий говорил, что он пред этим просился, но все смотрели какой-то боевик по "ящику" и никто не хотел вставать, чтобы его выпустить.

МАВР: Эти люди, действительно, иногда бывают совершенно несносны. И вообще меня давно волнует вопрос: думают ли они?

КАССАНДРА: Если и думают, то очень немногие.

МАВР: А Дмитрий?

КАССАНДРА: Он поделился со мной из своей тарелки и погладил.

МАВР: Я видел. А какая у него рука?

КАССАНДРА: Сильная, но ласковая. По-моему, он не будет нас шпынять.

МАВР: Я принесу жертву Святому Анубису и попрошу его подсказать Дмитрию быть со всеми поласковей в этом доме.

КАССАНДРА: - У меня осталась рыбья головешка. Думала, завтра утром доем. Да чего уж теперь! Раз такие дела, возьми от меня эту жертву. Твой Анубис не обидится, что не вся тушка, а только головешка?

МАВР: - Главное, чтоб шло от сердца. Тогда все примется, сложится, взвесится и вернется в судьбу.

КАСАНДРА: - Мавр, я подумала, если он останется надолго в нашем доме, здесь могут появиться новые люди... маленькие.

МАВР: - Если большие люди хотят маленьких людей, значит они любят друг друга.

КАССАНДРА : - Все у тебя просто. Ты меряешь больших людей нашими мерками.

МАВР: - Кассандра, я чувствую этого человека, он - хороший. Не злой и не предатель.

КАССАНДРА: - Поживем-увидим, но ты захвати Анубису и мою рыбью головешку...

ДНЕВНИК УБИЙЦЫ.

... Зачем я родился? Кто повелевает мной? Я сам? Люди? Бог?

Если я сам, то почему не волен в своих поступках? Я родился свободным, но все, что есть у меня моего - только имя. Я принадлежу этому дому, этой улице, городу, стране. Я - их собственность. Если я захочу перестать ею быть, я должен откупиться деньгами. Должен иметь очень много денег, чтобы сделать другой паспорт, продать здесь свое имущество, заплатить с него налог, пройти через все посты, вокзалы, таможни и границы. Но почему?!! Почему должен платить я? Всегда, всем, за все. Ведь никто из тех, кому я должен сегодня, ничего не заплатил за то, чтобы я родился свободным. То были другие люди, которых уже нет...

Я должен платить за проезд, хлеб, квартиру, учебу, врача. Я - должен! Но кто заплатит мне? Мне давно никто не платил. У меня украли мои годы, работу, зарплату. Я сам ничего ни значу. Я - раб. Рабов хотя бы кормили...

Иногда мне нечего бывает есть. Но я никогда не смогу украсть. Я берусь за самую грязную работу. Когда я прихожу ее делать, те, кто мне ее дают, видят мои глаза, в которых только голод. Они знают, что я буду терпелив и покорен, потому что я уже "на дне".

Они удивляются: зачем я пытаюсь выплыть на поверхность? Зачем мне солнце, берег, твердая земля? Они не говорят вслух, но я чувствую их взгляды. "Этот парень - не наш, - говорят они себе и друг другу. - С ним ясно: он не умеет жить, крутиться, приспосабливаться к обстоятельствам. Он обречен. Он - слабый, а нам нужны сильные."

... И сильные уходят вперед, оставляя на обочинах слабых, подбирая их скарб, воровато ощупывая карманы, срывая крестики и ладанки.

Я закрываю глаза, а вокруг только черное, черное, черное... Когда я их открою, ничего не изменится. Я стою "на дне". Без тепла, солнца и надежды. Меня придавили ко "дну" ноги сильных. Они стоят на моих плечах...

... Может, ведут меня и повелевают мной люди?

Но кто они - "ведущие и повелевающие"? Кто решил, что ЭТИ люди могут быть "поводырями", а ТЕ, например, нет? Кого они призваны вести - свободных или рабов? У сводобных одна дорога, у рабов - другая. А "поводыри" у всех одни. Но разве может тот, кто ведет свободных, знать, о чем мечтает раб, его желания и мысли, явные и тайные?

Свободными движет любовь и вера, рабами - страх и ненависть. Но что движет нашими "поводырями"? Они над любовью, верой, страхом и ненавистью, над свободными, которых ослепили и над рабами, которых погрузили в сон. Они боятся прозревших и проснувшихся. Если каждый из нас будет видеть свою дорогу, зачем ему "поводырь"? Но мы не видим и боимся остаться в одиночестве. Мы готовы отдать все, что есть: душу свою, мысли, совесть и тех, кого любим, кому завидуем, кого ненавидим. Даже тех, кого рожаем и кого хороним.

ПОВОДЫРЬ - это смысл жизни, наркотик.

Он дает ощущение хлеба и крова, сладости греха и его искупления, веры и цели. Одного не могут дать нам те, кто ведет нас и повелевает нами видеть. Из века в век они прячут от нас истину.

"Ведущие и повелевающие" уходят вперед, оставляя по обочинам кресты и виселицы, крематории и рвы, заполненные прозревшими свободными и проснувшимися рабами, подбирая семена рассыпанных ими слов, воровато выкалывая им глаза, вырывая языки.

Я иду за моим "поводырем", пью его, как наркотик. Хочу ли я прозреть и проснуться? Остаться один? ОДИН... на кресте, костре или виселице, в газовой камере, крематории или во рву? Я БОЮСЬ. Но если я прозрею и проснусь, смогу ли я сам стать "поводырем"? Будет ли кто надо мной? Только Бог?..

... Я был сегодня в церкви и видел глаза Бога. Он смотрел на меня с печалью и сожалением. Но почему? Он не хочет, чтобы я прозрел и проснулся? Стал "поводырем"?

Я просил его :

- Господи, помоги мне! Я лучше тех, кто ведет меня и повелевает мной. Я знаю, куда идти, как сделать всех свободными, где скрыта истина и как звучит слово правды. Помоги мне, Господи...

Но Бог молчал, глядя с печалью и сожалением.

Где была твоя печаль, Господи, когда меня лишили хлеба? Где была твоя жалость, Господи, когда меня выбрасывали "за борт"? Кто знает муки мои, раны, унижения?.. Почему я родился свободным, живу рабом и мертвый до смерти? Господи, слышишиь ли ты меня?! Есть ли ты?!

Но Бог молчал...

Я не убивал, не крал, не обижал сирот. Я забыл, что такое грех. Тебе не угоден нищий праведник? Или страданиями своими я расплачиваюсь за место в Твоем раю? Так возьми меня к себе! Я устал ТАК жить... Тебе нужна чистая, страдающая душа или грязная, заблудшая душонка, приползшая на коленях к вратам рая, молящая о прощении и спасении, кающаяся и покорная? Дай мне знак, чудо, чтобы я уверовал в Тебя, Господи! Чтобы знал, что в страданиях моих Ты со мной.

Но Бог...

- Господи, Тебе не нужна моя душа?!!

Я никому не нужен здесь и не нужен Тебе, Господи. Но ведь так не бывает. Если человек приходит в этот мир, значит его ждут. Но кто его ждет за пределами этого мира? Кто придет за мной - ангелы или бесы? Здесь, на земле, правят бесы, значит, это - ад. Тогда ... почему я один в этом аду? Если я не могу повести свободных и рабов, я поведу мертвых...

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!!!

... Я шел по улице, вокруг меня было много людей. Они шли рядом со мной - сзади, сбоку, позади и впереди. Мы касались друг друга. Мимо нас проносились машины, автобусы. Еще были дома, учреждения. И везде - люди. Море, океан людей. Почему же я так одинок? Я встречался с ними взглядом, а они быстро отводили глаза. Но я замечал, как они мгновенно меня оценивали. Стоптанные туфли, старая немодная одежда - на мне очень и очень дешевый ценник. Я привык к тому, что стою дешево. Сначала мне было стыдно, потом обидно, теперь это уже не имеет никакого значения.

Раньше, когда у меня была постоянная работа и деньги, я мечтал разбогатеть, хорошо одеваться, сделать ремонт в квартире, окружить себя изящными вещами, интересными книгами и видеофильмами. Потом я мечтал найти работу, неважно какую, лишь бы были деньги. Сейчас я мечтаю о том дне, когда смогу вдоволь поесть. Мои мечты крошатся и мельчают. Кто в этом виноват?

Голод и одиночество - два моих палача. Один пытает меня днем, второй по ночам. Я просыпаюсь задолго до рассвета и не могу заснуть. Я всегда один на ночном пиру. Это пир любви и смерти. Но смерти - чаще.

Человек идет по черному лабиринту, а за ним невидимками крадутся страх и ужас - смертный лик ночного пира. Человек не знает, есть ли на нем тавро смерти, обреченная ли он жертва или роковой перст неотвратимости назначил ему иную ночь, другой час.

Но я видел ЭТО. Их было двое: охотник и жертва.

... Площадь была пуста. Яркие фонари освещали несколько иномарок у входа в ночной клуб. Одному из их владельцев оставалось жить несколько минут. Но он не знал. Он вышел из клуба и, улыбаясь, глубоко вдохнул. Он не почувствовал, как зазвенели листья на тополях и пригнули головы ниже к земле цветы, как судорожно сжалась под тротуарной плиткой почва и в лихорадочном блеске задергались звезды. Он думал, что если он - человек, то самый сильный и умный. Раслабленно и спокойно он шел к машине и не знал, что он - уже никто и ничто, только жертва, маленькая фигурка в перекрестье прицела.

Автоматная очередь сначала отбросила его назад, потом переломила пополам и, распяв пулями, швырнула на грязный асфальт дороги. И тогда я увидел охотника. Он слез с крыши магазина, перебежал через проходной двор. Мгновение спустя во дворе хлопнула дверца машины, взревел мотор и она, сверкнув под светом фонарей темно-красным астероидом, упала в ночь.

В дикой природе хищник, убив жертву, устремляется к ней, чтобы утолить голод. Человек, убив себе подобного, стремится скрыться прочь от жертвы, чтобы не оставить память о себе. Я знаю, что ночь создана для любви, иногда я тоже вижу ее лик, слышу дыхание - нежное, возбужденное... Стоны, слова, гармония и покой. Но я был на ночном пиру смерти. Я никогда не смогу забыть его. Теперь он каждую ночь со мной. Я боюсь своего одиночества, себя, потому что знаю, как легко, быстро и безнаказано можно убить человека...

...Почему "за бортом" оказался именно я? За что я наказан? Возмездие это или испытание? Если мое нынешнее положение - возмездие за прошлое, то где он - грех? Какой и в чем? В поступке или мыслях? А, может, он в моем молчании? Может ли быть возмездие за то, о чем мы думаем, но не совершаем, видим, но молчим? Возмездие-предупреждение. Не огонь, но ожог. Чтобы задумались: если такова кара за мысль, то какова она будет за поступок? А молчание? Оно - согласие или протест? Сколько же нас - равнодушно-согласных и безмолвно-протестующих?..

Сегодня я был в исполкоме: хотел записаться на прием к мэру. Я устал в одиночку решать свои проблемы. Но в исполкоме не решают личных проблем, только общие, всего города. И я понял, почему. Если власти будут решать проблемы каждого жителя, у них не останется времени для решения своих собственных. А ведь именно ради этого и идут во власть. Власть - наше испытание и наше возмездие. Испытание на здравосмыслие, голос или молчание. И уже потом, в зависимости от нашего выбора, нас настигают либо возмездие, либо оправдание. Но чаще - расплата. Бьет она больнее всего тех, кто эту власть выбирает. Возмездие стегает кнутом власти по плечам тех, кто их для нее подставил. Я из тех, кто подставил и сегодня меня вытянули кнутом, как раба. Мне указали мое место...

Женщина, холодная и страшная, как прорубь, сортировала человеческие беды и горе. Мы тонули в ее ледяных глазах, слезами и словами цепляясь за острые торосы ее души, а она деловито и спокойно прижигала нас своим властным клеймом: "допущать к сиятельному вельможе", "не допущать". В какой-то момент мне показалось, что я вижу ее в перекрестье оптического прицела. Но она это не почувствовала. Я не хочу жить в одном городе с "поводырем", который не чувствует, не слышит тех, кого он ведет. Это - мой город! В нем стало слишком много "поводырей". И слишком много рабов, когда-то родившихся свободными.

Раб от рождения не страшен.

Опасен раб, познавший свободу и однажды лишенный ее.

... Могу ли я стать чьим-то ВОЗМЕЗДИЕМ?..

После отпуска, последовавшего за скромной свадьбой, Осенев вышел на работу в редакцию. Первый день дался ему с трудом: замучили коллеги и, не умолкая, звонил телефон. Главным образом, всех волновало его житье-бытье с Аглаей. Родители - Димкины и его жены - постарались сделать все возможное, чтобы "дети" с первых дней почувствовали их поддержку, уважение и понимание. Дмитрий знал, насколько нелегко было его родителям смириться с выбором сына. Но мать и отец, после встречи с Аглаей, настолько оказались ею очарованы, что намечавшиеся напряженнось и неприятие угасли, не успев разгореться. Тихомировы же окружили Димку таким вниманием и любовью, словно не Аглая была их дочерью, а он - сыном. Кроме того, обоих родителей объединила одна, но "пламеная страсть" - внуки и ... побольше.

