Жанна д'Арк

Вот уже несколько месяцев в рядах французов находилась женщина, превращавшая нормандцев в бунтовщиков, а английских наемников - в трусов; их вешали дюжинами, и в этом не было ничего хорошего. Большие и малые города переходили в руки французов, даже над центральной частью Нормандии нависла угроза с двух сторон. Но теперь эту ведьму поймали.

В старом дворце норманнов в Руане герцог Бедфорд, человек королевского рода, что отчетливо отразилось во всей его внешности - от властного крючковатого носа до широкой груди, - принимал епископа Бове после его неудачного визита к Жану Люксембургскому. Присутствовал при этом и граф Уорвик, также родственник королевской фамилии, наместник Руана и воспитатель юного короля Генриха.

Глядя на епископа Кошона, можно было сказать, что он проехал большое расстояние без отдыха, лицо его осунулось, но тем глубже вырисовывалась решительная волевая складка возле четко очерченного рта.

- Ну, епископ, почему Вы не привезли с собой эту крестьянку? - спросил Бедфорд на хорошем французском языке.

- Господин герцог, молодой граф Люксембургский весь в долгах, но, поскольку у меня не было полномочий предлагать ему деньги, я ушел ни с чем. Он осмелился потребовать за нее восемь тысяч турнезских фунтов. После этого я во второй раз посетил герцога Бургундского в надежде убедить его, чтобы он оказал давление на графа Люксембургского. Он обещал сделать это, но Филипп Бургундский также требует компенсацию; он говорил о двух тысячах фунтах за выполнение нашей просьбы. Таким образом, всего нужно дать десять тысяч фунтов.

- Какие нахалы! - фыркнул граф Уорвик, но Бедфорд поднял свою большую загорелую руку, приказав ему молчать.

- Кажется, здесь какая-то ошибка, епископ. Речь идет отнюдь не о доброй воле герцога Бургундского или же его люксембургского вассала. Хотя ведьма и была поймана на бургундской земле, но по закону наш король как верховный властитель Франции имеет право распоряжаться всеми пленными высокого ранга. Вероятно, Вы также недостаточно знакомы с нашими английскими законами, - все это Бедфорд говорил с неподвижным лицом, только губы его едва шевелились. Он сидел, положив ногу на ногу - они у него были очень короткие, - и смотрел на епископа своими маленькими черными глазками - дружелюбным, спокойным, и все же самоуверенным взглядом повелителя. Уорвик, наоборот, с трудом сдерживал себя, яростно выпуская воздух короткими толчками через усы, закрывавшие ему рот.

Кошон пропустил мимо ушей рассуждения Бедфорда об английских законах. Пусть Бедфорд играет роль победителя - козыри в кармане не у него.

- Возможно, господин герцог, - сказал он, - но на нашей земле уважением пользуется право добычи и, насколько мне известно, с английской стороны тоже. Недопустимо обойтись без компенсации для графа Люксембургского и герцога Бургундского.

- Об этом я не спорю, епископ. Что же касается названных Вами сумм, они несоразмерно высоки.

- Просто до смешного высоки, - проворчал Уорвик.

- И все же о них следует вести переговоры. Поскольку инквизиция имеет интерес прояснить дело с точки зрения ереси, стоит подумать о том, чтобы пойти на расходы.

Вздохнув, Кошон поднял и опустил руку. Парижская инквизиция нищая, она с трудом может оплачивать гонорары профессоров, привлекающихся к участию в процессах. Если же герцог будет настаивать на том, чтобы инквизиция выплатила ему компенсацию, то она вообще вряд ли сохранит какие-то капиталы. Кошон говорил мягко и смиренно, заранее рассчитав воздействие своих слов, и оно не замедлило проявиться.

Уорвик вскочил, как разъяренный лев. Неужели епископа так мало интересуют дела Англии? Речь ведь идет не просто о том, чтобы сжечь на костре или утопить обычную преступницу. Может быть, он забыл, что натворила эта женщина? Взяла в плен лучших полководцев, привела к коронации жалкого бастарда, отвоевала у Англии полстраны и сделала французов такими строптивыми! Черт побери, неужели епископ Бове не видит, что здесь что-то нечисто? Неужели епископ Бове не знает, чего требует святое дело веры?

Бедфорд задумчиво и властно махнул рукой. Совершенно неумно подчеркивать, насколько интересы Англии зависят от помощи Церкви. Но, будучи доведен до белого каления, Уорвик уже не мог успокоиться. Это был могучий великолепный рыцарь, он представлял Англию на Констанцском Соборе, ездил в Святую Землю и встретился в Кале с императором Сигизмундом, когда тот привез в подарок Генриху сердце святого Георгия. Стыд за то, что какая-то ведьма угрожает славе и законам Англии, вот уже несколько месяцев разжигал его гнев.

- Ее нужно судить перед всем миром! Пусть вся Франция, весь христианский мир знают, что французам помогал сатана, что победа Карла не что иное, как дьявольское наваждение, а его коронация - дело рук нечистого. Вот ваша задача, только вы сможете сделать из этого судебный процесс, ибо у вас есть полномочия решать, кто от Господа, а кто от дьявола. Церковь должна вынести приговор! Что после этого останется делать нам, мы знаем.

Под словесным фейерверком Уорвика Кошон молчал, глубоко погрузившись в свои мысли.

- В этом деле я сделал все, что мог, - скромно сказал он. - Теологи Сорбонны, на мой взгляд - который совершенно совпадает с Вашим, граф Уорвик, - абсолютно убеждены в одном. Инквизиция готова к действиям. Пока мы с самого начала заодно. Конечно, подготовка к судебному процессу, которого, к моей радости, желаете и Вы, займет еще некоторое время. Необходимо собрать показания свидетелей, заключения экспертов и тому подобное, мне потребуются сотрудники, а кроме того, какой-нибудь фонд для моих поездок и прочих расходов...

- Хватит об этом, - прервал его герцог. Важно, прежде всего, поскорее начать процесс, и чтобы Жанна находилась в руках англичан во избежание побега или вмешательства Карла. При этом следовало бы вернуться к исходному пункту. Если инквизиция не может взять на себя расходы, то нужно предложить герцогу Бургундскому половину затребованной суммы, пять тысяч турнезских фунтов, а дело герцога Бургундского - договориться с графом Люксембургским. Во всяком случае, он не может сразу сказать, в состоянии ли королевская казна внести всю сумму или же только какую-то ее часть.

Для епископа Кошона выдалось беспокойное лето.

Герцог Бургундский расхохотался ему в лицо, как только он предложил свою сумму, граф Люксембургский вообще не захотел видеть его, и никто точно не знал, где находилась Жанна. Он вернулся в Руан, чтобы получить новые указания; тем временем были отправлены послы, чтобы на местах записать необходимые свидетельские показания - устные показания, согласно каноническому праву, не имели юридической силы. Затем главы инквизиции снова стали жаловаться Генриху, "королю Франции и Англии", на то, что Дева еще к ним не доставлена, а ведь "мудрейшие доктора, ученейшие умы" уже готовы вести судебный процесс по ее делу. Когда он приезжал в Руан, английские господа упрекали его, что он проявлял слишком мало рвения ради такого благого дела, и при этом все время утверждали, что цена в десять тысяч фунтов была бы чрезмерной. Его расходы тоже росли. Много раз он должен был обращаться к своим покровителям, и если бы не Уорвик, ему бы пришлось самому оплачивать счета на семьсот шестьдесят пять турнезских фунтов: пыл Уорвика, однако, не ослабевал, он был тем фундаментом, на котором Кошон воздвигал свои сооружения. Бедфорда же занимало совсем другое: он хотел короновать своего подопечного в Париже, если уж Реймс недосягаем: он приказал собрать новые экспедиционные войска в Англии, чтобы компенсировать поражения прошедшего года, а кроме того, желал, чтобы его имя в связи с процессом фигурировало по возможности меньше. Но Уорвик, наоборот, только и думал о "ведьме": предание ее проклятию вернуло бы Англии незапятнанную честь и обратило бы превосходство Карла в ничто. К тому же он обещал Кошону в награду за его дела освободившееся место епископа Руанского.

Жанна томилась в плену в небольшой круглой комнатке в верхнем этаже башни Боревуар. Графиня Люксембургская следила за тем, чтобы она не голодала и каждый день могла слушать мессу в часовне. Она, жена ее племянника, а также его приемная дочь - всех троих звали Жаннами - принесли ей сукно, чтобы она сшила себе юбку, как подобает порядочной девушке. Но здесь Жанна, во всем остальном такая нежная и уступчивая, проявила упрямство. Еще "не настала пора" для нее надевать женское платье, Господь этого не велел. Старой герцогине Люксембургской такой ответ был совершенно непонятен, и она обсудила его с Никола де Кевилем, аббатом из Амьена, который был послан неизвестно кем, чтобы испытать девушку.

- Боюсь, что Жанна в общении с наемниками забыла о манерах, приличествующих женщине. Волосы отрастут: от меня она не получит ножниц. Но со своими ужасающими штанами она не желает расставаться, - пожаловалась графиня.

Аббат покачал головой.

- Эта девушка - превосходная христианка.

Ладно, Кевиль слушал ее исповедь; должно быть, он в этом разбирается. Но проблема с одеждой оказалась ему непонятной, что ж, тогда ее решит она, графиня Люксембургская.

Конюший Жанны д'Олон также уже несколько дней находился в плену, и графиня Люксембургская поднималась по крутой лестнице, чтобы присутствовать при его свидании с Жанной. Нельзя сказать, что Жанну в этом замке непрерывно посещали мужчины. Д'Олон чуть не разрыдался, когда встретился с Жанной, и держался с ней почтительно, как со знатной госпожой. На вопрос о ее настроении она махнула рукой и, в свою очередь, спросила о пленных братьях и судьбе города Компьеня.

- Ах, Дева Жанна, - пожаловался д'Олон, - англичане грозятся, когда войдут в город, перебить всех его жителей, вплоть до малолетних детей.

На это Жанна ответила, как всегда скромно и мило, но с твердостью, на которую графиня обратила внимание:

- Нет, д'Олон, ни один город, переданный Царем Небесным в руки нашего короля, не будет у нас отобран. Компьень получит помощь еще до дня святого Мартина.

Казалось, д'Олон утешился, а графиня думала о том, что услышала пророчество. Но лето выдалось долгое и жаркое, а графиня была стара. В эти смутные времена люди не особенно дорожили своей жизнью, и если пожилой человек заболевал, он без терзаний менял темную землю на лучший потусторонний мир. Когда деревья еще стояли зеленые, у Жанны Люксембургской случилось странное головокружение, затем начались боли в животе, так что после соборования ей пришлось передать племяннику, чтобы он немедленно приходил. Когда он пришел, она лежала в своей постели с искаженным от боли лицом и с глазами, которые уже смотрели в иной мир.

- Пообещай, что ты не продашь Жанну, - прошептала она.

Жан Люксембургский обещал сделать все, чего бы она ни пожелала, но ее рука, ищущая в воздухе его лоб, чтобы перекрестить, упала без сил, и ночью графиня умерла.

После этого в Боревуаре стало тихо и печально. Хотя молодые графини вели себя так же, как и тетя, они не имели опыта в житейских делах, и когда в замок приехал рыцарь по имени Эмон де Маси, как он сказал, по поручению англичан, они впустили его в башню и даже позволили остаться наедине с пленницей, ибо он пригрозил гневом короля Генриха. Амьенский аббат, не подозревая ничего дурного и справедливо негодуя по поводу того, что Жанну называли ведьмой, рассказал одному из священников о своей поездке в Боревуар, и в конце концов на след напал Кошон.

Эмон был ловким человеком, сведущим во всех искусствах, которые нравились женщинам, он неминуемо достигал цели, играя на разных струнах таких, как сострадание, покровительство и, наконец, любовь. Жанна безучастно слушала его, но, когда Эмон однажды сел к ней на скамейку и захотел обнять, он понял, что она, молодая и девственная, плененная и несчастная, оказалась глуха к языку мужской любви. Средневековье знало о таких натурах и приписывало им необыкновенные силы: лишь наше время оставило за собой право считать Жанну несозревшим ребенком. Многие биографы, напротив, отметили, что поведение Эмона содержит еще одно доказательство, что Жанна д'Арк обладала женским очарованием. Независимо от того, было ли это проявление любви искренним или наигранным, Эмон де Маси не обиделся на отказ. Двадцать пять лет спустя он мужественно, не щадя себя, свидетельствовал в ее пользу.

Эмон, как и д'Олон, не подозревал, что именно в эти недели в душе Жанны происходила совсем другая борьба. Как-то вечером, когда охранник посмотрел в окошечко, комната оказалась пуста, а Дева исчезла. Спотыкаясь, он сбежал вниз по лестнице и стал кричать на весь замок, люди зажгли факелы, а затем помчались в парк искать ее. От ужаса у всех тряслись поджилки. Оседлали лошадей, даже д'Олон стремился помочь в поисках. На каменном полу под башней он наткнулся на что-то мягкое и закричал, чтобы ему принесли факел. У его ног лежала Жанна, недвижно, как мертвая. "Эй! На помощь!" Он посмотрел вверх, над ним было окно той самой комнатки: должно быть, Жанна выпрыгнула оттуда.

Ее бережно отнесли на кровать. Она дышала, и казалось, что ни руки, ни ноги сломаны не были, но лишь спустя несколько часов Жанна пришла в себя.

- Где я? - растерянно спросила она.

- В Боревуаре. Вы хотели убить себя, Дева Жанна?

Она стонала от боли и долго не могла отвечать. Открыв глаза, она посмотрела на д'Олона так, что у того от сострадания замерло сердце.

- Нет, я вручила себя Господу и просто хотела уйти. Я не хочу продолжать жить, когда столько хороших людей перебито под Компьенем. Также я не хочу быть проданной англичанам, лучше пусть я умру.

Д'Олон удивился: разве она не предсказывала, что Компьень будет освобожден еще до дня святого Мартина?

- Это Вам Ваши советники повелели выпрыгнуть из окна?

Ее несчастное, опухшее лицо стало еще более отчаявшимся.

- Нет, святая Екатерина каждый день мне это запрещает. Она говорит, что Господь спасет Компьень. Я просила: если Господу будет угодно помочь Компьеню, то мне тоже хотелось бы там быть.

