Гекатомба

После его слов, поддержанных веселым смехом, на Димку обратились сплошь умильные, влюбленные взгляды, в некоторых он прочел даже недвусмысленно отраженную зависть. Так должно быть придворные некогда смотрели на счастливчика, коему фортуна выкинула козырную катру быть фаворитом. Просчитав всю ситуацию за считанные минуты, Осенев не смог скрыть улыбки.

После пары-тройки реплик с мест отдельными смельчаками, тоже, видимо, пожелавшими быть отмеченными "его сиятельством", началась собственно конференция. Как и предполагал Дмитрий, сенсационных открытий она не принесла. Очередное мероприятие, очередная "галочка", за которыми в ближайшие дни последуют столь же скучные и набившие оскомину отчеты о "встрече журналистов с городским головой Пацюком Леонидом Владимировичем".

С трудом подавляя приступы жесточайшей зевоты и украдкой смахивая слезы, Осенев дождался конца конференции, задав пару вопросов, на которые и без мэра давно знал ответы. Но, как говорится, не ради ответов, а дабы соблюсти приличия. После окончания народ дружно потянулся к выходу. Резво подхватившись и незаметно потянувшись, Дмитрий тоже было направился к выходу, когда внезапно ощутил на себе пристальный, призывный взгляд. Он поднял голову и увидел сосредоточенно-тревожные глаза Пацюка, остановившиеся на нем. На ходу пеговариваясь с коллегами, Осенев слегка продвинулся вперед и, подойдя к мэру, громко сказал:

- Леонид Владимирович, прошу прощения за несанкционированную музыкальную паузу. Видимо, кто-то из ребят решил пошутить, зная, что я иду на встречу с вами.

Мэр засмеялся:

- Я наслышан, у вас все в редакции - большие шутники. Недавно с "Беркутом" "пошутили".

Они обменялись несколькими шутливыми фразами. Во время разговора Пацюк открыл принесенную с собой папку и быстро протянул Димке сложенный вчетверо лист бумаги, одними губами произнеся:

- Не здесь. Там все сказано. Очень прошу вас помочь.

Дмитрий мгновенно спрятал листок в блокнот, обратив внимание на косо брошенный взгляд вертевшейся неподалеку пресс-секретаря. Однако более всего его поразило выражение лица мэра. Это была застывшая маска, в которой, как в маске греческой трагедии, рельефно, грубо и символично отражались одновременно страдание, страх, безысходность и боль. Осенев кивнул головой, попрощался и направился к выходу.

Он выходил из здания исполкома, когда в кабинете одного из влиятельных людей Приморска раздался телефонный звонок. Три звонка, тишина. Снова три, тишина. Человек, сидящий за столом, дождался еще одного звонка и поднял трубку.

- Это частное предприятие "Кипарис"? - услышал он.

- Нет, вы ошиблись. У "Кипариса" последние цифры два и ноль.

И телефонная связь между абонентами разъединилась. Зато через двадцать минут на одной из улиц Приморска неприметные красные "жигули", каких по городу в этот час можно было встретить достаточно, мягко затормозив у тротуара, подобрали быстро юркнувшего в салон пассажира. Машина отъехала и неспешно покатила в сторону старого города, вскоре затерявшись в его кривых улочках, переулках и проходных дворах.

А в это время, убрав в чехол дорогой фотоаппарат, со скамейки парка, расположенного напротив горисполкома, поднялся молодой человек. Он прогулочным шагом проследовал до главпочтампта, где войдя в кабинку, сделал всего один телефонный звонок. Затем, выйдя из здания, несколько минут постоял на ступеньках и, весело насвистывая, сбежал с них, зашагав к автобусной остановке.

В здании исполкома, на втором этаже, в приемной мэра на пульте селектороной связи ожил микрофон.

- Зинаида Витальевна, - послышался голос Пацюка, - в ближайшие пятнадцать-двадцать минут меня нет ни для кого. Ни для кого, - с ударением повторил Леонид Владимирович.

- Даже для... - попыталась уточнить секретарь, но мэр нетерпеливо ее перебил.

- Меня нет для кого бы то ни было! - повысив голос, раздраженно бросил он.

- Хорошо, Леонид Владимирович, - поспешно согласилась секретарь.

А, Пацюк, отключив всю связь, словно погрузился в тяжелый, тревожный и нескочаемо-долгий сон-забытье...

"... Это конец: карьере, семейным отношениям, да, черт возьми, и жизни! Если все подтвердится, останется бежать из города, не разбирая дороги. Хотя... А, что, хотя? Поехать в столицу к высоким покровителям, поплакаться в жилетку? Но и так, можно сказать, на одной ноге балансирую. Чуть что - полечу и... Еще и место расчистят, чтобы наверняка, в лепешку!

Но ОНА какова?!! Столько лет скрывать! Я и не знал, что ОНА в этом городе живет, что у меня растет сын. Аннушка, Аннушка, что же ты наделала?.."

Пацюк не без усилия выбрался из кресла, подошел к окну. Отодвинув жалюзи, медленно обвел взглядом прилегающую площадь.

"Кто знает, может, смотрю на нее в последний раз, - подумал мэр и в душе слабо и забыто шевельнулось тоскливое чувство безысходности и тщетности. Неприятно и ощутимо закололо сердце. Отведя полу пиджака, он ладонью стал осторожно массировать левую половину груди. - Неужели подтвердится?! - в который раз, внутренне сжимаясь от стремительно накатывающей волны ужаса, запаниковал Леонид Владимирович. - Сын. Мой сын. Мой сын - убийца... Господи, за что ?!! Что такого я сделал в жизни, чтобы до подобного дожить?!! Ведь не было ничего, Господи, честное слово, не было. Не было? - острием клинка ввернулось в сознание отринутое и глубоко запрятанное даже от самого себя воспоминание. - А Ряшинцев - прежний мэр?

Пацюк зажмурился, словно обступившая темнота способна была навечно и бесследно погребсти под собой давнюю встречу, на которой в главной столице решались судьбы Ряшенцева и его собственная.

- Знал, определенно знал, что ждет Николая Васильевича, - еле слышно прошептал Пацюк. - "... Слишком одиозной фигурой стал Ряшинцев и есть мнение, уважаемый Леонид Владимирович, что вы - руководитель, вполне способный заменить его", - пришли на память слова, сказанные Кардиналом несколько лет тому назад.

Мог ли он отказаться? Вряд ли. Система не знает отказов от рядовых "винтиков" и "шурупчиков". В ее среде, на любом уровне, подобный шаг считался немыслимым. В лучшем случае, могли снисходительно пожурить или строго "разъяснить дополнительно". В худшем... О втором варианте и думать было страшно. Яркий тому пример - Ряшенцев, в какой-то момент возомнивший себя вне Системы или, того хуже, над ней. Это в советсткое время за ошибки в руководстве могли перевести на "вышестоящую должность" либо услать куда подальше послом - хоть и Полномочным и Чрезвычайным, но в дебри затерянной в джунглях и мало кому известной Хуруляндо-Бибигундии. В новых же условиях и при нынешнем положении в стране, "вышестоящая должность" за удивительно короткий отрезок времени все чаще стала ассоциироваться с тяжелой мраморной плитой, а "Полномочный и Чрезвычайный" - он, как говорится, и на том свете посол.

Так что шансов достойно выйти из Системы для Пацюка на тот момент просто не существовало. И существует ли он вообще, даже гипотетически? Оставался, правда, один вариант: предупредить Ряшенцева. Но, решись он на подобное, автоматически сам незамедлительно переходил в разряд "одиозных фигур", с прилагающимся им по статусу на данном этапе исторического развития общественных отношений "джентльменским набором" в виде "контрольного выстрела". Леонид Владимирович это прекрасно сознавал и очень хотел жить. Но не просто жить, а жить в Системе - не как большинство, а исключительно, как меньшинство: роскошно, вольготно, сытно и безнаказано, будучи надежно защищенным со всех сторон могущественной Системой, с рабски подчиненными ей армией, службой безопасности, милицией и судами.

Пацюк открыл глаза и на мгновение показалось, что пол под ним качнулся, уплывая из-под ног. Он резким, нервным движением судорожно ухватился за жалюзи, едва не сорвав их с окна. В глазах заплясали черные и красные точки. Часто дыша, хватая ртом воздух, мэру с трудом удалось восстанавить дыхание и унять дрожь. Он с волнением прислушался к неровному сердечному ритму.

"Спокойно, Леня, спокойно. Не такие планки брали, "не такие шали рвали", - мысленно уговаривал он себя. Но новые сомнения навалились всей тяжестью на и без того раздираемый противоречиями мозг. - А, может, не надо было впутывать Осенева? - кольнуло позднее раскаяние. - Этот такого нароет, чего доброго - не одна моя башка покатится. А, и черт с ним! Скопом всегда подыхать веселее. И вообще, с какой стати я себя хороню раньше времени? Время покажет... Как ни крути, а Осенев в любом случае сначала ко мне придет. Хамства и наглости, всем известно, ему не занимать. Как, к слову, не занимать честности и порядочности.

Можно было бы с письмишком подвалить к Шугайло или Панкратову. Эти в два счета сыночка, черти его разорви, вычислили бы. Но... куда бы с результами подались? А это уже вопрос и серьезный. Вряд ли в первую очередь к нему, Пацюку. Одним словом, чего шарахаться из стороны в сторону, маховик все-равно не повернешь назад, а торопиться надо. Ой, как надо торопиться. Пока сыночек ненаглядный еще какой-нибудь сюрприз не подкинул...".

Леонид Владимирович не мог и предположить, что его звонок в редакцию "Голоса Приморска" был зафиксирован сотрудниками отдела службы безопасности города. А в данный момент ее руководитель Михаил Петрович Панкратов получает исчерпывающую информацию относительно пришедшего на его имя письма и прошедшей пресс-конференции.

Красные "жигули" с тонированными стеклами, по иронии судьбы, мирно стояли рядом с одним из домов по Второму Нагорному переулку. Сидящий вполоборота на водительском сиденьи руководитель приморской службы безопасности слушал взволнованную, быструю речь агента. Он не упускал возможности задавать вопросы, делать уточнения, отпускать незначительные реплики, - одним словом, демонстрировал явную заинтересованность. Однако, и не настолько, чтобы агент поверил в собственную исключительность и однажды ему вдруг не пришло в голову начать диктовать условия.

Михаил Петрович ничем не выдал своего удивления по поводу сообщения информатора об имевшей место короткой беседе мэра с Осеневым, "ни с того, ни с сего после длительного перерыва появившегося в исполкоме и мало того, любезно встреченного Пацюком". Особого внимания заслуживала информация о передаче Осеневу "по всей видимости, какого-то задания личного характера, в виде сложенного вчетверо листка бумаги". Впрочем, Михаил Петрович тут же сделал для себя вывод, что "задание" могло иметь непосредственное отношение к письму. "Вполне возможно, - размышлял он, сохраняя на лице маску заинтересованности, но мысленно анализируя услышанное, не теряя при этом нить "исповеди" агента. - Но почему именно Осенев? Хотя, если рассудить здраво, с такой новостью к первому встречному не побежишь. - И сразу себя одернул: - А Осенев, что, доверенное лицо? Есть и более приближенные к "королевской особе". И к нам он тоже не рискнул обратиться, как и к Шугайло. Если бы у того что-то подобное засветилось, мы бы уже знали. Так, прикинем приблизительно: на сегодня точно знают о письме - мой агент, я, Пацюк и его сын, если он, действительно, его сын, а не хорошо информированный самозванец. Кого-кого, а этого добра испокон века на Руси хватало. Дальше... Кто еще может быть осведомлен о письме? Предположим, Осенев. Чертова семейка! Даже не кость в горле, а настоящий хребет!

Если предположить, что Осеневу дано мэром задание найти "дорогого сыночка", то он, наверняка, обратится к... Правильно, к жене! И, значит, нам остается только подождать, когда это одаренное дитя его вычислит. А потом? Отпускать Гладкова? Не останется рычагов давления на нее. - Внезапно в голове Панкратова молнией промелькнула сногсшибательная мысль. И уже в следующую секунду ему стоило огромных усилий сохранить самообладание. На память пришли переданные ему не так давно слова, вскольз брошенные Кардиналом: "Слишком одиозной фигурой становится, на мой взгляд, Пацюк..." - Отец и сын - чем не конфликт, при умелой и расчетливой режиссуре? подумал Панкратов. - А то, что на совести последнего три убийства, надо еще доказать. И кто будет доказывать? Гладков написал "чистосердечное признание", во всем повинился, так сказать, и раскаялся. Материалы вот-вот передадут в суд. Кто сможет доказать обратное? - Михаил Петрович невольно бросил взгляд на часы. - Если Романенко не подкачает, то никто. Никто... И ему впервые за много лет внезапно сделалось, по-настоящему, страшно. Он вспомнил слова, сказанные однажды Аглаей Осеневой в присутствии Романенко и впоследствии переданные им Панкратову: "Свидетели есть всегда...".

Михаил Петрович выслушал до конца сообщения информатора, включил зажигание и, не поворачиваясь, спросил:

- Где вас удобнее высадить?

- Недалеко от Центрального рынка, - последовал ответ.

Весь оставшийся путь они проехали в полном молчании. В нем не было ничего загадочного, таинственного или напряженного. Всего лишь молчание людей, которым никогда не суждено понять и уважать друг друга. На эти короткие встречи их толкало необъяснимое, смешанное чувство скрытой брезгливости и неприязни и в тоже время - некой притягательности и необходимости, глубоко укоренившихся в характерах и в том виде деятельности, который они избрали для себя во имя "служения Отечеству и народу". Но самое поразительное и парадоксальное состояло в том, что и Отечеству, и народу в равной степени было глубоко наплевать, как на них самих, так и на род их "деятельности"...