До встречи с Осеневым Аглая не была затворницей, но вела достаточно замкнутый образ жизни, общаясь, в основном, с Тихомировыми, двумя-тремя друзьями и дуэтом Кассандра-Мавр. Дмитрий же, в силу профессии, имел обширные связи и знакомства. Он понимал, насколько непросто будет жене адаптироваться к его окружению, ритму жизни и проблемам. Расписавшись, они, по обоюдному согласию, организовали маленький семейный вечер, на котором присутствовали только родители, несколько близких друзей и свидетели. Со стороны Аглаи - Татьяна, со стороны Дмитрия - Юрка Звонарев. Последний работал в отделе уголовного розыска горуправления Приморска. "Закрытый характер" главного события в жизни "беспредельщика пера" Осенева, лишь подогрел и обострил интерес к его второй половине. Среди коллег и многочисленных знакомых на этот счет гуляли невероятные слухи, строились догадки, а самые азартные рискнули заключить пари. Одним словом, прежде нараспашку жизнь Осенева неожиданно оказалась окутана тайной, проникнуть в которую желал весь околожурналисткий и, не только, бомонд Приморска.

Поэтому первый день после отпуска Димка охарактеризовал, как "пресс-конференцию со стриптизом". Он впервые оказался в роли "обратной стороны". Его расспрашивали, ему звонили, но после доброжелательных поздравлений неизменно следовали вопросы - умные и глупые, беспардонные и остроумные, ставящие в тупик, либо вызывающие едва сдерживаемое раздражение. К концу рабочего дня Осенев почувствовал себя зверски избитым, бесчеловечно затравленным и безжалостно распятым. Он нетерпеливо поглядывал на часы, желая только одного - дождаться пяти часов, сорваться с места и в считанные минуты оказаться у ворот старого домика, за стенами которого ждали его женщина, его кошка, его собака.

Медовый месяц, сентябрь, они вчетвером провели в доме Аглаи. Под страхом смертной казни туда было запрещено появляться всем без исключения. На этот счет Осенев выразился достаточно откровенно: "Убью любого, кто вломится!" Однако, месяца ему не хватило, запрет был продлен, с одним лишь исключением - вновь подключили телефон. Аглая вошла в его жизнь непознанным континентом. Он так и называл ее иногда "золотая терра инкогнита". Каждый новый день приносил сногшибательные открытия. Однако она, видя его нетерпеливое желание познавать ее, не торопилась открывать перед ним свои, блистающие светом озарения, и темные, уходящие в бездну, миры.

Временами, просыпаясь по ночам, он долго лежал с открытыми глазами. В полумраке комнаты, затопленной наводнением лунного сияния, разглядывал спящую Аглаю. Боясь разбудить, осторожно притрагивался к ее волосам, погружая пальцы в притушенный ночью блеск огненного, шелковистого водопада. Из сада, сквозь раскрытое окно, в комнату бесшумно падали капли тонкого аромата спелых яблок, отцветающего цветотравья. Он наслаждался этими ночами, с их настороженной тишиной, размытыми очертаниями предметов, неясной тревогой, заключенной в неузнанных шорохах, которые пронзали мозг, вызывая в нем фантастические, ирреальные видения.

Его возбуждал запах и голос ночи. Из глубин подсознания, из памяти хромосом пробуждалось и рвалось наружу его первобытное, дикое естество. Он чувствовал себя наполненным до краев восторгом и страхом, одержимостью и смирением, бунтом и умиротворением. С тех пор, как он встретил Аглаю, невольно попав под ее влияние, Димка стал замечать вещи и явления, которым ранее не придавал в жизни абсолютно никакого значения.

Вот и теперь, сидя в кабинете, ожидая окончания рабочего дня, бестолкового и шутоломного, Осенев совсем не испытывал прежней радости от того, что завтра ему вновь возвращаться сюда: читать письма, готовить в номер материал, мотаться по городу, встречаться с людьми, - одним словом, выполнять косметические операции по приданию человеческому обществу "а-ля двадцатый век" сколько-нибудь удобоваримого облика. Зазвонил телефон. С кислым выражением лица он нехотя поднял трубку.

- Осенев, слушаю, - голос усталый и безразличный.

- Звонарев, докладываю.

- И ты, Брут?

- Достали? - понял Юрка. - А как ты хотел? Слава, брат, вещь утомительная. - И ехидно осведомился: - Доступ к телу продолжается? Я не опоздал?

- Юрка, - уже смягчившись, поинтересовался Димыч, - ты вообще-то в курсе, что в жизни не только трупы встречаются, но и живые люди?

- Я живых людей престал замечать, когда в угрозыск пришел. Нет их, живых, Димыч. Только трупы - живые и мертвые.

- А ты тогда кто?

- Я? Мент поганый! - бодро откликнулся друг.

- И что тебе, мой самый лепший и поганый мент, от меня надо?

- Поговорить.

- А санкция прокурора у тебя есть?

- Ага, - засмеялся Юрка, - "Макаров" его фамилия. Устроит?

- Ладно, хорош трепаться. Я уже пошабашил и рву когти, пока меня Альбина не приработала. Она мне сегодня тайм-аут дала. Так что я уже бегу, а ты давай подгребай к нам, часам к восьми. Пойдет?

- Если все тьфу-тьфу будет, то да.

- Тогда ждем. Пока.

Услышав гудки отбоя, Осенев положил трубку, собрался и, стараясь незамеченным проскользнуть мимо кабинета главного редактора, вышел на улицу.

Напротив редакции, через оживленную, широкую автомагистраль, располагался Центральный рынок Приморска. Поглядев по сторонам и, не обнаружив засевших в каменных джунглях "вьетконговцев" (гаишников), Димка перебежал на красный свет. Под ярко горящими уличными фонарями, несмотря на сгустившиеся октябрьские сумерки, сидели многочисленные торговки. Прирыночная площадь находилась в стадии реконструкции. Стихийный рынок постепенно вытеснялся белоснежными, отделанными по евростандарту, ларьками. Они являли собой яркий контраст с грязными лужами, ямами, кусками кирпичей и разноцветным бумажным мусором. Но самым разительным образом "оазисы европредпринимательства" отличались от сидящих рядом на раскладных стульях и в самих ларьках бесполых существ, с отечными, обветренными лицами и неизменными сигаретами в руках. Это были торговки, одетые в куртки, ватники, брюки и штаны, сапоги, кроссовки или галоши.

На приезжающих в Приморск иностранцев они производили глубокое, неизгладимое впечатление, для выражения которого им явно не хватало словарного запаса родного языка. Хотя по мнению державных рулевых, именно эти "бизнес-вумен", освобожденные от воспитания детей, бытовых и семейных проблем, оккупировавшие провинциальные рыночные и привокзальные площади, должны были символизировать небывалый расцвет малого бизнеса на СНГ-овских великих просторах. "Расцвет" же самих "вумен" мог стать неисчерпаемой темой для западного кинематографа ужасов. Всякие там "чужие", гориллы, Годзиллы, вампиры и маньяки со всеми своими приколами и "сюжетными поворотами" просто отдыхают!

Большинству из торговок было от двадцати пяти до сорока и старше. Глядя на их руки и лица, закаленные веселеньким приморским климатом, Осенев не раз с содроганием представлял себе последующие поколения города, зачатые этими женщинами после двенадцатичасовых "трудовых капиталистических вахт", которых "любили" их мужчины, освобожденные от работы и зарплаты, в стылых, нетопленных, без света, тепла, воды и газа, квартирах. Но, несмотря на облупившийся маникюр, расплывшуюся косметику, хриплые голоса, увядшую кожу, ранние морщины и тоскливые глаза, Осенев любил их. Любил за искусство выживать, одержимость не сдаваться на волю "временных трудностей", за хлесткий, неповторимый юмор и даже за наивную, всепоглащающую страсть к "мыльницам" и кроссвордам. Он без дураков, вполне серьезно полагал, что они во сто крат превосходят самых элегантных и грациозных див. Легко улыбаться в глазок теле-фотообъектива, идя по подиуму в платье от Диора, зарабатывая за один демонстрационный показ тысячи долларов. Это сможет сделать любая женщина. И только наши способны улыбаться , имея пятак с пачки сигарет, глядя в беспросветное будущее, сидя по двенадцать часов на раскладном стуле в дождь, зной, снег, стужу, в бесполых и бесформенных "шедеврах", производства Китая и Турции. За миллионы можно продать душу. Но на них нельзя ее купить. У приморских "вумен" душа была. Не купленная, а Богом данная.

Дмитрий никогда не упускал случая остановиться, поболтать, узнать последние городские "самые достоверные" слухи и новости, купить какую-либо мелочевку. Чувствуя его искреннее расположение и сочувствие, женщины отвечали ему взаимностью, нередко делясь интересной и, по-настоящему, стоящей информацией. Идя по рядам, здороваясь, он увидел, как навстречу, из-за широкого стола, поднимается дородная, внушительная Баба Рая.

- Димыч, - позвала она грубым голосом, - иди сюда, дружочек мой.

Осенев подошел. Она подмигнула соседкам и, держа на отлете в пальцах-сосисках тоненькую коричневую сигарету, нагнувшись, пошарила в огромной, клетчатой сумке. То, что она вытащила, повергло Димку в смятение.

- Мы тут сложились с девчатами, решили тебя поздравить и супружницу твою. Девку, говорят, ты тихомировскую взял. Не каку-бы там фотомандель. Мужик ты - видный, Димыч, но выбор твой одобрямс! Так что, как говорится, совет да любовь. - Она помедлила и спросила: - Ну, шо? По пять капль?

Димка, растерявшись, не знал, как поступить. Девчата положили подарок в большой пакет и теперь выжидающе смотрели на него.

- Это я должен бы вам ставить. Ладно, девчонки, завтра выставлюсь по полной программе.

Они живо разлили водку по одноразовым стаканам, разложили на хлеб сало, колбасу и соленья. Дружно выпили и закусили.

- Ты на базар че притопал? - с набитым ртом спросила Баба Рая. - Не стесняйся, тебе сегодня все бесплатно.

Осенев возмутился:

- Да вы что, в самом деле, девчонки! Избалуете, я каждый день женится буду.

- Не будешь! - уверила его Баба Рая. - От тихомировской дочки за здорово живешь не уйдешь.

- Чего так? - засмеялся Димка.

- Да уж так! - отрезала Баба Рая.

Через пять минут они выудили из него весь список: банка паштета, "Килек в томате", шоколадка, пиво, вяленая рыба. Еще раз клятвенно пообещав поставить "за свадьбу", распрощавшись, Димыч побежал к машине, на ходу кинув под язык предусмотрительно заготовленный девчатами "антиполицай". То ли от водки (сколько он там выпил?), то ли просто от общения с женщинами, настроение у него поднялось. Он был тронут подарком и искренними поздравлениями. Но больше всего - их деликатностью в обсуждении Аглаи. За день он наслушался столько и всего, что был приятно удивлен отсутствием интереса с их стороны. Хотя прекрасно понимал, чего им стоило сдержать себя. Торговля, базар - не столько "купи-продай", сколько многочисленные вариации на темы:

- Ты слышал, говорят...

- Да ты шо?!! Не может быть..

- А вы знаете, у этого-то...

- Да ну?!!

- Точно говорю! Сам видел... и т.д. и т.п.

Дмитрий открыл ворота, заехал во двор и заглушил двигатель. В кухне горел свет. Его ждали. Он на минуту прикрыл глаза и почувствовал, как наполняется нежностью и трепетом. Сколько осталось секунд? Сорок? Тридцать? Вот, сейчас, он откроет дверь, войдет и... Снаружи по дверце послышалось легкое скрежетание. Осенев перегнулся, взял пакеты и приоткрыл дверцу машины.

- Кассандра, - позвал шепотом.

В ответ раздалось требовательное мяуканье. Он вылез из машины, закрыл ворота и пошел к дому. Впереди, поминутно оборачиваясь, бежала Кассандра. Над дверью горел свет. Димка на мгновение задержался. Кошка подняла голову и сверкнула огромными желтыми глазами: "Открывай же! Чего ждешь?" - говорил ее нетерпеливый взгляд. Осенев улыбнулся:

- Эту женщину нельзя любить с разбега, Кассандра. К ней надо идти впотьмах, на ощупь, с замиранием сердца. Чтобы потом в полной мере насладиться ее "аглаем".

Кошка зажмурила глаза, заурчала и покорно села у его ног на крылечко.

КАССАНДРА: - Святая Багира, он совсем потерял голову! До чего у него глупый вид. Интересно, что он сегодня принес нам с Мавром? Если мне опять "Кильки в томате", я сниму с него весь отрицательный потенциал и он будет спать, как... Убитый? Фу! Слово-то какое нехорошее. Как котенок у материнской сиськи! Вот!

Осенев, наконец, распахнул дверь. Первым к нему подлетел Мавр. Кассандра, напротив, подбежала к вышедшей Аглае. Дмитрий, свалив в кучу на пол пакеты, потрепав по загривку Мавра, шагнул к жене и, обняв, зарылся лицом в густое, золотистое облако волос.

- Хозяйка, - зашептал ей на ухо, - не найдется ли в вашей таверне лишней раскладушки для странствующего менестреля? - Он подмигнул Мавру и Кассандре. - И для двух его друзей?

Собака и кошка выжидающе замерли, обратившись в слух.

- Ходють тут по дорогам всякие менестрели с друзьями, - нарочито грубо отвечала она, - а потом столовое олово пропадаить.

- Хозяйка, я вам песню спою и на лютне сыграю, - не унимался Димка. А друзья подпоют.

- Ну уж нет! - воскликнула Аглая, засмеявшись. - Если еще друзья начнут подпевать, то мне впору самой в странствия подаваться.