Никогда еще д'Олон не слышал, чтобы она говорила так бессильно и беспомощно.

На протяжении трех дней Жанна ничего не ела и не пила, но затем она сказала, что святая Екатерина ее утешила, и стала быстро поправляться. За четырнадцать дней до святого Мартина охранники рассказали ей, что французы освободили осажденный Компьень.

Современники Жанны считали этот прыжок из башни высотой шестьдесят футов кто делом рук дьявола, кто чудом Господним. В наши дни специалист ортопед сказал бы, что, если принять во внимание молодость Жанны, ее здоровье и телосложение средневековой крестьянки, то прыжок с двадцатиметровой высоты не обязательно должен был быть для нее опасным. Другие утверждают, что она не прыгнула, а привязала простыни к канату, которые разорвались, когда она лезла.

Произошло это в октябре. Жан Люксембургский жил в лагере Филиппа Бургундского, он участвовал во всех стычках с французами, вспыхивавших то тут, то там, но когда у него выдавалось свободное время, он приезжал в Боревуар и сам следил за своей пленницей. До сих пор не было вестей от Карла, все более угрожающими становились приказы из Руана. Два или три раза в лагере появился Кошон. Сумма, запрошенная им, была, в конце концов, снижена до восьми тысяч фунтов. Но оставалось обещание, которое Жан дал умирающей тете, оставались ее страшные слова о тридцати сребренниках.

Погожим ноябрьским днем он распахнул дверь в комнату Жанны.

- Жанна, я освобожу Вас, если только Вы пообещаете больше не участвовать в борьбе. Девушка стояла перед ним.

- Во имя Господа, Вы издеваетесь надо мной. Я знаю, что Вы не хотите и не можете освободить меня.

- А если бы я все же это сделал? Она посмотрела мимо него удивительно спокойными глазами.

- Я знаю, что англичане приговорят меня к смерти. Они думают, если я буду мертва, то им достанется Франция. Но даже если бы годонов было на сотню тысяч больше, они не смогли бы поработить Францию.

Жан Люксембургский не нашел ответа. Он ушел и, не отдавая отчета в своих действиях, поклонился ей, прежде чем закрыть дверь. Ему довелось увидеть ее после этого только один раз, в день, когда он едва не потерял рассудок.

В тот же самый месяц для французов, живших в английской Нормандии, был установлен особый налог: нужно было собрать десять тысяч турнезских фунтов, чтобы выкупить ведьму. Собрали восемь тысяч фунтов, две тысячи добавил Уорвик из английских средств. С этой суммой епископ Кошон приехал в лагерь герцога Бургундского.

К тому времени Жанну уже увезли из Боревуара. От Карла не приходило ни писем, ни вестей, что было не понятно ни тогда, ни сегодня. Ни в те месяцы, ни позднее он не предпринял ни одной попытки освободить девушку, которой был обязан всем. Карл действительно покрыл себя "несмываемым позором мерзкой неблагодарности", как писал ему старый воспитатель.

Жан Люксембургский не находил иного выхода из своего плачевного финансового положения кроме продажи девушки. Но он больше не хотел видеть Жанну и приказал отправить ее в Аррас, в бургундскую тюрьму. В ноябре он получил деньги. Лионнель де Уэмдонн, чей лучник взял девушку в плен, получил годовое жалованье в размере двухсот фунтов; нам известно также, что и богатому герцогу Бургундскому досталась затребованная им доля, - лишь лучнику пришлось довольствоваться "чаевыми". Как бы там ни было, продажа состоялась.

Через Кротуа, Э, Дьепп Жанну доставили в Руан накануне Рождества 1430 года.

Сто профессоров

Деньги за добычу были уплачены. Теперь речь шла о самой добыче. Для Англии девушка представляла государственный интерес, ибо в тот момент Жанна д'Арк олицетворяла Францию. Недостаточно было просто казнить ее тело, следовало еще уничтожить ее дух. Полномочиями осуществить это перед лицом Франции, перед лицом Англии, перед лицом всего христианского мира обладала только Церковь. Только она могла вынести законное решение в последней инстанции, кто от Бога, а кто - от дьявола. Если бы церковный суд объявил, что Жанна д'Арк сражалась, побеждала и привела к коронации французского дофина при помощи дьявола, то все было бы поставлено под удар: коронация Карла, освобожденная территория и вера народа. Суд мог бы подтвердить пошатнувшиеся притязания Англии на Францию в глазах всего христианского мира. Итак, Англия ожидала приговора суда. Но высшие церковные сановники Европы занимались в Базеле разрешением гораздо более важного вопроса о путанице с панами. Среди них были и такие видные богословы, которые отнюдь не желали склоняться перед диктатом герцога Бедфорда. И все же инквизиционный суд в Париже обладал церковными полномочиями по вынесению приговоров еретикам: служители этой инквизиции зависели от государственного могущества Англии, ведь Париж подчинялся английскому командованию. Это был один-единственный благоприятный момент, и Бедфорд понял, что его следует использовать как можно разумнее и быстрее.

Генрих VI известил в своем послании, которое, конечно, было написано его дядей: так называемую Деву следует передать церковному правосудию, а Пьер Кошон, епископ Бове, должен быть главным судьей на этом процессе. Бедфорд приказал войскам приблизиться к Парижу на случай, если вспыхнет восстание.

Начиналась неравная борьба между крестьянской девушкой, которая не отличала "а" от "б", и сотней ученейших профессоров первого университета мира; неравная борьба между мужчинами, живое мировоззрение которых окаменело, превратившись в неподвижный закон, и девушкой, своими собственными силами читавшей по Книге Господней; между людьми, которые, будучи воплощением земной мощи, действовали из страха перед земными властями, и существом, лишенным всяческой земной поддержки, но черпавшим силу из областей, не принадлежащих к этому миру. То, что здесь решалось, лишь на поверхности было борьбой Англии за ее господство во Франции; в действительности же речь шла о наступлении новой эпохи для христиан.

На последнюю из тринадцати святых ночей, опустившихся над Руаном, выпал девятнадцатый день рождения девушки Жанны.

Она сидела в башне герцогского замка, может быть, даже в специально изготовленной клетке из железных прутьев, где в первые недели ей можно было только стоять, с кандалами у шеи, на руках и ногах. Что касается подробностей ее страшного заключения, то разные источники значительно отличаются друг от друга в этом вопросе, ибо впоследствии хронисты не были склонны к раскрытию всей правды. Во всяком случае, день и ночь английские наемники подглядывали за ней, издевались, а по некоторым источникам - даже мучали ее. Разумеется, держать Жанну под мирской охраной было нарушением закона, ибо обвиняемому Церковью полагалась церковная охрана и к тому же одного пола с заключенным, но англичане этого не позволили. Жанна была не обыкновенной женщиной, а существом, пользовавшимся магическими силами, как бы то ни было, Катрин де Ла-Рошель - сама оказавшаяся в Париже и заподозренная в колдовстве - предупреждала, что в какую бы трудную ситуацию ни попала Жанна, дьявол поможет ей из нее выскользнуть. Уорвик оказался коварнее черта.

Всегда считалось неприличным для посетителей-мужчин в любое время дня лицезреть мучения жертвы-женщины, но Уорвик и его люди, даже Бедфорд и маленький король подали дурной пример и появлялись у нее в камере. Так же постыдно - хотя эта хитрость уже использовалась в деле с альбигойцами, - что наняли клирика, который представился другом Жанны и сообщал ей фальшивые новости из Домреми. Казалось, Жанна ему верила, поскольку он был священником, и исповедовалась ему. Но исповедь не выявила ничего, что для писца, спрятавшегося за дощатой стенкой, могло бы показаться важным. Это, однако, были лишь незначительные попытки, которые епископ Кошон считал целесообразными, чтобы сломить у пленницы волю к сопротивлению. Процесс должен был состояться по всей форме, и тем большим оказалось бы его воздействие.

Пленнице были дозволены только вода, хлеб и кое-какая скудная пища едва ли Жанна ела что-то еще. Но освященной гостии, значившей для нее больше, чем просто питание, ей не давали. Тело Господне - не для чертовой потаскухи.

Кошон собрал все, что только удалось собрать: высказывания и письма, мнения богословов-экспертов, сообщения пленной и военные доказательства. Он тщательно подобрал себе сотрудников и заседателей, и от главного инквизитора Франции, который сам, к сожалению, отсутствовал, получил неограниченные полномочия "ножом вырезать болезнь ереси, подобно раку свирепствующую в теле больной". Были приглашены аббаты ученейших орденов: доминиканского, францисканского; образованнейшие господа Руана, субинквизитор Нормандии, более ста докторов, лиценциатов и профессоров богословия, юриспруденции и философии, все они имели духовный сан и, само собой разумеется, подбирались по принципу отсутствия враждебности к английским завоевателям.

Но не был выслушан ни один свидетель защиты. И не было предусмотрено оказать Жанне какую бы то ни было судебную поддержку. Когда процесс уже продолжался более месяца, Жанне предложили выбрать "советника", но только из присутствовавших заседателей. Она отказалась. Девятнадцатилетняя девушка в полном одиночестве вела защиту, и не только самой себя, но и короля, и дела Франции.

Прошло два месяца с тех пор, как Жанну привезли в Руан, два месяца она была закована в кандалы: испытывала непрерывные муки под глумливыми взглядами и наглыми руками, беспомощная, молчаливая и осознавшая неизбежность своей судьбы.

Наступило 21 февраля 1431 года, было восемь часов утра.

- Эй, вставай! - закричал грубый голос. Со скрежетом открылась дверь в камеру, на которой висело три замка, Жанне расковали ноги и столкнули ее вниз по лестнице. Ноги не слушались, свет причинял боль глазам, у нее кружилась голова. Длинные коридоры, новые лестницы, множество дверей. И, наконец - какое блаженство она ощутила! - легкий запах фимиама, комната в часовне, освещенная свечами. Жанна посмотрела на алтарь и захотела преклонить перед ним колени. Только тогда она обнаружила, что алтарь пуст, а справа и слева на церковных стульях, поставленных длинными косыми рядами, сидят мужчины в сутанах, в черных и белых рясах. Сорок три пары любопытных глаз уставились на нее, ту, про которую епископ Кошон сказал, что она сидит в темнице как небольшая горстка смертной плоти.

Эта "небольшая горстка" оказалась существом в рейтузах и пажеском камзоле, но с телом женственным и прекрасно сложенным. Волосы, теперь ниспадавшие на плечи, окаймляли бледное, на редкость милое лицо, глаза смотрели ясно и мужественно. Она встала в центре комнаты, сложив руки, закованные в кандалы.

- Нужно позволить ей сесть, а то она может оказаться без сил, прошептал молодой доминиканец Изамбар своему соседу. Тот покачал головой, взглянул на Кошона и в знак предупреждения поднес палец к губам.

Епископ Кошон, сидя на высоком церковном стуле с роскошной резьбой, гордо поднял свою величественную голову и открыл заседание.

- Известная женщина, обыкновенно называемая Девой Жанной, которая была взята в плен на территории нашей епархии Бове, передана нам нашим благородным христианским государем, королем Франции и Англии, по подозрению в суеверии. Мы, епископ Бове, изучив ее деяния, позорящие нашу святую веру не только во Французском королевстве, но и во всем христианском мире, постановили предать Жанну нашему суду с тем, чтобы допросить ее относительно вопросов веры, которые ей будут предложены.

Кошон сделал паузу, со своего возвышения он посмотрел на стоявшую девушку.

- Жанна, ты, которая здесь присутствуешь, от всего нашего милосердия мы требуем от тебя говорить только чистую и полную правду, чтобы этот процесс во имя сохранения и возвышения католической веры и с благодатной помощью Иисуса Христа, Господа нашего, Чье дело мы представляем, быстро продвигался вперед и твоя совесть была бы очищена. Итак, поклянись, положив два пальца на Евангелие, говорить только правду.

В комнате стояла тишина, лишь скрипели по пергаменту перья двух писцов, они также были духовными лицами. Старшие судьи равнодушно смотрели перед собой, молодые бросали стремительные взгляды на девушку, а затем опускали головы. Тусклый свет февральского солнца преломлялся в небесной голубизне и рубиново-красном цвете великолепных окон.

- Я не знаю, о чем Вы меня собираетесь спрашивать, - раздался голос девушки - голос, о котором Жиль де Рэ, знаток голосов, говорил, что никогда не слышал ничего подобного. Он звенит, как серебряный колокольчик, призывающий на молитву, подумал доминиканец Изамбар, сидевший в последнем ряду. - Вы можете задавать мне вопросы о таких вещах, про которые я Вам ничего сказать не могу.

- Поклянешься ли ты говорить правду обо всем, что касается веры, если ты это поймешь?

-Я охотно буду говорить об отце и матери и обо всем, что я сделала с тех пор, как ушла от них. Но что касается моих вдохновений, которые я получаю от Господа, о них я не говорила ни с кем, за исключением моего короля. Я о них не расскажу ничего, даже если Вы мне отрежете голову. Мои голоса приказали мне молчать.

- Делай, что я тебе говорю. Поклянись в отношении веры.

Один из господ протянул ей требник, она преклонила колени и положила на него обе руки в кандалах.

- Об этих вещах я клянусь говорить правду, во имя Господне.

Только теперь Кошон подал ей знак сесть на приготовленную для нее скамью.

- Как тебя зовут?

- На моей родине меня называли Жаннеттой. С тех пор, как я приехала во Францию, меня стали звать Жанной.

- Место твоего рождения?

- Я родилась в Домреми.

- Как зовут твоих родителей?

- Отца зовут Жакоб д'Арк, а мать - Изабель Роме.

Кошон спросил, когда она крестилась и кто ее крестил; его интересовали имена ее крестного отца и крестной матери, затем он спросил, сколько ей лет.

- Девятнадцать.

- Какие молитвы тебе известны?

- "Отче наш", "Богородица" и "Верую". Никаких других молитв я не знаю.

- Расскажи "Отче наш"! - считалось, что одержимые дьяволом не могут произносить священных слов. Все в ожидании смотрели на нее. Сможет ли Жанна молиться?

- Если Вы пожелаете выслушать мою исповедь, то охотно.

- А в противном случае нет?