Он заканчивал очередной этюд, когда ему принесли передачу от Аглаи, сотрудников "Голоса Приморска" и коротенькие записки. Положив кисти, тщательно вытерев руки, Валера с нетерпением принялся в первую очередь читать записки. В них, как обычно, не содержалось, практически, никаких новостей, но они были для него необыкновенно дорогими и долгожданными. Ему вновь остоумными шутками пытались "поднять боевой дух" и желали "скорейшего выздоровления", под которым, естественно, подразумевался выход на свободу. Валера закончил (в который раз!) перечитывать послания и принялся разбирать продукты, прошедшие через "частое сито" многочисленной СИЗОвской обслуги. Передачи для него готовились всей редакцией, но в общую торбу их всегда паковала дома Аглая, не забывая сунуть в посылку какой-нибудь засушенный цветок или стебелек. Вот и в этот раз Валерка, с теплым чувством благодарности, вытащил из сложенного вдвое листка засушенную веточку сиреневых дубков, к сожалению потерявших первоначальный, насыщенный цвет и слегка поблекших, но зато, что удивительно, до сих пор сохранивших неповторимый - скорее, лесной, чем садовый, аромат. Поднеся стебелек в дрожащих пальцах к самому лицу, Гладков с жадностью вдохнул его запах, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Он зажмурился, до боли в скулах сжимая зубы, и в ту же секунду ощутил легкое головокружение. Гладков покачнулся, резко распахивая глаза. И, часто ловя ртом вохдух, вдруг закричал дико и протяжно, заранее зная, что через несколько мгновений его неотвратимо накроет душной, непроницаемой пелериной очередного кровавого кошмара. Это случилось здесь с ним впервые... По следственному изолятору, проникая сквозь толстые стены, заставляя с недоумением и страхом переглядываться заключенных, неукротимой лавиной несся утробный, нечеловеческий вой, от которого у привыкшего ко всему персонала, и того, по телу пошел холодный озноб.

Предварительно посмотрев в глазок, в камеру, распахнув дверь, ворвались вооруженные контролеры, готовые в любую секунду отразить нападение содержащегося в ней подследственного. Но то, что они увидели, не имело ничего общего ни с нападением, ни, по всей вероятности, с симуляцией.

Гладков стоял посередине камеры в напряженной позе, но не изготовившимся к прыжку, а, напротив, как человек, чьи ноги, словно вросли в пол, замурованные в бетон. Жилистые, длинные руки были согнуты в локтях и плотно притянуты к туловищу на уровне груди. В кулаке правой, меж побелевших пальцев торчали отстатки судорожно смятой цветочной ветки. Но самым поразительным было лицо - бледное, с капельками пота на лбу и совершенно пустыми, ничего не выражающими глазами, которые походили на незрячие. Губы исказила кривая, жесткая усмешка, обнажив ровный, белоснежный оскал, сквозь который, то нарастая, то стихая, и вырывался ничего общего не имеющий с человеческим голосом, вой. Но самое удивительное было в том, что вокруг него образовалась странная, похожая на северное сияние, тонкая ослепительная аура, переливающаяся нестерпимо яркими цветами и особенно интенсивная в области рук и головы.

Охрана в изумлении, остолбенев, замерла на пороге. До людей в форме не сразу дошло, что стоящий перед ними человек способен на вразумительную, нормальную речь. И тем не менее он говорил - с трудом, через силу и как это ни странно, учитывая его внешний облик, с мукой и болью.

- Позовите следователя... срочно. Ей грозит смертельная опасность... Пожалуйста,предупредите ее. Ей нельзя идти к нему... Он убьет Мавра, пожалуйста, я прошу вас, спасите Мавра...

Голова Гладкова неестественно дернулась, рот широко открылся, глаза закатились, сверкнув голубоватыми белками, и он со стоном стал медленно заваливаться навзничь. Медленное падение перешло в стремительное. Пораженная происходящим охрана не успела вовремя отреагировать на дальнейшее. Ноги Валеры подкосились и он рухнул на спину, рассекая затылок об острый угол окантованной железным уголком и привинченной к полу табуретки. Аура мгновенно потеряла свой ослепительный блеск и начала гаснуть, как будто кто-то невидимый снижал напряжение до полного его отключения.

Задетый при падении рукой Гладкова мольберт с глухим стуком опрокинулся в узкий проход между поднятой на день койкой и столом. С него, как изящная яхта со стапелей, легко и свободно соскользнула картина. Она, как и лежащий на полу человек, тотчас приковала к себе внимание находившихся в камере людей, представ в этой скорбной, угрюмой и фантастически неправдоподобной обстановке печальным, но поразительно светлым и милосердным Ангелом, как возможным предвестником грядущего...

На куске прямоугольного картона разлились половодьем акварельные краски. Укутанный в невесомую, тонкую и белоснежную паутину, на картине буйно расцветал весенний сад. Под деревьями просматривались, похожие на призраков, очертания двух мужчин и огромной собаки. Все трое стояли, подняв вверх головы. А над садом... Над садом застыло яркое, цветное пятно. Это было изображение маленькой девчушки с развевающимися по ветру огненно-рыжими волосами, на лице которой застыло возбужденно-радостное и счастливое выражение неописуемого восторга. Поражала не столько сама девочка, ее жизнерадостность и красота, сколько то, каким образом она была запечатлена на картине. В нижнем углу, слева, было написано, по всей видимости, название картины. Она называлась... "ЭДЕМ"...

- Давно это было? - спросил Звонарев у сидящего напротив Горина.

Тот неопределенно пожал плечами:

- Да как тебе сказать, я на часы не смотрел. Где-то между десятью и двенадцатью утра.

Юра машинально бросил взгляд на собственные часы, отметив время семнадцать двадцать две.

- Когда он обещал позвонить? - спросил Звонарев, с аппетитом доедая тарелку с первым блюдом.

- Сказал, не раньше пяти, - ответил Славик. - Юра, - поинтресовался он осторожно, - а что, собственно, происходит, ты можешь сказать?

Звонарев остро взглянул на собеседника, словно решая, посвящать того в существо дела либо нет.

Они сидели вдвоем в маленькой уютной кафешке, куда по скудости зарплаты и семейного бюджета неоднократно забегали многие оперативники. Цены в кафе, не в пример другим подобным заведениям, были вполне приемлемыми и что особенно радовало - кормили здесь вкусно, сытно да и персонал был, на редкость, доброжелательный и грамотный. Посетителями кафе являлись, в основном, люди среднего достатка, а по выходным нередко можно было встретить семейные пары с детьми.

Хозяин кафе - пожилой, добродушный толстячок Рубен Вартанян, назвавший свое заведение просто и без затей - "Арарат", слыл в округе типичным представителем кавказских народов. Но не этого, бесславного и позорного времени, в котором славянские наци дали им презрительное и уничижительное прозвище "лицо кавказской национальности", а тех - уже основательно подзабытых и нами преданных лет, когда Кавказ у большинства людей ассоциировался с незнающим границ знаменитым гостеприимством и радушием, талантливой интеллигенцией, шедеврами мировой культуры, всемирными достижениями спортсменов.

После памятных событий на Кавказе, развязанных бездарными политиками, межнациональных конфликтов и последующего геноцида, Рубен вместе с семьей переехал в Приморск, где с давних пор жили родственники и спустя время открыл свое кафе, впоследствии принесшее ему заслуженное уважение простых людей и постоянную головную боль в связи с бесконечными и наглыми поборами со стороны официальных властей. Впрочем, и в их среде нет-нет да встречались люди порядочные и совестливые, вот только жаль, что пересчитать их можно было по пальцам одной руки. К последним относился Юра Звонарев, в годы особого разгула демократии не раз выручавший Рубена и его заведение от "добровольных помощников в деле охраны капиталистической собственности".

Сегодня и в этот час Юрий оказался в "Арарате", пытаясь совместить полезное с приятным: впервые за целый день нормально поесть и встретиться с Гориным. Впрочем, встречу их можно было назвать случайной и незапланированной. Славик, зная о том, что с некоторых пор Юрий проявляет к Осеневу, несмотря на давнюю дружбу, повышенный профессиональный интерес, позвонил Звонареву около трех часов и предложил встретиться. Но сразу не получилось, так у обоих нашлись срочные дела. Освободившись в пятом часу, они, наконец-то, состыковались в "Арарате" или, как принято было у завсягдатаев - "у Рубена".

Предметом разговора стала просьба Осенева к Горину "пробить" номера одной, интересующей его, машины, на что Славик, со своей стороны, с готовностью откликнулся. За годы знакомства с журналистом он знал, что, во-первых, за Осеневым "не заржавеет", во-вторых, он не из тех, кто в случае чего способен подставить и выдать своих информаторов. Горин принял "заказ" и, отложив рутинные дела, принялся "пробивать". Машина числилась за отделом службы безопасности Приморска. И чтобы лишний раз подстраховаться, Славик решил встретиться с Юрой и выяснить, что вообще творится в настоящий момент вокруг "Голоса Приморска", осеневской семейки и нет ли здесь каких-нибудь сюрпризов, из-за которых потом запросто можно вылететь из органов с красочно оформленным "волчьим билетом". Все-таки на дворе не начало разудалых девяностых, да и Шугайло со своим "варяжским" дружком, новым начальником ГАИ Стасовым - не те люди, которые с радостью прижмут к груди подчиненного, уличенного в тесном сотрудничестве с прессой, и не абы какой, а с "Голосом Приморска". Не говоря уже о ведомстве полковника Панкратова. По установившейся с незапамятных времен традиции, связываться с эсбистами всегда считалось - нажить себе кучу проблем. Славик Горин не являлся по жизни ни экстремалом, ни коллекционером проблем, тем более кучками. Его вполне устраивала скромная роль "рядового милицейских будней". И теперь, видя нерешительность Звонарева и вполне понимая его, он мысленно проклинал себя за излишнее любопытство. "И на черта оно мне надо?! Меньше знаешь - меньше сквозняков в голове, от всяких там "контрольных", - ругал себя Славик. - Мое дело: пост принял - пост сдал. А потом домой - морковку тереть, потому как с плохим зрением у нас делать нечего. Что увидел, то и остановил, что остановил - то, как говорится, и на ужин, и на завтрак. А на обед - госпособие, зарплатой называется.".

- Юрик, прости, я, кажется, совсем заработался. Понимать должен же, что у вас своя "песочница", и свои игрушки. - И чтобы сгладить неловкость, быстро спросил: - Ты сейчас домой или в управление?

- У тебя есть предложение? - хитро прищурившись, лукаво улыбнулся Звонарев.

- Мог ли бы взять чего-нибудь, для сугрева, - решительно предложил Горин.

Юрка глянул в окно, в который раз профессионально отметив стоявшую на другой стороне улицы, у противоположного тротуара, машину. Окно кафе было мокрым от слез дождя, но ему показалось, что в машине кто-то есть.

- Давай водочки, - согласился он, поворачиваясь, чтобы сделать заказ, но Славик его опередил, кивком подозвав смуглого, стройного, молодого парня.

Сделав дополнительный заказ, они закурили.

- Слава, - обратился к нему Звонарев, - а ну-ка глянь, есть кто-нибудь во-о-он в той машине, что у тротуара приткнулась? У тебя глаза не в пример моим. Ты-то у нас известный любитель морковки, - поддел нго Юра.

Горин засмеялся и, чуть подвинувшись, попытался рассмотреть "объект" через залитое дождем оконное стекло, пристально вглядываясь в окутанную шлейфом сумерек улицу.

- Ни черта не видно, - он поближе приник к стеклу. - Вроде сидит кто... - И повернулся к Звонареву, с недоумением скользнув взглядом по его напряженно застывшей позе. - А чего ты дергаешься? Основания есть? Давай я ребят вызову, они подъедут и проверят.

- С ума сошел! - натянуто засмеялся Юрий. - Ты еще "беркутят" вызови, чтобы они меня до порога проводили и колыбельную спели.

Им принесли заказ и, подлагодарив, Горин с готовностью наполнил рюмки, вопросительно взглянул на Юрия.

- Ну, шо, за нас, "ментов поганых"? -иронично провозгласил он.

- За них! - согласился Звонарев, опрокидывая рюмку и чувствуя как пищевод омывает приятная, обжигающая, одновременно огненная и холодная волна.

- Тебе куда Димка звонить будет, домой? - прожевав салат, поднял взгляд от тарелки Юра.

- На мобильник. Я ему номер дал. Теща недавно подарила, - не без гордости и хвастовства заметил Горин.

- Богатенькая у тебя теща, повезло, - со скрытой иронией ввернул Звонарев.

- Ой, и не говори, - отчего-то с тоской вздохнул Славик. - Поверишь, Юрась, у тещи с моей благоверной две пары шмоток на двоих было, когда мы поженились. Пото-о-ом как пошла торговля, как ударились во все эти чартерные туры - с ума сойти можно! Дом, правда, полная чаша, а жизни, так чтоб сказать - на всю катушку счастье! - как не было, так и нет. От чего это зависит, черт его знает?! - Он приподнял запотевший графинчик: - По второй? Получив в ответ согласный кивок, наполнил рюмки и выжидающе застыл.