- Всем в кухню! - закричал Димка. - К очагу! Я чувствую запах зажаренного на вертеле вепря.

Мавр и Кассандра мигом сорвались с места. Войдя, Осенев увидел накрытый стол, аккуратно разложенные по тарелкам закуски. От духовки шел запах, способный утопить в слюнках самого взыскательного гурмана. Димка хитро взглянул на Аглаю и потянулся к своему любимому лакомству - сыру, намереваясь стащить кусочек. Мавр, увидев его маневр, глухо зарычал.

- Димка, ну-ка марш в ванную руки мыть.

Он быстро отдернул руку от тарелки и закатил глаза:

- Не дом, а "пресс-хата", ей-Богу, - притворился он обиженным. Стукач на стукаче!

Дмитрий щелкнул собаку по холке, но не успел отдернуть руку, как та сомкнула челюсти на его пальцах и легонько сжала, скосив глаза. Угрозы в них не было, лишь приглашение к игре.

- Хорошо-хорошо, Отелло, ты у нас в доме хозяин. Сдаюсь и подчиняюсь.

Помывшись и переодевшись, он вернулся. Голос его был бодрым и веселым:

- Значит, так: построение, перекличка, ужин, горшок и отбой. И чтобы в спальню не подглядывали, - обратился он к животным. - А то, ишь, взяли моду: как нам с матерью спать, так вам то кушать, то пить, то на двор приспичит. - Он разложил по плошкам еду Мавру и Кассандре.

Из прихожей принес большой красный пакет, раскрыл его. Димка достал шикарный деловой дневник с разными примочками: калькулятор, часы, карандаши, блокнотики, ручки и прочие канцтовары. Вынул красивую кожанную коробку и приоткрыл ее. На белом атласе, в гнездах-углублениях, лежал женский гарнитур: кольцо, серьги, браслет и бусы.

- Аглая, - позвал он, - иди ко мне. - Она молча приблизилась. - Нам с тобой сегодня подарок сделали. Продавцы с базара. Мне - деловой дневник, а тебе - вот это... - он вдел ей в уши серьги, надел на руку кольцо, браслет, на шею - бусы.

Ноздри Аглаи затрепетали:

- Можжевельник... - Она принялась пальцами ощупывать подарок: - Они, наверное, любят тебя, эти продавцы. Подарок - теплый-теплый, а запах от можжевельника - ласковый и... - она смешно сморщила нос, - ...вкусный.

На Аглае было темно-бордовое платье, с вырезом, открывавшим шею и плечи, отделанным тонкой полоской белоснежной кружевной вышивки. Мягкий трикотаж плотно облегал стройную фигуру. Незрячий взгляд резко контрастировал с отливающим матовым светом изящным гарнитуром, отшлифованным до костяного блеска. Осенев не мог отделаться от ощущения, что Аглая - порождение иной материи, соединившей в себе, казалось, несовместимые вещи: хрупкость и силу, беззащитность и способность сокрушать. Почувствовав его настроение, она прижалась к нему:

- Осенев, ты есть думаешь? И потом, ты обещал, что споешь мне и сыграешь на лютне. Боюсь, на голодный желудок это не получится. - Она помолчала. - Передай своим милым поклонницам в торговых рядах, что это самый дивный подарок, какой я получила к свадьбе. Не считая твоего, конечно.

- Ты серьезно?

- Более чем.

Он поцеловал ее и, обняв, направился к столу.

- Где мой любимый сырок? - Димка протянул руку к тарелке, но в это время в дверь позвонили. - Убью! - беленея, вскричал он. - Я же сказал, чтоб никто не приходил.

Открыв дверь, он увидел на пороге Звонарева. Тот, с папкой под мышкой, подчеркнуто строгим голосом, осведомился:

- Гражданин Осенев? Детектив Костогрызофф. К нам поступил сигнал, что вы силой удерживаете в доме заложницу.

- Заходи, детектив Костоломофф, - сменил гнев на милость Димыч. - Как раз к ужину.

- Ой, Димыч, - ужаснулся Юрка, - я фрак забыл надеть. - Он заискивающе заглянул в глаза друга: - Ничего?

- Ну, батенька, извините, без фрака никак нельзя. Барыня гневаться изволят.

- Ребята, может вам ужин в прихожую принести, на пороге и потрапезничаете.

Димка проводил гостя в кухню.

- Осенев, тебя еще и кормят?!

- А ты как думал, - он быстро схватил с тарелки сыр и отправил его в рот, блаженно закатив при этом глаза. - Баловень судьбы, можно сказать.

- Да, Димыч, пока не забыл. - Юра протянул ему небольшую папку: - Будь другом, побереги до лучших времен.

Глаза Осенева азартно заблестели, но Звонарев вмиг охладил его пыл.

- У тебя теперь жена есть, - понизив голос, проговорил он скороговоркой, пока Аглая отлучилась их кухни.

- Все так запущено? - дурашливо поинтересовался Димка.

- Даже хуже, чем ты думаешь, - серьезно ответил Юра, не приняв его шутливый тон.

- Мэр?

Звонарев кивнул.

- Копаете, значит, потихоньку?

- Копаю. Впрочем, хочешь - верь, хочешь - не верь, но изначальные материалы попали ко мне совершенно случайно. Бывает и к нам, ментам, Фортуна личиком поворачивается.

- Ладно, понял, - дружески хлопнул его по спине Димыч и с черным юмором пошутил: - Как говорится, в случае чего... и если меня того... в моей смерти прошу винить... и сразу в лоб - Совет безопасности ООН. А чего мелочиться?! Давай к столу. - Хозяйка-а! - позвал он жену командно-приказным тоном. - Долго еще нам с Портосом ждать бургудского?!!

- Бегу, бегу, господа мушкетеры, - послышались ее торопливые шаги и она возникла на пороге с графином ярко-красной наливки. - Не изволите гневаться. Вам презент, лично от Его Высокопреосвященства кардинала Ришелье. - Она открыла графин и принюхалась. Потом помахала вокруг горлышка рукой и вновь принюхалась.

Звонарев молча кивнул на нее и вопросительно взглянул на Димку.

- Это она запах миндаля отгоняет, - зловещим шепотом поведал Осенев. Щас накапает нам, грешным, по граммулечке и... поминай, как звали. Сад у нее большой, выбирай любое дерево. Между прочим, фирма пожелания клиентов учитывает. Тебя под каким закопать - под яблоней или грушей?

- А тебя? - ехидно осведомился Звонарев.

- Не выйдет, - покачал пальцем перед его носом Димка. - У меня, милорд, знаете ли, персональный гробик в подвале стоит. Уютненький такой, славненький, изнутри драпом обит, чтоб в холода не мерзнуть и...

- Димка! - осадила его Аглая. - Ты прекратишь, в конце-то концов?! У тебя какие-то нездоровые наклонности ко всему, что касается вампиров, бесов, демонов...

- ...и ведьм, - не преминул он съехидничать.

Аглая несколько раз легко взболтнула графин, еще чуть-чуть погрела его в руках и протянула мужу.

- Разливай, вампиреныш. Совсем гостя заболтал. Юра, накладывай себе в тарелку и ешь. И поменьше слушай этого пустомелю.

Дмитрий еще пытался весело больтать, но Аглая все-таки урезонила его.

- Дай ты человеку поесть нормально, Осенев! Он целый день не ел.

- А, что, заметно? - прожевав, смущенно спросил Юра. - Слишком жадно на еду набросился, да?

- Конечно! - тут же встрял Димка. - Уже одиннадцатую пельмешку в кобуру прячешь. Я все-е-е вижу. Небось, выйдешь от нас и к своему Шугайло побежишь, пельмешки понесешь, чтоб подлизаться. Знаю я вас, сатрапиков... угрюмо пробормотал Осенев с набитым ртом.

- Да не слушай ты его, Юра. Ешь! Про жадность вообще речь не идет. Я просто знаю, что тебе сегодня некогда было покушать.

- А-а, - неопределенно протянул Звонарев, с недоверием переводя взгляд с Дмитрия на Аглаю.

Димка не выдержал и расхохотался.

- Юрка, ты такой сурьезный стал, у мене давно насшот тобе сумнения зашевялились: здоров ли? Не больно-то на тобе наш великий пряморский поход супротив супостата - ентой "мафии бессмертной", сказался-то? Давай я тобе ще граммулечку накапаю... - и он решительно разлил наливку по рюмкам.

Аглая, недолго посидев для приличия с мужчинами и поняв, что Юра пришел к мужу неспроста, извинившись, удалилась в комнату. После ужина, отдав должное кулинарным способностям Аглаи, оба друга расслабленно закурили. Дмитрий открыл форточку, вернулся на свое место за столом и пристально взглянул на Звонарева.

- Рассказывай, - бросил равнодушным голосом.

- О чем? - невинно осведомился тот.

Дмитрий усмехнулся:

- Так я и поверил, что ты по мне соскучился... в долгой разлуке. Тебе, с этими "сиятельными трупами", небось, в сортир некогда сбегать. Да и в конторе вашей болячки разные встречаются, но одна на всех общая - аллергия на прессу. У тебя она вообще в острой и тяжелой форме протекает.

- Однако с тобой у нас отношения нормальные.

- Только потому, что знаем друг друга тысячу лет.

- А раз знаем, должен понимать: мир не обязательно из белого и черного состоит.

- Понимаю. Бывает, например, еще синее, фиолетовое, багрово-красное. Когда человека сковывают наручниками и начинают раписывать "под хохлому", не только руками, но и ногами.

Звонарев недовольно поморщился:

- Димыч, я не о том. - Он замялся: - Димка... я тебя никогда ни о чем не просил...

- Попробуй, рискни последним зубом, мой лепший мент, - рассмеялся Осенев.

- Ты опять не понял. Ничего такого, что шло бы вразрез с твоими принципами. Речь идет об... об... Аглае.

Димка подобрался и внутренне напрягся:

- Ты что это имеешь в виду?

- В городе, похоже, серийный убийца...

- ... и стрижет он ответственных работников великого и всемогущего чиновничьего аппарата. Но какое отношение имеет к этому моя жена?

- Убийства необходимо раскрыть в кратчайшие сроки. Приказ с самого верха.

- Значит, это - не "отстрел"?

Звонарев выдержал неприятный взгляд друга:

- Это - отрез, Димыч, в полном смысле слова, и не надо на меня так смотреть. Я знаю, что акушерка тебя не роняла и мужик ты умный. Кто-то всерьез взялся за власть в городе.

- Вы уверены, что не "нулевка" и не "партизанская война" братков?

- Уверены, - твердо сказал Юра. - Паника сверху донизу. При перечисленных тобой вариантах такой паники не бывает.

- А, может, кто-то из мира "голодных и рабов", бывших гегемонов? Из тех, кто не имеет ничего, но решил, если и не завоевать весь мир, то хотя бы испытать чувство глубокого удовлетворения от не бесцельно прожитых до высшей меры лет?

- У нас нет "лет", Димыч. Времени ровно столько, чтоб успеть либо получить несоответствие, либо уйти по "состоянию здоровья". - Юра помолчал и с печальной безысходностью произнес: - Димка, если б ты знал, как я устал от этого города, оккупированного тупыми и продажными чинушами, с комсомольским задором в речах и плутовскими душонками! С неизлечимой манией величия!

Осенев понимающе улыбнулся:

- Расслабься, парень. Может, Юрич, я и бронетанковый, но, как на духу тебе скажу: лично мне плевать, что кто-то решил сделать ревизию в нашем "Белом доме". Порядочных людей там - пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать. Ваша контора в свое время громко объявила войну браткам. Повоевали вы и победили, разогнали "отцов-командиров". Юрич, вы - люди военные, вам можно приказать не говорить лишнего, но еще не родился министр, способный запретить подчиненным думать, если им, конечно, есть чем. Ответь мне, наши братки, что, в вакууме жили? Они же тесно контактировали с официальной властью, с тем же "Белым домом". Но братков попросили из города, по типу: "Вас здесь не стояло!" и принялись доделывать то, что "отцы-командиры" не доделали: дальше грабить этот город. Как тебе такой расклад?

- У меня теперь один расклад - найти убийцу.

- У тебя?! Господи, ты-то чего колотишься?! Крайним стоишь? Поверь мне, силовые структуры вполне могут обойтись без министра и его замов, недаром их так и тасуют. Но вот без чего им ни в кейф будет, так это без хороших оперов. Если это в самом деле одиночка, то надо отдать ему должное, ученик из него вышел гениальный.

- О чем ты?

- А ты не понимаешь? Кто у нас самый крутой и главный киллер? Государство! Вот у него мы и учимся - "чему-нибудь и как-нибудь". Если не "нулевка" и не братки, то точно люмпен. И чтобы вычислить его, Аглая вам не нужна.

- Это ты так решил?

- Я - ее муж и больше к этому не будем возвращаться.

- Аглая - взрослый, самостоятельный человек. Тебе не кажется, что стоило бы ей самой предоставить право решать. Возможно, она согласится помочь нам.

Дмитрий глубоко затянулся сигаретой и долго, в упор, разглядывал друга.

- Так вот ты какой - цветочек аленькый... - задумчиво проговорил он. Юрич, у нее были уже контакты. Правда, не с вашей конторой. - Звонарев молчал. - Паранормальные фокусы - не ваш стиль. Вы - ребята простые, без затей. А вот эсбисты - другое дело.

- Дима, она обладает уникальными способностями. По фото и вещам нашла двадцать одного человека из двадцати четырех семей, к ней обратившихся.

- Откуда ты знаешь?