Жанна молчала. Она покачала головой: нет. Делать было нечего. Кошон бросил на судей многозначительный взгляд.

- Мы запрещаем тебе убегать из твоей тюрьмы, ибо обвиняем тебя в суеверии. Ты это обещаешь?

- Если бы я могла убежать, то никто меня не упрекнул бы в каких-либо преступлениях против веры.

Кошон поднял брови, а затем подумал, что против такой логики трудно что-либо возразить.

- Ты на что-нибудь жалуешься?

- Да. На то, что мои руки и ноги держат в кандалах.

- В других местах ты уже не раз пыталась бежать, поэтому приказали тебя заковать.

- Правильно, я действительно хотела бежать и сделала бы это даже сегодня. Каждый пленный имеет право бежать.

Кошон не намеревался в тот день затягивать заседание. Он спросил лишь о подробностях ее ухода из Домреми, о ее прибытии в Шинон, затем посмотрел на коллег и сделал знак стражникам отпустить девушку. Трое англичан должны были поклясться в том, что будут наблюдать, чтобы ни один человек не посетил девушку в заточении, таков приказ епископа.

На следующий день, в четверг, она предстала перед судьями во второй раз и должна была снова клясться. Сегодня епископ Кошон поручил допрос Жану Боперу, доктору богословия из Сорбонны. Это означало, что говорить должен был не он один; кроме того, на Бопера можно было положиться, он знал, чего хотел. Один из его рукавов был пуст: Бопер потерял руку в схватке с грабителями.

- Я уже вчера поклялась, этого достаточно, - ответила Жанна.

Жан Бопер проглотил этот ответ, но разве вчера Кошон не пропускал многого мимо ушей?

- Обучена ли ты какому-либо ремеслу или искусству?

- Да, шить и прясть. Что касается этого, я не уступлю ни одной женщине из Руана.

- Что ты делала дома?

- Помогала по хозяйству.

Доктор Бопер планировал не останавливаться долго на подробностях, а сразу перейти к основному.

- Каждый ли год ты исповедовалась в грехах?

- Да. Господину приходскому священнику, а когда он был занят, то какому-либо другому

- Когда ты в первый раз услышала свои голоса?

- Когда мне было примерно тринадцать лет, около полудня, когда я находилась в отцовском саду... Я услышала их справа, со стороны церкви. Там было большое сияние.

Бопер наклонился.

- Как ты могла заметить сияние, если оно было сбоку?

Услышала ли что-нибудь Жанна? Она молчала.

- В каком обличье предстал перед тобой голос?

Бопер был образованным богословом, он знал, что сверхъестественные явления можно не только слышать, но и видеть.

- Это был архангел Михаил. Сначала я не знала его имени... Голос два или три раза призывал меня идти во Францию, к королю... пока я совсем не ушла из дома. Я должна была отыскать капитана Бодрикура, чтобы он меня сопровождал, и мне требовалось найти коня. Я была бедной девушкой, и денег у меня не было. В Вокулере я познакомилась с капитаном, голос сказал мне, что это он. Дважды он мне отказал, лишь на третий раз предоставил людей в мое распоряжение.

- Значит, именно тогда ты впервые надела мужское платье - и по чьему совету? - теперь спросил Кошон. Она покачала головой.

- Спрашивайте дальше.

В этом пункте следовало быть непреклонным.

- Это какой-нибудь мужчина тебе посоветовал? На лице Жанны появилось подобие улыбки.

- За это не несет ответственности ни один мужчина.

- Это тебе посоветовали твои голоса?

- Я полагаю, что мои голоса давали мне хорошие советы.

Кошон посмотрел на Бопера взглядом, который говорил: вот видишь, как следует поступать, если что-то нужно выведать. Почтенные ученые зашептались, склонив головы, то тут, то там к старческому уху прикладывали ладонь, чтобы лучше расслышать нежный голос. Маншон и Колль, оба священники, служившие писарями, быстрее заскрипели перьями по пергаменту.

- Когда я прибыла к королю, то узнала его по подсказке моих голосов. Я сказала ему, что меня послал Господь освободить Орлеан и привести его к коронации.

- Когда голоса указали тебе на короля, не видела ли ты там какого-либо сияния? - из хитрости был задан этот вопрос или же из любопытства? Карл VII - враг Англии, и увидеть Божью помощь на его стороне означало государственную измену.

- Простите меня, позвольте мне пропустить это. Но перед тем, как мы с королем двинулись к Орлеану, мне неоднократно были явления разных лиц, от которых я получала указания.

- Какие явления и указания получил твой король?

- Этого я Вам не скажу. Пошлите за королем, и он Вам ответит, - король не мог найти лучшего адвоката, чем эта девушка, защитить которую он сам не сделал ни малейшей попытки.

- Ты часто слышишь твои голоса?

- Не проходит и дня, чтобы я их не слышала. Я давно бы уже умерла, если бы они меня не утешали.

- Какими словами они тебя утешают?

- Обычно они мне говорят, что меня освободит великая победа. Или же так: будь спокойна, принимай все как есть, в конце концов ты окажешься в раю.

- Когда же, по-твоему, ты будешь на свободе? - поспешил спросить Бопер; было важно поймать ее на несбывшемся пророчестве.

- Это не должно Вас касаться. Я не знаю, когда я буду на свободе.

- В тюрьме ты тоже слышишь голоса? - речь шла об инспирациях, и судьи готовы были задавать любые вопросы для установления всех "что" и "как".

- Да.

- Когда ты в последний раз ела или пила?

- Вчера после полудня.

- А когда ты в последний раз слышала свои голоса?

- Вчера - и сегодня.

- В котором часу?

- Рано утром, затем к вечерней молитве, а в третий раз - когда колокола звонили к "Богородице", - это было сказано с такой осознанностью и уверенностью, как если бы человек в абсолютно здравом уме отвечал, когда он в последний раз исповедовался.

- А вчера?

- Когда я спала. Голос разбудил меня. Кошон спросил:

- Коснулся ли голос твоей руки, чтобы разбудить

тебя?

- Он меня вообще ни разу не коснулся.

- Он в этой комнате?

- Нет, не думаю, но в замке.

- Что он говорит?

- "Отвечай мужественно, Господь тебе поможет", - Жанна посмотрела в лицо Кошону, человеку, в чьих руках находилась ее жизнь, и некоторое время казалось, что они поменялись ролями. - Вы говорите, что Вы мой судья. Обратите внимание на то, о чем Вы спрашиваете. Ибо, в действительности, это я послана Господом, а Вы подвергаетесь опасности!

Никто не осмелился поднять глаз. Кошона, уполномоченного инквизиции и английского короля, оскорбила ведьма! Но Кошон продолжал вести допрос, словно Жанна не обидела ни его, ни остальных в этой комнате. Пусть юноши учатся на его примере: дьявол не в силах оскорбить праведника.

- Эти голоса никогда не меняют своих мнений?

- Мне не приходилось слышать, чтобы они говорили двусмысленные вещи.

- Эти голоса запретили тебе говорить все? Ты думаешь, Господу не понравится, если ты скажешь правду?

- Голоса говорят мне вещи, касающиеся короля, а Вам я их не скажу.

- Разве ты не можешь отослать свои голоса к королю?

- Не знаю, послушаются ли меня голоса, но если Господу будет угодно, Он Сам известит короля, и я бы в этом случае только обрадовалась.

- Почему голоса сообщают о короле тогда, когда ты находишься рядом с ним?

- Не знаю, вероятно, такова воля Господня.

- Были ли у тебя какие-либо иные явления, подобные твоим голосам?

- Я не обязана отвечать Вам на этот вопрос.

- Есть ли у твоих голосов лица и фигуры? - он подумал о дьявольской роже, должна же она появиться хотя бы раз!

- Пока об этом я Вам ничего не скажу. Дайте мне, пожалуйста, отсрочку. Я помню, маленьким детям говорят, что людей часто вешают за правду.

Судьи откашлялись, один из монахов высморкался, в рядах послышался смешок. Эта девушка, вероятно, может одурачить любого богослова. Но епископ Кошон не задумался ни на секунду.

- Считаешь ли ты, что продолжаешь получать благодать Господню? спросил он высокомерно. Этот вопрос касался жизни и смерти, и некоторые судьи невольно нахмурились. Как можно задавать простой девушке вопросы, не содержащие в себе ничего, кроме ловушки? Ни один ученый не смог бы выпутаться из такой петли, но Жанна ответила утвердительно: это в ней заговорила дьявольская гордыня, притом она не готова была в чем-то себя упрекнуть. "Смертельный вопрос", - нацарапал писец на полях протокола, а Изамбар, доминиканец, сидевший в последнем ряду, подал ей знак, что она не должна отвечать.

Но Жанна задумалась на столь же краткое время, как и Кошон, уверенной рукой, с обезоруживающей грацией, она отбила удар.

- Если я не получаю благодати, да осенит ею меня Господь. Если я ее получаю, да оставит Он меня в этом состоянии.

По рядам церковных стульев прошло нечто вроде вздоха облегчения, Бопер переглянулся с Кошоном, а тот кивнул. Бопер захотел узнать подробности о некоем дереве, растущем в окрестностях Домреми, под названием "волшебное дерево". Поблизости от него бьет источник, и народ говорит, что в обоих местах что-то нечисто.

- Да, - ответила Жанна, она собственными глазами видела, как больные лихорадкой носили воду из этого источника. Вылечились ли они от этого - ей не известно. Также она слышала от стариков, что вблизи большого дерева встречали фей. Она там никогда никаких фей не видела, а видела ли она их где-нибудь еще - не помнит. Конечно, вокруг того дерева она танцевала и пела, точно так же, как и другие дети, то есть, точнее говоря, больше пела, чем танцевала.

Известно ли ей пророчество Мерлина, что из того дерева появится фея и совершит чудо?

Да, ее уже об этом спрашивали, но подробностей она не знает.

Жанна сидела все еще в старых рыцарских штанах, они были потрепанные и в пятнах и могли только шокировать почтенных мужей. Волосы же успели отрасти до плеч, и возмутительная стрижка "под кружок" исчезла.

- Ты не желаешь носить женское платье? - спросил один из докторов. Возможно, в его словах прозвучало сердечное сострадание. Если бы она ответила, что желает, а мужское платье носит только из кокетства, то отпал бы небольшой пункт, по которому она обвинялась.

- Укажите мне, в какой одежде я должна ходить. Другой у меня нет. Я довольна одеждой, которая сейчас на мне, ибо Господу угодно, чтобы я ее носила.

Какое мнение можно было составить о девушке, которая лучше тридцати трех профессоров разбиралась в богословии, которая знала, что угодно Господу, что следует говорить и о чем молчать, которая не плакала и не раскаивалась, а на восьмом допросе держалась столь же твердо, как и на первом; которая даже противостояла искушению надеть новое платье? Казалось все более вероятным, что только дьявол может внушить такую гордыню. По поводу же костюма некоторые из судей придерживались иного мнения. Разве Фома Аквинский не учил, что женщина по разумным соображениям может носить мужскую одежду? У девушки, видит Бог, достаточно было причин не снимать рейтуз и в полевой обстановке, и теперь, под наблюдением стражников.

Поскольку на протяжении трех месяцев состоялось пятнадцать заседаний суда, в конце концов, не осталось вопроса, который не был бы уже многократно обсужден, начиная с того, что ее отцу Жакобу д'Арку приснилось, как дочь убежала с солдатами, и кончая поклонами, которыми Жанна приветствовала ангелов и святых. Она пересказала эпизоды битв с точностью до мельчайших подробностей, ее допросили о так называемом воскрешении в Лани, о пропавшем мече из Фьербуа и о ее намерениях совершить самоубийство, то есть о прыжке из боревуарской башни. Интересовались деталями появления "Женщины в белом" в Бурже, спрашивали о расстоянии, разделявшем ее и короля при беседе, а также о запахе ангелов. Она ответила отрицательно на вопросы, может ли она с помощью ясновидения найти потерянную вещь и пишет ли ей какой-либо ангел письма. Она промолчала, когда спросили о росте, телосложении, возрасте и одежде архангела Михаила, но подтвердила, что верует в него так же, как и в Страсти Господа ее Иисуса Христа.

Каждый день за столами в трактирах и перед закрытыми дверями суда передавали сплетни, касающиеся утренних или вечерних допросов, хотя присутствовать на них имели право только духовные лица, само собой разумеется, не болтавшие лишнего. А может быть, были и такие, кто болтал? Во всяком случае, новости с процесса каким-то непостижимым образом распространялись повсюду, и в городе стали беспокоиться: а что если судьи ошибаются? А вдруг упорство девушки не от дьявола, а от Господа? И почему, если она дьявольская потаскушка, (она до сих пор остается девственницей? В Средние века это понятие воспринимали буквально. Но девственность Жанны была доподлинно известна, осмотр, произведенный герцогиней Бедфорд, опроверг любые сомнения.

Уорвик, день за днем получавший сообщения с процесса - несмотря на свой ранг, он имел право присутствовать на заседаниях суда только от случая к случаю, - поехал в сопровождении нескольких своих рыцарей вниз по течению Сены, чтобы насладиться первым чудесным весенним днем.

- Процесс для меня слишком затянулся, - сказал он. - Я полагаю, что не должен был выплачивать попам столь высокое ежедневное денежное содержание. Двадцать су в день - со временем это стало бы кругленькой суммой. Случай ясен как день: девица служит дьяволу. Она умнее, чем четыре дюжины клириков, и мужественнее, чем полк. Черт побери, меня невозможно упрекнуть в том, что я не знаю женщин, но если бы это была настоящая женщина, не хотел бы я, чтобы она мне досталась! Что Вы на это скажете, доктор Маколей?

Он обернулся к юристу, ехавшему слева от него, это был тот самый юрист, который ночь напролет спорил с каноником Гейером о "французской сивилле".

- Полагаю, Жанна совершила одну-единственную ошибку. Ей не следует говорить: я знаю, что мои голоса принадлежат архангелу Михаилу или тому или иному святому, но она должна говорить: я полагаю, что это те или иные голоса. Ибо тогда - формально - ей не могли бы подстроить никакую западню, Вы понимаете, со стороны инквизиции.

Уорвик сегодня был в благодушном настроении.