- Славик, - задумчиво проговорил Юра, - давай за будущее выпьем. Не за светлое, райское или какое-нибудь ...истическое, а за просто нормальное. За нормальное будущее, нормальное общество и нормальных людей.

- Принято единогласно! - с готовностью согласился Горин.

Выпив, вновь принялись за еду, оживленно разговаривая. О чем? Ну о чем могут говорить мужики в начале третьего тысячелетия, собравшись больше одного и с графином водки на столе? О том же, о чем говорили и их предки в далекой Киевской Руси при схожих обстоятельствах. Сначала о бабах, потом о политике. Или наоборот, в зависимости от количества выпитого и его качества. Высокие спинки полукруглых диванчиков с успехом скрывали от посторонних не только их самих, но делали недоступным для непосвященных и предмет разговора.

Спустя какое-то время, Звонарев, прервав страстный монолог Славика о роли любовницы в жизни и работе простого капиталистического милиционера, обратился к нему:

- У тебя мобильник, я так понимаю, с собой?

Тот оторопело кивнул, не сразу переключившись с одной темы на другую.

- О, черт! Димка же должен звонить! - вспомнил Горин. - Я и забыл. Сколько сейчас? Половина седьмого?! Ничего себе... посидели-погрустили. Он достал телефон, и неумело тыкая пальцем в кнопки, несколько раз сбившись, в конце концов набрал правильный номер. - О, Юрчик, привет, обескураженно глянул он на Звонарева, - а шо ему говорить? Полный расклад или... може, по-дружески, "прессанем": на кой ляд он с эсбистами схлестнулся? Молчит че-то... Так, сейчас на работу звякну, подожди. - Он вновь принялся зверски истязать мобильник. - И тут - глухо. Странно...

- Странно, что домашний молчит, - с нотками тревоги в голосе заметил Звонарев. - Аглая обычно в это время дома и...

- Юра, ты, это... извини... - внезапно смущенно перебил его Славик. Я эту бандуру включить забыл. Ну что делать: одно слово - бывший прапорщик! - тяжко вздохнув, состроив при этом комичную рожицу, констатировал Горин.

- Да ладно прибедняться, - засмеявшись, махнул рукой Звонарев. - Вон мэр наш - тоже бывший, из той же самой обоймы. Так что у тебя все впереди.

Стоило Горину включить телефон, как он тут же возмущенно запиликал.

- О, вишь, обрел, гад, дар речи! Вот что значит родная милиция -Краснознаменная и Революцией рожденная - в наших руках и не такие говорить начинали! Слушаю, Горин... А-а, Димыч! А че ты орешь сразу?! Ни здрасьте вам, ни до свиданья. Приличные люди так разговор не начинают, между прочим... Ну... Поинтересоваться надо, как здоровье, жена там, к примеру, дети, другие неформальные семейные союзы... Вот мне интересно, как у тебя дела, здоровы ли все в семье, как коровы, свиньи... Ну, родной, это сейчас нет, а вот прикроют ваш "бандитский рупор" и придется коровку завести. А че это мне типун на язык? Я, может, специально так говорю, чтоб не сглазить... Ну, хорошо, хорошо... И причем здесь, сколько выпил? Ты уже , как Лидка моя... Ладно, молчу... Твой "заказ"? Да как тебе сказать, Димыч... Не хотелось бы по телефону... Что? Ага, понял. Я? У Рубенчика. Хорошо... Понял. Ждем... Ни с кем, - Славик озорно подмигнул напряженно следившему за разговором Звонареву. - Я тут один сижу. Почему тогда "ждем"? Ну, со мной тут еще... - увидев энергично запротестовавшего Юрия, закончил: - ... пара-тройка зелененьких чертиков. Давай... - Фу-у-у, - облегченно перевел дух Горин. - После этого надо выпить. - Он укоризненно глянул на Звонарева: - И что он обо мне подумает? Скажет, сдал за графин водки уголовке.

- Не переживай, - не согласился с ним Юра. - Я Димыча сто лет знаю, его временами корректировать необходимо, а то занесет на каком-нибудь повороте и останется его жена молодой вдовой - тьфу! тьфу! тьфу! - не дай, Бог! - Юрий выразительно и громко постучал подереву.

На звук незамедлительно материализовался официант и застыл, выжидая.

- Все нормально, спасибо, - слегка заплетающимся языком заверил его Славик. - Нам у вас очень нравится, все - класс! Вокруг - настоящее дерево, очень полезно для здоровья. Спасибо.

Официант понимающе улыбнулся и молча удалился.

- Юрась, может, я пойду? - скривился Горин. - Твой Димон, он ведь... того... - Славик красноречиво покрутил пальцем у виска. - ... Контузия, опять же это... натура творческая, эмоциональная. Стрелу я вам забил, а за корриду, между прочим, базара не было, - Славик отрицательно покачал пальцем перед лицом Звонарева.

- Когда он обещал быть? - спросил Юра.

- Сказал, дома телефон не отвечает. Сейчас заскочит, жену проведает и приедет.

- Ладно, Славик, если не хочешь, оставляй меня одного на растерзание этого щелкопера.

- От спасибо, от выручил! - оживляясь, несказанно обрадовался Горин. По последней? Юр, ты пойми, - рассуждал он, разливая водку, - я к Димке очень хорошо отношусь. Тем более, как никак - а мы единственные, кто в этом городе инопланетян встречал...

- Кончай, Славка, - невольно засмеялся Звонарев, - я этот бред уже однажды от Мишки Жаркова слышал.

- Почему бред?! - неожиданно взвился Славик, лицо которого приняло крайне обиженное выражение.

- Да вы тогда столько выпили, что вам не то что инопланетяне, Синопский наследник собственной персоной мог померещиться!

- Ни черта подобного! - не унимался Горин, все больше и больше распаляясь. - Были! И баба с ними была!

- Это что-то новенькое, - пуще прежнего засмеялся Юрий, смахивая невольно выступившие на глаза слезы. - Надеюсь, ей вы местный самогон не предлагали?

- Ты шо нас вообще за конченных аборигенов считаешь? Мы ей лучшее, что у нас было, налили - стакан "Смирновской", между прочим, настоящей.

- Да-а, - качая головой протянул Звонарев, - с такой "дозаправкой" она бы точно в космос улетела - беспосадочный перелет с Земли на Альфа Центавру. Или откуда они там родом-то были?

- С Сириуса, - хмуро отозвался Славик, поднимаясь. - Не хочешь - не верь, но они прилетали.

- Пойдем провожу, контактер ты мой... - усмехнулся Звонарев, тоже поднимаясь из-за стола.

Вдвоем они вышли на улицу, предупредив Гургена, что Юра минут через пять вернется и стол убирать не надо, лишь поменять один прибор, ибо сейчас должен подъехать друг. На улице продолжал моросить мелкий дождь, навеваший тоскливые, грустные мысли. Мужчины, не сговариваясь, зябко поежились и передернули плечами.

- Ну, я потопал, - протягивая руку для прощания, проговрил Горин. Димке привет и пусть зла на меня не держит. Для него же, дурака, стараемся. - И он с какой-то отчаянной надеждой абсолютно трезвыми глазами в упор посмотрел на Звонарева: - Ведь, правда, а, Звонарь?

- Честное пионэрское! - шутливо откликнулся тот, дружески притянув Славку к себе и прижимая, при этом хлопая его по спине. - Не переживай. Я ему все объясню. Обещаю.

-Я надеюсь, - буркнул Горин и, не оборачиваясь, быстро зашагал по тротуару к автобусной остановке.

Но в какой-то момент ему вдруг непременно захотелось обернуться. Он не мог толком объяснить причину внезапно возникшего беспокойства. Только знал, что надо остановиться и обернуться, а еще лучше - вернуться. Слава на миг даже замедлил шаг, но сидящий внутри каждого из нас демон противоречия положил конец и поставил точку его сомнениям.

- Домой, домой, домой, - пробормотал он, ускоряя шаг. - домой и в люлю...

Поворачивая за угол к остановке, он обратил внимание на обогнавшие его "жигули", матово блеснувшие в свете тусклого фонаря белой краской. Горин профессиональным взглядом окинул машину и в голове тотчас включился "бортовой компьютер", на ходу придумывая пять-десять вариантов и версий, с помощью которых можно "тормознуть и навариться". "Кажется, та самая машина, которая...". Домыслить ему не удалось, так как сзади раздался топот ног и крики. Славик напрягся и, приготовившись к нападению, резко развернулся, стараясь спиной прижаться к стене. Но почти сразу узнал вынырнувшего из темноты официанта, который прислуживал им со Звонаревым в кафе. Он успел уже промокнуть, но Славика поразила несвойственная смуглому цвету кожи мертвенная бледность его лица и широко распахнутые, с выражением ужаса и смятения, глаза. Пытаясь унять озноб и дрожь, он, заикаясь и шумно дыша, с ярко выраженным от волнения акцентом, проговорил:

- Там... ващево... Ващево... убылы...

- Что-о? - наклоняясь кнему и стараясь расслышать за шумом дождя, переспросил Славик.

Парень испуганно отшатнулся и дрожащими губами выдавил:

- Георгия убили. Там...

- Что ты несешь?! - заорал Горин, отталкивая его и кидаясь назад к кафе. Срывая напрочь голосовые связки, матерясь, он оглушил темную, запотевшую дождем улицу своим отчаянным криком: - Звона-а-арь!

Напротив входа в кафе столпились люди. Вероятно, посетители и персонал. Кто-то предусмотрительно раскрыл зонт над тротуаром. Растолкав всех, Славик склонился над лежащей у входа фигурой. Ошибки не было - Юрка Звонарев.

- Куда? - пробормотал Горин вполголоса, ощупывая тело Звонарева и прикладывая пальцы к артерии на шее. Ощутив слабые толчки, мгновенно выпрямился и скомандовал: - Быстро "скорую"!

- Уже вызвали, - выдвинулся вперед перепуганный Рубен. - Может, его занести?

- Давай, - согласился Славик, которым вдруг овладела небывалая жажда деятельности и подъем. - Остальным - вернуться вовнутрь и оставаться на месте до прибытия милиции. Надеюсь, ее тоже вызвали?

В ответ Рубен лишь молча кивнул, тяжело вздыхая и хмуря брови. По тому, каким строгим голосом он отдавал приказания своим людям, можно было догадаться, что Вартанян переживает далеко не лучшие минуты в своей жизни, прекрасно понимая, какие последствия способно повлечь за собой происшедшее. После того, как на одном из кафешных диванчиков с предосторожностями устроили Звонарева, Рубен прошел к себе в крохотный кабинет и, достав из шкафа бутылку коньяка, налил грамм пятьдесят в стакан, намереваясь выпить. Но не успел...

Послышался грохот, вслед за которым дверь с оглушительным треском распахнулась и в комнату ворвались рослые, плечистые парни в камуфляже.

- Работает ОМОН! На пол! - заорал, сатанея, ближайший к нему детина. Я сказал: лежать! - и наставил автомат.

У Рубена тоскливо заныло сердце. "Везде одно и тоже, - с фатальной обреченностью подумал он. И память, как разрывом осколочного снаряда, вздыбило прошлое, от которого невозможно было спрятаться и скрыться даже здесь - на благославенных, солнечных берегах Тавриды. - От судьбы не убежишь. А судьба сегодня у всего этого грешного мира одна. На всех. И три ее зловещих знака - скрытое маской лицо, рифленная подошва сапога, несущегося в лицо и автомат. Особенно последнее. Куда ж без него, родимого?..".

Рубен глянул в полыхающие чем-то неотвратимым и нечеловеческим глаза целящегося в него омоновца и спокойным, твердым голосом с достоинством произнес:

- Стар я уже, сынок, в ногах валяться. Да и суставы не те, чтобы на коленях стоять.

Омоновец дернулся было к Вартаняну, но тут послышался приближающийся властный голос:

- Где хозяин кафе?!

Омоновцы расступились. В каморку, и без того тесную от набившихся в нее людей, бочком протиснулся Шугайло. Быстро окинув взглядом собравшихся, четко распорядился:

- Оставьте нас.

Не проронив ни слова, омоновцы бесшумно расстаяли, но исходя из выражения глаз, хищно блеснувших в прорезях, можно было сделать однозначный вывод, красноречиво свидетельствующий об очень непростых отношениях нового начальника горуправления и сотрудников спецподразделений. Однако Шугайло, проигнорировав косо брошенные на него взгляды, плотно прикрыл дверь за последним омоновцем. Затем повернулся к Вартаняну и с минуту пристально изучал его.

- Меня интересует, что ты думаешь об этом, - медленно, с расстановкой, процедил полковник.

- В моем положении думать - это роскошь. За мной давно оставили лишь одни обязанности. И единственное право - их выполнять.

Сергей Константинович сузил глаза, на скулах заходили желваки. Он подошел вплотную к Вартаняну. Глядя на того сверху вниз, легким кивком указал на дверь:

- А ведь я могу и вернуть их, они недалеко ушли.

Рубен выдержал его взгляд.

- Вы - тоже. От них...

Лицо полковника перекосила мимолетная судорога, он густо покраснел, наливаясь гневом.

- Ты хоть представляешь, что я могу с тобой сделать?! - негромко, но убедительно произнес Сергей Константинович.

- Знаю, - ответил Рубен. - Но это страшно только в первый раз. - Он помолчал и продолжал: - Гражданин начальник, вам здесь любой скажет, что Георгий мне, как сын был. Но до тех мне не дотянуться, - и Вартанян отвел взгляд.

- Ты о чем это толкуешь тут, сукин сын?! До кого это - до тех?

Но Рубен молча отвернулся, не отвечая на градом сыпавшиеся вопросы. Израсходовав, по всей вероятности, "боезапас", Шугайло жестко пригрозил:

- Не расколешься, тварь черномазая, выселю в двадцать четыре часа, к чертовой матери! - и добавил пару-тройку крепких выражений.

Ответом ему стал смиренный и мудрый взгляд черных и непроницаемых, как агаты, глаз. И именно это мудрое спокойствие взбесило Шугайло больше всего.

- Ну, смотри, сволочь, не выживет Звонарев - я вам такую жизнь устрою, у турок просить убежища будете. Представляю, как они обрадуются! - закончил со злым сарказмом, выходя и громко хлопая дверью.

В кафе и на прилегающей к нему территории вовсю работала оперативно-следственная бригада. Шугайло скользнул взглядом по своим людям, мгновенно оценивая общую, много раз виденную картину, цепко выхватывая основные, связующие действия. Кивком хмуро поздоровался со следователем прокуратуры и тут же отвернулся, давая понять, что не намерен сейчас говорить с кем бы то ни было. Однако глухое, неуправляемое раздражение и злость постепенно уступали место собранности и внутренней дисциплине. Он с каким-то мстительным удовлетворением, правда, неизвестно по отношению к кому, отметил, что мощная карающая машина государства, к которой он имел непосредственное отношение, все с более увеличивающейся скоростью набирает обороты, приводя в действие множество разрозненных и, на первый взгляд, совершенно ненужных механизмов, которые, как в цепной реакции, спустя всего несколько часов, повлекут за собой необратимые процессы, в основе которых будет лежать непреложная и страшная истина: всякий, кто поднял руку на представителя Закона - должен быть безжалостно уничтожен.

"Только будет ли? - всколыхнулось в душе сомнение. - Не те времена... Это раньше, попробуй тронь сотрудника милиции - и милиция, как говорится, за себя не отвечает. А теперь... Интересно, что имел в виду Вартанян, говоря о тех? Бандиты, вряд ли... Опять же, не те времена - поразогнали эту шваль, хотя...". Неожиданно Сергею Константиновичу пришла на ум интересная мысль. После того, как силовики прошли победным маршем по всем СМИ, слагая былины и легенды о своих победах над "мафией", по городу через время поползли упорные слухи, что "победы" - не что иное, как плавный и бескровный переход "великого беспредела" в не менее "великий передел". Иначе говоря, на месте "бандитских крыш" появились новые - судейские, ментовские, таможенные, налоговые, эсбэушные и т.д. "А, может, и здесь все гораздо проще? - попытался проанализировать Шугайло. - Есть сведения, что Звонарев неоднократно выручал Вартаняна, когда того "прессовали" бандиты. И не бесплатно. Старые счеты или... с "новыми хозяевами" не смог договориться? Как там сказал Вартанян: "До тех мне не дотянуться."? Очень даже интересный номер получается в нашей цирковой программе. Вартаняну не дотянуться, а мне? А вот это мы скоро и узнаем. Если ребятки верный след возьмут, обязательно кто-нибудь да обеспокоится их прытью. Но главное, чтобы Звонарев выжил..."

Его размышления прервал подошедший Кривцов.

- Сергей Константинович, со слов Горина, он, за несколько минут до происшествия, попрощался с Юрой. Звонарев остался, так как у него должна была состояться встреча с Осеневым, - заговорил чуть слышно. - Однако тот до сих пор не приехал. Рабочий и домашний телефоны не отвечают. Как утверждает Горин, они с Юрой звонили по обоим телефонам и Звонарев тоже был удивлен, что не отвечал домашний телефон Осеневых. Потом Дмитрий все же дозвонился до обоих сюда в кафе и подтвердил, что приедет. Но тоже был обеспокоен отсутствием дома жены. Может, послать кого к ним?

- Вы машиной занимаетесь? Есть результаты? - раздраженно бросил Шугайло, про себя на все лады чистя осеневскую семейку.

- Работаем, - скупо ответил Кривцов, выжидающе глядя на начальника горуправления.

- Да не ешь, ты, меня, Саша! - в сердцах, но приглушенно воскликнул Сергей Константинович. - Я эту фамилию уже слышать не могу! Вот она у меня где! - и он резким жестом ребром ладони полоснул себя по горлу. - Считаешь нужным, отправь кого-нибудь. Но, если честно, ума не дам, каким боком все это связано. Иди работай, Христа ради...

Полковник отвернулся, но боковым зрением отметил, как Кривцов сказал несколько слов Жаркову и тот, выслушав, тотчас исчез из кафе. А спустя время, в поле зрения Шугайло вновь попал начальник приморского угро, разговаривающий по телефону. По тому, как побледнел Александр Иванович и зло поджал губы, стало ясно, что новости - хуже некуда. И не ошибся, наблюдая за Кривцовым, с каменным и застывшим выражением лица, направляющегося к нему. Но дойти не успел, его вновь пригласили к телефону. Покачав головой и досадливо махнув рукой, Кривцов возвратился к стойке кафе, взял трубку. Шугайло, нервно прикурив и тяжело вздохнув, словно таран, двинулся в сторону стойки. По мере разговора лицо начальника приморского угро начало приобретать вообще неописуемое выражение. Просто не было в русском языке слов, способных описать ту гамму чувств, что, сменяя друг друга, промелькнули на его лице буквально за считанные секунды. Отдав распоряжения, Кривцов, как показалось Шугайло, лишь огромным усилием воли сумел подавить рвущиеся наружу эмоции.

- Ну, что там еще? - одними губами спросил Шугайло. - Давай с той, что хуже, - попытался выдавить он из себя улыбку, но получился ужасный, судорожно перекошенный оскал.

- Обе хуже, Сергей Константинович, - упавшим голосом проговорил Кривцов. Он, представлялось, собирается с духом и никак не может найти в себе силы выговорить страшную весть. - Из больницы звонили. Во время операции... - начал он и замолчал.

- Та-а-ак... - зловеще протянул Шугайло. - Можешь не продолжать, я по твоему лицу догадался, что... Юра умер. Что еще?

- Жарков отзвонился. - Кривцов шумно вдохнул и продолжал: - Он подъезжал к дому Осеневых, когда со двора на бешеной скорости выехала машина. Судя по номерам, осеневская. Миша притормозил и, по-скорому, заскочил к ним в дом. - Александр Иванович наклонился к самому уху Шугайло: - Миша передает, там самая настоящая...

- Товарищ полковник! - подходя и явно нервничая, обратился к Шугайло командир штурмового взвода ОМОНА. - Только что передали по рации: в заложники взят мэр города.

- Кем?!! - в один голос выдохнули Кривцов и Шугайло.

Начальник взвода Елисеев, слегка наклонившись, прошептал:

- Журналист "Голоса Приморска" Дмитрий Осенев. - Ворвался в приемную с взведенной гранатой, предварительно нейтрализовав охрану и служащих, попытавшихся ему воспрепятствовать.

- Где они сейчас? - спросил полковник.

- Осенев затолкал мэра в свою машину и ему удалось скрыться...

- ... в неизвестном направлении, - зло усмехнувшись, закончил Кривцов. - Ну прямо, как в кине, растудыт вашу налево! - и добавив еще пару смачных выражений, поспешил к телефону.

Однако Шугайло догнал его, прииостановив за рукав.

- Саша, ты так и не сказал, что там у Осеневых.

- Ох, Боже ж ты мой, Сергей Константинович! - он сцепил пальцы в кулаки. - Ну что там может быть?! По словам Миши, самая настоящая кровавая бойня - весь пол, стены в прихожейи кухне. На пороге прихожей мертвая собака. Это наверняка Мавр. Убит ножом. Причем, ранений, как сказал Миша, не счесть.- Кривцов на миг прикрыл глаза. - Кроме того, в доме есть чулан с явными атрибутами магиии и еще черт его знает чего...

Они не договорили. К телефону позвали начальника горуправления.

- Слушаю, Шугайло, - отрекомендовался полковник.

- Добрый вечер не говорю, Сергей Константинович. Панкратов беспокоит. Вы уже в курсе?

- А что вы имеете в виду? - осторожно спросил полковник.

- Последние события в мэрии, - кратко ответил Панкратов. - Или... есть еще сюрпризы?

Шугайло на несколько мгновений задумался: говорить или нет об осеневском доме? И решил промолчать.

- У нас ЧП и в горуправлении. В кафе "Арарат" сегодня смертельно ранен один из моих сотрудников. Юрий Звонарев. Только что позвонили из больницы: умер на операционном столе.

Теперь пришла очередь замолчать Панкратову. Он звонил из собственного кабинета. Напротив него сидел Романенко. Заметив промелькнувшее на лице Панкратова недоумение, он молча кивнул головой, одними глазами выражая заинтересованность. Панкратов лишь покачал головой: пока отставить и продолжал разговор.

- Соболезную вам, Сергей Константинович. Но вы сами понимаете, что происшедшее в мэрии на данный момент... - он запнулся, подбирая нейтральную фразу. - ... Одним словом, я надеюсь на тесное сотрудничество.

- Спасибо, - несколько раздраженно процедил Шугайло. - Я сейчас подъеду в исполком. Встретимся там, - и положил трубку.

Панкратов медленно опустил трубку на рычаг и в упор взглянул на Романенко.

- Сегодня вечером в кафе "Арарат" смертельно ранен Звонарев. Несколько минут назад он скончался в больнице. Узнать, кто это сделал и... наказать, - жестко добавил он. - Если потребуется, можно привлечь Елисеева. Он в курсе.

Двое в кабинете обменялись понятными только им взглядами.

- Дальше... - продолжал Панкратов. - Пошлите людей в дом и к дому Осенева, к старшим Осеневым и Тихомировым. Главная задача - установить местонахождение Аглаи. Если, конечно, она еще жива... Мэр нас интересует в последнюю очередь. Таких экземпляров полстраны наберется. И Осенев... Этого дьявола найти во что бы то ни стало! Он опасен для всех... - с многозначительной интонацией закончил Панкратов.

Молодой, угрюмый парень молча поднял на второй этаж ее чемодан и сумку. Он поблагодарила, отсчитала чаевые, мысленно усмехнувшись про себя. Отперев дверь ключом, затащила в прихожую багаж, с облегчением скинула обувь и верхнюю одежду и прошла в кухню, намереваясь вскипятить чай.

- Нари-да-ра-а-ам, нари-да-ри-да-ра-амм, - замурлыкала она, на ходу стягивая костюм, а вслед за ним - нижнее белье.

Пройдя в спальню, достав из шкафа большое банное полотенце, голышом проследовала в ванную. В какой-то момент ей показалось, что из-за плотно прикрытой двери в гостинную послышалось невнятное бормотание, но все это проскользнуло в голове ненавязчиво и отстраненно, в один миг будучи погребенным под более приятными и еще явственными воспоминаниями.

Она заварила душистый чай и, включив газовую колонку, прошла в ванную. Повертевшись перед огромным, во всю стену, зеркалом, налила в ванну шампунь, бросила щепотку ароматной соли, добавила бальзам и, небрежно кинув полотенце, с удовольствием ступила в теплую, пенную воду, предвкушая "райское наслаждение"... Стоило закрыть глаза и, как сказочный сон, в памяти неизбежно материализовалась прекрасная страна, с историей, уходящей в зыбучие пески тысячелетий и живительные воды древнейших религий. "Пусть что угодно говорят об Алешке эти профуюжники менты, а для меня он все-равно - самый, самый, самый. Такое путешествие подарить - Израиль, Египет! Словно на машине времени перенес на сотни эпох назад... И плевать мне, к чему он принадлежит - к ОПГ, КГБ или РСДРП. Вообще, ненавижу аббревиатуры! Так... Что у нас на сегодня? Сейчас где-то около двенадцати, народ, естественно, разбрелся кто куда, если вообще работают. Осенев, Михайлова - еще куда ни шло, а Корнеева, медом не корми, дай дома с книжкой отлежаться. Интересно, как они здесь без меня? И как дела у Павлова Юрика, Валерки Гладкова? Вообщем, полежали, Ивановна, понежились, но пора и честь знать. Труба зовет!"

Воронова нехотя покинула ванну, замоталась в полотенце и прошла в спальню, оставляя на полу мокрые следы. Наскоро обтеревшись, не упустила случая полюбоваться собственной, все еще стройной и привлекательной к сорока годам, фигурой. Альбина озорно подмигнула своему отражению в зеркале и, внезапно ощутив чувство бодрости и небывалого подъема, слегка приоткрыла балконную дверь. В комнату тотчас ворвался уже пропитанный морозом и зимней свежестью воздух. Она поежилась, ощущая, как кожа мгновенно покрывается пупырышками, приобретая метрвенно-синюшний оттенок, под которым безнадежно тает, угасая, золотисто-коричневый загар щедрого солнца Хайфы.

- А вот этого нам не надо, - засмеялась Альбина, хватая полотенце и тщательно растераясь.

Порыв ветра шире распахнул балконную дверь и потоки воздуха ворвались в комнату. Она на миг замерла, сцепив зубы и закрыв глаза. Полотенце соскользнуло и ветерок, обняв тело, поглотил его целиком, нежно, но возбуждающе прикасаясь и лаская невесомыми и невидимыми губами. Альбина задрожала, усилием воли подавляя остро вспыхнувшее желание и резко открыла глаза. Помимо ее красивой фигуры в зеркале шкафа-купе отражалась часть гостинной, дверь в которую, вероятно, открылась от порыва ветра. То, что она увидела, повергло ее в неописуемый шок. Несколько минут она стояла обнаженной перед зеркалом, совершенно не реагируя на струящийся в балконную дверь ветер. Теперь это был не нежный, неведомый, изощренный в ласках любовник, а безжалостный завоеватель, норовивший увлечь ее в зимнее, холодное и ледяное царство. Но она словно не замечала этого. Потому что того, кто отражался в зеркале в ее собственной гостинной, просто не могло там быть! Это был абсурд, наваждение, она готова была даже приписать данное видение к внезапному повреждению в собственном сознании. Ибо все вышеперечисленное оказалось бы куда ближе к истине, нежели то, что, надо полагать, имело место в действительности.

В гостинной редактора городской газеты "Голос Приморска" Вороновой Альбины Ивановны, лишь несколько часов назад прибывшей из романтического путешествия со своим гражданским мужем из Израиля, сидел накрепко примотанный к стулу, с ртом, заклееным скотчем, мэр Приморска Пацюк Леонид Владимирович. Причем, к чести мэра следует отметить, что его взгляд, устремленный на Альбину, красноречиво говорил о том, что присутствия духа в данной обстановке он отнюдь не потерял. Напротив, выглядел довольно бодрым и, несмотря на незавидность положения, вполне готовым на новые подвиги и свершения.

Леонид Владимирович замычал и предпринял отчаянную попытку освободиться от спеленавших его пут. Впрочем, большинство мужчин на его месте поступило бы подобным образом. В самом деле, весьма проблематично сидеть истуканом на стуле, когда буквально в двух шагах стоит прекрасная и очаровательная Венера, только что вышедшая из "пены на берег". С копной золотых волос, с тронутой загаром и морозом гладкой, свежей кожей, она была воистину чертовски хороша! Золотая ведьма - повелительница утренней зари ускользающих снов; томной, теплой неги скомканных простыней; пробуждающегося тела и его тайных желаний; первых звуков и запахов; последних, коротких наслаждений и долгих, до самой ночи, сладких, но неудержимых воспоминаний...

Наконец, придя в себя и понимая, что увиденное является ничем иным, как реальной действительностью, Альбина быстро схватила полотенце и, укутавшись им, первым делом захлопнула балконную дверь. Затем осторожно заглянула в зеркало, словно до сего момента надеясь, что увиденное - мираж. Убедившись в обратном, она достала из шкафа халат, набросила его и стремительно прошла в гостинную. При этом полы халата разлетелись будто крылья, обнажая стройные, загорелые ноги, и казалось, она не идет, а скользит над полом, не касаясь его. Подойдя вплотную к стулу, на котором расположился мэр, Воронова улыбнулась и проговорила с чуть заметной иронией:

- Леонид Владимирович, надеюсь, вы не очень скучали в мое отсутствие?

Пацюк энергично затряс головой. Альбина осторожно отлепила скотч и, нагнувшись, принялась исследовать веревки.

- Где-то я уже подобное видела... - пробормотала она вполголоса и подняла газа на мэра. - Вы ничего не хотели бы мне сказать?

- Это все проделки вашего Осенева, - отдышавшись, поведал Пацюк.

- Ничего себе "проделки", - усмехнулась Альбина. - Он, что, усыновить вас решил? Кидннепингом занялся?

- Значит, по-вашему, я похож на ребенка?

- Да все вы, мужики, в сущности, дети, - не без снисходительности заявила Воронова. - И что прикажете с вами делать?

- Развязать, конечно! - он посмотрел на нее с удивлением.

- Развязать, конечно! - можно... - протянула она, подражая его интонации и в тоже время раздумывая. - Только вот какая штука, уважаемый Леонид Владимирович, насколько я знаю Дмитрия, он просто так никого не связывает. Вы, часом, не тот ли веселый парень, который сотрудников администрации под нож пустил?

- Да вы с ума сошли!!! - задохнулся от возмущения Пацюк. - Как вам в голову только такое пришло!

- Видите ли, Леонид Владимирович, - она присела на диван напротив него, - перед отъездом я дала Дмитрию задание установить маняка и подготовить о нем материал. Дословно: "... чтоб к моему прибытию он лежал у меня на столе!".

- Кто-о-о? Маньяк?!! - не веря своим ушам, с опаской глядя на хозяйку дома, пролепетал Пацюк.

- А знаете, это точно вы! - оживилась Воронова. - Димка просто решил сделать мне сюрприз. Не материал о маняке на моем столе, а... сам маняк на моем стуле! Молодец, Осенев!

Пацюк в изнеможении оплыл на стуле, закрыл глаза и мысленно стал считать до десяти. Успокоившись, открыл и внимательно посмотрел на Альбину.

- Вы представляете себе, что в данный момент творится в городе? голосом въедливого учителя спросил мэр. - Ваш Осенев взял меня в заложники с помощью боевой гранаты. На глазах у десятка свидетелей. Он силой привез меня сюда..

- Зачем? - жестко перебила она его. - Почему он это сделал?

Пацюк замялся и замолчал, обдумывая ответ.

- Не вздумайте мудрить, - тихо попросила Альбина. - Я же все-равно узнаю правду.

- Когда вы ее узнаете, может оказаться поздно. Для вас, - добавил он веско. - Вы сейчас - пособница Осенева. И чем скорее вы меня освободите и мы найдем его, тем лучше.

- Для вас, - передразнила его Альбина. - Леонид Владимирович, а хотите я вам свое кино нарисую? Ну, положим, с гранатой мы как-нибудь уладим, массовый гипноз, к примеру. Что касается вашего пребывания у меня, то я, право, теряюсь... - она замолчала и как-то странно посмотрела на мэра.

- Что! Что вы теряетесь?! - внезапно занервничал он, понимая, куда она клонит. - Да я к вам пальцем не прикоснулся! - теряя самообладание, выкрикнул мэр.

- Это вам сейчас так кажется... - усмехнулась Альбина. - А вот когда я орать начну диким голосом, да прибавьте разорванную одежду, соседей, милицию. Да вашу физиономию... - она с готовностью приблизила к его лицу великолепно отточеные ногти, покрытые ярко-алым лаком.

Мэр отшатнулся и затравленно завертел головой, словно Воронова уже стала приводить в действие "свое кино".

- Леонид Владимирович, у вас есть только один выход: рассказать все.

- Но сначала вы меня развяжите, - попытался он торговаться.

- Сначала вы мне все расскажите, я ваши сведения проверю, а потом посмотрим, - голосом, не терпящим возражений, проговорила она.

- Альбина... Ивановна... - мэр вдруг густо покраснел. - ... Дело в том, что есть еще проблема... Физиологического плана, - добавил Пацюк, глядя в сторону.

- Да разве это проблема? - ничуть не смутилась Воронова. - У вас она большая или маленькая?

- Пока маленькая, - не поднимая глаз, выдавил мэр.

- Я ведь в прошлом медсестра, - спокойно продолжала Альбина. - У меня и "утка" имеется. Новенькая, ни разу не писанная. Я ее потом, как память, оставлю, никому не дам. Что ни говорите, а не каждый день у меня в гостях мэры писаются.

- Прекратите издеваться, - процедил он сквозь зубы.

Альбина в ответ весело расхохоталась.

- Леонид Владимирович, смотрите на ситуацию проще! Вы, если на то пошло, меня давече тоже не в кринолинах созерцали. Так, что, мне теперь, повеситься? Считайте, мы с вами, в некотором роде, первые люди, крамольного яблочка пока не отведавшие. Или, если у вас напряженка с воображением, представьте, что я - Мать Тереза, ухаживаю за вами.

- Мать Тереза... - усмехнувшись, фыркнул мэр. - Да вы, скорее, на демона похожи, чем на ангела...

- ... или на ведьму, - перебила она его, глядя с вызовом.

- Или на ведьму, - повторил он, испытывая волнующее беспокойство под ее пугающе-пристальным, маняще-бесстыдным взглядом опасных, как бездна, темно-карих глаз, обведенных ровной черной линией.

"Вот влип, так влип! Надо было с самого начала к Панкратову или Шугайло обращаться, - с запоздалым раскаянием подумал Пацюк. - А я, дурак, нашел кого в союзники брать - редакцию "Голоса Приморска"! Они все, как один, там чокнутые! Чокнутые... А кто сегодня здоровый? Чего это она на меня так уставилась? Правду говорят, что глаза у Вороновой, как у Клеопатры, - в смятении подумал Пацюк, стараясь дышать ровно. - Распутница и царица. Господи, милосердный и всепрощающий, помоги мне! Не введи во блуд. Как же она мне "утку"-то подаст?! Ведь для этого надо... расстегнуть и... вытащить..."

Альбина, тем временем, сходила в кухню и вернулась с увесистым, приличных размеров, тесаком. По тому, как умело она держала его изящными, тонкими пальцами, можно было без труда догадаться, что обращаться ей с данным предметом "кухонной утвари" приходилось не раз. Воронова присела на корточки перед мэром и, поигрывая "утварью", принялась сосредоточенно рассматривать узлы на веревках. Затем приблизила кончик ножа к... Пацюк опустил глаза вниз и затаил дыхание. По щеке сбежала крупная капля пота. Рука с ножом, на черной рукоятке которого контрастно и дико смотрелись алые ногти, медленно поддела толстый жгут, перепоясывавший мэра, как выражаются медики, "ниже белой линии живота". Пацюк поднял глаза и встретился со смеющимся взглядом Вороновой. И ему внезапно стало страшно, ибо, несмотря на прыгающие в ее глазах веселые искорки, это все-таки не был взгляд человека. Сквозь огромный черный зрачок на него смотрела сама природа дикая, неуправляемая, своенравная и возбуждающе прекрасная. Прекрасная - до приятной, обезоруживающей истомы во всем теле и одновременно наводящая неописуемый ужас своей поистине безграничной властью над слабой и хрупкой человеческой душой. Ему показалось, что в этот миг перед ним в гибком, грациозном изгибе застыла не женщина, а на время принявшая ее облик хитрая и коварная львица. Женщина-оборотень. Женщина-зверь...

Неожиданно на уровне его лица промелькнул остро ударивший по глазам яркий блик. Поверх одежды, как мотыльки, вспорхнули руки - невесомо и быстро, оставив в воздухе нездешний, пряный аромат, сродни вечному и нетленному - солнцу, пескам пустынь, памяти древних пирамид и зиккуратов, водам рек, знавших в лицо Великих... И он почувствовал свободу - не от стягивавших его пут. Он ощутил свободу, дающую право выбора.

- Вставайте, Леонид Владимирович, - донесся до него, словно издалека, голос Вороновой. - Пойдемте в кухню, чай пить.

Пацюк недоуменно посмотрел на валявшиеся вокруг остатки веревок, непонятно каким образом взрезанных единым махом. Затем перевел уже пристальный взгляд на Альбину, будто силился вспомнить нечто важное для себя и бесценное. Но оно постепенно таяло, растворялось в сознании, ускользая безвозвратно - то ли наваждение, то ли мираж, то ли быль, то ли древняя легенда. И единственное, что осталось - пронзительное чувство невосполнимой утраты - печальной и светлой, чего-то дивного и стоящего, что уже никогда не повторится и даже - не привидится.

Приведя себя в порядок, выйдя их ванной в наброшенном халате, чувствуя себя скованно и стеснительно, Пацюк нерешительно вошел в кухню. За накрытым столом сидела Альбина, подперев голову рукой и глядя на него с материнским сочувствием.

- Проходи, Леня, - проговорила тихо. - Давай поговорим по душам, а?

- Надо бы позвонить! - опомнился он. - В городе...

- Не торопись, - осадила она его. - Когда тебе еще представится такой случай - узнать, кто друг, а кто - враг?

Он на минуту задумался, отдавая должное ее проницательности. "А ведь действительно, - мысленно согласился Пацюк. - Интересно будет посмотреть, как "родные и длизкие" себя поведут...".

- Уговорили, Альбина Ивановна, - махнул он рукой, присаживаясь на краешек мягкого уголка. - Но только до вечера. Идет?

- Идет, - просто сказала она. - Будете? - кивнула на стоявшую в центре бутылку водки. - За освобождение, так сказать...

- Буду, - просто сказал он и это было начало...

Они уже час с небольшим сидели в ее небольшой кухне и говорили, говорили, говорили. У них было почти десятилетие разницы в возрасте, но странным образом, они не чувствовали его. Вспоминая родителей, детство, юность, школу, учителей, вдруг обнаружили много схожих черт и еще была какая-то трогательная и притягательная ностальгия в этой случайной - то ли роковой, то ли судьбоносной встрече. Словно не существовало больше в городе ни страшных преступлений, ни человеческих страстей и пороков, - да и вообще ничего, что могло бы заставить страдать, плакать, переживать, изматывая душу, наполняя ее хрупкий сосуд смертельным ядом неизбывного горя. По молчаливому, невысказанному согласию они старательно избегали говорить на темы, касающиеся их нынешнего положения, интуитивно понимая, что время для них не настало, что чего-то важного и доверительного между ними пока не существует, но оно непременно проявится. Надо только уметь ждать. Они умели и потому не заметили, как в обоюдных исповедях незаметно перешли черту, за которой не существует больше тайн и сомнений. Только чистое признание, предельная откровенность и огромная надежда, что поймут, поверят; и если возможно - обязательно простят, и если возможно - обязательно помогут...

- ...Знаете, Альбина, она очень выделялась среди всех делегатов, лился его тихий голос. - Мы, в большинстве своем, все были такие уверенные в себе, напористые, громкоголосые, удачливые и счастливые. А Аннушка, она другая была: редкая, что ли... Молчаливая, скромная, с во-о-от такой косищей черной и огромными синими глазами. Как какая-нибудь фея лесная. Но в ней будто два начала протвостояли друг другу. Одно - тихое, неприметное, смиренное и покорное. Второе... Второе пугало. - Леонид Владимирович заметил, как напряглась Альбина и невесело усмехнулся: - Наверное в каждой женщине присутствует... Уж простите меня, ... что-то от ведьмы. Вот и в ней определенно было. Необъяснимая сумасшедшая энергия, вихрь эмоций, взрыв страстей, - особенно... в постели. Она будто не любила, а брала приступом этакая валькирия, от которой невозможно уйти самому. Если честно, это и пугало меня больше всего: ее власть надо мной, ненасытность, неисчерпаемость. Но бросила меня первой все-таки она.

После трех, безумных по страсти, ночей, ее, как подменили. Гордая, неприступная, холодная и величественная - словно мраморная статуя или ожившая древняя царица... - Пацюк тяжело вздохнул: - Она до последнего избегала встречи со мной, так и разъехались, не попрощавшись. - Он поднял глаза и Альбина поразилась промелькнувших в них глубокой скорби и горечи. Знаете, есть женщины, которые тоже насил... используют мужчин. Так сказать, для продолжения рода, - криво усмехнулся Пацюк. - Поверьте, после встречи с ней я долгое время спустя чувствовал себя больным, в полном смысле этого слова. Вы не представляете, до чего мерзко, гадко и обидно сознавать себя не любимым человеком, а примитивным экземпляром для воспроизведения.

Я часто вспоминал Аннушку. И будучи здесь, пытался ее отыскать. Если бы я только знал, что у меня растет сын! Если бы я знал... Никогда не позволил бы вырасти ему в безжалостного и страшного убийцу...

Воронова, затаив дыхание и боясь пошевелиться, слушала исповедь мэра. А он, казалось, совершенно забыл об ее присутствии, полностью отдавшись воспоминаниям, заново их переживая.

- .... Я получил от него письмо, совсем недавно. И долго думал, к кому обратиться. Можно было пойти к Панкратову или Шугайло, но... Но это заведомо означало, что на карьере можно ставить крест. Поэтому, зная порядочность и благородство Осенева, я обратился к нему, попросив отыскать автора письма. - Пацюк вздохнул и покачал головой: - Я, обманывая себя, надеялся, что кто-то, узнав подробности похождений в молодости, решил меня попугать и, возможно, шантажировать. Кто-то чужой. Но сейчас, вспоминая стиль письма - я ведь его наизусть выучил, понимаю, что это был спасительный, но не решающий суть проблемы самообман. - Он глянул на Альбину глазами животного, обреченного на заклание и прекрасно это сознающего: - Вам не понять, но я почувствовал, что за письмом сына ко мне стоит Она. В нем есть подробности, о которых никто не мог знать, кроме нас двоих. Значит, она все ему рассказала. И еще... Я почувствовал, что он мой сын только по крови, а не по духу. Он не человек, он - зверь. Как и... его мать.

- По-моему, самое время выпить, - негромко предложила Альбина.

- Давайте, - покорно согласился Леонид Владимирович.

Они выпили и некоторое время сидели молча. Потом он не выдержал и заговорил вновь.

- ... Уж не знаю как, но Дмитрию Борисовичу удалось установить, что у Аннушки в Приморске жила двоюродная тетка. А следом выяснилась и вовсе ошеломляющий факт: оказывается, звали ее Чистякова Аглая Федоровна!

- Я знаю эту историю... - изумленно уставилась на мэра Альбина. Санитарка роддома. Она погибла в тот день, когда Димкину жену малявкой нашли на ступеньках роддома.

- Именно это он и рассказал мне, пока тащил к вам.

- А зачем ему вообще понадобилось похищать вас, тем более таким экстремистким способом - с гранатой?

- Его домашний телефон не отвечал после обеда. Но у Осенева не было времени проведать жену. А потом ему позвонили из больницы, сообщив об наметившемся улучшении в состоянии здоровья Михайловой...

- Как из больницы?! - подскочила Альбина.

- А, вы же не в курсе. - покачал головой мэр. - Дмитрий Борисович меня просветил, только, признаться, я мало что понял. По всей вероятности, ваша Михайлова раньше всех вышла на след мань... моего сына. Поздно вечером, несколько дней тому назад она назначила встречу Осеневу в районе Второго Нагорного. Но пока он туда добрался, Михайлову уже увезли в больницу, в коматозном состоянии и...

- Что с Машкой?!! - нервно поднимаясь и чуть не роняя при этом табуретку, не своим голосом заорала Альбина.

- Послушай, Альбина, я... - начал было Пацюк.

Однако она, сузив глаза, в которых плескалось вышедшее из берегов море ярости, с ненавистью прошипела:

- Нет, Ленечка, это ты послушай! Было время, когда ты здорово прищемил нам яй... Ну, вообщем, прищимил! Мы это молча съели. Но теперь... - она буквально кипела от злости. - Теперь, если я найду этого урода, который принес моим ребятам столько горя и отнял нервов, я лично, слышишь, лично оторву ему все, что ниже пояса и... и... засуну... - она угрожающе выставила пальцы рук с вампирски расписными ногтями. - Я не знаю, что я ему сделаю, честное слово! И держите меня тогда всем блоком НАТО! - Достав с верхней полки кухонного шкафа начатую пачку сигарет, Альбина нервно прикурила, из-под лобья глядя на Пацюка: - Где Димка?

- У него похители жену, - упавшим голосом проговорил Пацюк. - И убили собаку. Он сказал, что весь дом залит кровью и...

- Убили Мавра-аа-?!! - потрясенно проговорила Воронова. - И похители Аглаю?!! - Она с минуту в упор смотрела на мэра, а потом четко произнесла, словно припечатала: - Леня, честно тебе скажу, если бы со мной такое проделали, я бы гаранатой не только размахивала... Я бы в штаны тебе ее засунула. Хотя и поздно: сыночка ты уже родил... на радость всем нам! Собирайся!

- Куда? - вскинулся Пацюк.

- Сынка твоего вязать! - рявкнула она. - Или ты решил у меня отсидеться? - она приподняла бровь и одарила его не сулящим ничего хорошего взглядом.

Он моментально подхватился и засобирался. Но внезапно остановился.

- Но ведь меня, наверное, по всему городу ищут.

- А ты, что, пропадал куда-то? - искренне изумилась она. - Запомни, родной, никакого похищения не было!

- А что же тогда было? - попытался он узнать.

На что получил четкий и исчерпывающий ответ:

- Учения Гражданской обороны! - с непередаваемым сарказмом "обрадовала" она его. - Ты у нас кто? Председатель штаба? Вот и поставь своей охране и всему исполкому "двойку". За то, что не смогли противостоять "вероятному террористу, попытавшемуся обезглавить в твоем лице руководство штаба".

- Но как же... - беспомощно развел руками Пацюк.

- Собирайся! - не на шутку сердитым голосом прикрикнула Воронова и пошла одеваться...

... Если бы нашлась бездна, куда можно было бы собрать выплаканные ею слезы, в них утонуло бы все, еще не сотворенное людьми зло...

У человека просто не могло быть столько слез!

Он видел ее заплаканное, лишенное жизни лицо, и в нем в который раз за последние часы поднималась, набухала и пенилась, не находя выхода, шквальная, сокрушительная и смертоносная волна ненависти. Он не выдержал и закричал, наклоняясь к самому ее лицу:

- Ну, почему?!! Почему ты плачешь только о нем?!!

В его крике было столько невысказанной, годами копившейся, трамбовавшейся пласт за пластом, боли, что она вздрогнула, проваливаясь в эту действительность, и подняла, ориетируясь на звук, искаженное гримасой величайшего страдания лицо.

- Я должен был его убить, понимаешь ты это или нет?!! - продолжал он кричать, похоже, нисколько не заботясь о том, что его могут услышать те, кто в эти часы уже шел по его следам, отмеченным широкой кровавой полосой. - Я должен был его убить... - тише повторил он. - ... потому что он никогда бы не отдал тебя. Ты не могла этого видеть, но это очень страшно, когда человек вступает в схватку с животным и сам перестает быть человеком. Он становится зверем и всякий разум отступает, растоптанный и уничтоженный властью зверя. Остается только первобытный, древний инстинкт... - Он присел у нее в ногах, закрыл глаза и мечтательно произнес: - Тебе никогда не понять, что я испытал, ступив с Мавром на эту первобытную, дикую тропу. Как равный ему. Можешь смеяться или не верить, но это был бой самцов за самку, даже, если самка - твоя родная сестра. И я победил.

- Мы могли уйти вместе, - впервые за все время услышал он ее голос.

- Я не верю тебе, - проговорил он, вглядываясь в черты ее лица.

Но в них не было лжи и притворства, одно непроходящее горе, которое все никак не могли впитать незрячие, без дна и берегов, глаза. И внезапно ощутил, как ненависть постепенно уступает место слабому, хрупкому ростку, с окрашенным в нежный фиолет бутоном жалости. Ему захотелось сесть с ней рядом на старенький продавленный диван, обнять и прижать. Она почувствовала его состояние и замерла, выпрямившись неестественно прямо, напрягая спину.

- Тебе страшно? - спросил он шепотом.

Она молча покачала головой.

- Ну хочешь... хочешь, я оживлю его?! - неожиданно для самого себя выпалил он. - Прямо сейчас, пойду туда и оживлю!

Она не выдержала и, уткнув лицо в ладони, горестно, в голос, разрыдалась. А он зарычал, как зверь, который живет последние в своей жизни мгновения, в судорогах агонии навсегда прощаясь с ненавистным миром, заставившим его жить в вечных скитаниях и лишениях. Он встал перед ней на колени, пытаясь отнять руки от лица. У нее не было сил сопротивляться и руки безвольно упали вдоль туловища. Он взял их в свои ладони и, приблизив ко рту, принялся согревать собственным дыханием, обжигаясь об ее ледяные, неживые пальцы.

- Если бы я знал, что у меня осталась ты, я бы никогда не начал убивать, - проговорил он убежденно и страстно. - Можешь мне не верить, но я делал... это от одиночества. Ты знаешь, что такое одиночество? Это сначала тюрьма, а потом, через много-много лет - тысячу, а, может, несколько тысяч - смерть. Вот что такое одиночество...

- Но ведь рядом с тобой до последнего была мама, - всхлипывая, проговорила она.

- Да, мама. Но не она, это я был с ней до последнего. О, конечно, она заботилась обо мне. Но что, что ты можешь знать об этом?!! Она заботилась обо мне... как заботится рабовладелец о своем рабе! С детства я всем был должен. Понимаешь, всем! Я должен был хорошо вести себя в садике, хорошо учиться в школе, выбрать для себя хорошую работу, чтобы она давала мне хороший заработок. Я должен был всем - воспитателям, учителям, сослуживцам, обществу, государству. Потом пришли эти... новые демократы. И оказалось, что им я должен еще больше! Они вообще забрали у меня все! Мне не оставили даже крохотного шанса - нет, не жить, а выжить. Я устал быть всем должным...

Мне надоело не жить, а присутствовать в мире, где политики решали мировые проблемы, олигархи - экономические, силовые структуры политические, понтифики, имамы и священники - религиозные, а все вместе Их Величества Глобальные Проблемы. Ты понимаешь меня, сестренка? Все, о чем я мечтал: чтобы хоть одна живая душа на этом гребанном мировом пространстве с населением в несколько миллиардов человек, повернулась ко мне лицом, понимаешь - ни к моей стране, ни к строю, в котором я живу, ни к моему вероисповеданию или обществу, а - ко мне! Я хотел личного тепла и чувства...

Чтобы кто-то однажды подошел и спросил: "Как ты спал сегодня? Что ты ел вчера и ел ли вообще? Может, у тебя где-то болит, может, тебе нужна помощь?". Никто не подошел... Никто из нескольких миллиардов! Вот тогда я понял, что остался один и никому не нужен. Ты знаешь, что значит остаться одному на огромной планете среди нескольких миллиардов призраков? Тот, кто прошел через это, перестает быть нормальным человеком. Он ищет для себя иной мир. Мир иного разума и души, где он, наконец, станет свободным от любых постулатов и законов общества, которое его безжалостно отвергло, прикрываясь лицемерными и лживыми словами о всеобщем братстве, равенстве и благоденствии для всех и нисколько не заботясь о каждом. Но стоит ему уйти в иной мир... О-о! Вот тогда о нем начинают говорить все! Он становится суперзвездой! Он оказывается нужен всем!

Политикам - потому что они клянутся поймать человека из иного мира и покончить с ним. Голосуйте за такого политика!

Олигархам - потому что для них человек из иного мира - лишний повод заявить о себе и вырвать у себе подобных толстый кусок пирога из бюджета. Дайте нам денег на нашу программу "социальной адаптации" и мы поведем вас к "светлому будущему"! Не уточняя, правда, что дорога будет выстлана старыми страхами и ужасами.

Архонтам, базелевсам, полемархам, жрецам, - всем! - всем вдруг станет нужен человек из иного мира.

Им нужен будет изгой, пария, сумасшедший, чтобы на его фоне все они выглядели благородными, честными и безгрешными... - Он горько усмехнулся, но тут же его лицо приняло хитрое и коварное выражение: - Но они не знают главного, сестренка... - Он рассмеялся и, приблизившись, торопливо зашептал ей прямо в лицо: - Они могут лишь поймать меня, но не способны убить! Я их крест, возмездие и вечное проклятие. Я дан им в наказание, как Каин или Иуда, от начала до скончания веков. И знаешь, почему они не могут меня убить? Потому что я - их собственное порождение! Я - их сын, их плод, но зачатый не в любви, а в демоническом совокуплении, не мужчиной и женщиной, а Властью и Пороком, Поводырями и Ложью, Злом и Смертью...

Она перестала плакать, в немом изумлении слушая его взволнованный монолог. Ничего подобного в ее жизни до сих пор не случалось. К сидящему рядом человеку (и человеку ли?) она испытывал острые, противоречивые чувства. С одной стороны - жалость, ведь он был ее родным братом. Да и его исповедь несказанно удивила ее и потрясла. С другой - ужас, ибо, несмотря на то, что этот человек в чем-то вызывал сочувствие, он был убийцей жестоким и безжалостным. Но главное, что тревожило и занимало ее в данную минуту - как ей поступить?

Она вспомнила встречу в лесу с ТЕМ, ЧТО БЫЛО ВСЕГДА.

"Предать или спасти? - вечная дилемма, - думал Аглая. - Это только в истории было просто - умыл руки, как Понтий Пилат, и плевать: проклянут ли потомки, оправдают ли... А если бы Иисус Христос был родным братом Пилата? Кого бы тогда казнили вместо него - подставили Иуду? И как бы вообще развивалось человечество, если бы Христос остался жив? По каким законам? Но, увы, в том-то и дело, что Он просто по определению не мог остаться живым. Потому что был другой. Из иного мира. А все, что иное, не может иметь право на существование в этом, "лучшем из миров", как сказал кто-то. Наверное, он был большой оптимист...".

- О чем ты думаешь? - осторожно спросил он.

- О том, что тебя ждет, - со вздохом ответила она.

- Меня ничего не ждет. Для меня уже объявлена последняя остановка. Что такое для Вселенной несколько минут или часов, оставшиеся до того, как меня найдут?

Он говорил тихим, спокойным голосом, в котором напрочь отсутствовали надрыв, театральность или фатальная обреченность. Он просто ронял слова, несущие в пространство истину. Для него, действительно, уже не существовало будущего. Не зная точно, кто и когда, он чувствовал, что скоро - вот-вот на него должно обрушиться возмездие.

- Знаешь, - нарушил он возникшую паузу, - я сейчас провожу тебя домой. Не хочу, чтобы все узнали, кто был твоим братом. Пусть это останется нашей с тобой тайной. Хорошо? Это ведь совсем рядом, почти в двух шагах... задумчиво проговрил он. - Как странно иногда закручиваются человеческие судьбы и связи. Нас разделяло двадцать с лишним лет разлуки, а мы, оказывается, жили друг от друга всего в нескольких шагах. И надо же... Первым тебя нашел не я, а Валерка Гладков - мой вечный соперник, еще, наверное, с детсадовских времен. - Он весь сжался, обхватив голову руками и с неизбывной тоской прорычал: - Господи-и-и... Мать всю жизнь старалась дать мне ВСЕ! Но... Но в главном обделила. Она лишила меня сестры единственного близкого и родного человека, который мог бы уберечь меня от самого себя и от сумасшедшего одиночества.

- А как быть с... отцом? - напомнила она.

- Его никогда и не было, - жестко ответил он.

- Но ведь ты написал ему письмо. Зачем? - не поняла она.

- Чтобы он испытал боль! Чтобы его корячило, гнуло и спалило от нее! Чтобы знал, что над такими, как он, всегда будет кто-то еще, способный сломать им не только карьеру, но и свернуть шею. Он - умный, поймет. - Он поднялся: - Давай прощаться... Аглая, прости меня... за Мавра. Пойми, если бы я не убил его, он тоже самое проделал бы со мной, а я... Я должен был встретиться и поговорить с тобой. Не знаю, как тебе это объяснить, чтобы ты поняла: но он не подпустил бы меня к тебе, от меня слишком сильно пахло смертью. И я знаю, что он это чувствовал.

- У меня есть деньги, я смогла бы нанять тебе...

- Не надо, - он нежно дотронулся до ее губ и прикрыл ладонью рот. Меня все равно не оправдают. Да и не будет суда. Я не позволю им судить меня их законами. И еще... - он запнулся, помолчал и добавил: - ... прости, что мы с матерью лишили тебя семьи, - его голос дрогнул.

- Почему она это сделала? - спросила она, пересилив себя, но как можно мягче.

- Когда я был маленький, она все твердила про какие-то тайные знания, которые передаются в их роду по женской линии. Однажды она обмолвилась: "Если бы у меня была девочка, она обязательно стала бы ведьмой." - Он ласково провел ладонью по ее лицу: - Но разве ты ведьма? Ты такая красивая, добрая и удивительно светлая, чистая... - вздохнул он. - А потом эти разговоры резко прекратились. Хотя, знаешь. В матери, в самой, было что-то темное и демоническое. Она ведь была филолог и параллельно занималась переводами старых рукописей и древних текстов - был у нее такой пунктик. Может, быть, это повлияло на ее решение. Не знаю... А вообще, она утверждала, будто наш род происходит от знатной шотландской фамилии. И даже одну из наших пра- и так далее, сожгли в средневековье на костре, как колдунью.

- У меня к тебе последний вопрос. Можно?

- Да.

- Вещи убитых...

- Я ненавидел его всю жизнь! - неожиданно зло зазвенел его голос. И она отпрянула, ощутив идущий от него поток неуправляемой ярости. - Я ненавидел его с раннего детства. У него была нормальная семья - мать, отец. К нему приходили друзья, он всегда нравился всем девчонкам в классе. Ты не представляешь... Ты не представляешь, как я ему завидовал! Теперь ты знаешь, что мы живем в соседних подъездах. Мы "подружились" с ним на почве археологии... Я подкинул ему эти вещи.

- Я догадалась, - тихо прошептала она, но он услышал.

- Я отдам тебе свои записи и дневники. Его оправдают.

- Он умер, два дня назад. В следственном изоляторе, - губы ее дрогнули и по щекам вновь заструились слезы. Она попыталась справиться с собой: Буквально за полчаса до твоего появления у меня ко мне пришел один из охранников. Когда-то я помогла его брату. Он и рассказал , как умер Валера. Знаешь, какие были его последние слова? Он просил вызвать следователя и предупредить меня. А еще он просил... просил... уберечь Мавра.

Я в первую же встречу с ним поняла, что он - другой. Только он - из доброго мира. Валера обладал даром предвидения, а, может быть, и ясновидения. Вот почему он так ясно представлял себе все убий... картину преступления. Вещи, они были для него проводниками в тот мир, куда ему дано было право входить.

Он ушел... забрав с собой Мавра. Значит... Значит, в этом мире им оставаться было тяжко. И вместе быть не суждено. Они ушли в другой приют... Возможно, там будет тише, чище, светлее и милосерднее, но... Но каким безотрадным стал без них мой приют!.. - прошептала она, не в силах справиться со слезами.

Он порывисто обнял ее, прижимая к себе.

- Прости меня, Аглаюшка, прости... Если бы я знал, что среди этих проклятых нескольких миллиардов есть не только ненавистные поводыри. Если бы только знать раньше... А, может, это проклятие рода? Но кто нас так проклял?!! Кто-о-о-о?!!

- Это проклятие всего рода... человеческого. Прости меня, Георгий...

- Господи! Да тебя-то за что?! - воскликнул он пораженно.

- Если от человека уходят не только грешники, но и праведники значит, он - дитя двух миров: Добра и Зла. И самое трудное испытание сделать правильный выбор, ведь эти два мира так похожи друг на друга, а мы - всего лишь люди.

- У тебя все будет хорошо, - он поцеловал ее в макушку. - Пойдем я провожу тебя.

- Георгий...

- Аглая...

Они крепко обнялись на прощание и вышли на лестничную клетку. Она не видела, как гибкое тело, в стремительном прыжке, рванулось навстречу брату, впиваясь острыми, сродни тонким крючьям, когтями в лицо и шею. Он страшно закричал. Аглая, взявшаяся было за перила, инстинктивно отпрянула и, теряя равновесие, почувствовала, что ноги неизбежно теряют опору, а ее увлекает вниз по ступенькам. Она закричала, судорожно хватаясь за стены и неловко заваливаясь набок. В окружающем плотном коконе Черного до нее донеслись звуки, среди которых ее тонкий слух, уже на грани потери сознания, уловил жуткое чавкающее урчание, слабые человеческие хрипы и стоны, толчками бьющую кровь и раздирающий душу агонирующий скрежет человеческих ногтей по кафелю лестничной площадки. А потом Черное сжалилось над ней, милосердно лишив звуков, запахов и вообще всех ощущений...

Взору приехавшей за считанные минуты милиции, вызванной потрясенными соседями, предстало зрелище, достойное самых крутых фильмов ужасов. На площадке между первым и вторым этажами без сознания лежала женщина, со следами крови на лице и одежде. Чуть выше - непосредственно на площадке второго этажа в луже крови плавал мужчина, чье лицо и шея представляли собой сплошное рваное, кровавое месиво. Повидавшие немало на своем веку оперативники, опрометью кидались в углы, тщетно пытаясь справиться с желудочными спазмами. Через несколько минут на место происшествия прибыл начальник уголовного розыска Александр Иванович Кривцов, опознавший в женщине жену Осенева - Аглаю. Она была срочно госпитализирована.

Что касается мужчины, то даже беглого взгляда на него было достаточно, чтобы понять: с такими ранами люди не живут.

- Интересно бы знать, кто мог его таким образом отделать? - ни к кому, собственно, не обращаясь, вслух заметил Миша Жарков.

- Для начала неплохо бы установить личность самого потерпевшего, хмуро проговорил Кривцов. - Прямо эпидемия какая-то в городе! Хоронить не успеваем.

- Разрешите, товарищ майор, - обратился к нему молодой сержант. - Со слов соседей, опознавших убитого по одежде, это - Георгий Чистяков. Его квартира как раз напротив.

- Хорошо, продолжайте работать.

Кривцов подошел к криминалистам.

- Есть что-нибудь?

- Да как сказать... - неопределенно заметил пожилой эксперт. Он поднял на Кривцова спокойный, мудрый взгляд: - Предварительно могу сказать - кошка поработала.

- Кошка?! - не веря, воскликнул Кривцов. - Какая?

- Ну, за породу не скажу, но экземпляр достойный и довольно крупный.

- Имитация возможна?

- Нет, - усмехнулся эксперт, покачав головой. - Человек слишком оторвался от природы, уважаемый Александр Иванович, чтобы еще помнить и владеть подобными навыками.

- И что вы думает обо всем этом? - Кривцов обвел рукой место происшествия.

- На мой взгляд, отдавленной лапой либо хвостом здесь и не пахнет. Все гораздо серьезнее. Кошки - весьма загадочные и независимые существа. Недаром, многие народы почитали их за священных. А в наши дни кое-кто вообще уверен, что они имеют внеземное происхождение. Что же касается данного случая... Не буду утверждать, но, по-моему, мы имеем дело с местью, причем, с самой лютой и беспощадной формой ее проявления. У природы, дорогой Александр Иванович, - вздохнул эксперт, - свои законы и понятия о правосудии. А сейчас. Извините, надо еще кое-чем заняться.

- Да-да, конечно, - с готовностью согласился Кривцов, отходя от эксперта.

"Что же здесь произошло? - подумал он, стараясь связать воедино все детали происшествия. - Сначала "кровавые разборки" в доме Осеневых, убитая собака. Поначалу решили, что ее прирезали. А оказалось, рвали на куски. Зубами! По мнению тех же экспертов, человеческими. Потом здесь разборки, у квартиры некоего Георгия Чистякова. И вдобавок, сама Осенева Аглая. Что она-то тут делала? Стоп! У нее ведь еще кошка была... Точно! Кассандра! Как же я мог забыть?!!

Он собрался послать кого-нибудь к дому Осеневых, благо недалеко, когда внизу. На первом этаже послышался шум, крики и даже, по всей видимости, завязалась драка.

- Димка, перстань! - донесся до Кривцова отчаянный, но грозный женский крик. - Я кому сказала, паршивец, прекрати! И так дров наломал, будет теперь чем в колонии греться! Прекрати, я сказала!!!

- А вот и дражайший супруг, террорист недоделанный, пожаловал, мать их забери! Со всей их семейкой чокнутой... - вполголоса выматерился Кривцов, стремительно слетая вниз по ступенькам. - Что здесь происходит?!! - зычным голосом постарался он перекричать общий гвалт.

В полумраке освещенного подъезда его взору предстала совершенно ирреальная, фантастическая сцена.

На полу сцепились двое мужчин, отчаянно борющихся друг с другом. А сверху переплетенных тел, подобно мифической гарпии, непонятно каким образом держалась в сидячем положении разъяренная женщина с разметавшимися по плечам золотистыми волосами. Не жалея сил, она остервенело лупила мужиков почем попадя, изрыгая проклятия, каких Кривцов не слышал даже от отпетых уголовников.

- Прекратить!!! - заорал он что есть силы, срывая голос.

"Скульптурная группа" тотчас распалась и ее "составляющие", кряхтя и матерясь, стали подниматься. Когда все оказались, наконец, на ногах, женщина, размахнувшись, со всей дури влепила Осеневу увесистую затрещину, при этом дрогнувшим голосом с обидой проорав на весь подъезд:

- Димыч, ты - натуральный скот, понял?!! Я этот брючный костюм из самого Иерусалима везла. В первый раз одела!!!

- Спокойно... Спокойно... - осторожно приблизился к ней Кривцов и с изумлением узнавая в этой разъяренной фурии главного редактора "Голоса Приморска".

- Где моя жена? - тяжело дыша, выступил вперед Осенев.

- Где мэр? - в тон ему спросил Кривцов.

- С Леонидом Владимировичем все в порядке, - неожиданно проговорила Воронова. - Он гостит у меня дома.

- Что значит, у вас дома?! - не смог скрыть изумления майор.

- То изначит, - отрезала Альбина, стараясь привести в порядок одежду. - Он, что, по-вашему, не человек, что ли?

- Но ведь у него работа... семья, дети... - обескураженно заметил Александр Иванович.

- А я, между прочим, на его работу, а также руку и сердце не претендую! - отрезала Воронова. - Ну, достали его все, понимаете?!! До-ста-ли!!!

- Где моя жена? - вновь встрял Осенев. - Она живая?

- Живая. Только без сознания, - ответил Кривцов.

- О, Господи! - выдохнула Альбина. - Он ей ничего не сделал? - с тревогой спросила она.

- Кто - он? - в свою очередь спросил Кривцов.

- Да вы че, - взвилась она, - совсем в этом городе с ума посходили?! Кто, кто... Дед Пихто! Юрка Павлов - маняк! Вот уже пригрела на груди... злым, свиятящим шепетом процедила Альбина.

- Так, ну-ка пройдемте со мной, - тоном, не терпящим возражения, проговорил Кривцов и, не оборачиваясь, через ступеньки побежал наверх.

Альбина перглянулась с Димкой и молча последовала за Кривцовым.

Труп еще не успели убрать.

- Ну, ни фига-а-а себе-е-е... - ошеломленно протянула Воронова, увидев лежащего в луже крови человека.

- Кто это? - требовательно спросил у нее майор.

- Юрка Павлов, - послышался сдавленный голос Осенева. - Юра Павлов-Чистяков. Или Георгий, или Егор. У него двойная была фамилия. По имени матери и еще кого-то, не помню. Он сам мне говорил.

- Вы уверены?

- Уверен, майор, - Димка закрыл глаза и сжал зубы. - И свитер его пушистый, теплый, с кондором на груди. Он у нас в редакции лежал, мы иногда одевали, грелись. Он... не жадный был и вообще... неплохой парень. Видно, крыша поехала. - Дмитрий открыл глаза и в упор взглянул на Кривцова: - Я и сам не знаю, как держусь до сих пор. Так, как мы живем, нельзя не только жить, но даже существовать. Это жизнь не людей, а зомби, запрограммированных на тотальную войну - с каждым и против всех. - Он помолчал и после долгой паузы добавил: - Не ищите того, кто его уби... покарал. Вы все-равно ничего не сможете сделать. Это была Кассандра. Она отомстила ему за Мавра.

- И, возможно, еще за двоих, - тихо заметил Кривцов. Поймав недоуменный взгляд Осенева, после минутной заминки, проговорил: - Дима, два назад умер Валера Гладков, а сегодня... сегодня... погиб Юра Звонарев.

Димка вздрогнул, прищурился и, круто развернувшсь, медленно стал спускаться по ступенькам. Альбина кинулась вслед за ним.

Они вышли из подъезда и остановились на темной, без единого огонька, сцене ночи. Он посмотрел на Воронову и неожиданно крепко притянул ее к себе, обнимая.

- Алька, а знаешь, кто главные герои во всей этой истории? Три ведьмы. Ты, Машка и моя Аглая. Только вот последней я обязательно надеру задницу за то, что она навела на Машку эту дурацкую кому.

- Она хотела сама разобраться. Ведь он все-таки был ее брат. Ты должен понять. Кстати, а как ты докопался?

- Все началось с письма, которое мне дал Пацюк. Да и насчет Аглаи у меня уже были подозрения... Ну, а потом, как говорится, дело техники. Не в первый раз землю роем.

- Землеройка ты моя, - усмехнулась Альбина. - Слава Богу, что все закончилось! Поехали в больницу, проведаем остальных двух ведьм.

- А вот здесь ты не права, - не согласился он. - Остался должок.

- Юра и Валера?

- Да. И за мной, как говорится, не заржавеет. Но это впереди. А сейчас, ты права, поехали к Машке и Аглашке...

Эпилог. Пять лет спустя в Примрске

- Ой, Аглая, пирог горит! - заполошно закричала Клавочка, подхватываясь со стула.

За ней вскочили Аглая и Ирина.

- Ну, бабье! Пошла жара... - усмехнулся Борис и, весело подмигнув сидящим за столом Сергею и Димке, кивком указал на бутылку водки. - По маленькой? Пока наших нет, а?

Мужчины дружно без лишних слов его поддержали.

- А остальные-то где? - обратился отец к сыну.

- Обещали подойти, - откликнулся тот. - Альбина с Машкой какой-то подарок хитрый мастерят. Остальные тоже скоро будут.

- Народу, мать сказала, назвали - не протолкнешься. Стариков-то Звонаревских не забыли? Таньку Рожкову?

- Папа, - даже обиделся Димка, - да все будут, не переживай!

- А где сама именинница? - вдруг забеспокоился Сергей. - Не учудила бы чего. Мужчины понимающе и с тревогой переглянулись.

- Главное, что она со двора никуда не денется, - убежденно заверил всех Димка. - Но вчера... - Он осуждающе покачал головой: - Такое нагородила!

- Что? - нахмурился Сергей.

- Зашли к ней с Аглаей - спокойной ночи пожелать, а она и выдала нам: мол, хочу вас заранее предупредить, среди моих гостей будут еще трое. Ну, мы, естественно, киваем: какой базар? Мы же, ясное дело, для твоих друзей в саду отдельный стол накрываем. Кого хочешь приглашай - пои, корми, развлекай, - твой же, как никак, день рождения! - Дмитрий вновь с досадой покачал головой, почесал нос и после паузы закончил: - Она сказала, что к ней... дядя Юра, дядя Валера и Мавр придут.

За столом повисла напряженная тишина.

- Да-а, дела-а, - через время ошеломленно протянул Сергей. - Не одно, так другое. Только-только стали привыкать, что у Аглаи паранормальные штучки кончились и, наконец-то, спецслужбы ее в покое оставили. И вот здрасьте вам!

- Ирина с Клавдией знают? - спросил Борис.

- Решили пока не говорить, - ответил Димка. - Посмотрим, как дальше.

- Може, оно перерастет, - осторожно, но без особой надежды, заметил Борис. - Вон Аглаюшка, тоже до скольких лет че вытворяла, а не видела. А после родов - слава, Тебе, Господи! - он истово перекрестился, - видеть начала. Вот и не верь в чудо после этого, - веско закончил он.

- Да, роды у нее были, не дай Бог, - посетовал Сергей. - Думали, не вытянем живыми: ни ее, ни Анну.

- Еще бы! - фыркнул Димка. - Ни много, ни мало - пять кмлограммов и рост - почти шестьдесят.

- А сейчас и не скажешь, - Борис ловко разлил еще по рюмочке. - Ну, давайте, мужики, выпьем за нашу Анну. Чтоб, значит, она, как это говорят, от мира сего была - зрячая, слухачая, ходячая, пригожая да ладненькая.

Они подняли рюмки, дружно чокнулись и, крякнув, с удовольствием выпили.

- Эх, почти лето на дворе, - мечтательно откунулся на спинку стула Сергей. - Ну, сват, когда на рыбалку? - обратился он к Борису.

- Да как моргнешь - так сразу. Охота от баб вырваться. Запилила меня Клавка, если честно. - Он повренулся к сыну: - Хоть бы ты ее приструнил.

- Ага, шас! - поспешил откреститься Димка. - Я еще пожить хочу. Клавочку, между прочим, только трое пронять могут: Нюрка, Амур и Варяг.

- Эт точно! - засмеялись одновременно Борис и Сергей.

- А как Кассандра? - поинтересовался Сергей.

По лицу Дмитрия мелькнула мгновенная гримаса печали, но он тут же взял себя в руки и, проглотив ком в горле, тихо проговорил:

- Так и не дается в руки. Что мы только с Аглаей ни делали! После смерти Мавра думали, она тоже не выживет. А потом, когда у нее родился Варяг, принесли от Мавра Амура и Нюрка родилась - немного оттаяла. Но... по-моему, она так и не простила нас. Хотя с Нюркой - неразлейвода! Любят друг дружку до безумия. Вот уж неразлучная четверка - наша Нюрка, Кассандра, Варяг и Амур.

- А что? - заметил с гордостью Борис. - Очень даже легендарная четверка! Только, Дмитрий, что это вы с Аглаей ее все Нюрка да Нюрка зовете? Анна, оно как-то позвучнее.

- Да ладно, - отмахнулся Дмитрий. - Ей самой нравится.

В разгар их беседы приехали гости. Во дворе и в доме сразу стало шумно и тесно. Пришли малолетние друзья именинницы. Все расселись за накрытыми в саду столами. Зазвучали тосты в честь пятилетия Анны Осеневой, маленькой девчушки, с озорно горящими синими глазами Дмитрия и огненно-рыжими волосами Аглаи. Потчевали гостей, чествовали родителей, - одним словом, шумное приморское застолье достигло своего апогея. И в этот момент никто не заметил, как из-за детского стола незаметно исчезла виновница торжества.

... Она осторожно прикрыла дверь в дом и на цыпочках прошла к себе в комнату. Остановившись посередине, чутко прислушалась и затаила дыхание. Потом крепко зажмурилась и внезапно счастливо засмеялась, захлопав в ладоши.

- Я жнала, жнала, что вы обяжательно будете! Пойдемте шкорее в шад, у меня штолько гоштей шегодня.

Она открыла глаза, которые постепенно стали приобретать матовый, фосфорицирующий окрас, прожигая насквозь пространство комнаты. И она увидела их... Похожие на призраки, бестелесные и прозрачные, светящиеся изнутри чистым, бледно-голубым сиянием, они окружили ее, глядя с любовью и нежностью - Валера Гладков, Юра Звонарев и Мавр...

АННА: Я ждала ваш целый год. Я так ваш ждала!

ЮРА: Ты выросла...

Валера: ... стала совсем взрослой барышней...

МАВР: ... и очень-очень красивой.

АННА: Какая же я крашивая, Мавр?! У меня перед шамым днем рождения выпали шражу два передних жуба.

ВАЛЕРА: Ты красивая изнутри.

АННА: Но это потому, што каждый год вы приходили и што-то мне дарили. И ешо берегли меня...

ЮРА: Ты такакя чудная! Прямо не верится, что прошло целых пять лет!

АННА: А ваш тут вше наши помнят и чашто вшпоминают. Тошкуют... А жа могилками ишправно шмотрят.

МАВР: Мы приготовили тебе подарок.

АННА: Как всегда?

ЮРА: Как всегда.

АННА: И што я шмогу делать ешо?

ВАЛЕРА: Ну-ка, приподнимись на носочки. Так, молодец, теперь закрой глаза, расправь в стороны руки, приготовься... напряги свое внутреннее зрение... Что ты хочешь? Ну же, Анна?

АННА: Я....

Она громко закричала, захлебываясь от счастья и непередаваемого, запредельного, никогда прежде не ощущаемого, чувства легкости и свободы.

- Шпашибо! Шпашибо! Я ваш вшех люблю! Люблю-ю-ю-ю!!! - неслось из открытых окон дома.

Гости, встревоженные ее криками, вскочив, кинулись в дом. Однако, мимо них, как фантом, пролетело что-то яркое и ослепительное, брызжущее искрами восторга и радости.

Дмитрий об руку с Аглаей выскочили на крыльцо и, задрав головы, застыли в неописуемом шоке, глядя вверх, где, над укутанным в белоснежную тонкую шаль цветущим садом, на уровне метров трех над землей парила их дочь, в свободном полете раскинув руки-крылья. Ее огненно-рыжие волосы развевались по ветру. И никто в этот момент не мог предположить, что среди гостей, тоже глядя вверх, стоят двое мужчин и огромная собака...

- Мат-т-терь Бож-жия.... - заикаясь, выдавил Дмитрий. - А ведь ей всего пять лет... Что нас дальше ждет? - и он безумными глазами посмотрел на жену.

Она только хитро усмехнулась и проговорила:

- Помнится, кто-то говорил насчет персональной метлы?

Осенев из всех сил пытался не сойти с ума.

- Боже мой... Боже мой... - повторял он, как заведенный. - Где я ей мужа найду? И кто будет этот несчастный?!!

- Нюрка! Ну-ка прекрати! - услышал Дмитрий властный голос Альбины.

- Спускайся немедленно! - вторила ей Машка Михайлова.

- Доченька, гости ждут, спускайся, - эхом отозвалась Аглая.

И тут до Димки долетел с высоты голос Анны:

- Папка, шмотри! Я летаю! Это мне дядя Валера, дядя Юра и Мавр подарили! Папка-а-а-а!!! Я летаю над шадом, в раю-ю-ю!

"Неужели в нашей жизни что-то стало меняться? - подумал Осенев. - Ну не может не измениться! Должно измениться! Пусть у нас отняли рай, а, может, его и не было... Но ведь есть же, наверняка, кто-то есть в этом мире, кто может научить нас летать и подарить нам это невыразимое, сладкое и упоительное счастье - счастье свободы и полета..."

г. Керчь, июль - октябрь.