- Работа такая, - скромно потупившись, обронил Юра.

- Эсбисты сдали ее вам и теперь вы решили, что она поможет найти убийцу. Что ж, поговорите с ней, - ехидно проговорил Димка.

- Видишь ли.. - Звонарев замялся. - К ней уже обращались, ты прав. Два года назад.

- Отказала?

Юрка кивнул.

- Попытались, по-моему, надавить на Тихомировых, но там, говорят какая-то темная история вышла и их всех оставили в покое.

- Что, начальство по ночам в постель мочиться стало? - не смог сдержать сарказма Дмитрий.

- Осенев, повторяю для тех, кого акушерка, все-таки, уронила: у Аглаи способности - уникальные.

- Ясно. Через Тихомировых не получилось, теперь решили давить на меня.

- Мы не давим, - устало откликнулся Юра, - мы просим. Дело в том, что обстоятельства убийств не совсем обычные, с примесью секстанства. Сегодняшние жертвы - люди из властных структур, а завтра ими может стать кто угодно.

- Сатанисты? - с тревогой спросил Осенев. - В городе, где на сто пятьдесят тысяч населения уже восемнадцать православных храмов?! Юрич, не гони. Только этого не хватало.

В свое время Димке пришлось проводить журналистское расследование по поводу письма одной пожилой читательницы, чья дочь оказалась втянутой в сатанинскую секту. Впечатлений ему хватило надолго и мало не показалось. С тех пор он очень серьезно относился ко всему, что имело отношение к фанатикам различных религиозных культов.

Звонарев с интересом посмотрел на Осенева и ухмыльнулся:

- Видишь, Димыч, как все просто, если каким-то боком и тебя коснуться может. О ментах за последние годы столько копий обломали, как и об "интернационалистах": душители мы или спасители? Какую газету ни возьми, какой детектив ни открой, какой фильм ни глянь, - везде одно: генералы продажные, оперы - алкаши, участковые - дауны, следаки - взяточники. Вообщем, сплошная канализация: вонь, какашки, темень и крысы. - Он закурил: - И общество от нас старается держаться подальше. Глазки отвело, нос платочком заткнуло, губки презрительно поджало: "Боже упаси с ментами дело иметь!" А чуть придавили кого, сразу вопль, за стон народный выдаваемый: "Караул! Репрессии! Тридцать седьмой год!"

Однако у меня, Димыч, к нашему ебчеству, с моей стороны забора, тоже вопросов немало накопилось. Только боюсь, что ебчество паралич хватит, если я их задавать начну. Помнишь Славика Истомина, участкового, которому в подъезде трое наркоманов сначала голову проломили, а потом забили насмерть? С первого по пятый этаж одиннадцать мужиков-бугаев в это время дома сидели. Допускаю, один-два, ну три, - испугались. Но одиннадцать?! Или последнее убийство... Человека рядом с гаражами убивали. Стали опрос проводить. Да, вроде слышали, кричал, мол, кто-то "истошным голосом". Но у одного - движок барахлил, у другого - карбюратор, третий - резину менял. И так человек двадцать. Ответь мне: это нормальные люди? Или тоже серийные убийцы? И мафия, "тлетворное влияние Запада" здесь ни при чем. Это - наше, оно в крови у нас. Чужой кто сунется, мы на всю катушку отвязываемся. А друг другу, в своем доме, всю жизнь норовим ножь в спину воткнуть. Убери сейчас милицию из Приморска и скажи: "Народ, все, что сотворишь, законом преследоваться не будет, останется исключительно на твоей совести." И плевал Приморск на свою групповую совесть! К утру город похлеще Хиросимы будет. Да что город! В часы пик дай каждому входящему в автобус ствол и крикни: "Народ, можно!", голову даю на отсечение, - к конечной остановке "труповозка" приедет... - Юра зло глянул на Осенева: - Вот и тебе плевать, что режут "баранов Белого дома", их уже успели в народе окрестить "ББД". Но знаешь, что я тебе скажу: ты мне противнее, чем убийца. Тот хоть нашел в себе силы поднять руку на власть, может, и вправду она его по самую макушку достала. Но опаснее, Димыч, такие, как ты. Характер у тебя - "стойкий, нордический", моральные принципы тебе убивать не велят, живешь ты с законами в ладу, не нарушаешь. Классный ты, Димыч, парень, но... ненадежный. Потому как радостно тебе, что кто-то исполкомовским крысам нож в спину воткнул. Мне тоже эти хари сытые оптимизма в жизни не добавляют, но я против того, когда человеку горло от уха и до уха разваливают. - Звонарев замолчал, стараясь не встречаться с Димой взглядом, затем мельком глянул на часы: - Извини, Димыч, заболтался я с тобой. Пора мне. Давай, будь! - он кивнул смущенному Осеневу. - Аглая спит, наверное, не беспокой ее. Привет ей и спасибо за угощение. Не провожай меня, - бросил он на ходу и поспешно вышел.

Осенев, обиженный и сконфуженный поспешным уходом друга, задумчиво стоял посередине прихожей. Он не слышал, как Аглая подошла сзади и вздрогнул от ее прикосновения.

- Так устроен мир. В нем нет любви. За наше счастье сегодня кто-то вчера заплатил своей болью. Значит завтра наш черед оплачивать чье-то счастье. Люди сами уствновили такой порядок. Мысль, поступок и воздаяние согласно им правят миром людей, но за столько веков они не удосужились это усвоить.

- Ты забыла раскаяние, - подал голос Осенев.

- Раскаяния не существует в природе. Есть жалость по несостоявшемуся ожидаемому результату и желание оправдать эту несостоятельность.

Они вместе убрали остатки ужина, помыли посуду и прошли в комнату. На диване, свернувшись клубками, прижавшись друг к другу, мирно посапывали Мавр и Кассандра.

- Ты устал. Может, приляжешь? - спросила Аглая, усаживаясь рядом с ним и укрываясь пледом.

Он привлек ее, положив голову к себе на грудь.

- Аглая... - Дмитрий не знал, имеет ли право задать ей этот вопрос.

- Если тебя что-то волнует, - она мягко взяла его за руку, - никогда не бойся спрашивать.

- Почему ты не согласилась работать на службу безопасности?

- Не видела в этом смысла, - просто ответила она. - Я бы чувствовала себя несвободной. В любой государственной системе присутствуют ложь, обман, предательство, амбициозность. И уж если я не могу изменить этот порядок вещей, то хочу хотя бы не быть к нему причастной.

- Но ты живешь по законам существующего порядка вещей, значит, уже причастна и к порядку, и к явлениям, ими порожденным.

- Ошибаешься. Я не принадлежала ко всему этому в силу своей слепоты. Люди, подобные мне, никогда всерьез не интересовали ни одно государство. На протяжении многих веков, мы - ущербные, неполноценные. С рождения и до смерти. Мы - аппендикс государства.

Когда я была маленькой, мне в память врезались строки одной песни: "Сегодня не личное главное, а сводки рабочего дня...". Большего абсурда придумать, наверное, было невозможно. Но не в абсурде дело. Дело в том, что мы как раз и были тем "личным", неспособным на "сводки", при том глубинно-личным. Склеенные коробки для вермишели явно не вписывались в выданные на гора тонны зерна, стали и чугуна. Вот только в природе ничего не рождается лишним. Во всем, созданном ею, есть определенный смысл. Если кого-то она обделила слухом, голосом, зрением или движением, то, несомненно, в другом сыпанула выше меры. Но государству в подобных тонкостях разбираться, как правило, некогда. То за мир во всем мире боролись, то с Америкой в догонялки играли. К тому же физическая ущербность иногда предполагает повышенный умственный потенциал. И это тоже качество чисто природное. Оно предусматривает борьбу данного рода за свое сохранение. А кому в государстве нужен повышенный умственный потенциал? В конечном итоге, он всегда сводился к пристальному вниманию со стороны силовых структур. Либо - военно-промышленный комплекс, либо психушки и лагеря.

- Извини, но мне кажется, в тебе говорит обида. Комплекс неполноценности, перешедший в комплекс замкнутости и оторванности от мира. Свою слепоту ты возвела в культ.

- Свою слепоту я довела почти до совершенства, - перебила его Аглая. Дай Бог, чтобы зрячие видели так, как я.

- Согласен, довела. Дальше что? Ведь не самоцель же это? И зачем доводить до совершенства, если нет желания использовать? Не в ладах ты с логикой, Огонек.

- Очень даже в ладах. Ты требуешь от меня логики рядового члена общества, с известным принципом всеобщего равенства. Если у меня что-то есть, я непременно должна поделиться этим с дорогим обществом. Проявить, так сказать, революционную сознательность.

Тебе никогда не приходило в голову, почему у нас человека постоянно ставят перед идиотским и изощренным выбором: общественное и личное? И почему именно в таком порядке: сначала общественное, потом - личное? Нам всем с детства формируют сознание, зомбируя на группу и коллектив, причем на жесткие группу и коллектив. Попробуй только высунуться со своей индивидуальностью! Кто такой? По какому праву? Допуск имеете на индивидуальность? Ах, вы - не такой, как все? Пройдемте, гражданин...

В детском саду детей даже на горшок навострились "коллективно" высаживать. Одну из интимнейших физиологических потребностей превратили в коллективное явление. Здорово, правда? С детства приученные, прости за выражение, какать на глазах друг у друга, вырастая, мы уже ничуть не смущаемся потом откладывать кучки друг другу на головы.

Я свои способности применяю, исходя из личных побуждений. Есть конкретный человек и его проблема - вот я и решаю ее не на общественном уровне, а на личностном. Пойми, я не чувствую общество, оно абстрактное и бесполое, среднего рода.

- Выходит, ты исходишь не из стремления помогать вообще, не из принципов добра, а из личных симпатий и антипатий: понравился человек помогу, не понравился - проходите, следующий.

- А что в этом плохого? Я, мой дорогой менестрель, не очки и записную книжку ищу, а родственную душу. Если я войду в духовное противоречие с человеком, который просит меня о помощи, то ничего не получится. Все силы я потрачу не на собственно поиск, а на преодоление барьера между нами. Сам поиск - представляет собой тончайшую психоэнергетическую связь, где задействованы подсознание многих людей, экология планеты и духовные ресурсы макрокосмоса. Я берусь за поиск только в том случае, если чувствую, что могу его завершить.

- Это проявляется физически?

- Попробую объяснить, если не заснешь. Я принимаю исключительно тех, кто движим любовью. - Аглая усмехнулась: - Ко мне, кроме вежливых, и грубые мальчики подкатывали. Партнер, к примеру, "пропал" с деньгами, братки со "стрелки" не вернулись и как в воду канули, посредник с товаром "потерялся". Но все это не то, потому что я не могу вести поиск с оглядкой на выгоду или месть. Другое дело - любовь. Она в единичном измерении, ей нет антипода и это - не земное понятие, а космическое. Где бы ни находился человек, которого любят, с ним всегда существует связь, но на уровне, более совершенном, чем тот, в котором мы живем. Эту связь большинство людей может не видеть, не слышать, не осязать, но чувствовать. Огромную роль имеют воспоминания, воображение, предчувствия, сновидения. Уровень подобного восприятия в обычной жизни, как правило, не нужен. Но вот, представь, исчезает человек, породненный с тобой физически и духовно...

Это сродни проникающему ранению, с большой площадью поражения. Признаки такого ранения не визуальные, а скрытые, внутренние. Однако, рана есть рана. И организм включает систему адаптации. Самое первое чувство тревога. Из жизни неожиданно выпадает приличный сегмент. Психологические силы организма, нацеленные на него, вдруг оказываются не у дел. И тогда наступает время обратной связи, чувство второе - паника. Несмотря на мобилизацию всех внутренних сил, процессы в организме идут в режиме хаоса и торможения. В этот момент люди иногда не состоянии вспомнить даже элементарные вещи. Казалось бы, мозг использует максимум возможностей, в голове, что называется, информационный бум. Но ничего стоящего. А потом наступает самое страшное - страх...

Дмитрий поежился, настолько драматичной была исповедь Аглаи.

- Рыжик, я ночью точно кричать буду. И вообще, ты бы мне, на всякий случай, на ночь клееночку подстелила.

- Да ну тебя, - обиделась она. - Не желаешь слушать, не надо.

- Напротив, мне интересно. Но ты об этом так говоришь, что мне хочется на диван с ногами забраться. Честное слово! Хочешь, в сад сбегаю и землю съем?! - он сжался и вытаращил глаза.

Аглая улыбнулась и ощутимо ткнула его кулаком под ребра.

- Продолжать? - Димка кивнул. - Так вот, страх - удивительное свойство человеческой натуры. И, пожалуй, самое сильное из человеческих чувств по мощности восприятия и отдаче. Возможно потому, что возраст его под стать старушке-планете. Он эволюционировал вместе с ней и родился задолго до появления первых людей. Потом каждый новый век добавлял в копилку страха свои "сбережения".