- О, доктор, как хорошо, что Вы не французский клирик, а английский юрист. А Вы, капитан Бэкстон, что считаете Вы? Я ценю военных людей, они ничего не читали, и головы у них не засорены.

Капитан выпрямился в седле и беспечно расхохотался.

- Клянусь Господом, девушка права. У этой Жанны есть лишь один недостаток: она не англичанка.

Десятое заседание суда началось 1 марта в восемь часов утра. У Кошона в руках были два письма, он положил их перед Жанной. Напрасно: она не знала грамоты.

- Вот письмо, написанное Жанне графом Арманьяком, где содержится вопрос, который из троих пап, ныне борющихся за престол святого Петра, подлинный. Давайте ее выслушаем, - обратился Кошон к своим заседателям. Жанна, которого из пап ты считаешь истинным?

- А разве их трое?

- Ты что, не прочла письмо графа Арманьяка? И разве ты не диктовала письма, лежащего перед нами?

- Я никогда не писала и не диктовала каких-либо писем о троих папах.

Письмо показали присутствовавшим, оно было подписано крестом, как чаще всего делала Жанна.

- Я за то, чтобы не обсуждать вопрос о виновности по данному делу, посоветовал Лемэр, заместитель инквизитора. Он появился на процессе совсем недавно, да и то лишь потому, что ему сообщили, что если он и впредь будет отсутствовать, господин епископ накажет его. С тех пор он угрюмо сидел рядом с Кошоном, мучаясь угрызениями совести. А Кошон ясно давал понять, что он нужен не из-за своих умственных способностей, а только из-за титула.

- Ты веруешь в папу? - спросил Лемэр, старательно избегая встречаться с девушкой взглядом.

- Я верую, что мы должны следовать господину нашему, папе, который в Риме.

Этот ответ не мог считаться умным, поскольку в Авиньоне находился антипапа, признававшийся французами законным. Вероятно, Жанна совсем ничего не знала об этой злосчастной путанице. Лемэр уклонился от этой темы и решительным жестом указал, что и другие тоже должны задавать вопросы. Его совершенно не устраивало быть чересчур замешанным в этом деле, оно ему не нравилось.

Четверо или пятеро господ одновременно попросили разрешения спрашивать, у каждого на языке вертелся вопрос, не дававший покоя.

- Пожалуйста, только по одному, - сказала Жанна с улыбкой, то тут, то там находившей отклик в благожелательных лицах. Лишь один Кошон мрачно глядел на собравшихся из-под кустистых бровей, пока все не затихло.

- Как могут обращаться к тебе голоса, если у них нет орудий речи?

- Это известно одному Господу.

- Говорит ли святая Маргарита по-французски?

- Для чего ей говорить по-английски, если она разговаривает не с англичанкой?

Удивленно вскинутые брови и смешки - но смешки на этот раз не над Жанной, а над бакалавром философии, задавшим последний вопрос: ведь если Господь не лишил его разума, то он должен знать, что язык потустороннего мира всякий раз переводится на язык слушающего. Это вполне логично и многократно документировано отцами Церкви.

Вопрос задал следующий из присутствовавших.

- В каком виде предстал перед тобой святой Михаил: был ли он нагим?

- Вы думаете, у Господа не во что его одеть? - последовал обезоруживающий ответ, и многие кивнули, как бы говоря "браво", но задавший этот вопрос удовлетворен не был.

- У него короткие или длинные волосы?

- Зачем ему подстригаться?

В процесс снова вмешался Кошон, ему казалось невыгодным передавать ведение допроса в другие руки.

- Сопровождало ли святого Михаила сияние, когда он предстал перед тобой?

- Там было много света, со всех сторон, как и полагается. Но он не подходит вплотную, - она смотрела на епископа совершенно серьезно, с полным знанием дела и скорее с сочувствием, чем с вызовом. Кошон заметил, что у Лемэра задрожали уголки рта, но продолжал придерживаться заранее избранной линии: поклепы нечистого не должны его ранить.

- Какие советы дают тебе твои голоса?

- На этот вопрос я уже Вам ответила восемь дней назад. Загляните в Вашу книгу.

Колль и Маншон, священники, ведущие протокол, полистали книгу, но ничего не нашли.

- Жанна, ты ошибаешься, - сказал Колль.

- Нет! - триумфально воскликнул Маншон. - Вот эта запись!

Девушка улыбнулась обоим:

- Если вы еще раз ошибетесь, я надеру вам уши.

Такой тон обвиняемой не подобал, Кошон с упреком покачал головой, но поскольку не смог придумать ничего существенного, строго сказал:

- Жанна, ты должна отвечать на все вопросы и говорить все, что тебе известно.

- Прежде чем все рассказать, я хотела бы просить вас отрубить мне голову.

- Все ли из твоих сторонников веруют, что ты послана Господом?

- Не знаю, веруют ли они. Но даже если нет, я все равно послана Господом.

- А если они в это веруют?

- Значит, они не обманываются.

Тома де Курсель, который, несмотря на молодость, был доктором богословия, ректором Сорбонны и гордостью факультета, захотел задать политический вопрос. Ом отважился спросить то, на что ни у кого не хватило смелости.

- Полагаешь ли ты, что англичане обречены? Жанна сидела прямо, но теперь еще больше выпрямилась.

-Залог поражения англичан - их поражение под Орлеаном, они потеряют всю Францию! Я знаю это по наитию и еще могу сказать, что произойдет это раньше, чем через семь лет. Я очень разгневана тем, что их владычество продолжается так долго, но то, что оно окончится, - могу сказать с полной уверенностью, с такой же, как вижу сейчас вас всех передо мной сидящих. Но ни день, ни час мне не известны.

Под той же самой крышей сидел Генрих VI Английский, сидел регент Бедфорд; на одном из церковных стульев сегодня сидел Бофорт, кардинал Уинчестерский, перед дверьми англичане выставили караул. Кто из собравшихся мог поднять глаза? Кошон пробормотал: "Неслыханно", а Лемэр и Бопер отвернулись. И все же Карл VII шесть лет спустя оказался в Руане.

Брат Изамбар, бледный доминиканец, то и дело подававший Жанне знаки, чтобы она молчала или продолжала говорить, осмелился задать первый вопрос, нарушивший тягостную тишину.

- Не хотелось ли тебе, Жанна, подвергнуться испытанию на Базельском Соборе? Там собралась вся христианская Церковь.

Теперь пришел конец терпению Кошона. Изамбар - простой монах, и ставит на карту весь процесс. Разве он все еще не знает, что главное как раз в том, чтобы все сделать самим, исключив вмешательство Собора? Кошон разразился кипучим гневом, повернувшись к Изамбару, из глаз его извергалось пламя. Кто смеет указывать на то, что существуют еще какие-то церковные учреждения, кроме Парижской инквизиции и Руанской коллегии?

- Так как здесь присутствуют только люди, представляющие английскую сторону, я охотно подверглась бы испытаниям на Базельском Соборе, - сказала Жанна,

- Молчи, к черту! - заорал Кошон, а затем повернулся к скамье для писцов: - Этого записывать не надо, это не имеет отношения к процессу! - он громко и тяжело вздохнул. И все же его возглас оказался занесенным в протокол. Но заседание после этого закрылось, и все обрадовались, поскольку в воздухе витало нечто зловещее, что могло стоить головы не одной только Жанне, но и многим другим.

В воскресенье, 4 марта, в доме епископа Кошона было много работы и мало досуга. Он пригласил к себе заседателей, и ни от кого из них не ускользнуло, что он недоволен. До сих пор в замковой капелле состоялось четырнадцать заседаний, вопросы и ответы были аккуратно записаны на толстом пергаменте, пронумерованы и переплетены. Теперь речь шла о том, чтобы, безукоризненно проведя доказательство, последовательно уличить обвиняемую в ереси. Уорвик однозначно проявил свое недовольство по поводу того, что клирики до сих пор не пришли к какому-либо заключению; Кошон же заверил его в ускорении судебного процесса, но подумал, что ему, к сожалению, слишком хорошо известно об отсутствии у судей единого мнения.

Кошон взял слово. В ответах этой женщины содержится дьявольщины больше, гораздо больше, чем предполагали до сих пор, она движима дьявольскими побуждениями и лишена какой бы то ни было благодати Духа Святого. Возьмем сначала вопрос об ангелах. Жанна утверждает, что тот, чей голос она слышала, является Михаилом, что она видела указанного архангела воочию, так же ясно, как судей в капелле, и что позднее его сопровождало все воинство небесное. Тем не менее, она уклоняется от точного ответа, как же именно выглядели ангелы, были ли у них крылья, носили ли они короны или серьги. У архангела Михаила, который, по общему признанию, взвешивает души, она не заметила никаких весов. Также остался открытым вопрос, как ангелы мужского пола отличаются от святых женского пола, так как она утверждает, что видела только головы. Также спорно, как эти фигуры могли двигаться, ведь у них, по описаниям Жанны, не было ни рук, ни ног; и почему Жанна, заявив, что фигуры превосходили все мыслимые размеры, не смогла описать их одеяний? Само собой разумеется - мы только слегка коснемся следующего пункта, - Жанна согрешила и против четвертой заповеди. Ибо ее ответ на соответствующий вопрос таков: "Так как меня послал Господь, я ушла бы из дома, даже если бы у меня было сто отцов и матерей или если бы я была королевской дочерью", - и достаточно показывает ее закоренелую натуру, и то же самое можно было бы проследить пункт за пунктом.

Затем он предложил высказаться господину инквизитору, доктору Лемэру.

Лемэр встал и заявил, что из-за загруженности работой был лишен возможности присутствовать на процессе с самого начала. И поэтому ему представляется более справедливым, если бы перед ним выступили коллеги, более сведущие в тонкостях дела. Он поспешил сесть, бросив ищущий помощи взгляд на собрание и услышав недовольный кашель Кошона.

Следующим выступал богослов из Парижа.

- Мне кажется нецелесообразным продолжать держать указанную Жанну под светской стражей. Она имеет право на церковную тюрьму и охрану женского пола.

Кошон в отчаянии вздохнул.

- Очевидно, Вы меня совершенно неправильно поняли. Речь больше не идет о способе ведения процесса или же о чем-то подобном. Вопрос о тюрьме решается графом Уорвиком, здесь мы ничего не можем изменить.

С места вскочил неустрашимый аббат Никола д'Унвиль.

- Это означает зависимость! В процессе приговор заранее предрешен!

Раздался шепот согласия. Голос возвысил Жан де Ла-Фонтен:

- Судья, зависящий от симпатий или антипатий, не может быть судьей!

- Никто из нас не может сказать всей правды!

- Никто из противоположной партии не приглашен. Разве это по закону? К делу также не приобщены отзывы экспертов нашей коллегии в Пуатье!

Непрерывно следя за реакцией в зале, Кошон возвышался над всеми, он еще сохранял выдержку и ждал, пока раздававшиеся вокруг него голоса не утихнут, словно буря или град. Хорошо, что разразилась гроза, которая давно ощущалась в воздухе. Потом он еще позаботится о прояснении атмосферы.

- Вы задаете ей вопросы, на которые не в состоянии ответить даже мы, богословы, это не что иное, как ловушки!

- Часто вопросы вообще не относятся к процессу!

У Жана Лойе, священника норманнско-арабского происхождения, был самый громкий голос из всех собравшихся.

- Весь процесс никуда не годится, - закричал он. - Его нужно начать с самого начала!

Кошон достал колокольчик и стал звонить в него. Люди снова расселись по местам, Кошон с железным спокойствием дождался момента, когда наступила полная тишина.

- Я продолжаю, - сказал он. - Если у кого-нибудь есть жалобы, ему следует представить их по окончании заседания.

Он заметил всех высказавшихся, от него не ускользнуло ни одного имени, он увидел тех, у кого на лице был гнев; однако, он склонился над актами, стал их перелистывать, назначил комитет из семи человек под своим и вице-инквизиторским председательством, который с этих пор должен был посещать Жанну в тюрьме и прояснять какие-то неучтенные пункты. Тем временем задачей прочих его коллег должна была стать разработка обвинения, - причем каждый - он бросил многозначительный взгляд - должен был выразить собственное мнение.

В тот же воскресный вечер Никола д'Унвиль был заключен в тюрьму Руанского замка, ходили слухи, что его утопили; брату Изамбару пригрозили, что если он и впредь будет подавать знаки ведьме, его бросят в Сену. Жан Лойе, оказавшись в Базеле, незаметно улизнул, Ла-Фонтен покорился обстоятельствам, а Лемэр сказал одному из своих коллег: "Я вижу, что смерть ожидает тех, кто действует вопреки воле англичан". Все оставшиеся на процессе смирились.

На следующий день Кошон взял с собой в тюрьму Бопера и Тома де Курселя. Бопер проявлял искреннее усердие, а Курсель был запуган и больше не хотел задавать глупые вопросы.

- Скажи нам, Жанна, когда ты грешила против Церкви, думала ли ты о том, что Церковь может вынести тебе приговор?

- Пусть священники прочтут мои ответы и скажут, есть ли в них что-либо против веры.

- Следовательно, ты подвергаешь себя осуждению нашей святой Церкви вместе со всем, что ты содеяла?

- Хотя я и верую в Церковь, но в том, что касается моих поступков и моих высказываний, я полагаюсь на Господа нашего Иисуса Христа.

- Ты пойми, что мы говорим о Церкви, и спрашиваем, подчиняешься ли ты ее суждениям?

- Мне кажется, Господь наш и Церковь суть одно, и между ними не следует проводить никакого различия. Зачем Вы все это делаете?

Сегодня Кошон старался вести себя по-отечески:

- Видишь ли, существует побеждающая Церковь, в ней Господь вместе со Своими святыми, ангелами и спасенными душами. Кроме того, существует Церковь борющаяся, с папой и его кардиналами, прелатами, священниками и всеми добрыми христианами. Ошибаться она не может, ибо ведома Святым Духом. Итак, мы тебя спрашиваем, подчиняешься ли ты борющейся Церкви?

- Я послана к королю Франции победоносной Церковью, которая на небесах. Ей я подчиняюсь во всем, что сделала. Касательно борющейся Церкви, о которой Вы меня спрашиваете, то о ней я Вам ничего не могу сказать.

Курсель был недоволен, что пришлось смириться с происходящим, но Кошон подал ему знак. Он спросил, считает ли Жанна, что потеряет все свои инспирации, если выйдет замуж; девушка ответила, что об этом ей ничего не было сказано.

- На войне ты никогда не действовала без подсказки голосов?

- На этот вопрос я уже Вам ответила. Посмотрите в Вашу книгу, и Вы там это найдете, - она повернулась в сторону, зазвенели цепи, и тут же Кошон услышал стон.

- Жанна, ты больна?

- Да, меня хотели отравить.

Трое мужчин переглянулись, в глазах у них были недоумение и страх.

- Ты не веришь, что должна умереть?

- Если бы не мои голоса, я давно бы уже умерла.

На улице за толстыми стенами башни колокол призывал прихожан к вечере, Жанна больше не шевелилась... Был ли это сон, молитва или крайняя усталость? Крик часовых "Берегись!", по лестнице, звеня шпорами, взбежал Уорвик.

- Когда же, наконец, ее сожгут? - громко спросил его адъютант.

- Меня это тоже интересует... А, епископ, Вы. Я как раз подумал, что было бы, если бы в Святой Земле мы воздвигали столько искусственных препятствий в борьбе с каждым сарацином... Ну, как дела?

- Она больна, господин граф.

- Еще чего не хватало! Вы обязаны дать мне гарантию, что она останется в живых, поняли, епископ?

Жанну трясло в лихорадке. Врачей пришлось вызвать из самого Парижа, чтобы "блестящий процесс", обещанный Кошоном, не был прерван из-за преждевременной смерти обвиняемой. Врачи пустили кровь, Жанна лежала в полном изнеможении на милостиво приготовленном ей ложе из соломы. Жар не ослабевал. Кошон посещал больную несколько раз в день.

- Мне кажется, я скоро умру, господин епископ Бове, - ни разу она не произнесла безобразной фамилии епископа, она всегда называла его по имени его епархии. - Да свершится воля Господня. Я прошу только, чтобы меня в последний раз причастили и похоронили в освященной земле.

Кошон смягчил свой голос, он начал говорить тоном отцовского упрека.

- Сначала ты должна предаться Церкви. Ты этого хочешь?

- Я могу повторить лишь то, что Вы уже от меня слышали.

- Как мы тебе можем обещать утешение, полагающееся истинным католикам? Но я считаю, ты скоро выздоровеешь, не правда ли? - в голосе его звучал страх, и страх подлинный.

Вечером, когда он снова пришел к Жанне поговорить о подчинении ее Церкви и об утешении, если ее похоронят в освященной земле, она уже не нуждалась в утешении.

- Если я умру, а Вы меня похороните не в освященной земле, Господь все равно отыщет своих, - уверенно сказала она.

Сегодня Кошона сопровождал д'Этиве, человек, попытавшийся под покровом ночи прокрасться к Жанне в качестве ее духовника; его считали очень злым. Д'Этиве рассвирепел.

- Господь тебя найдет? Там, откуда приходят твои голоса от Сатаны, Велиала и Бегемота?

Так как ему, наконец, удалось заговорить, он хотел произнести длинную речь, но Кошон приложил руку к его губам и наклонился над Жанной, лежавшей с закрытыми глазами на своих нарах.

- Мы уже выяснили, что твои голоса представляют собой пагубное заблуждение, исповедуйся в грехах, а то мы передадим тебя светскому суду, который сожжет тебя как ведьму, - он немного подождал. Она ничего не ответила. Даже страх смерти не мог осилить это упрямство.

- Вы когда-нибудь сталкивались с чем-то подобным, д'Этиве? - спросил Кошон, когда они спускались по лестнице.

- Нет! Я считаю, что этого дьявола можно сломить только пытками. Почему Вы к ним не переходите?

- Потому что пытки означали бы прекращение процесса.

Жанна выздоровела, но, когда ее привели на следующее заседание, она все еще была бледной и слабой. Кошон велел врачам быть рядом с ней, и с тех пор они также присутствовали на процессе, хотя и не понимали, для чего. Не было сомнений, что эта девушка не просто здорова, но гораздо сильнее и крепче большинства мужчин. Ясновидение же болезнью не считалось; ясновидящих хватало повсюду, и в стране, и в городе, причем были они обоего пола.

Наступил четверг на Страстной неделе, 27 марта. Усилиями многочисленных профессоров было составлено обвинение.

- Поскольку ты необразованна и не разбираешься в Священном Писании и в высоких материях, чтобы самой правильно отвечать на поставленные вопросы, мы предлагаем тебе выбрать одного из собравшихся здесь судей, который будет давать тебе советы.

Сегодня Кошон держался мягче, чем прежде, болезнь Жанны прошла, скоро они смогут достичь цели.

- Благодарю Вас, но, как и прежде, я полагаюсь на советы Господа моего Иисуса Христа.

- Тогда как хочешь.

Лемэру предложили зачитать обвинение, и когда вице-инквизитор встал, он выглядел невыспавшимся и изнуренным.

Там было семьдесят статей, которые он читал сначала с пафосом, а потом - все более монотонно, семьдесят статей, каждая из которых говорила о преступлении, достойном смертной казни. Там кишели такие слова, как: ведьма, лжепророчица, дьяволопоклонница, распространительница суеверий, колдунья, раскольница, богохульница, отступница, ужасная злодейка, скандальная оскорбительница всего женского пола, нарушительница Божественных и человеческих законов, соблазнительница князей и народов.

Жанна, не шевелясь, все это выслушала, она была бледна, но держалась прямо.

- Что ты имеешь сказать? - спросил Кошон, когда Лемэр наконец закончил.

- Что касается моих голосов, то я не нуждаюсь ни в чьих советах, ни епископов, ни священников. Я полагаюсь на то, о чем уже сообщила. Я добрая христианка и отвергаю все перечисленное, кроме того, в чем уже созналась. Что же касается обвинения, я вверяю себя Господу.

- А если борющаяся Церковь говорит тебе, что твои голоса - дьявольское наваждение?

- Тогда я доверюсь не Церкви, но Господу нашему Иисусу Христу.

- Значит, ты не подчинишься Церкви, которая на земле?

- Я уже подчинилась, но, в первую очередь, Господу.

- Не желаешь ли ты тем самым сказать, что на земле для тебя нет судей и даже папа - не судья для тебя?

- Я хочу Вам сказать лишь то, что у меня есть добрый судия, и это Христос, и на Него одного я полагаюсь.

Следующее заседание было отменено - наступала Пасха.

Камеры ужаса

Прошло два года с тех пор, как она приехала в Шинон. Карл все время находился в своих замках на Луаре, он ни разу не написал ей письмо, не собрал денег для девушки, которой был обязан всем и которая отстаивала его дело в Руане так, как вряд ли смог бы какой-нибудь бакалавр юриспруденции. Он молился за нее - и сомневался: послана она Господом или нет? Этот пастушок Гийом, рекомендованный ему Режинальдом с целью заместить ее, наговорил о ней много дурного. Во всяком случае, Гийом ничего особенного не сделал, напротив того, он сам был схвачен англичанами, посажен в мешок и утоплен в Сене. Карлу было известно, что народ верит в Жанну. Он также знал, что командиры злы на него: Бастард Орлеанский больше не появлялся при дворе, Алансон передал ему, что следует выступить маршем на Нормандию, чтобы освободить Деву, Жиля и Ла Гира не было видно. Тремуй радовался, что девушку взяли в плен; никогда он не стал бы доставать деньги, чтобы помочь ей. Без Жанны никто больше не отважится затевать сражения с англичанами.

- В этом нет необходимости. Мы договоримся мирным путем, - заявил Режинальд. - Скоро состоится Всеобщий конгресс.

Карл охотно ему доверял, война никогда не была его любимым делом.

Как-то вечером, как раз перед Пасхой в Тиффож прискакал Ла Гир.

- Жиль, мы должны освободить Деву, не спрашивая на это разрешения, собственными руками. Я собрал несколько дюжин храбрых молодцов, если ты к нам присоединишься, мы совершим набег на Руан.

На протяжении всех этих месяцев Жиль де Рэ ни с кем не разговаривал, он жил в своих замках, держал при себе Прелати и смешивал в подвалах тинктуры, из которых собирался получить золото. Он все еще стремился к чему-то непознанному, неизведанному.

- Бедфорд сконцентрировал в Руане все свое экспедиционное войско. Дева находится в герцогском замке. Как же мы сможем туда проникнуть у нас так мало людей?

- Мы окажемся просто собаками, если не попытаемся.

- Мы будем хуже собак. Но почему она не позволила мне убить Тремуя? Вот что меня волнует, Ла Гир: она могла слушать ангелов, и все же, в конце концов, дьявол Тремуй оказался сильнее нее. Не может ли так быть, что у дьявола больше могущества, чем у ангелов?

Ла Гир стал теребить усы.

- Черт побери, Жиль, ты мне не нравишься. Речь идет о девушке, которая нам помогла, и они сожгут ее, если мы ее не освободим. Какое отношение все это имеет к ангелам и чертям?

Жиль откинулся в кресле, снисходительно улыбаясь.

- Очень большое, Ла Гир. Если она просто девушка, как и всякая другая, оставленная Богом, или, может быть, вообще Им не посланная, то наши усилия не будут вознаграждены ничем.

- Проклятье, ты точно такая же бестия, как и Карл!

- Ну вот, ты опять ругаешься, как было до появления Жанны. Вероятно, все это - большой обман. Я же ищу истину, я ищу силу, действующую во Вселенной, совместно с Богом или против Бога, мне все равно.

Ла Гир стукнул себя по бедру, затем так сильно ударил по плечу Жиля, что тот поморщился от боли.

- Ты дурак. Тебе столь же хорошо, как и мне, известно, что Жанна сделала больше всех нас вместе взятых. Чудом или нет - ты слышал своими проклятыми ушами ее пророчества, о которых ни один человек ничего не мог знать заранее.

Жиль сцепил кончики бледных пальцев, любуясь изящными ногтями.

- Этими своими проклятыми ушами я слышал и то, что Жанну взяли в плен, что она сдалась и лежит закованная в цепи, как могло произойти с любым из нас, если бы его постигла неудача. Должно быть, она дает им смелые ответы мужество у нее было всегда. Но большего и она не может. У ее ангела - если только это ангел - нет могущества.

Ла Гир, отвернувшись, постучал в оконный ставень.

- Ладно, если тебя покинул Господь, то я не хочу, чтобы то же самое произошло со мной. Я не был бы Ла Гиром, если бы оставил Деву в беде. Пусть мне при этом придется погибнуть, все равно. Я не завидую той жизни, которую ты ведешь.

Он вышел, не попрощавшись, и уехал еще ночью. Жиль же пошел в свой подвал, где ходил взад-вперед между очагами и столами с наваленными на них инструментами, что-то взвешивал и перемешивал, но никаких стоящих мыслей у него не родилось. Все было неважно, ничтожно и мелко, даже стремление к золоту. Жанна... Среди всех грехов, которые ему зачтутся, когда он предстанет перед судом Божьим, не было одного: он ни разу не сделал ей ничего дурного. Жиль подумал об отце Алене и о своей исповеди перед ним в прошлом году. Впрочем, год ли прошел после этого или два?.. Тогда он хотел убить Тремуя и вырвать у Жанны ее тайну. Теперь отец Ален мертв, он умер в своей ризнице, после мессы, в Михайлов день. Силы Жанны защитили Тремуя, но сейчас она сама в тюрьме. Тремуй торжествовал, она была унижена - а он? У него не осталось ничего. Если еще что-то и удерживало его на этой пустынной и скучной земле среди людей с их ничтожными удовольствиями и болью, то только ожидание какого-то чудовищного преступления, богохульного поступка, вопиющего к небу греха...

Ангелы молчали. Разве они не предали даже Жанну? Вместо них, вероятно, говорили духи тьмы, отважившиеся восстать против самого святого Михаила.

- Прелати! Прелати! - эхо его голоса отражалось в верхних этажах, но ему казалось, что он воззвал к адским силам. - Прелати, что ты говоришь? Как победить силы тьмы?!

Вошел Прелати в длинном черном одеянии и взглянул Жилю в лицо, на котором недавно появилась иссиня-черная борода, закрывающая кроваво-красный рот. Он заметил мрачный блеск в глазах и, прежде чем ответить, перекрестился. Долго ему пришлось ждать этого, и вот, наконец, долгожданное произошло.

- Господин, теперь Вы вступаете на путь зла, знаете ли Вы об этом?

- Тебе страшно, Прелати? - Жиль издевательски сощурил глаза. - У тебя есть выбор: покинуть меня или остаться со мной. Если же ты останешься, мы скоро начнем.

Флорентиец подумал о роскошной барской жизни, которую можно вести в Тиффоже, подумал он и о даре соблазнителя, который был присущ господину де Рэ, - и об ужасном конце Ирода.

- Господин барон... - заикнулся было он, но Жиль поднес палец к губам.

- Подумай до завтра. Ибо нет возврата с пути, на который я вступил.

В последующие годы в подвалах маршала де Рэ пропало двести пятьдесят детей, о его преступлениях рассказывается в десяти фолиантах, как рыцарь Синяя Борода он мелькает в сказках разных народов - Жиль де Рэ, в юности товарищ Жанны по оружию, рыцарь без страха и упрека. Девять лет спустя после гибели Жанны д'Арк он вместе с Прелати был сожжен на костре, только дворянское происхождение спасло его от повешения. Говорят, что в последние дни жизни, когда ему был уже известен приговор, он смотрел на людей таким самоуничиженным взглядом покаяния, трогающим до глубины души, что даже родители его жертв пришли с ним к месту казни.

"В случае с Жилем де Рэ перед нами - первый пример двойной жизни в ее крайнем выражении, - пишет Эмиль Бок в сборнике своих статей "В эпоху Михаила". - Усиливалась ночная сатанинская сторона его экзистенции: он стал черным магом... Такое инфернальное возрастание зла в человеке следует понимать, только обратив взоры к происходящему в областях духа. Если в сверхчувственном мире происходит нечто великое, то человек либо становится достаточно сильным для того, чтобы быть сосудом и служителем этого, либо у него не хватает сил, и он впадает в иную крайность: его пронизывает не небесный, но адский огонь".

Обвинительное заключение по делу Жанны, за все эти недели разросшееся в большую папку из шестидесяти семи статей, теперь должно было быть четко сформулировано и сокращено до двенадцати основополагающих пунктов. При этом Кошон рассчитывал, главным образом, на профессора Никола Миди и Тома де Курселя; оба были известны как искусные специалисты в составлении формулировок. Эти двенадцать основных пунктов обвинительного заключения следовало представить инквизитору Парижа и Парижскому университету на экспертизу; епископ Кошон настаивал на соблюдении формы процесса до самого последнего момента в мельчайших подробностях.

Получившееся обвинительное заключение весьма отличается от того, что мы сегодня называем обвинительным заключением, и нам оно может показаться вздорным, до смешного наивным и несостоятельным. Тем не менее, оно было написано хитроумнейшими людьми с целью убедить ученых четырех факультетов в порочности Жанны, и цель эта была достигнута.

В статье I сказано: "Эта женщина утверждает, что в возрасте тринадцати лет видела и слышала святого Михаила, святых Екатерину и Маргариту. В семнадцать лет она покинула дом своего отца против его воли и связалась с войсками наемников, с которыми жила днем и ночью. Эта женщина заявляет, что послана Небом, и отказывается предаться приговору борющейся Церкви".

В статье II констатируется: "Когда эта женщина посетила своего короля в Шиноне, ее, по ее утверждению, сопровождал святой Михаил со всем своим небесным воинством".

Статья III: "Эта женщина столь же твердо верует в существование святого Михаила, как она верует в то, что Господь наш Иисус Христос пострадал и умер за нас".

Статья IV: "Эта женщина утверждает, что ей настолько точно известны события, которые должны произойти в будущем, как если бы они уже произошли; она верит в свое освобождение из тюрьмы и в то, что в ближайшие годы французская армия совершит чудесные вещи. Она, якобы, может узнать человека, ни разу с ним прежде не встречавшись, и обнаружила меч, который был спрятан в земле".

Статья V: "Она утверждает, что по Господнему велению надела мужское платье и в этой одежде причащалась святых тайн, и ничто в мире не может послужить поводом к тому, чтобы она его сняла".

Статья VI: "Эта женщина употребляла в своих письмах имена Иисус и Мария и знак креста".

Статья VII: "Эта женщина на семнадцатом году убежала из отцовского дома и пришла к господину де Вокулеру".

Статья VIII: "Эта самая женщина по собственной воле выбросилась из окна весьма высокой башни; она считает, что если это и грех, то он ей простится, так как полагает, что лучше умереть, чем попасть в руки врагов".

Статья IX: "Эта самая женщина утверждает, что святые Екатерина и Маргарита введут ее в рай, если она сохранит свою невинность".

Статья X: "Эта самая женщина считает, что ей известно, что святые Екатерина и Маргарита выступают на французской стороне и против англичан, и что они говорили с ней по-французски, а не по-английски".

Статья XI: "Эта самая женщина молилась святому Михаилу, святым Екатерине и Маргарите и неоднократно склонялась перед ними. В таких вещах она никогда не советовалась с каким-либо священником. Тайну своего короля она никогда не выдаст, таково веление Божье".

Статья XII: "Эта женщина не предалась суждению борющейся Церкви, ибо она заявляет, что для нее невозможно действовать непосредственно через инспирации, оставляя без внимания догматы веры ... и Единую Святую Католическую Церковь ... В таких делах она никогда не учитывает авторитета Церкви".

Как бы тщательно и рассудительно ни подбирал Кошон своих сотрудников, все же среди них были двое, кого столь решительная аргументация могла поставить под удар. Поэтому Кошон поспешил отправить эти статьи, и лишь Маншон, священник, который их записывал, сделал к ним небольшое примечание: акты составлены не слишком хорошо, и в высказанных в них суждениях содержатся противоречия. К чести Маншона, это примечание дошло до наших дней. Авторы двенадцати пунктов не поставили своих подписей, и Тома де Курсель, позднее ставший светилом богословия, давал показания на втором, реабилитационном процессе и, проявив при этом плохую память, утверждал, что никогда не получал этих обвинительных статей.

- Значит, Вы никогда не посылали всех актов процесса? - спросил Пьера Кошона один из его коллег, а старый епископ Авраншский покачал головой, когда брат Изамбар рассказал ему о ходе событий.

- Я считаю, что процесс проходил неправильно. Я разделяю мнение великого члена Вашего ордена Фомы Аквинского, что в подобных делах веры решение должен принимать папа или Вселенский Собор.

Добрый епископ Авраншский, бесспорно, не был политическим умом.

В дни, когда Кошон пришел к Жанне в тюрьму, его впервые обуяло любопытство.

- Говорят ли что-нибудь тебе голоса о твоих судьях? - спросил он.

- Да, мои голоса часто говорят о Вас, господин епископ.

- И что же? - поинтересовался Кошон.

- Это я Вам скажу позднее, наедине, - она взглянула на рядом стоявшего Лемэра, но, поскольку он не проявлял такта и не уходил, Жанна так и не высказала того, что знала и думала о человеке, который был ее злейшим врагом. Впрочем, Кошон и сам не испытывал особого интереса, какого мнения о нем дьявол.

Столь крепко сомкнутые, несмотря на всю их нежность, уста, непоколебимая уверенность девятнадцатилетней девушки стали преследовать Кошона днем и ночью, ярость закипала в его крови, и целеустремленный ум переставал действовать.

- Жанна, даже апостолы подвергли свои писания суждению Церкви! А ты не желаешь ему предаться!

Она еще не вполне оправилась после болезни - врачи подтвердили, что это было отравление рыбой, - но голос ее звучал мужественнее, чем когда-либо:

- Если даже для меня уже подготовили костер, я Вам не скажу ничего иного!

Епископ больше не раздумывал о том, лучше ли будет или нет, если она отречется, его больше не занимала "красота" устроенного им процесса, его мучил звонкий мужественный голос, его преследовали ясные, не дававшие сбить себя с толку глаза, даже сны его были отравлены. Должна ли ведьма быть сильнее его? Огонь, огонь... Очевидно было, что она ничего так сильно не боялась, как этой стихии. Однажды ее сожгут - и тогда все пройдет, пройдет раз и навсегда. Он же хотел, чтобы она содрогалась и просила о снисхождении, он желал, чтобы она встала перед ним на колени и кричала от боли, и тогда он вырвет ее раскаяние: признание, что она лгала, что она была проклята, что она призывала не ангелов, но дьявола...

- Почему бы Вам не подвергнуть ее пыткам? - спросил его один из коллег.

Прежде Кошон гордо заявлял, что такие меры могут лишь нанести ущерб "безупречной" форме процесса. Теперь он сам обратился к судьям, тщательно стараясь изобразить равнодушие:

- Поскольку ничто иное не в состоянии ей помочь, я подумал о пытках. Прошу высказываться.

Семеро из десяти опрошенных высказались против пыток; трое с пылом доказывали, что пытки могут принести только пользу здоровью и душе Жанны. Кошон выслушал их всех и пошел на компромисс: сначала можно было ограничиться лишь угрозами пыток. Он сам взялся следить за этой процедурой.

Он привел с собой Лемэра, вице-инквизитора, так как не следовало проводить этот эксперимент без свидетелей. Лемэру он сказал, что важно с самого начала наблюдать за ее поведением.

Камера была полна колес, тисков, пик и вертелов, в очаге горел огонь; палач, закатав рукава рубахи, раскалял щипцы. В этот момент Жанна еще не успела взять себя в руки, у нее перехватило дыхание, рот открылся, она бессмысленно уставилась на Кошона, а затем - на палача... Вот уже два месяца день и ночь ее допрашивают по нескольку часов, дни и ночи стали для нее сплошной мукой. А тут еще - огонь, епископ... Она застонала.

Лицо Кошона густо покраснело, инквизитор смертельно побледнел.

- Ну, Жанна, что было бы, если бы мы тебя положили под раскаленные щипцы? Видишь ли, иногда дьявол освобождает жертву, если ей причиняют боль, - он посмотрел на нее сквозь узкие щелочки глаз, от него не смогло ускользнуть ни одно движение ее лица, ни малейшее подрагивание рук.

- Даже если бы Вы оторвали мне руки и ноги, и душа моя отлетела, я не сказала бы Вам ничего иного! А если я все же скажу что-нибудь по-иному - то тут же заявлю, что Вы меня к этому принудили! - ее покинули печаль и страх, с гордо запрокинутой головой и решительным взглядом стояла она перед ним.

- Посещали ли тебя голоса со вчерашнего дня? Не иначе, как нечистый укреплял в ней твердость духа.

- Да. Архангел Гавриил, - это имя обнадеживающе реяло в камере человеческих злодеяний. Лемэр отвернулся, палач свирепо раздувал огонь.

- И что он тебе сказал?

- Я спросила, сожгут ли меня, и голос мне ответил: "Полагайся на Господа, Он поможет тебе", - глаза ее сияли, как две звездочки.

Раскаленное железо приблизилось, палач приготовился, он вопросительно посмотрел на епископа. Тот медлил. Затем подошел к двери, открыл ее и позвал стражников.

- Выведите ее. От пыток никакого толку не будет, - сказал он Лемэру, тяжело дыша. - Душа этой женщины слишком закалена дьяволом. Как по-вашему, Лемэр?

-- Никак. Мне хотелось бы только выйти на свежий воздух.

Богиня Юстиция

Три дня спустя Уорвик пригласил к себе епископа Бове. Тот вошел к нему в комнату, и едва паж успел закрыть за ним дверь, англичанин начал ходить по комнате взад-вперед, сжимая кулаки, и кричать.

- Вот что происходит от Вашей медлительности! Разве Ваши попы не могут сделать то, что им говорят? Проклятое свинство! А что будет, когда Карл, этот трус, наденет штаны? Или Вы считаете, что мы можем целый год держать наши лучшие войска в Руане?

Епископу даже не предложили сесть, Уорвик же откинулся в кресле, не думая о своем визави.

- Ну, хотел бы я знать, сколько это еще будет продолжаться?

В переговорах с большими вельможами Кошон считал за правило проявлять тем больше спокойствия, умеренности и мягкости, чем сильнее уклонялся от них собеседник. Он начал издалека.

- Граф Уорвик, мне жаль видеть Вашу душу в таком волнении. Если бы я знал, о чем идет речь, я бы, вероятно, смог Вам помочь.

- А что? Вы ни о чем не слышали? Сегодня днем об этом чирикает с крыши каждый воробей. Ла Гир с несколькими крепкими парнями проник в город, чтобы освободить Жанну.

Теперь и Кошон забыл про свою выдержку, волнения последнего времени начали подтачивать его силы.

- Ла Гир? - воскликнул он. - Жанна? Какой ужас! И что теперь?

Уорвик, прищурив свои гневные глаза, любовался смятением епископа, это был бальзам для его яростного нрава.

- Разумеется, наши люди его поймали, он сидит в башне и так скоро от меня не уйдет. Но кто может поручиться за то, что это не повторится? Граждане оказывали ему содействие, вся Нормандия против нас, потому что Вы все еще размышляете, можно ли назвать ведьму безбожницей! Потому что Вы хотите провести "прекрасный" процесс! Так долго не тянули даже в Констанце с Яном Гусом.

Кошон разгладил складки своего фиолетового одеяния, а затем с сожалением вскинул брови.

- Я не могу судить о том, как провели процесс наши коллеги в Констанце. Как бы там ни было, наш процесс, который может Вам запомниться, граф Уорвик, должен быть проведен с соблюдением всех формальностей. И герцог Бедфорд...

- Остановитесь, епископ. Не следует вмешивать в это дело герцога Бедфорда!

- Что ж, я полагаю, в разговоре с глазу на глаз мы можем называть вещи своими именами. Впрочем, как Вам угодно. Позволю себе заметить, что о законности церковного процесса, о форме и времени его проведения можем принимать решения только мы, служители Церкви. Если же Вы хотите свести дело к государственной измене и устранить изменницу, то здесь, естественно, можно действовать проще, граф Уорвик. Но там, где Вы полагаетесь на авторитет Церкви, ибо только ее суждение в состоянии прозвучать на всю Европу и окончательно уничтожить Карла, Вы должны проявлять терпение. Церковь избегает кровопролития, и Церковь обладает выносливостью. Прежде, чем она проклянет одну из своих овечек, она должна довести до сведения всех, что спасти эту овечку было невозможно.

Уорвик отчасти в нетерпении, отчасти в знак примирения коснулся кончиком своего хлыста для верховой езды руки Кошона.

- Не хотите ли Вы этим сказать, что, чего доброго, причислите Жанну к лику святых, а? - он благодушно засмеялся, его гнев уже рассеялся, но Кошон продолжал восседать на своем стуле с важным и оскорбленным видом.

- Ваша ирония, граф Уорвик, несправедлива. Я вижу, что Вы с презрением относитесь к работе, проделанной мною за одиннадцать месяцев. Если Вы хотите иметь председателя, лучшего, чем я...

- Ерунда, - взорвался Уорвик, - вы, французы, не понимаете шуток. Эй, что там?

Один из слуг поднял занавес, в комнату на коротких ножках с до смешного маленькими ступнями уже с достоинством входил Бедфорд. За ним шел какой-то господин в одежде ученого.

- Благодарю Вас, Уорвик, за известие, касающееся Ла Гира. Хорошо, что Вы здесь, епископ. Кстати - знакомы ли Вы с нашим английским другом? Доктор Питер Маколей, юрист из Оксфорда.

Питер и Кошон поклонились друг другу, а после того, как Бедфорд дал им знак, сели.

- Поскольку Ла Гир предпринял эту попытку, - начал герцог на своем монотонном французском языке, - следует полагать, что со стороны Карла не нужно опасаться какого-либо нападения. Случилось именно то, о чем я думал: чисто личная попытка Ла Гира освободить Жанну И все же мы должны учитывать, что такие попытки могут возобновиться. Следует принимать во внимание и настроение горожан, которое, - Бедфорд повернулся к Кошону и вскинул свой крючковатый нос, - совершенно неблагоприятно для нас. Ходят слухи, что некоторые судьи не согласны с Вами, господин епископ.

Кошон также запрокинул голову.

- Господин герцог, смею сообщить Вам, что наше обвинительное заключение, составленное с полным единодушием, направлено в Париж на экспертизу. Пока оттуда придет решение, мы уже сможем вынести приговор. После этого должно прозвучать общественное требование к Жанне покаяться. Народ сможет убедиться собственными глазами и ушами в том, что церковные судьи учли крайние пределы возможного. Затем будет объявлено наше проклятие, а женщину передадут Вам для наказания.

- Если же она покается, что тогда?

- Тогда она будет приговорена к пожизненному заключению в церковной тюрьме, и Франция сама подтвердит, что Карла направляли дьявольские силы, а приверженцы его могут быть только прокляты.

Герцог Бедфорд на мгновение задумался.

- Последнее мне представляется более желательным. Не можете ли Вы добиться ее покаяния?

- И чтобы она осталась жить? - возмутился Уорвик, которому Кошон тут же возразил через плечо, что на тюремном хлебе и воде долго не протянешь, а, кроме того, церковная стража может с ней сделать то же самое, что и светские тюремщики за государственную измену.

- Однако, простите, господин герцог, я не ответил на Ваш вопрос: не можем ли мы привести Жанну к покаянию? Мы испробовали все средства, даже угрожали пытками. Я сам при этом присутствовал.

- Одними угрозами ничего не добьешься, - презрительно сказал Уорвик.

Кошон вытер лицо кружевным платком.

- И пытки не приведут к цели. Она может отказаться от всех своих показаний и даже публично заявить, что ее силой заставили признать свою вину. Я полагаю, Вы все еще не имеете никакого представления о закоренелости этого существа, - епископ с трудом сдержал тяжелый вздох. Теперь его упрекали в отказе от пыток, а между тем в тот вечер в камере он устроил то, что препятствовало любому проявлению дьявольских козней. Так всегда бывает на свете: наилучшие поступки остаются без внимания.

Питер Маколей спокойно сидел на своем стуле и лишь изредка бросал стремительные взгляды на лица присутствовавших.

- Извините, могу ли я задать Вам вопрос, господин епископ? Нет ли среди всех Ваших заседателей хотя бы одного, который мог бы по-иному истолковать то, что Вы называете закоренелостью девушки? Мне кажется, нетрудно представить и доказательства обратного. Не говоря уже о том, что умение доказать что угодно и является искусством юриста.

Уорвик нетерпеливо вздохнул, Кошон недоверчиво посмотрел на гостя, и только Бедфорд никак не отреагировал.

- Вы хотите сказать, господин доктор, не поддался ли кто-нибудь из моих коллег козням дьявола? Да, были и такие, которые в начале процесса не проявляли полной убежденности. Я обязан был их удалить, для таких процессов нужны только хорошо вооруженные души.

- Доктор Маколей - один из лучших правоведов у нас в Англии, - заявил герцог с оттенком покровительственной иронии. - Он заинтересовался этим случаем и для его изучения вот уже второй раз приехал во Францию. Что еще, Маколей?

- Спасибо, ничего. Этот процесс - церковный, а не наш, светских судей. И, как я вижу, господин епископ говорит с точки зрения богослова, а не с точки зрения юриста.

Кошон слегка поклонился, словно его похвалили, но ему не совсем удалось скрыть гнев за улыбкой.

- Очередь светского правосудия Англии настанет, господин доктор, тогда, когда мы покончим с этим делом. Разрешите мне попрощаться с Вами, господин герцог? Я вижу, Бы одеты для охоты. Удачи Вам! И с нашей добычей скоро будет покончено.

Кошон встал и с достоинством направился к двери, но, прежде чем он успел ее закрыть, Маколей сказал Бедфорду:

- Впоследствии было бы неплохо представить дело перед общественностью так, что не английское правосудие объявило Жанну ведьмой, а Церковь, - да, вероятно, это придется подчеркнуть не раз. Парижская инквизиция принципиальный ее противник, а Англия должна использовать ее в своих государственных интересах.

- Но, Маколей, где же Ваш политический ум? Разумеется, мы должны по возможности дальше распространить сведения о том, что Жанну осудила вся Церковь, а не только Парижская инквизиция! Карл должен быть дискредитирован перед всей Европой.

Маколей возразил, что следует подумать о будущем, на что Уорвик издал звук, выражавший скуку и возмущение.

- Изощренности попов для меня более чем достаточно, не следует ли нам теперь обратиться к юристам?

Маколей сказал, что герцог уже спрашивал его мнение о процессе; не может ли он уехать - его корабль отправляется сегодня.

- Хорошо, - улыбнулся Бедфорд, - что Вы собрались в Англию, но я должен Вас задержать. Разве Вы не хотите посмотреть спектакль, я имею в виду казнь ведьмы?

- Благодарю, я отказываюсь. Казнь не является государственной необходимостью, я считаю так. Но мне жаль, что наши руки будут запятнаны в этой игре.

- Оказывается, все ученые люди - государственные изменники, - засмеялся Уорвик, что означало: справедливость или несправедливость - все равно страна моя; в ответ Маколей лишь пожал плечами, как бы прося извинения за свою неисправимость.

- Богиня Юстиция носит повязку на глазах, - сказал он, - она не должна обращать внимания, кто перед ней: француз, англичанин или сарацин. Если снять эту повязку, она превратится в продажную женщину... Благодарю Вас за гостеприимство, господин герцог. Будьте здоровы.

Когда он ушел, Уорвик еще долго в размышлении качал головой.

- Ничего не понимаю, мы ведь правы - здесь все ясно!

Бедфорд, не говоря ни слова, медленно подошел к двери и вернулся обратно.

- Уорвик, если бы эта девушка была на нашей стороне, я собрал бы целое войско, чтобы отбить ее у неприятеля!

Теперь он действительно собрался уходить, но тут стремительно вбежал вестник.

- Господин герцог, Ла Гир ускользнул, - объявил Уорвик.

- Ну-ну. Конечно, освободил его народ.

- Я снова поймаю его, живым или мертвым. Бедфорд и Уорвик вместе спускались по лестнице.

- Ла Гир не имеет никакого значения, - сказал герцог, - теперь дело только в Жанне и в том, чтобы побыстрее привести в исполнение приговор для нее. Пусть Ла Гир убегает, он единственный рыцарь среди всех этих трусливых командиров.

Из Парижа пришло два экземпляра заключения: один на французском языке для Генриха VI, другой на латыни, адресованный епископу Кошону. В письме королю-мальчику содержалась покорнейшая просьба по возможности скорее закончить это дело, так как промедление было бы весьма опасно... Возможно, в этот последний час инквизиция испугалась вмешательства Базельского Вселенского Собора.

Оба факультета Парижского университета, как богословский, так и канонического права, были совершенно согласны с руанскими судьями. Они заявили, что видения Жанны были либо выдуманы ею самой, либо представляют собой наваждения Сатаны, Велиала и Бегемота. Она лжет, объявляя себя посланницей Божьей, ибо ее миссия не была засвидетельствована чудом, в отличие, например, от миссий Моисея или Иоанна Крестителя. Из-за непокорности впавшая в ересь против Церкви, из-за ношения мужского платья и коротко остриженных волос - которые по Завету Божьему должны покрывать голову женщины - проявившая отступничество, она свирепо и кровожадно призывала к сражениям. Ее отъезд из Домреми является нарушением четвертой заповеди, ее попытка самоубийства в Боревуаре и ее утверждение, что ей дана благодать Божья, являются дерзким вызовом Церкви. Учитывая все эти преступления, названную женщину следует передать светскому правосудию для приведения приговора в исполнение.

Кошон поблагодарил парижских ученых за их бдительность и дельность, при помощи которых была предана суду женщина, чье пагубное влияние грозило отравить весь Запад. Да вознаградит Господь, Пастырь пастырей, его епископскую деятельность по спасению душ непреходящей славой!

Похвалив себя, епископ созвал 23 мая своих заседателей - в этот день их оказалось ровно пятнадцать. Чтобы показать Жанне свое милосердие, они должны были зачитать ей двенадцать статей, а затем предоставить ей слово.

Сегодня к ней обращались: "Жанна, моя любимая подруга", - и присягали "Телом Христовым". Разве сама она не была солдатом, любившим своего короля? Солдатам же добродетель послушания подобает в тех случаях, когда необходимо добиться победы. Следовательно, нужно было подчиняться и главам Церкви, епископам и аббатам.

- Подумай, что в противном случае твоя душа будет обречена на вечные муки, а что касается твоего тела, то боюсь, оно будет уничтожено. Избави тебя от этого Иисус Христос.

Голос Кошона слегка подрагивал, он выглядел так, словно его волновали собственные слова. Если бы она теперь покаялась, это стало бы величайшим триумфом... Все глаза были устремлены на Жанну.

- В отношении всех своих поступков я отсылаю вас к тому, что было сказано мною на процессе, - заявила девушка. Спокойно и ясно она отражала устремленные на нее взгляды. В зале сидело пятьдесят человек, изобличавших как ложь то, что она считала содержанием и богатством своей жизни. Но авторитет и знания пятидесяти богословов оказались ничем перед неграмотной крестьянской девушкой.

- Жанна, подумай об опасности, которой ты подвергаешь себя! воскликнул Кошон. Его голос прозвучал жалобно, и он простер руки навстречу ей.

В былые времена Екатерина Александрийская состязалась с пятьюдесятью учеными, обладавшими всей мудростью своей эпохи, и она, восемнадцатилетняя и неопытная, свидетельствовала о молодом христианстве...

- Если бы я видела полыхающий костер и палача, готового бросить меня в костер, и если бы я уже была в огне - все равно не добавила бы ничего к тому, что сказала до сих пор!

Пятьдесят судей видели это, слышали это и прекрасно знали: Жанна не будет колебаться и не изменит своих убеждений. В комнате настала тишина, майское солнце сквозь раскрытое окно освещало юное лицо. Когда-то, тысячу лет назад в Александрии девушка Екатерина обратила в свою веру пятьдесят профессоров-язычников, вместе с ней они приняли смерть. Сегодня пятьдесят профессоров молчали, ни один из них не знал, что думает коллега. Лишь Маншон, писец, записал на полях своего протокола: "Великолепный ответ Жанны".

Епископ Кошон спросил:

- Жанна, тебе действительно больше нечего сказать?

- Нечего.

- Тогда мы должны объявить процесс закрытым.

Сегодня, в 1431 году после Рождества Христова, за правду должен умереть только один человек, но этот человек станет более бессмертным, чем все остальные.

Она вышла из зала, держась подчеркнуто прямо, тихо звеня цепями. Прошел ровно год с точностью до дня с тех пор, как ее взяли в плен в Компьене.

Я прощаю

Теперь, наконец, в городе Руане должно было состояться представление, тем более волнующее, чем более неожиданным оказалось объявление о нем. Появилась возможность увидеть Деву! Ее должны были вывести на площадь перед кладбищем Сент-Уэнн ради покаяния или отказа от него. Сапожники и портные покидали свои мастерские, закрывали лавки, никому не хотелось признаться, что он ни разу не видел Жанну, которую столько месяцев держали в замковой тюрьме. Уже за несколько часов до начала этого действа на площади столпилось так много народу, что невозможно было пошевелить рукой, но когда девушка поднималась на деревянный помост, ее видели все - она была, о Боже, в штанах!

- Бедное дитя, ей даже ни разу не выдали подобающей одежды! - раздался сострадательный голос.

- Герцогиня Бедфорд сама предлагала ей юбку. Но она не желает носить женской одежды, дьявол ей не велит.

- Ты глупец, неужели ты думаешь, что наемники не стали бы к ней приставать, если бы на ней была женская одежда? Она ведь хорошенькая и юная!

- Вы правы, девушку, которую все время стерегут мужчины, можно только пожалеть, это стыд и больше ничего.

- Зачем она убежала к наемникам? Сидела бы лучше дома с родителями.

- Даже если ее призвал Господь?

- Не грешите, ее призвал дьявол.

- Она выглядит совсем не так, будто в ней сидит дьявол.

- Ты хочешь, чтобы и для тебя приготовили костер?

- Тихо, вон идет епископ. А этот длинный - кардинал Винчестерский. Отец в белой рясе, должно быть, инквизитор.

- Разумеется, это отец Лемэр, разве Вы его не знаете? За ним, вон тот, в остроконечной шляпе, аббат из Мон-Сен-Мишеля. А там идет граф Уорвик. Ну и денек, столько знатных господ!

Они разместились на втором помосте - представители Англии, Церкви и мира. Герольды подали знак, ропот толпы стих. Вышел проповедник и начал вещать громким голосом:

- О благородная Франция, ты, которая всегда была христианкой, как ты низко пала, последовав за еретичкой! Ты, Карл, называющий себя королем, как можешь ты быть приверженцем этой омерзительной женщины! - он сделал паузу, чтобы продолжить речь, но тут на всю площадь раздался звонкий девичий голос:

- Нет, клянусь жизнью, мой король - благородный христианин!

Отец Эрар, произносивший речь, обернулся:

- Заставьте ее замолчать! - сурово приказал он страже. Затем огорченно сморщил лицо. - Жанна, я заклинаю тебя в последний раз, чтобы ты предала себя и свои деяния нашей святой Матери Церкви!

Он умолк, на огромной площади стало так тихо, что были слышны крики чаек на берегу Сены.

- Что касается подчинения Церкви, об этом я уже ответила моим судьям. Я им сказала, что меня должен судить Базельский Собор. Я совершила свои поступки по велению Господа, и никто, кроме меня, не несет за них ответственности. Если я впадала в заблуждения, то они мои собственные. Я предаю себя Господу!

Теперь со своего места поднялся Кошон.

- Жанна, ты должна считать истинным то, что представители Церкви постановили о тебе и твоих поступках, - трижды он повторил эту фразу, она мощно прозвучала поверх всех голов. Но тут же был услышан ответ:

- Я не имею сказать ничего, кроме того, что уже сказала.

- Тогда мы подвергаем тебя анафеме, объявляем сообщницей дьявола, изгоняем тебя из Церкви... Больше ты не смеешь заражать проказой своей ереси других членов Церкви Христовой. Если же, однако, ты проявишь подлинное раскаяние и откажешься от своих взглядов...