В двадцатом веке человек вышел в космос, но в ареале планеты прочно увяз в собственных страхах. Как накопленных лично им, так и заложенных в нем эволюцией. И вот, представь, весь этот шквал обрушивается на человека, полностью погребая под собой, подчиняя и делая рабом. Мозг блокируется на уровне только негатива: избили, ранили, изнасиловали, убили. Воображение подсовывает кошмарные сцены ужасов. Это - фаза восприятия. Она способна бросить в эмоциональный штопор, из которого люди зачастую выходят с поврежденным сердцем, а то и мозгом. Следующая фаза - отдача или сомнение. Да, человек пропал, его нет рядом, но, возможно, он есть где-то далеко. Границы "далекого" пока не определены, они размыты и расплывчаты. Но это уже не то "далекое", что ассоциируется с безвозвратно ушедшим. Знаешь, задумчиво проговорила Аглая, - я много раз убеждалась: если человек, по-настоящему, кому-то дорог, если он остался в живых в первые трое-четверо суток, он должен остаться в живых и быть найденным. Просто до сих пор мы еще не научились в полном объеме использовать тот уровень связи, о котором я говорила. Вступает в действие психологическая регенерация "раневой поверхности". Восстанавливается частично прерванная под воздействием паники и страха связь и наступает очередь "дальнобойной артиллерии": идет невидимый, но упорный психологический поиск в пространстве. Сначала он хаотичный, но потом вся известная и пришедшая информация начинает ложиться точно в заданный квадрат.

И тогда приходит - надежда. Из категории мысленной она переходит в категорию виртуальную и материальную. Это и есть поиск без вести пропавших твоей Аглаи. Но во всем этом есть один нюанс...

Когда я нахожу живых, то получаю энергию созидания, от того, что люди живы. Но когда я чувствую чьи-то расстрелянные, растерзанные, обезображенные пытками, повешенные, разложившиеся тела, я - умираю. Меня поглощает энергия разрушения. И умираю я также, как умирали эти люди. К сожалению, из тех, кого я нашла, четверо были мертвы...

Дмитрий нежно провел рукой по ее волосам. Наклонившись, поцеловал и через какое-то время спросил:

- Огонек, тебе никогда не хотелось наказать тех, кто убивает? Ты могла бы найти человека, которого не любят, а ненавидят? Убийцу?

Она приподнялась и поплотнее закуталась в плед. Лицо ее приняло отчужденное выражение, превратившись в холодную, бесстрастную маску.

- Поиск убийцы - это, скорее, не поиск, а поединок. - Убийца существо, стремящееся во что бы то ни стало оборвать все связи с окружающим миром, в том числе мысленные и психологические. Но именно в силу данного обстоятельства, он наиболее уязвим для тех, кто его чувствует. Его биополе - тотальный страх. Человек-убийца во много раз страшнее любого хищника в природе. Животное-хищник убивает, подчиняясь законам природы. Это заложено в нем изначально. Человек, убивая себе подобных, действует вопреки законам природы, потому и воздаяние к нему приходит согласно им, а не законам общества, как думает большинство. Тавро ложится на матрицу всего рода и никому не дано знать, когда и на ком оно проявится. В Библии, например, сказано, что дети отвечают за грехи отцов до четвертого поколения. На мой взгляд, процесс этот гораздо глубже.

- Я не совсем понял относительно законов общества, - заметил Дмитрий.

- Мы пришли к тому, с чего начали. Почему я не стала работать на службу безопасности? Да потому, что она в своих действиях руководствуется законами общества, которые, на мой взгляд, бесконечно далеки не только от совершенства, об этом вообще можно не упоминать, но даже от нормального, здравого смысла.

Допустим, я должна найти человека, настроенного враждебно к нашему государству. Но кто меня просит об этом? Государственная система, которая сама, в свою очередь, является инструментом насилия!

- Рыжик, ты безнадежно неблагонадежный член нашего общества, а я, как сознательный его член, просто обязан отреагировать и донести. Несмотря на тот факт, что ты - моя жена. Жена может изменить журналисту Осеневу, но не Родине. У тебя пораженческие, оппортунистические и троцкистско-бухаринско-зиновьевские настроения. Ты напрочь лишена патриотизма. Я вообще удивляюсь, как с такими мыслями ты до сих пор на свободе.

- Должна заметить, - невозмутимо парировала Аглая, - тюрьмы и лагеря не самые ужасные способы лишения человека свободы, если, допустим, брать в широком и философском смысле. Распространенные, да. Но есть более изощренные и отвратительные. Когда люди сами лишают себя свободы.

- Например?

- Власть, деньги, война...

- Ты пропустила женщин и лошадей, - невинным голосом добавил Димка.

- Осенев, - засмеялась Аглая, - знаешь, почему я полюбила тебя с первого чувства? Ты взрослеешь внешне, внутренне - остаешься, по-прежнему, хулиганистым мальчишкой.

- Из этого что-нибудь следует? - поинтересовался Димыч. - Впрочем, можешь не отвечать, я знаю. Ты решила сэкономить, завести себе одновременно и мужа, и ребенка. Но больше - ребенка, им легче манипулировать и командовать. Что может позволить себе бедное дитятко, живя в вечном страхе рядом с рыжей и грозной ведьмой?

- Это ты-то бедное дитятко?!! - она приблизила к нему свое лицо и вдруг, с силой тряхнув каскадом медных волос, захохотала гортанным, с невыразимыми интонациями, смехом.

Димыч уставился на нее оторопело, по телу пробежал легкий озноб. Аглая стала похожа на мифическую гарпию, наделенную нечеловеческой силой воздействия, истоки которой уходят глубоко в древность, когда мир, в основном, и состоял из мифов. Такой свою жену Осенев видел впервые, в очередной раз убедившись, как мало он ее знает и как много ему, возможно, еще предстоит узнать. Она резко оборвала смех, вновь став доброй и спокойной его Аглаей. Лишь едва различимый отсвет минутной трансформации все еще лежал на обострившихся чертах ее загадочного лица. Но и он постепенно угасал, уступая место привычному и знакомому для Димыча выражению покоя, красоты и одухотворенности.

- Это было круто, Рыжик! - выдавил из себя потрясенный Осенев. - И часто ты так... упражняешься?

- Понравилось? - лукаво улыбнулась Аглая.

- Спаси и сохрани, Господи, как понравилось! - поежился Димка. Знаешь, родная, впечатляет. Теперь я спокоен за наше будущее. Если Альбина меня выставит, я стану твоим импрессарио и буду по всему миру ездить, за деньги тебя показывать.

- Мне кажется, - засмеялась она, - аншлаг будет полнее, если я время от времени буду превращать тебя на глазах изумленной публики в ... во что-нибудь эдакое.

- Аглая Сергеевна, - строго произнес Димка, - вы, определенно, представляете угрозу не только для безопасности нашей великой Хохляндии, но, я не побоюсь этого сказать вслух, для всего прогрессивного человечества и мирового сообщества. - Он на мгновение задумался и с ехидной улыбкой закончил: - Но вообще-то, нет худа без добра. Женившись на тебе, я стал единственным обладателем самого грозного оружия во всем мире. И теперь буду всех шантажировать. Ох, и заживем мы с тобой, Рыжик... - протянул он мечтательно. - Первых прищучим америкосов. Они, блин, уже всех достали со своим аппетитом...

- Осенев, Осенев, - вздохнув, перебила его Аглая, - я, конечно, подозревала, что ты на мне из-за выгоды женился, но ты перещеголял самые мрачные мои предчувствия.

Он обнял ее и, прижав к себе, прошептал:

- "... Что опьяняет сильнее вина? Женщины, лошади, власть и война..." Рыжик, твои предчувствия тебя не обманули. Я оказался даже большим мерзавцем, чем ты думала. - Он страстно поцеловал ее в губы: - Я женился на тебе, потому что люблю тебя.

- Всего лишь?! - притворно вскричала Аглая. - Какая посредственность мне досталась! Подумать только, на какую серость и скуку ты меня обрек. Мне до конца дней теперь предстоит жить в любви! Увы и ах... - обреченно проговорила она.

Сильные руки Дмитрия осторожно и трепетно начали ласкать ее тело. Он чуть приподнял подол платья, обнажив стройные ноги. Кончиками пальцев заскользил по упругой, смуглой коже. Чем выше поднимались его руки, прикасаясь к разгоряченному телу любимой женщины, тем глубже он сам погружался в бескрайний океан блаженства. Волны наслаждения, испытываемые Аглаей, возвращались к нему же и, омывая, просачивались сквозь мельчайшие поры. Проникнув внутрь, расстекаясь, устремлялись огненными, тоненькими струйками в русла вен, артерий и сосудов. Кровь превращалась в густой, жгучий коктейль, неудержимо рвущийся к сердцу и мозгу. Наконец, достигнув их, огненный хмель до краев наполнил эти два драгоценных кубка и тогда, еще минуту назад спокойная, умиротворенная плоть вдруг стала набухать и расширяться. Плоть без сожаления расставалась с ничего не значащими одеждами коварного и двуликого века. Выскользнув из них, она легко и свободно взошла на ждущий ее алтарь любви, чтобы принести себя в жертву таинству двоих.

Осенев опоздал в редакцию на пять минут. Не встретив в коридоре никого из сотрудников, быстро прошмыгнул в кабинет. За одним из столов в муках творчества корчился и извивался Серега Корнеев.

- Привет, - бросил Димыч, проходя и усаживаясь за свой стол.

Корнеев, до того безучастно созерцавший противоположную стену, скосил на него глаза.

- Ты сегодня первый в списке приговоренных, - радостно обронил он. Альбина два раза тобой интересовалась. Спрашивала, кто будет платить за простой электрического стула?

- Как у нее настроение? - Димка постарался, чтоб вопрос прозвучал обыденно и равнодушно.

Но Сергея не обманешь. Он с интересом посмотрел на коллегу:

- Уже месяц на какой-то бразильской диете сидит. Но сегодня ее, похоже, на домашненькое потянуло.

- С чего ты взял?

- Взгляд у нее странный. Как у вампира, который год на консервированной донорской крови сидел.

Осенев раскидал по столу бумаги, положил несколько ручек, карандашей, сверху кинул купленные по дороге в редакцию газеты.

Корнеев, улыбаясь, наблюдал за его манипуляциями.

- Вид бурной деятельности создаешь?

- Учусь у прорабов демократии, которые ее в долгострой списали, ухмыльнулся Димка, критически оглядывая стол и обращаясь к Сергею: - Ну, что скажешь?

- Для посмертного музея сойдет. Не хватает лишь таблички с золотым тиснением: "За этим столом, выворачивая душу наизнанку, скрипело лучшее перо Приморска - Д. Б. Осенев. Помним. Любим. Скорбим."

- Не дождетесь, - хохотнул Дмитрий. - Я пошел.

- Ни пуха! - бросил Сергей и когда Осенев уже выходил, ехидно осведомился: - Завещание составил?

- А как же, - не остался тот в долгу, - лично тебе, Серега, печень свою завещал. Учитывая наш ратный труд и образ жизни, лишняя тебе не помешает.

Осенев, на секунду задержавшись перед дверью главного редактора, глубоко вдохнул, выдохнул, сосчитал до десяти и, приклеив на лицо очаровательную улыбку, вошел.

- Добрый день, Альбина Ивановна! - отрапортовал бодро, проходя и садясь на ближайший стул.

Воронова кивнула, не отрываясь от разложенных на столе газет. На вид ей было около сорока лет. Чуть выше среднего роста. Стройная, крашенная блондинка. Ее без преувеличения можно было назвать красивой женщиной. Некоего шарма ей добавляли умело подведенные, на манер Клеопатры, большие темно-карие глаза. Этой женщиной можно было бы запросто и не на шутку увлечься. Увлекаться можно было бы долго и самозабвенно до часа "Х", когда она вдруг представала во все своей красе. "Внутренняя краса", по единодушному мнению всей редакции, исчерпывающе умещалась в одном слове: самодура. Но поскольку газета являлась ее собственностью и от нее зависело материальное благосостояние работающих в редакции "карлов", то немногие рисковали вступать с ней в решительный бой, который зачастую, как в песне, оказывался последним. Одним из редакционных камикадзе был Осенев. Редактрисса, сцепив зубы, терпела Дмитрия, так как его статьи, репортажи и журналистские расследования имели непосредственное отношение к тиражу, а, следовательно, и к прибыли.

Пока Альбина, с многозначительным выражением лица, пыталась "въехать" в информационно - массовый бред, он вспомнил, как она погнала его брать интервью у нового начальника горуправления милиции. "Голос Приморска" опередил тогда все городские "стенгазеты".

- Как тебе новый? - спросила Воронова.

- Кожанка и маузер на боку. В деревянной кобуре. Читала о таких? Фанатики называются.

- Это хорошо или плохо? - не поняла его Альбина.

- Смотря в каком государстве мы живем. Если в правовом, то хорошо. Четкое соблюдение законности не позволит ему выйти на оперативненький простор. А если закон, как дышло, то наш новый центуриончик вполне может сконструировать себе тачанку. Во всяком случае, послушай добрый совет. Для того, чтоб швыряться в этого человека "милицейским произволом" и прочими ужасами застенков, "а-ля 37", надо иметь кристально чистое издание и окружение. В противном случае, он оставит тебе только резинку от трусов. И то для того, чтобы на ней повеситься - всем нашим дружным и юморным коллективом.

- Осенев, ты испугался?! - не скрывая презрения, воскликнула она.

- Всего лишь трезво оценил, - не обращая внимания не ее выпад, ответил Дмитрий. - Для него слишком хлопотно продаваться. Есть, конечно, один способ его достать, но это если тебе не дают спокойно спать лавры Веры и Фанни.

- Кто это такая - Вера Ифаня? Она из Приморска?

Даже теперь, вспомнив, Димка не смог сдержать улыбки. Вера Ифаня! В этом была вся Альбина. Засулич и Каплан были за пределами ее кругозора. Он не раз удивлялся, как ей вообще удается содержать газету. Если, не приведи Бог, этот состав редакции уйдет, на издании можно будет поставить крест. Потому, как сама Альбина, с ее упрямством, самодурством и ограниченностью, вряд ли способна работать в журналистике.