Что после этого началось! Поднялся шум и гам, голоса епископа невозможно было расслышать. Отец Эрар протиснулся сквозь толпу на помост, на котором стояла Жанна, и протянул ей пергамент. Среди высших церковных и светских иерархов ощущалось беспокойство. Кошон пытался что-то прочесть на листке, который, казалось, не нравился англичанам. Вздымались кулаки, Уорвик направо и налево приказывал замолчать, но то и дело раздавались возгласы: "Лжецы!", "Вы плохо служите нашему королю!"

"Помилуйте ее! Жанна, покайся!" - доносилось из толпы. Камни летели на трибуны, где находились сановники, а затем те, кто стоял близко к Жанне, увидели, как отец Эрар поднес ей перо.

- Подпишись, или тебя сожгут!

- Лучше я подпишусь, чем меня сожгут! Она взяла перо и стала водить им по бумаге.

"Она покаялась! Правильно, Жанна!" - кричали одни; "Измена! Скандал!" кричали другие, не понимая, кто о чем кричит и что при этом имеется в виду. Свидетели позднее сообщали, что среди всеобщего волнения и полной суматохи она громко воззвала к архангелу Михаилу.

Господа на трибуне злобно ворчали, казалось, вот-вот к епископу Кошону применят физическую силу, но он оставался спокоен, в отличие от остальных.

- Как священник я обязан быть милосердным! - воскликнул он, но услышали его лишь рядом стоявшие. Наемники уходили, мечи вкладывали в ножны, женщины с визгом разбегались, и трибуны вскоре опустели. Жанна тоже исчезла.

' "Что случилось?" - "Жанна покаялась!" - "Как покаялась?" - "Ни в чем она не покаялась и не изменила своих взглядов!" - "Вам понятно, что произошло?"

Никто ничего не понимал, но в этот вечер в Руане было неспокойно, лавки оставались закрытыми, наемники получили приказ не покидать постов, а в замке царила суматоха.

- Проклятье, что это должно означать? - заорал Уорвик Кошону прямо в лицо.

- Мы получили ее подпись, что она раскаивается!

- Я слышал от нее совсем другие слова - и народ тоже. Она даже назвала Карла лучшим христианином!

- Но ведь она подписалась...

- При том, что она неграмотна!

- Отец Эрар водил ее рукой, - Кошон достал из складок своего одеяния густо исписанный листок и сунул его Уорвику под нос.

- И это все она должна была прочесть в одно мгновение - не умея читать?! И что теперь?

- Она будет пожизненно посажена на хлеб и воду! Из нашей милости! - он услужливо улыбнулся. - Это не препятствует тому, чтобы Вы, со своей стороны, осудили ее за государственную измену

Я прощаю

- Бесконечная возня, - проворчал Уорвик, а Кошон с елейной улыбкой потирал руки:

- Но мы исполнили все пожелания герцога Бедфорда, он может быть доволен. Госпожа герцогиня даже послала к ней в тюрьму портного, который должен был сшить Жанне женское платье. Надев его, она уступила.

- Мне плевать на все ваши женские платья. По мне, пусть хоть голая ходит. Речь идет о Франции, а не о дамских модах!

Кошон обиженно и высокомерно сжал рот. Когда работа так успешно завершилась, он еще обязан выслушивать грубости.

- Могу ли я поговорить с господином герцогом? - холодно спросил он.

- Нет, герцог в отъезде.

Дело происходило в четверг. А в воскресенье ни свет ни заря к епископу Кошону с докладом явились приходской священник Ладвеню и брат Изамбар. Он не любил обоих, с давних пор замечая, что в их душах есть место ложному состраданию, но теперь, когда следовало умно обойтись с покаявшейся, он дал им это поручение.

- Господин епископ, Жанна опять надела штаны. Портной госпожи герцогини хотел ее изнасиловать. Английский адъютант и два стражника также вели себя нагло. Портному она дала пощечину.

Кошон в ответ не сказал ни слова, он надел берет, позвал двоих охранников и поспешил в замок. Ходить по улицам без охраны стало теперь опасно, вчера английские наемники угрожали избить палками Жана Бопера, позавчера Изамбару едва удалось избежать их кулаков, Маншон тоже больше не решался выходить на улицу, если Уорвик не давал ему английскую охрану. Среди сынов Альбиона распространился слух о том, что церковники ведут нечестную игру.

Епископ увидел девушку с распухшим, докрасна заплаканным лицом, она лежала на соломенной подстилке в старых черных штанах, закованная в цепи.

- Жанна, что это значит? Кто тебе сказал, что ты опять должна носить мужскую одежду?

- Я ее надела по собственной воле, она для меня дороже.

- Но ведь ты поклялась, что больше не будешь ее надевать.

- В этом я не клялась.

- Но ведь ты подписалась.

- Потому что сказали, что переведут меня в церковную тюрьму. Но обещания не выполнили. Если бы меня держали в подобающей для меня тюрьме, с охраной из женщин и если бы меня допускали к мессе, я бы сделала то, что Вы желаете.

Она то и дело прерывала свою речь рыданиями. Кошон видел в этом какой-то подвох и думал, что будет лучше, если он тотчас же внесет полную ясность. Хорошо, что вместе с ним пришли Бопер и Курсель, они могли бы стать свидетелями.

- Жанна, слышала ли ты свои голоса, начиная с четверга?

- Да. Господь велел им сказать мне, как неправедно я поступила. Я предала их, чтобы спасти свою жизнь.

Мужчины склонились над ней, пытаясь получше расслышать ее слова.

- Голоса предупреждали меня, еще задолго до четверга, что я отрекусь. И вот, я это сделала. Ах, я согрешила!

- Продолжаешь ли ты настаивать на том, что тебя послал Господь?

- Если бы я сказала, что Он этого не сделал, я была бы достойна проклятия. Истина в том, что Он послал меня.

- Значит, ты снова будешь утверждать то же, что и до четверга?

- Мои советники говорят, что я провинилась перед Господом, подписавшись. Я подписалась только из страха перед огнем.

Огонь! С ранней юности для Жанны он был воплощением ужаса, она видела, как в огне деревни превращались в пепел... Если и существовала стихия, которой она боялась, то это был огонь. Но теперь она победила и этот последний страх.

Кошон пытался собраться с мыслями, он не мог поверить, что ее покаяние, этот его величайший триумф, снова от него ускользает.

- Но, Жанна, помни, ты поклялась перед нами и перед всем народом, что заблуждалась, утверждая, что слышишь, как говорят святые.

- В этом я не клялась.

- Но твоя подпись, Жанна, она ведь здесь! - он держал пергамент у нее перед глазами. Казалось, он вот-вот расплачется.

- Все, что я сделала в четверг, я сделала из страха перед костром. И мне не от чего отрекаться, мои показания соответствуют истине, - голос ее стал упрямым, слезы исчезли.

Бопер и Кошон переглянулись. Вот так, значит, обернулось дело, говорили их взгляды. Один Кошон не сдавался.

- Разве ты больше не боишься костра? - спросил он, пронизывающе глядя на девушку.

Она выстояла под этим взглядом, совершенно спокойная и невозмутимая.

- Мне бы хотелось, чтобы все сразу кончилось. Он поднялся, слышно было его дыхание, оно напоминало стоны.

- Ладно, тогда мы должны будем поступить в соответствии с законом и справедливостью.

У входа в боковой флигель стоял Уорвик с кем-то из своих людей.

- Ну как, епископ?

- Она взяла обратно свое отречение, - прежде чем Уорвик смог на это отреагировать, он добавил: - Это означает, что она теперь будет передана вашему правосудию как закоренелая грешница. Теперь я созову судей для вынесения окончательного приговора. Тогда она будет в ваших руках. Ну, граф Уорвик? - Кошон улыбался, но уголки его рта сводила судорога. - Хорошей охоты, мои господа! - эти слова слышал тот, кому позднее суждено было о них рассказать.

Приговор собравшихся судей - среди них было тридцать докторов богословия, сорок юристов, шесть епископов и семь врачей - был единогласным. Все присоединились к формулировке, предложенной Кошоном: "Следует передать закоренелую еретичку светскому правосудию и просить поступить с ней со всей мягкостью". Только двое из судей выступили за то, чтобы обойтись без слова "мягкость".

Было четыре часа утра 30 мая 1431 года. В Руанском замке все еще спали, только шаги часовых гулко стучали по двору, вымощенному булыжником. Бедфорд и Уорвик поручили слугам разбудить их в семь часов. Маленький король Генрих будет сегодня спать, сколько захочет, и только затем погуляет в саду замка. Из-за толстых стен не было слышно, что у входа в башню, где сидит пленница, наступило оживление. Двое духовных лиц потребовали впустить их.

- Ну, произойдет ли это сегодня, наконец?

Ладвеню, засунув руки в рукава своей рясы, только кивнул, а достопочтенный господин Тумуйе, посланный инквизитором в качестве его представителя, неуверенно разглядывал обоих часовых.

- Именем господина епископа, - сказал он, и англичане расступились.

- Больше делать нечего, - сказал один из наемников, в то время как духовные лица карабкались по лестнице. - Войска уже стянуты, восемьсот человек. Костер готов, такого высокого я еще не видел. Всю ночь столяры сооружали трибуны. Ты не слышал, как стучали молотки?

- Слышал, но что в том хорошего?

- Подумаешь, это не первая ведьма, которую сжигают, и не последняя. Но так торжественно не обходились еще ни с одной. В Париже мы сожгли двух прошлой осенью, говорят, что одна из них хотела соблазнить Карла Французского.

- Но эта девушка - совсем иное. Я сам видел, один из наших рыцарей пытался ее изнасиловать в прошлую пятницу, когда она надела женское платье, она защищалась, как сильная и порядочная девушка, несмотря на голод и лишения. После этого она опять стала носить штаны, а теперь говорят, что она закоренелая грешница. Сама она ни разу ни на кого не пожаловалась, ни на рыцаря, ни на портного, ни на кого-либо из наших. Будь по-моему...

- Тихо, она кричит...

Через всю башню, через лестницы было слышно: Жанна рыдала и кричала, как отчаявшийся ребенок.

- Ах, как ужасно со мной обращаются! Сожгут мое невинное тело! Пусть бы мне семь раз отрубили голову, чем один раз сожгли!

Стражники переглянулись. Может быть, это дьявол выходит из нее? Наверху в башне откашлялся господин Тумуйе.

- Жанна, успокойся, ты умираешь, потому что не выполнила обещанного и вернулась к своим старым дьявольским убеждениям.

Руки у нее были теперь раскованы, она вцепилась себе в волосы и стала их рвать.

- Я призываю в свидетели Господа, что со мной поступают несправедливо!

- Будешь ли ты передо мной исповедоваться, Жанна?

Рыдания прекратились, она закрыла глаза рукой.

- Да.

Тумуйе отошел в сторону, он о чем-то пошептался с часовыми, а девушка тем временем преклонила колени перед Ладвеню.

- Я согрешила перед Господом и людьми. Я совершила неправедный поступок, когда подписалась. Я хотела спасти свою жизнь. Я была в гневе, в нетерпении...

Ладвеню слушал ее всем сердцем, это был простой человек, который считал Жанну также простой душой. Если бы Господь знал, что она исповедовалась только в простительных грехах, когда все доктора в Париже сочли ее ведьмой!

- Ты больше ничего не имеешь сказать, Жанна? Подумай, что уже сегодня ты предстанешь перед Господом.

- Больше ничего, достопочтенный господин. Он осенил ее крестным знамением.

- Есть ли у тебя еще какое-нибудь желание, Жанна? Она посмотрела на него заплаканными глазами, полными удивления.

- Разве Вы не причастите меня в последний раз?

Причастие для проклятой, отлученной от Церкви, Тело Господне для еретички! Растерянно, беспомощно Ладвеню обернулся.

- Господин Тумуйе, Вы слышали?

- Несчастная! - сказал Тумуйе, представитель инквизиции. - Кто же передаст тебе причастие?

И тут на ее лице появилась улыбка, та самая улыбка, которую видел Жан Орлеанский, когда она говорила, что ветер изменит направление; которую видел Алансон, когда он говорил, что еще рано штурмовать город; которую видел Карл, когда утверждал, что невозможно дойти до Реймса.

- Спросите епископа, и он это разрешит.

Епископ Кошон, непогрешимый, никогда не знающий ни колебаний, ни сомнений, который еще вчера вынес ей приговор? Возможно, он мог подумать, что кающимся грешникам необходимо последнее утешение, но Жанна не каялась, она упорствовала, как и в первый день.

- Что Вы имеете в виду? - сказал Ладвеню. - Значит, мы должны идти к епископу.

Оба радовались, что вышли из этой тюрьмы, радовались, что за все понесет ответственность не кто иной, как епископ.

Прошло неполных полчаса, когда часовые увидели возвращающегося Ладвеню, с ним был служка, а в руках он держал колокольчик. Он вышагивал с достоинством, погрузившись в собственным мысли, сомнений быть не могло: ведьма получит последнее утешение.

Утренние сумерки едва освещали камеру. Часовые встали на колени, а другие, слонявшиеся без дела, подкрались к камере и прислушались. В гробовой тишине слышны были только слова священника, положившего гостию на язык Жанны. Двумя маленькими быстрыми ручейками, но беззвучно и спокойно, из полузакрытых глаз потекли слезы по ее впалым щекам.

"Я вручил ей Тело Господне, - вспоминал священник Ладвеню двадцать пять лет спустя, - она приняла Его смиренно, с величайшим благоговением, из глаз ее текли потоки слез, у меня не хватает слов, чтобы передать это".

- Иди сюда, Жанна, надень эту одежду, - ей передали черное, похожее на рубаху одеяние с черным капюшоном - платье для кающихся грешниц.

- Да, теперь настала пора. А это что?

- Ты это тоже наденешь, - бумажная митра для осмеяния грешников должна была закрывать ее волосы.

- Что здесь написано?

Брат Изамбар, монах доминиканец, часто делавший ей знаки во время допросов, вошел в камеру. "Еретичка, закоренелая грешница, отступница, распространительница суеверия", - прочел он вполголоса, не будучи уверен в том, слышит ли она его. Ни слова не слетело с ее губ, взгляд ее скользил мимо него. Длинное черное одеяние, белая митра - она так изменилась... Это была уже не похожая на мальчика девушка в пажеском камзоле и со стрижеными волосами - но и не кающаяся грешница...