Впрочем, что там Вера и Фанни. Альбина, по случаю каждого прыщика бегавшая ставить в церковь свечки, на полном серьезе полагала, что Сергий Радонежский... - священник в одном из приморских храмов. Над перлами "журналистки с двадцатилетним стажем", бывало, уходила в кому вся редакция. Она так часто и так много совершала ошибок, что была ходячей энциклопедией под названием: "Так жить нельзя. Либо вы сами свернете шею, либо вам помогут."

- Тебе не кажется, что твой отпуск затянулся? - не поднимая головы, наконец, нарушила молчание главный редактор. - Ты опоздал на семь минут.

- Виноват, исправлюсь, - Димка не настроен был на побоище и потому отреагировал доброжелательно и спокойно.

Альбина зыркнула на него из-под лобья дивными глазами Клеопатры.

"Сейчас скажет, что у газеты упал тираж", - подумал Димка.

- Осенев, - она закурила, предложив и ему, - у нас упал рейтинг.

"Вот это да! - удивился он. - Новое слово выучила. Теперь даже посылать будет на "рейтинг" и в "рейтинг".

- У тебя есть стоящие предложения? - с умным видом осведомилась Альбина, словно предстояло, по меньшей мере, решать проблему спасения Венеции, а не лечить временную импотенцию своего издания.

"Самый быстрый способ поднять тираж, это опустить тебя, родная, в капсуле на самом дальнем конце Вселенной и... забыть там."

- Что молчишь? - не унималась она.

- Думаю, - глубокомысленно изрек Осенев.

- Я тут просмотрела нашу, областную и центральную прессу. В городе, между прочим, три убийства. Вероятно, маняк, - она произнесла это слово именно так и выразительно глянула на Дмитрия.

Он выдержал ее взгляд:

- У меня алиби, Альбина Ивановна.

- Господи... - прошипела Воронова. "Египетские глаза" уплыли к потолку. - ... За что ты наказал меня этим чудовищем?!

"Так он тебе и ответил, - злорадно подумал Димыч. - Небесная канцелярия, как рейхсканцелярия, свои тайны огласке не придает". Но вслух заметил:

- Может, есть смысл отклониться от генеральной линии борьбы с преступностью? Лично меня уже тошнит от всех этих трупов, расчлененок и повального садомазохизма.

- Твое личное мнение никого не интересует, - жестко перебила его Альбина. - Ты ничего не понимаешь в специфике журналисткой работы. Люди хотят отвлечься от сегодняшних трудностей. Человек так устроен, что собственные проблемы теряют свою остроту, если он знает, что кому-то еще хуже.

- Если ты имеешь в виду три трупа в городе, то им не хуже, им вообще уже никак. И вряд ли пристальное внимание к ним прессы, способно снизить остроту сегодняшних проблем для жителей города. Скорее, наоборот. Ко всем имеющимся добавиться еще одна - как избежать участи трех предыдущих жертв.

- То, что ты говоришь, полный бред! - начала заводиться Альбина. Наша задача - потребовать четкого ответа от милиции: когда, наконец, уровень их работы станет прямо пропорционален количеству средств, изъятых из карманов налогоплательщиков.

"Класс! Полчаса расслабухи, - с радостью подумал Осенев, удобнее устраиваясь на стуле. - Альбина села на своего любимого Россинанта и теперь с горящим "египетским взором" будет штурмовать доблестные правоохранительные мельницы."

На словосочитание "силовые структуры" Воронова реагировала, как стайер на звук стартового пистолета. Рванув по гаревой дорожке не слишком отягощенного знаниями и опытом ума, она уверенно и целеустремленно начинала словесный марафон на приз "Оплевывания правоохранительных органов", который неизменно завершался у финишной прямой "1937 год". Осенев с интересом наблюдал за ораторствующей Альбиной. "Ленин, Гитлер, Кастро могут отдыхать! Ум, логика, перспектива, конечно, отсутствуют напрочь, но темперамент, эмоции, как в латиноамериканских танцах. А глаза? Так даже мартены не горели в период развитого социализма. И ради чего весь этот митинг одного актера? Альбина, Альбина, нет на тебя Ивана Андреевича. Моська ты наша, с приморской родословной..."

Она закончила "ораторию", нервно прикурила и, глубоко затянувшись, лопнула последним мыльным пузырем:

- Правильно в народе говорят: "Хорошие менты только на кладбище". Затем снизошла до Дмитрия: - Ты что-нибудь надумал?

- Я тебя слушал, - он смотрел невинными, кристально честными, глазами.

- Не придуривайся, - остыв, спокойно бросила она. - Вобщем, слушай сюда. Пойдешь в горуправление, потребуешь всю информацию. Мне плевать на их заморочки, типа "тайны следствия". Они этой формулировкой свое бессилие прикрывают. У нас демократия или как?

- Пока еще "или как", - констатировал Димыч.

- Пора переходить от болтовни о демократии к правовому государству!

- Ты знаешь каким образом? - не стерпев, полюбопытствовал Осенев. Пошли телеграмму президенту и парламенту. Обрадуй их. Они над этим уже вторую пятилетку бьются.

- Острица ты наша, редакционная... - ухмыльнулась Воронова. - Я сказала: пойдешь и потребуешь! Сколько тебе надо времени на все про все, чтобы бабахнуть к черту этот сонный город?

- На все про все - суток пятнадцать, - невозмутимо парировал Дмитрий. - А чтобы бабахнуть... - Он пожал плечами: - Альбиночка, я не знаю сколько за терроризм и массовые убийства дают.

- Осе-не-ев, - зарычала Воронова, приподнимаясь, - даю тебе неделю. А теперь - свободен, - и она тяжело рухнула в кресло.

В дверях Димыч остановился и, нахально улыбаясь, осведомился:

- Поскольку ты твердо решила отныне жить в правовом государстве, позволь поинтересоваться: за статью и мое расследование ты мне деревянными заплатишь или "капустой"? - И не дожидаясь ответа, выскочил за дверь.

В кабинете, над наполовину исписанным листом, дотлевал Корнеев. Димка сел на свое место и, глядя ему в глаза, проникновенно продекламировал:

- "... Как я выжил, будем знать Только мы с тобой.

Просто ты умела ждать, Как никто другой."

В кабинет заглянула молодая, симпатичная брюнетка невысокого роста, с тонкими чертами лица, на котором особенно выделялись проницательные, живые, ироничные глаза. Это была Маша Михайлова или Машуня, - зав. молодежным отделом. Димка позвал ее жестом.

- Машуня, к борьбе за дело загнивающего капитализма, будь готова!

- Есть, третий-четвертый товсь! - ответила она без запинки и тут же, приняв озабоченный вид, пролепетала: - Димыч, извини, у меня только полтинник...

Он непонимающе уставился на нее. В углу, за столом, ехидно захрюкал Корнеев.

- Серега, - строго обратился к нему Осенев, - знаешь, сколько за вымогательство у несовершеннолетних дают?

В кабинет ввалились бухгалтер Светлана Васильева и верстальщик Олег Даньшин.

- Димыч, - улыбнулась Светлана, - ты когда к Альбине пошел, Серега принял профилактические меры.

Осенев вырвал у нее из рук лист бумаги, на котором значилось:

"На венок: "Дорогому ДИМОЧКЕ ОСЕНЕВУ от безутешных коллег"

1. Корнеев - 1 долл.

2. Васильева - 3 йен.

3. Даньшин - 2 дырки без динар

4. Михайлова - 5 сольди (выкопаны в кабинете гл. редактора)

5. Самойленко - 2 бантика на ленты :

желтый в зеленый горошек, красный с мишками Гамми

6. Андрейченко - шампанское, пролетки, цыгане

7. Пашутин - установка "Град" для салюта, смехальщицы..."

Кабинет потряс дружный хохот.

- Тсс! - прошептал Олег, - Альбина услышит.

- Отбыла, - с облегчением заметила Светлана, - по делам.

- Деловарка гребанная! - в сердцах бросила Машуня. - Опять томогавком по всей статье прошлась. "Это людям не надо. Это им не интересно", мастерски передразнила она редактора. - Она сама-то знает, что им надо?!

- Трупы, - просветил ее Осенев.

- От наших материалов и без них мертвечиной за версту несет, - с отвращением поморщилась Михайлова.

- Ничего, ты, родная, не понимаешь в "специфике журналисткой работы", - менторским тоном поправил Димыч.

- У нас в логотипе скоро придется приписку делать. "Голос Приморска ... с того света"! Класс? А ниже - "Совместное издание городского морга и общества патологоанатомов". Налетай, народ! Свежанинка!

- Чем тебя Альбина развлекала? - спросил Олег, обращаясь к Осеневу.

- Удостоился чести присутствовать "на завтраке".

- Опять ментами давилась? - фыркнула Маша. - Я скоро чокнусь от всех этих СБ, ВД, ВС. Будто забот других нет, как только копаться в грязном белье силовиков.

- А как же ваша гражданская позиция, госпожа Михайлова? - не удержался Сергей.

- В этом долбанном государстве, дорогой Сереженька, мне даже позиции не оставили, так, окопчик маленький. Вот из него мне и предстоит два дня, до получки, своими пятью сольди отстреливаться. И во время этих незабываемых, оборонительных и кровопролитных боев мне будет глубоко наплевать - кто и за сколько продается в этом паршивом городе, найдут урода, который трех шишек пришил из "Белого дома" или не найдут. Для меня что власть, что силовики, как японцы, - все на одно лицо. Лично я, Маша Михайлова, конкретный человек, им всем - до известного места, как в случае и с другими человеками, тоже конкретными. Они не интересуют меня в такой же степени, как и я их. Еще вопросы есть?

- Машуня, тебе надо не "молодежкой" заведовать, а политическое обозрение вести, - с восхищением заметил Сергей. - У тебя потрясающая образность мышления.

- Я тебе объяснила, что питает сию образность.

- Охолонись, Маруся. Ты раскалилась, как гранотомет под Ведено, - он услужливо протянул ей стакан "Колы".

- Кваса хочу! - надула губы Маша.

- Квас, Машуня, это пережиток развитого крепостничества. - А ныне, на гребне "Колы", мы уверенно вливаемся в прогрессивное мировое сообщество.

- Не завидую я, в таком случае, ни прогрессу их, ни сообществу. Даешь, славяне! - и она залпом опрокинула стакан.

- Макеты готовы на следующий номер? - подал голос Олег. - Или опять в двенадцать бом-бом первую полосу дедушкой Хичкоком забивать будем? Кто дежурный по верстке?

- У нас всегда один дежурный, - невозмутимо проговорила Светлана. Бардак его фамилия, слышал?

- Альбина будет на верстке? - Олег старательно протирал очки.

- Куда ей деться? - удивилась Машуня. - Чеченцы от нас далеко, так что похищать ее, златокудрую, некому.

- Надо им наводку дать, - задумчиво выдал Осенев.

- Во-во, - хохотнул Сергей, - дай. Пусть они ее против федералов, как психотропное оружие используют.

Разговор пошел на убыль. Редакционный пар был выпущен и теперь каждый мог спокойно приступить к исполнению своих обязанностей: курить, пить кофе, трепаться на отвлеченные темы и молить Бога, чтобы Альбина не "зарезала" запланированный в номер материал или, что еще хуже, ознакомившись с ним в последний момент, не заставила его переделывать, исходя из своего представления о "специфике журналистской работы". Кабинет постепенно опустел и Осенев остался один. Он глянул на часы и потянулся к телефону.

- Звонарев слушает, - ответили ему.

- Дяденька, у меня самокат украли, - плаксивым голосом всхлипнул Димка.

- Лучше б, мальчик, тебя самого украли, - не остался тот в долгу. Городу спокойнее бы спалось.

- Ничего, ты, Звонарев, не понимаешь. Вот наша Альбина считает, что город давно пора бабахнуть. Кстати, сколько за терроризм дают?

- Тебе, как и любому из "Голоса Приморска", только "вышка" светит. Скажу больше, наши все будут табельное из рук друг у друга рвать. От желающих "лично привести в исполнение" отбоя не будет.

- Юра... - тревожным и испуганным голосом проговорил Димка, - ... У вас, что, с табельным оружием напряженка?

- У нас напряженка с объективной прессой, Осенев!

- А вы, товарищ Звонарев, не знаете, как прессу объективной сделать?! - грозно осведомился Димыч. - Да по почкам ее, продажную, по почкам! И веселее, веселее, с настроением! Е-е-еха-а-а!

- Спасибо за совет, - с издевкой тут же откликнулся Юра. - Твоя Воронова и без того на каждом перекрестке каркает, что у нас тридцать седьмой год.

- А вы не пробовали ей новый календарь подарить? Или повесьте на перекрестках знаки, запрещающие звуковые сигналы.

- Димка, ты по делу или развлекаешься? - приняв серьезный тон, спросил Звонарев.

- Я тебя от допроса или от преферанса оторвал? - не унимался Осенев.

- Я сейчас вышлю к тебе группу ребят, которые уже третьи сутки мечтают оторваться.

- Все, понял. Гражданин начальник, у кого я могу получить информацию "по маняку"?

- В пресс-центре, как будто ты не знаешь.

- Мне нужны подробности.

- Подробности могли быть вчера, - жестко оборвал Звонарев.

- В обмен на Аглаю?

- Зачем так грубо?

- А вы ласково не умеете! - рявкнул Дмитрий.

- Не заводись, Димыч. - Он помолчал: - Ладно, приходи, но... огородами. За тебя могут зацепиться.

- Чьи-то дубинки или "берсы"? Аптечку свою брать или у вас есть?

- Она тебе не понадобится... - зловеще прошипел Звонарев.

Дмитрий положил трубку и с минуту задумчиво смотрел на телефон. Затем закурил и пригубил остывший кофе.

Почему человек совершает убийство?

В жизни мы, рассвирепев, походя бросаем: "Я тебя убью!". Но часто подобная угроза гаснет, не воплотившись в реальность. Состояние аффектации идет на спад, срабатывает невидимый тормоз и нередко человек уже в следующую минуту корит себя за несдержанность и гнев. Но каковы истоки хладнокровного, тщательно продуманного, умышленного убийства? Что происходит и что заставляет человека скурпулезно подбирать варианты встречи, планировать детали, анализировать способы и орудия убийства. Какие эмоции движут человеком, какие умозаключения толкают его, в конце концов, перейти грань, навсегда ставящую его на самой низкой общественной ступени а роли изгоя и парии? А имела ли человеческая жизнь вообще когда либо свою реально высокую цену?

Казалось бы, прошло ни одно тысячелетие, человечество стало мудрее, имея опыт предшествующих поколений и постигнув самостоятельно, уже на сегодняшнем этапе, немало тайн. Но отказаться от убийства, по-прежнему, не в состоянии. Убийство - мера ума или души? Во все времена общество его осуждало, но... Осуждало единоличное убийство, не государственное. Сколько мы потеряли, например, в Афгане, учитывая инвалидов, хроников и тот будущий генофонд, который никогда уже не восполнится, надежно запаянный в цинковых гробах? Массовое убийство под эгидой государственного флага. Некоторые, кто выжил там, вернулись и стали убивать здесь. Но здесь убивать нельзя. Здесь за это карают лагерями и вышкой. И различие только в одном - место действия. Там - можно, здесь - нельзя. Выходит, цена человеческой жизни не везде одинакова. И так до логического завершения: моя жизнь - все, чужая ничто.

Истоки убийства берут свое начало у жертвенных алтарей древних святилищ. Уже тогда будущий царек природы постигал не в меру пытливым умишком азы мироздания, но так, как хотелось бы ему: если хочешь заслужить себе внимание, любовь и снисхождение богов, принеси им в жертву кого-то другого. И уже тогда начала формироваться могущественная каста избранных: шаманы, жрецы, будущие священники, церковные отцы и папы, идеологи всех рангов и мастей. Они-то и не давали засохнуть крови на всех последующих алтарях, сделав убийство неизменным атрибутом государственной политики, как внешней, так и внутренней.

Два века по всей Европе полыхали костры. Сколько было сожжено инквизицией во славу Божью? Сколько жизней стоили России прорубленные Петром Первым в Балтийское и Черное моря "иллюминаторы"? Сколько индейских племен уничтожила ныне благовоспитанная и богобоязненная Америка? Сколько вообще сгинуло бесследно людей во всех этих сомнительных развлечениях власть придержащих и желающих ее вырвать: войнах, восстаниях, революциях и переворотах?

Через сто пятьдесят лет после отмены в России крепостного права, очередные отцы нации настоятельно рекомендовали измочаленному ветрами перемен народу выдавливать из себя раба. Но в отличие от Спартака, на вооружении у "раба" уже были атомная и водородная бомбы, не считая других "игрушек". Совершенствовались не моральные и нравственные принципы государства и общества, совершенствовались орудия убийства. И если раньше это был жертвенный нож, то теперь его с успехом заменила ядерная боеголовка.

Но "что дозволено Юпитеру, то недозволено быку". Поэтому лицензию на убийство государство ревностно охраняет от рядовых граждан. А запретный плод, как известно, сладок. Вот и случаются накладки. Пока Клинтон с пикирующих бомбардировщиков сбрасывал на головы югославов западные свободу и демократию, у него самого в "свободной и демократической" Америке, перестреляли учащихся в одной из школ. И плевать хотели эти недоноски на то, что в Югославии, якобы, можно, а в Америке - нельзя. Везде можно! Если в воскресенье отцы нации стоят в церкви, а в понедельник отдают приказ бомбить чужие города и села, объявляя их либо зоной своих "жизненноважных интересов", либо - "субъектом федерации", то можно быть уверенным, что во вторник или в среду непременно зазвучат выстрелы в собственном доме. И природа еще не раз ткнет нас самодовольной, гомосапиенской мордой в то отвратительное и дурнопахнущее, которым мы уже по самые полюса завалили планету.

Дмитрий подъехал к зданию горуправления.

После того, как в Приморске высадился десант "варягов", прошмонавший город вдоль, поперек и вглубь, приморские группировки, соблюдая дисциплину и порядок, организованно ушли в подполье. Фамилии "отцов-командиров" были у всех на слуху, а растиражированные на листовках лица - на виду. Впрочем, словесные портреты бывших депутатов, а ныне лиц, "находящихся в розыске за совершенные тяжкие преступления", были столь характерны, что узнать их не смогла бы даже родная мать. Оставив нажитое непосильным и упорным рэкитирским трудом добро, братки благополучно скрылись из города. Поговаривали, это стало возможным благодаря "джентельменскому" соглашению братков и властей: ну, типа, мужики, вы нам - город без боя, а мы вам гарантируем жизнь, кое-что на хлебушек с маслицем и икоркой и сутки-двое форы. Осенев отчасти в это верил, ибо формула "кошелек или жизнь" куда старее по происхождению всякой там мафии и автором ее является никто иной, как само государство.

Силовики, тем не менее, приободренные "победой", отрапортовали об этом эпохальном событии по всем каналам СМИ: радио, пресса, телевидение. Правда, высокие милицейские чины скромно умолчали, что для этого им понадобилось столько же времени, сколько когда-то для освобождения города от немецко-фашистких захватчиков. Пока наши генсеки боролись за мир во всем мире, собственные детки как-то выпали из воспитательного процесса и дома не замедлил подрасти и войти во вкус собственный прожорливый "коммунюгенд", трансформировавшийся в конечном итоге в так хорошо знакомые по кинохронике короткие аккуратные стрижки, спортивные фигуры, отмороженные глаза и готовность убивать, не рассуждая.

"Варяги", очистив город от чуждых светлому капиталистическому обществу личностей, как водится, принялись за собственные ряды. Полетели перья. Их вырвали ровно сто - те, кто все эти годы не соблюдал правил личной гигиены, заляпав и руки, и мундир. Новые центуриончики оказались в некотором роде людьми культурными, образованными и с претензией на эстетство, о чем свидетельствовали многочисленные полотна живописи, заменившие в кабинетах портреты "рулевых". В основном, это были морские пейзажи, выполненные в стиле Айвазовского и итальянского цикла Сильвестра Щедрина. Пейзажи радовали глаз школой, техникой исполнения, мастерством и настроением. Да и сам подбор полотен давал обильную пищу для размышлений. В целом же, коллекция собраний маринистов ненавязчиво так намекала , что "рулевые", мол, приходят и уходят, а море-океан - колыбель человечества, было, есть и будет. Правоохранительные органы тут, вроде, и ни причем. На первый взгляд. А если приглядеться, то они - при ком, при нас с вами, от самой этой колыбели. Рядышком, так сказать, бдят. И всем сразу ясно, кто в доме с колыбелькой хозяин. Осенев по поводу "варягов" не питал больших иллюзий, хотя ему нравилось, что держались они достаточно независимо в этом городе, погрязшем в коррупции, кумовстве, жульничестве и воровстве.

Дмитрий постучал в дверь кабинета Звонарева и, услышав "войдите", переступил порог. В тесном и маленьком помещении стояли три стола. За двумя сидели оперативники - Звонарев и Миша Жарков.

- Здравствуйте, - Димка нерешительно замер на пороге.

Оперы с интересом смотрели на него, не скрывая ироничных улыбок.

- Дяденьки, я пришел оружие сдать, - вид у Осенева был испуганный и откровенно дебильный.

- Что у тебя, рус Иван? - подыграл ему Миша.

- Дык, это... как его, оружие массового поражения... На эти, - он осторожно потрогал голову, - мозги влияет...

- Оно и видно, - фыркнул Юра. - Проходи, садись.

- Надолго? - не унимался Димка, присаживаясь к свободному столу.

- Тебя долго держать не будем. - Звонарев ласково улыбнулся: - Психами у нас Минздрав занимается.

- Чем порадуете, сатрапики? - Дмитрий раскрыл пакет и стал доставать пирожки и пакетики с растворимым кофе. - Кипяток есть?

По кабинету поплыл аппетитный запах сдобы.

- С чем пирожки? - Миша включил электрочайник и, откусив пирожок, блаженно зажмурился: - М-м-м...

- С цианистым калием, еще тепленькие, - мрачно пошутил Димка. "Привет от Альбины" называются.

- Неужели расщедрилась?! - удивился Жарков.

- Успокойся, - осадил его Звонарев, - Воронова нам только на некролог может расщедриться.

- Зато на первой полосе и самым крупным кеглем, - засмеялся Осенев и, сменив тон, серьезно поинтересовался: - Ну, рассказывайте, ребятки, как вы три "сиятельных трупа" запротоколировали. Обчественность знать желает...

- Обойдется твоя "обчественность"! - зло бросил Юра. - Ты официально или...

- Нет, меня Интерпол вам в подмогу прислал. Юра, я с Аглаей говорил, Осенев закурил и остро глянул на друга.

Оперы перестали есть и выжидающе смотрели не него.

Дмитрий встал и с безразличным видом принялся неторопливо готовить кофе. Пауза затягивалась.

- Ты, часом, не с общепитом наше заведение попутал? - не выдержал Звонарев.

- Ты торопишься? - как ни в чем не бывало спросил Осенев. Он разнес по столам кофе, поделил поровну пирожки, сел и тогда только заговорил: - Я думаю, она не согласится. - Увидев, как изменился в лице Звонарев, поспешил одарить его пока несуществующей надеждой: - Но есть шанс, что изменит свое решение. Мне нужны снимки с мест убийств.

- Хотел бы взглянуть? - Жарков брезгливо скривился: - Ты садист, Осенев! Сначала жрать приносишь, потом просишь снимки с этой бойней. Я тебе голову даю на отсечение - зрелище не для слабонервных.

- Оставь, Мишенька, свою голову при себе. До пенсии далеко, а голова твое орудие производства.

- Зачем тебе снимки? - спросил Звонарев.

- Хочу Аглае показать.

- Но она ведь...

- Слепая? Не ты ли говорил об ее выдающихся способностях? Ей не нужны глаза, она видит лучше любого из нас и при этом то, чего мы в упор не замечаем.

- Тогда, может, есть смысл свозить ее на место происшествия? - подал голос Миша.

- Обязательно, - согласился Димка. - Но сначала предстоит еще уговорить ее туда поехать.

- С помощью снимков? - недоверчиво глянул на него Жарков.

- Какой ты догадливый! - Осенев отхлебнул горячий кофе и, обжегшись, чертыхнулся.

- Дима, в этом деле есть один нюанс... - Звонарев замялся.

- Хочешь угадаю? - невозмутимо спросил Дмитрий. - Аглая, если согласится, должна будет работать бесплатно, это - во-первых. Во-вторых... Одним словом, достаточно и во-первых.

- Откуда...

- Догадался, - перебил Звонарева Осенев. - Еще бы, три работника горадминистрации с перерезанными глотками, с интервалом в семь дней, с точностью до часа, а у вас ни одной зацепки!

- Откуда... - снова начал Юра.

- Работа такая, - ехидным голосом припомнил тому его собственные слова Димка. - Хочешь я тебе полный расклад дам? Поправишь, если что. Этому делу придают политическую окраску. Но высокое начальство никогда не согласится на то, чтобы в расследовании участвовал посторонний человек, к тому же женщина, к тому же - слепая. Так далеко наши свобода и демократия еще не распространаяются. - Он отхлебнул кофе и продолжал: - Когда произошло первое убийство, вы заткнули всем рты и спокойно начали работать. В "биде"...

- Где-е?! - удивленно спросил Миша с полным ртом.

- В "би - де", - по слогам произнес Димка. - "Белый дом".

- А почему "бИ - де"?

- Тому, як по-москальски, "белый", а, по-хохлятски, "билый". Це я овладеваю ридной мовою. И бачишь, яки гарни слова слогаються! - с готовностью пояснил Осенев.

- Да? - Жарков с сомнением покачал головой.

- О чем я говорил? - Димка посмотрел на Звонарева.

- В "биде"...

- А-а, так вот... В кабинетах "биде", видя вашу целеустремленность и желание, поговорили и успокоились. Через семь дней, когда обнаружили второй труп, заткнуть рты стало трудно, но еще можно. Тех, кто считал это случайностью, было большинство. Ведь никто не мог поверить всерьез в то, что кто-то занялся "сокращением штатов" именно в горадминистрации. Вам на головы поплотнее уселись все самые большие задницы, не только в области. Прибыла бригада "важняков" из столицы. Те решили показать, яки вы - дурни, а воны - гарны хлопци. А тут - опачки! - объявился и третий трупец. И все поняли: это - пи... Ну, вы - большие уже мальчики, сами дорифмуете. Он, третий, надо полагать, и стал причиной паранормального явления: нашу глушь осчастливил "генеральский съезд". Рот затыкать уже никому не надо было. В "биде" и так стояла, можно сказать, предгробовая тишина. С девяти до восемнадцати ноль-ноль все сидели, молча уставившись в стену. Жизнь города никогда не интересовала чиновников. Но теперь сей процесс имел несколько иной смысл: "Кто следующий? А вдруг - я?"

Я тут подсуетился сегодня в разных местах... - Дмитрий лукаво глянул на оперов: - АТС и нотариальные конторы. В таких случаях обычно говорят: "На бирже царила настоящая паника". После третьего убийства, когда все поняли, что жертвы вообще никаким боком не связаны, за исключением места работы, в Приморске выпало годовое количество "осадков", в виде междугородних, международных звонков и... завещаний. Но самая интересная картина наблюдалась в центральной городской поликлинике. Две трети состава горадминистрации ушли на бюллетень! Потому что поняли: это - охота на власть. Не уголовщина, а политика.

На сегодняшний день у вас масса версий и ни одной зацепки. Никто ничего не видел, не слышал, не знает, конкретного, я имею в виду. - Осенев с усмешкой посмотрел на Юру: - Тебя, мой лепший мент, вызвали в службу безопасности и попросили выйти через меня на Аглаю. - Звонарев молча выдержал его взгляд. - Сказать почему? Вы перетряхнули все ближайшие деревни, села, подворья, всех мясников с рынка, - всех, у кого есть или была в недалеком прошлом рогатая скотинка, но но вы до сих пор не можете понять, почему на месте преступления убийца оставляет... кончик бычьего хвоста.

- Идиот, возомнивший себя матадором, - в сердцах бросил Жарков.

Осенев с минуту молча смотрел на друзей:

- Нет, сатрапики, не матадором, а жрецом.

- Кем?! - в один голос воскликнули оперы.

- Жрецом, - спокойно повторил Димка. - Из всех, кого вы сегодня перетряхиваете, вы забыли еще одну категорию: бывших работников мясокомбината. Забойщиков скота.

- Вспомнил! - фыркнул Звонарев. - Он уже четыре года, как банкрот. Ты хочешь сказать, что кто-то сознательно оставлял себе на память бычьи хвосты, чтобы спустя четыре года вложить их в руки жертв?

Осенев ничуть не смутился.

- Между прочим, достаточное время, чтобы человек, для которого ремесло убийцы было средством повышения уровня материального благосостояния, как говаривали наши вожди, осознал, кто именно лишил его этого самого благосостояния.

- Откуда у тебя сведения о бычьих хвостах? Из наших кто-то ляпнул? Звонарев невольно подался вперед.

- И при чем тут жрецы? - недоуменно спросил Миша.

- Убийца - не просто маньяк, он помешан на античности.

Оперативники переглянулись.

- Где и когда ты успел это откопать, интересно? - в голосе Звонарева прозвучало сомнение. - Или это плод буйной фэнтази от "Голоса Приморска"?

Дмитрий быстро взглянул на Мишу.

- Голову даю на отсечение!

Звонарев поднялся:

- Димыч, а не пройти ли нам с тобой к начальству?

- Значит, Аглая вам больше не нужна?

- Извини, - развел руками Юра, - для такого решения у меня слишком мало звезд на погонах.

C начальником приморского горуправления Осеневу уже приходилось встречаться. Невысокого роста, крепко сбитый, с коротокой стрижкой "ежиком", слегка полноватый, он производил впечатление внушительного тарана. Глядя в его цепкие, серые глаза, даже идиоту неминуемо пришло бы на ум - слишком хлопотно иметь этого человека в качестве своего врага. Оценивая Сергея Константиновича Шугайло, как-то не возникало желания похлопать его запросто по плечу и рассыпаться в запредельном откровении. Осенев знал, что начальник приморского горотдела - из новых центуриончиков, много лет проработал в уголовном розыске, мент и опер до мозга костей. Возможно из тех, кто не продается, даже если ставкой будет жизнь его близких. Хотя, в чем и в ком можно сегодня быть уверенным до хромосом? Но кое-что в Шугайло Дмитрия настораживало: то самое ощущение мощного тарана, осознающего свое предназначение, но направляемого чужими руками. Шугайло мог взломать любую оборону, поразить любую цель, но выбирали цель и отдавали приказ другие. А вот они-то зачастую совсем не прочь были и продаться, и поторговаться.

Осенев знал о существовавшем испокон веков соперничестве между милицией и службой безопасности. При других обстоятельствах, эсбисты черта с два передали бы ментам Аглаю. Но теперь, когда руководящие кресла в обоих ведомствах начали раскачиваться с опасной амплитудой, стало не до жлобства. Шугайло метил со временем перебраться в столицу. Не без помощи влиятельного свояка, генерала милиции в областном центре. Начальнику отдела службы безопасности нужно было с почетом уйти на пенсию, а не вылететь без таковой, да еще с Бог знает каким количеством "сиятельных трупов". Сложилась пикантная ситуация. Эсбисты знали об Аглае и ее способностях, но в свое время она дала им от ворот поворот. У ментов же появился доступ в дом Аглаи через Звонарева. С одной стороны, Димке до тошноты было противно, что в эти закулисные игры оказались вовлечены его любимая женщина, друг детства и он сам. Но с другой стороны, где-то глубоко в душе тлела маленькая искорка осеневского журналисткого тщеславия. И даже он сам не смог бы сказать, когда именно и в какой пожар эта искра способна полыхнуть.

Обо всем этом думал Осенев, сидя в кабинете Шугайло, куда его любезно "доставил" Звонарев и ожидал, пока соберутся вызванные начальником для беседы с Дмитрием сотрудники. "Представляю, каково им иметь дело с кем бы то ни было из "Голоса Приморска", - усмехнулся про себя Осенев.

В городе ни для кого не было секретом, что Альбина состояла в гражданском браке с одним из приморских авторитетов. Поначалу у редакции с "варягами" сложились неплохие отношения. Но когда из города в срочном порядке эвакуировались заправили местной оргпреступности, Альбина, не без совета своего обожаемого крутого муженька, выступила на страницах газеты с циклом статей, в которых с чисто женской эмоциональностью, но при полном отсутствии логики, заклеймила позором доблестные правоохранительные органы, их смертельную борьбу с бессмертной мафией и особенно методы этой борьбы, в виде подбрасываемого "ненужным" людям компромата: патроны, оружие, наркотики и пр. После альбининых статей "Голос Приморска" молниеносно из "дружественного" издания перешел в разряд "бандитской прессы" ("БП"), со всеми вытекающими последствиями. Тавро "БП" легло на всех сотрудников, особенно корреспондентов, для которых двери в "лучшие дома Филадельфии" оказались закрыты вплоть до второго пришествия. Однако этому финалу предшествовало еще кое-что. Обе стороны, имея по "независимому изданию", вооружившись горшками с нечистотами, встали друг против друга, включили вентилятор и... скучающему взору жителей приморского региона, утомленного латиноамериканским "мылом", предстало во всей красе захватывающее зрелище русская национальная забава: какашкабол. На какое-то время оказались забыты безработица, задолженности по зарплате, пенсиям и пособиям, злополучная реконструкция "дорогой сердцу каждого жителя" главной улицы. Неизвестно, чем бы все закончилось и с каким счетом, если бы не тайный энтузиаст, решивший в одиночку заняться кадровой политикой в "биде".

Шугайло представил сотрудников, с большинством из которых Дмитрий был знаком в виду специфики работы в газете, в отделе криминальных новостей. Его позабавила реакция собравшихся: как отнесутся к нему, представителю "вражеского боевого листка"? Отнеслись спокойно. Осенев впервые присутствовал на подобной беседе и невольно зауважал мужиков. Перед ним сидели профессионалы, которые двадцать четыре часа в сутки видят один нескончаемый документальный сериал из цикла "Содом и Гоморра". Именно из них государство умело слепило надежный буфер для защиты своих интересов, четко разграничив ответственность перед Законом между властью и остальными, кто к ней не принадлежит. В своей лицемерной трактовке Закона власть зашла столь далеко и так увлеклась, что потеряла элементарное чувство меры. Именно власть наглядно продемонстрировала, как можно безнаказанно украсть чужие деньги, ликвидировать инакомыслящих, превратить человека в рабскую скотину, изнасиловать его мозги и душу. Власть пошла по пути необузданного порока. Стоит ли удивляться, что вдогонку за ней толпами устремились подданные? Но чтоб они не наступали на пятки, сохраняли дистанцию и, упаси Бог, не вырвались вперед, власть и создала тех, кто должен оберегать право. Чье? На что? От кого? Неважно! Главное, чтобы право охранялось, было кому дать команду: "Фас!" и... кем не жалко было бы при случае пожертвовать, кого бы подставить. И вот теперь в этом веками отработанном механизме произошел сбой. Кто-то посмел замахнуться на власть и ее право.

"Да, мужикам не позавидуешь, - думал, глядя на собравшихся, Осенев. Власть ими не дорожит и народец не жалует. Может, прав Юрка, говоря, что нашему обществу тоже не мешало бы вопросики подкинуть, типа: "Если оно такое все в белом, откуда в его пенатах мент поганый и продажный появился? Менты, они ведь чьи-то дети, кто-то их родил и воспитал..."

По просьбе собравшихся Дмитрий рассказал то, что удалось ему выяснить. Слушали его внимательно. Если кто и испытывал недоверие и скептицизм, то внешне это никак не проявлялось.

- Еще раз поподробнее о забойщике с мясокомбината, - попросил его Шугайло.

- Видите ли, - начал Осенев, слегка волнуясь, - мне не в первый раз приходится проводить журналисткое расследование. Не хочу вас обидеть, но иногда журналисту скажут о том, чего никогда - представителю милиции. Вы, в некотором роде, официальная власть, а у нее с простыми смертными всегда были непростые отношения. Я разговаривал с человеком, который обнаружил одну из жертв. Он припомнил, что лет шесть назад на приморском мясокомбинате работал забойщик, убивавший животных не электродубинкой, а ножом, закалывая и перерезая горло. Причем, быков исключительно черной масти. Забойщик был молодой парень. Он потом ушел в армию, а человек этот уволился. Но он отметил одну интересную деталь: перед убийством парень одевал на рога быку цветы...

- Ритуальное убийство, - заметил начальник уголовного розыска Кривцов.

Дмитрий кивнул в знак согласия и продолжал:

- Человек, который мне рассказал об этом видел подобное лишь однажды. Удивился, конечно, но спрашивать у парня ничего не стал. В цехе, правда, поговаривали, что у того не все дома. Но животных он не мучил, тихий был, спокойный. Вообщем, шесть лет назад каждый уже был занят только своими проблемами и то, что у кого-то начала ехать крыша, мало кого интересовало.

- Как звали парня он помнит? - спросил Кривцов.

- Фамилию - нет, но имя - то ли Вячеслав, то ли Валерий, точно не может сказать.

- Как фамилия вашего информатора? - Шугайло в упор глянул на Дмитрия.

- Сергей Константинович, вы же должны понимать! - оскорбился Осенев. В этом городе на меня у многих драконовские зубы, но даже их обладатели не рискнуть утверждать, что я когда-либо сдал своего информатора.

Шугайло недобро усмехнулся, не сводя оценивающего взгляда с Осенева.

- Начитались о сицилийской мафии, крестных отцах, донах и омерте. Молчальники чертовы! - бросил он зло.

Дмитрий счел за благо не отреагировать на его выпад и спокойно спросил:

- Вы позволите еще одно дополнение?

Шугайло кивнул из-под лобья.

- Александр Иванович, - Дмитрий глянул на Кривцова, - правильно заметил, что это были, по всей вероятности, ритуальные убийства быков...

- Бред какой-то! - буркнул Шугайло недовольно, но, поймав злой Димкин взгляд, махнул рукой: - Ладно, продолжайте.

- ... В античные времена в Древней Фригии существовал культ Кибелы, Великой богини-матери. Мистерии этого культа носили вакхо-эротический характер. Во время их проведения жрецы Кибелы, галлы, оскопляли себя. Неотъемлемой частью культа стал обряд тавроболия - принесения в жертву быка. Обряд был необычайно величественен и, по-язычески, прекрасен. Священной жертвой, как правило, выбирали огромного, красивого и черного, как смоль, быка. Его рога украшали золотыми подвесками и цветами. Верховный жрец храма Кибелы должен был обладать недюжинной силой, хладнокровием и определенным искусством, чтобы заколоть быка насмерть с первого удара. Затем рассекалась шея животного и кровь обагряла жертвенный алтарь.

В Древнем Риме этот обряд дополнился некоторой подробностью. Жертвенная кровь заливала уже не алтарь, а человека, стоявшего в специально сооруженной нише. Считалось, что таким образом участник мистерии заново рождается, освобождаясь от прежних грехов и пороков.

В античном мире существовал и еще один обряд, только в жертву приносились сто быков. Обряд назывался - гекатомба. Но вам наверняка будет интересен малоизвестный среди знатоков античности факт: в Древнем Риме участник тавроболия получал после крещения кровью... кончик бычьего хвоста с кисточкой. - Осенев, казалось, не обратил внимания на мимолетное замешательство, вызванное его последними словами и как ни в чем не бывало закончил: - Сергей Константинович, я узнал, что в системе горадминистрации ровно сто штатных единиц.

- Сто баранов на заклание, - мрачно изрек Шугайло.

- Быков, - не улыбнувшись, поправил его Кривцов.

- Уже девяносто семь, - уточнил Дмитрий. - Одного не могу пока пояснить: почему их убивают с интервалом в семь дней?

Гридасов, начальник отдела криминалистики, глянул на наручные часы. Все посмотрели на него. Он быстро подсчитал, беззвучно шевеля губами, и сказал: