Глава 12

За маленькой дверью был узкий коридор, который вел в комнату, украшенную старинными зеркалами. Дальше был другой коридор, более широкий, будуар и еще один коридор — и повсюду зеркала. Вместе со всеми, кого Командор пригласил на игру, Тренди проходил через анфиладу комнат, Шли гуськом, словно разведчики по следу. Тренди дивился многочисленным отражениям, вспоминая о предупреждении Сириуса. Неужели это тоже зеркала судьбы, в которых можно прочитать свое будущее? Тренди стало страшно. Наконец он решился посмотреть в одно из зеркал и не увидел в нем никого, кроме себя, своего лица, осунувшегося после отъезда Юдит.

В конце последнего коридора открылось раздвижное панно. Тренди разглядел впереди квадратную, без зеркал, но украшенную картинами комнату. Как и все комнаты на «Дезираде», ее освещали канделябры с длинными зелеными и синими свечами. Приглашенные приготовились войти: не только Рут и Корнелл, но и остальные — Дракен, Альфас, Барберини и неразлучная с ним ясновидящая, Питер Уолл, Ами д’Аржан со своими котами, сегодня очень спокойными, Анна Лувуа, возбужденная, как никогда. Только Крузенбург выглядела бесстрастной. Она предложила руку месье Леонару, раздувшемуся от подобной чести. Другую руку она протянула шедшему за Алексом художнику Эффруа, не удостоенному чести участвовать в игре. Командор посторонился перед своими гостями. Не увидев Тренди, он, вероятно, подумал, что тот заблудился, и пошел назад, но не заметил молодого человека в полумраке. На мгновение Командор растерялся и во время этого короткого замешательства механически повторил жест Тренди, поправив перед зеркалом прическу. Командор не знал, что Тренди на него смотрит. Он тоже избегал своего отражения и взглянул в зеркало как бы нечаянно, словно это было нехорошо и опасно. Потом он опустил глаза и пошел обратно, к Карточной комнате. И только тогда заметил Тренди.

— Выиграете с мадам, — произнес он, указав на певицу, выделявшуюся из толпы приглашенных.

Командор провел Тренди в комнату. Все сгрудились вокруг дивы, уже усевшейся за игровым столом.

— Идите сюда, — сказал Командор и сделал Тренди знак сесть напротив певицы. — А вы, Анна, садитесь с этой стороны. Вы будете играть с Сириусом, против Констанции и нашего молодого друга. Вы ведь всегда обожали игру.

Анна без возражений села справа от Тренди. В поисках карт Командор наклонился над комодом, на котором в ряд стояло множество шкатулок. Похоже, он их коллекционировал.

— Я всегда любила играть, это правда, — ответила Анна. — Но я играю только на деньги. Без денег игра не представляет для меня ни малейшего интереса.

— У вас есть деньги? — спросил Командор. — А я думал, вы промотали родительское состояние в местном казино. Значит, у вас что-то осталось?

— Едва ли. Но у меня есть драгоценности.

И помедлив, Анна показала бриллиант, который носила на левой руке.

— Играем на деньги, — заявила она. — На деньги или на драгоценности.

— Прекрасно, — сказал Командор, не изменяя своему спокойствию. — Констанция будет моим посредником в игре против вас, Анна. Но, на мой взгляд, вы слишком самоуверенны. Констанция опасна в игре, как кошка. Как, впрочем, и во всем остальном. Верно говорят, что карты — отражение того, чем являемся мы сами. Вот моя ставка.

И он показал свою драгоценность — золотую галстучную булавку. Зрители молчали, думая лишь о том, как занять места получше позади игроков. Тренди почувствовал на себе взгляд Крузенбург и притворился, что осматривает комнату. Каждая стена была украшена одной картиной, представлявшей карточную фигуру: над раздвижной дверью — трефовый туз, затем пиковый валет, бубновый король и, наконец, над комодом, где Командор выбирал колоду, червовая дама. Но в отличие от других картин, стилизованных под карту, это оказался портрет реальной женщины, написанный с поразительным мастерством, словно увеличенная копия со старой фотографии. Художник воспроизвел мельчайшие детали: изящную линию бровей, крошечные завитки старомодной прически. Немного нарочитый макияж вокруг глаз подчеркивал горящий взгляд женщины, ее диковатое лицо, красотой напоминавшее, хотя и очень отдаленно, Анну Лувуа. Интерес Тренди не ускользнул от Сириуса. Прежде чем занять свое место, он наклонился к нему.

— Леонор, — прошептал он. — Та, что построила этот дом.

И, видя, что Тренди ничего не понял, добавил еще тише:

— Мать Командора.

Тренди лишился голоса. Он с удовольствием продолжил бы изучение портрета, если бы Командор не выбрал наконец лаковую шкатулку, которую поставил перед Крузенбург.

— Это будет великолепно, — сказал он. — Я предпочитаю эту.

Певица открыла шкатулку и выложила на стол колоду карт. Как и следовало ожидать, это были карты Таро. Вот уже несколько месяцев повсюду, как в эпоху Возрождения, играли гадательными картами Таро. Мода распространилась на все общественные слои, хотя это было не самой большой странностью столь тревожного времени. В разных кружках правила игры могли различаться, особенно в том, что касалось иерархии козырей: каждый, исходя из своих финансовых возможностей, пристрастий в искусстве наслаждения и любви, знакомств, амбиций, проектировал на них собственные образы и социальные нормы. Об этом следовало подумать перед раздачей. Командор догадался о беспокойстве Тренди.

— Вот наши правила, — сказал он и прокомментировал их.

Правила были довольно простыми — нечто среднее между бриджем и традиционными картами Таро. Анна выказывала некоторое нетерпение. Должно быть, знала правила наизусть. Она беспрерывно отбрасывала черные локоны на плечи и барабанила пальцами по зеленому сукну. Сириус выглядел невозмутимым, как и Крузенбург, выкладывавшая карты по мере того, как Командор их объявлял. Тренди, так же как и его мать, любил играть в карты. Но все-таки стремление учиться чаще всего перевешивало, и подобные развлечения он не позволял себе уже очень давно, не считая того раза, когда живших у него на Лез-Алль друзей ненадолго охватила страсть к картам. Они тогда закатывали безумные вечеринки и ночи напролет с наслаждением тасовали картинки, такие, какие теперь достала из шкатулки Крузенбург, — Любовников, Сумасшедшего, Дьявола, Смерть, Звезду, Луну и Солнце, Церковь, Целомудрие, Время. Однако Тренди никогда не видел карт, выполненных столь изысканно: с позолоченным обрезом, как раньше делали молитвенники, а сами фигуры были нарисованы вручную, видимо, художником-миниатюристом, в манере, характерной для начала эпохи Возрождения. Похоже, этими картами пользовались сегодня впервые. Зрители приблизились к столу. Тренди не решался больше поднять глаза. Ничто не могло оторвать его взгляда от длинных белоснежных рук оперной дивы на картах Таро, ее тонких и Изящных пальцев. Он просто умирал от страха. Возможно, причиной тому была значительность его партнерши? А что, если он выйдет из игры разбитым, униженным, оскорбленным? «К счастью, — сказал себе Тренди, — эта женщина — мой союзник. Она очень сильна. Я должен научиться быть таким же, как она». И что такое, в самом деле, эти карты — всего лишь кусочки картона, материала ничтожного и портящегося, а нарисованные на нем картинки специально созданы для глупых мечтаний. В конто веки его радовало сейчас отсутствие Юдит. Хорошо, что она не увидит этой игры.

На короткое мгновение, в тот момент, когда Тренди взял свои карты, он засомневался в себе и поискал ответ в лице Рут, стоявшей напротив. Как и остальные, она вся была в игре, в мире Командора. Тренди снова охватил страх. Он попытался сконцентрироваться на своих картах. Командор сделал знак начинать.

Тренди выбросил первую фигуру и облегченно вздохнул. Ощутив притягательность и фатальность этих кусочков раскрашенного картона, он почувствовал себя свободным. Подобная свобода ничего хорошего не сулила, и он знал это; но этот грех был наслаждением, преображавшим все вокруг.

С первых обменов картами все зрители замерли. Партия обещала быть довольно длительной. Поглощенный игрой, мучимый желанием победить, Тренди больше не ощущал времени. Отныне его ничто больше не интересовало — ни недовольная гримаса Сириуса, ни красота Анны Лувуа, чей аромат духов, усиливавшийся благодаря меху, становился все сильнее, пока не превратился в мощные испарения, окутавшие Крузенбург. Время от времени Тренди позволял себе взглянуть в серые глаза дивы, стараясь угадать, на что намекает ее холодный взгляд. Постепенно он начал ее понимать. Эта нечаянная удача привела его в бурный восторг. Несколько подач они уже выиграли. Анна Лувуа злилась, не обращая внимания на удрученные гримасы своего партнера. Проиграв бриллиант, она сняла с себя золотое кольцо в форме змеи, затем часы и платиновый браслет. Без тени волнения Командор, в свою очередь, выставил жемчужные запонки, потом часы и, наконец, табакерку. И всякий раз Крузенбург и Тренди выигрывали. Невозмутимая певица равнодушно отодвигала ставку в угол стола. Причиной проигрышей Анны Лувуа не было невезение — она очень плохо считала. Несколько раз ее ошибки были такими явными, что по рядам зрителей пробегал неодобрительный шепоток. Когда перешли к последней раздаче, стало очевидно, что она проиграла. Слуга Командора проскользнул между приглашенными, предлагая сигары и кофе. Пока Сириус тасовал карты, Командор подошел к Анне.

— Мне об этом говорили, — сказал он, — но я не хотел верить. Ваша страсть к игре не ослабела, Анна.

Ее меховая накидка соскользнула, обнажив красивые плечи. Анна дрожала, но непонятно было, от того ли, что услышала свое имя, произнесенное этим голосом, или от прикосновения к своим плечам унизанных кольцами пальцев Командора. Она его не оттолкнула.

— Не играйте больше, — продолжал он. — У вас мания величия. Это вас погубит.

— Гибель! Вечно у вас на уме это слово. Я живу, как мне нравится.

— Оставляю вас в этом заблуждении.

Командор резко убрал руки с ее плеч. На лице Анны появилась гримаска брошенного ребенка, которому помешали заплакать.

— Начнем игру сначала, — провозгласил Командор. — Будем считать, что вы ничего не проиграли и только эта последняя игра будет решающей.

— Я не нуждаюсь в ваших подачках!

Анна и сама понимала, что это уж слишком.

— Не отказывайтесь, прошу вас. Ради любви ко мне, Анна…

Командор вновь как-то по-особому произнес ее имя. Не дожидаясь ответа, он выставил свой перстень с печаткой.

— Прекрасно, — сказала Анна, внезапно успокоившись. — Играем. Принимаю вызов.

Она непринужденно сняла с шеи и положила на стол единственное, что у нее осталось, — золотую цепочку с сапфирами. Партия началась. Анна теперь играла лучше, значительно лучше. Тренди злился. Напротив него изящная рука Крузенбург продолжала невозмутимо раздавать карты. Теперь, открыв для себя секреты тактики певицы, Тренди пользовался ими без всякого труда. Его охватила своего рода экзальтация, он мог бы играть так долгие часы, настолько был опьянен своим могуществом. Не располагая большим количеством козырей, дива держалась великолепно, но Анна Лувуа и Сириус все время выигрывали. В какой-то момент Крузенбург заколебалась. Ее рука на мгновение повисла над столом, но вовремя взяла свою карту. Стоявший за спиной дивы Альфас заволновался, его меланхолия сменилась живейшим интересом. Крузенбург продолжала размышлять, какую из двух карт выбрать. Анна распрямила плечи и поправила волосы. Альфас смотрел на нее с усмешкой. Она полагала, что уже победила, тем более что дива, наконец решившись, выложила очень слабую карту. Не посоветовавшись с Сириусом и видя только, что у певицы и Тренди больше ничего нет, Анна с видом победительницы выложила своего более сильного козыря — Время. Пошел Тренди, затем Сириус — и тот и другой очень осторожно. Когда подошла очередь Крузенбург, у той осталась всего одна карта. Очень спокойно она положила на три предыдущие карту с изображением Последнего Суда, означавшую поражение Анны. В ту же минуту Альфас покинул комнату. Игра закончилась. И тогда Тренди понял, что дива от начала и до конца играла, и что в то единственное мгновение, когда она изображала перед Анной волнение, она лишь прикидывала, каким образом ее обыграть.

— Еще партию? — спросил Командор.

Анна яростно оттолкнула стул:

— Вы хотите меня унизить! Вы ничуть не изменились! Вы заманили меня на игру, а теперь хотите унизить! Берите мои драгоценности, мне на них наплевать. Я вас презираю. Я ухожу отсюда.

Командор подошел к ней и обнял за плечи. Анна не отстранилась.

— Как хотите, — произнес он. — Но вы слишком вспыльчивы. В вас слишком много желания. Слишком много плохо управляемой страсти. Игра — это наше отражение, я же вам говорил. Успокойтесь. Мы можем вновь сыграть партию. Вы отыграете свои драгоценности. Вы не будете разорены.

Анна позволила себя уговорить, вновь села за стол и уставилась на оставшиеся на зеленом сукне карты.

— Однажды, — продолжал Командор, — фигуры сойдут со своих карт и посмотрят на нас. В этот день нам не удастся избежать созерцания собственных ошибок. А вы, Анна, наконец увидите свои истинные желания, вашу такую бестолковую жизнь…

Он начал тасовать карты, но это уже было выше ее сил. Анна резко встала и бросила в лицо Командору:

— Ты говоришь всякую чушь, тебе нравится мучить женщин. Но ты ошибаешься. Ты больше не неотразим.

Крузенбург тоже встала и подошла к Командору. Лицо ее, освещенное свечами, показалось Тренди мрачным.

— На этот раз ты больше не навяжешь мне свою нечестную игру. Теперь я знаю, куда ты клонишь, — сказала Анна.

— Вас никто не понимает, — вмешалась певица. — Вы всего лишь плохой игрок.

Глаза Крузенбург опасно потемнели. Но Анна уже не сдерживалась. Она задыхалась от ярости, вновь вспомнив старые, накопившиеся обиды, ее охватила ненависть, слишком напоминавшая любовь. Она выдержала взгляд Командора и, видя, что он вот-вот отвернется, схватила со стола одну карту и разорвала ее, нацепив ему на нос.

Никто не захотел узнать, какую фигуру разорвала Анна Лувуа, и Тренди в том числе. В это мгновение у него возникло предчувствие, что Анна обречена. Но у него не было времени утвердиться в этом предположении. Подхватив свою меховую накидку, Анна уже исчезла, испарилась в конце коридора. Тогда, поддавшись непонятным силам, зревшим в нем с того момента, как он здесь очутился, Тренди поспешил вслед за Анной по запутанным коридорам «Дезирады».

Он догнал ее во втором коридоре. Анна, увидев его, растерялась. Он положил было ей руку на плечо, она вырвалась, он снова догнал ее и обнял за талию. На этот раз она согласилась остановиться.

— А, это ты, — выдохнула она. — Малыш, который живет у Рут…

— Малыш?

— Извини. Ты, конечно, не так уж и юн. Но я чувствую себя такой старой…

Анна не шевелилась. Можно было подумать, она заснула.

— Скорее, — прошептал Тренди. — Пойдемте отсюда. Выйдем на воздух.

И хотя он плохо ориентировался в лабиринте коридоров, его словно подталкивало что-то, он даже не пытался объяснить что. Их искали. Звук шагов, приглушенные восклицания слышались уже в начале коридора.

— Да, скорее, — сказала Анна и указала ему на какую-то дверь, которую он до этого не замечал.

Тренди доверился ей: Анна хорошо знала дом. Они шли так быстро, что вскоре запыхались. Они как угорелые неслись по лестницам, через анфилады комнат, то маленьких, то огромных, гостиные почти без мебели, украшенные лишь зеркалами. Подобно Командору, Тренди избегал смотреть на свое отражение. Повсюду горели восковые зеленые и синие свечи, они с Анной все время натыкались на необычные предметы, совершенное старье, назначение которого было им неведомо. Наконец они вышли наружу. Через окно доносились чьи-то крики, смех Крузенбург, как показалось Тренди. Язычки свечей на прихваченном Тренди канделябре заплясали и почти сразу же погасли. Они побежали через парк, наполненный запахом мертвой воды и осенних деревьев.

Анна подбежала к своей яркой спортивной машине, выделявшейся среди строгих лимузинов. Тренди сел рядом. Она завела автомобиль и выехала за ворота. Все произошло очень быстро. Тренди чувствовал себя совершенно обалдевшим, у него не было даже сил спросить Анну, куда она направляется. Только позднее он сообразил, что она выбрала дорогу, ведущую в глубь побережья.

Анна ехала быстро, очень быстро — должно быть, выпила, или это были остатки возбуждения от игры. Она вела автомобиль, играючи, импульсивно, каждую секунду рискуя их жизнями, упрямо сжав губы, с выражением крайнего разочарования на лице. Это была такая же странная скорбь, какой была сама Анна Лувуа; хотя она уже утратила грациозность юности, ее жесты оставались все такими же невинными, что и у Юдит, ее умение быть красивой было бессознательным. Кроме того, в ней было то очарование зрелости — великолепная фигура, изысканность манер, — которое с первого же взгляда Тренди отметил в Рут. Однако Анне нравилось приковывать к себе взгляды, об этом говорили глубокое декольте черного крепового платья, большой разрез на юбке. Когда машина тормозила перед рытвиной, купой деревьев или поворотом, мягкая ткань соскальзывала с ее бедер. И Тренди хотелось нового торможения, препятствия, более неожиданного, чем предыдущие, от которого задрался бы край ее платья, и он смог бы увидеть длинные ноги Анны целиком. Машина была очень удобной. Тренди, кажется, мог бы навсегда остаться на мягких кожаных сиденьях, заснуть, позволив Анне мчаться в неизвестном направлении до скончания времен. Но он не мог оторвать взгляда от Анны, от ее силуэта в темноте. Она молчала, время от времени вздыхала, слабо пожимала плечами, и это доставляло ему еще большее наслаждение, поскольку тогда трепетала ее грудь, Вернее, то немногое, что виднелось между тканью и мехом. На ее шее остались следы от украшения, которое она проиграла. Тренди не пытался понять, что произошло на «Дезираде» и почему он последовал за Анной. Сейчас он нуждался лишь в присутствии этой зрелой женщины, прекрасной и несчастной, везущей его неизвестно куда — да и знала ли об этом она сама? — и чудесным образом вырвавшей его своим экстравагантным поступком из лап демонов, одолевавших его со времени отъезда Юдит.

Но вот взгляд Анны затуманился, движения стали неуверенными, взгляд рассеянным. Тренди накрыл ее руку своей.

— Не торопись, — попросил он. — Езжай помедленнее.

Он обращался к ней на «ты». Определенно, он больше себя не контролировал. Анна подчинилась. Свет фар осветил слева аллею для конных прогулок.

— Поедем по этой дороге.

Он придвинулся к ней и перехватил руль. Она была сама покорность. Так они ехали несколько минут, трясясь по проселочной дороге, Тренди вдыхал аромат ее кожи, смешанный с запахом меха. Под платьем у нее, кроме чулок, ничего не оказалось. Желание Анны Лувуа было таким же безотчетным, как и его. Как он и предполагал, у нее было восхитительное тело. Слабый свет потолочного светильника смягчил первые признаки возраста. Более детальное изучение Тренди оставил до другого раза. Пристанище едва ли им подходило, но Анна оказалась очень пылкой и, судя по всему, осталась довольна. Несколько минут они приходили в себя, потом она тихо проговорила:

— Пора спать. Поищем местечко получше.

Она вновь обрела былую уверенность. Тренди собирался предложить доехать до ближайшей виллы или отеля, как вдруг Анна с радостью узнала то место, в котором они оказались:

— В конце дороги направо будет дом, который я должна продать… У меня есть ключ.

Тренди решил, что она выдает желаемое за действительное. Тогда Анна выбрала среди связок ключей, валявшихся у нее в бардачке, одну и показала ему. Она вдруг повеселела, посвежела, словно забыв и о «Дезираде», и о Командоре, и даже о проигранных ею дорогих украшениях.

— Дом? — пробормотал Тренди. — Дом на продажу?

— Это моя профессия. Я продаю и сдаю дома и виллы. Это вилла Мордоре, старого сумасшедшего. Когда-то он сколотил состояние в Мексике, у него там было несколько борделей. Вернулся богатым. Ты разве не видел его только что, на концерте? Командор любит приглашать такого рода личностей.

В ее голосе вновь прозвучал гнев. Она закуталась в мех.

— …Мордоре всегда любил женщин, но по возвращении разочаровался в них и потом любил только своих павлинов, которых выращивал в парке. У него их было штук пятьдесят. Его жена, бывшая проститутка, в один прекрасный день решила, что с нее хватит, и накануне приема, под покровом ночи, передушила всех павлинов. Рано утром Мордоре нашел их мертвыми, положенными в ряд на ступенях крыльца. Его жену с тех пор никто больше не видел. А вскоре об этом забыли, ведь спустя некоторое время в мире стали происходить гораздо более ужасные вещи!

Анна завела автомобиль. Фары осветили ворота.

— Мордоре больше не хочет здесь жить. Он не жалеет о своей жене и мечтает забыть о павлинах. Он попросил меня продать его дом. Сам увидишь, как здесь интересно, есть даже аквариум. Кто-то приходит кормить рыб каждые два дня. Рыбы ведь по твоей части? — Не дожидаясь его ответа, Анна продолжала: — Пора спать. Здесь есть отличная кровать.

Откуда она это знала? Может, уже опробовала ее со своим клиентом, этим Мордоре, приехавшим из Мексики? Тренди вдруг разозлился. Машина остановилась перед воротами. Анна вышла их открыть. Когда она вернулась, Тренди, воспользовавшись ее словоохотливостью, спросил:

— Почему у Командора?.. Эти украшения, которые ты проиграла…

— Замолчи, — сказала Анна. — У нас с ним слишком много прошлого.

— Много прошлого?

— Да, много праздников, безумств… В то время я вела не такую жизнь, как теперь. Я была молодой. Однажды я решила, что могу его утешить. Это была ошибка. Никто не может его утешить. Слишком много прошлого и безумств…

Ее речь вновь стала бессвязной. Тренди не настаивал. В дом их повлекло не столько желание спать, сколько продолжить начатое в машине. Анна втолкнула Тренди в комнату с аквариумом. Ему не хотелось рассматривать рыб. Он отметил лишь большого морского угря среди более скромных экземпляров. Анна подвела его к широченному канапе. Включив электрический радиатор, она скинула то немногое, что было на ней надето, и Тренди наконец смог увидеть все ее прелести.

Тренди позволил Анне выразить ему свою благодарность, после чего она почти сразу заснула. А он мучился бессонницей. Он не грустил, вовсе нет. Анна оказалась очень опытной и нежной партнершей — редкое сочетание качеств, характеризующих истинный характер человека. Тренди догадывался, что нежность являлась признаком ее возраста, того же, в глубине души, он жаждал от Рут. Разумеется, лучше было получить это в объятиях незнакомой женщины, чем в объятиях своей хозяйки и матери Юдит. Но счастье не насытило его. В аквариуме с зеленой подсветкой, подчеркивавшей волнение бьющейся о стенки воды, описывали круги рыбы, презрительные в своем скольжении. Впервые в жизни Тренди отнесся к рыбам с безразличием. Может, все дело было в простоватом интерьере охотничьего павильона, с которым так не вязался аквариум? Через четверть часа разглядывания стен Тренди вынужден был признать, что его страсть исследователя иссякла. Моря больше нет, Дрогон мертв уже несколько веков, важны только женщины, между которыми он блуждает. Именно они — настоящие рыбы, неуловимые скиталицы, все время настороже, особенно Крузенбург. Даже во время игры она не прекращала исследовать его душу своими холодными серыми глазами.

Анна спала на канапе, ее длинные волосы разметались по пышной груди. Даже погруженная в глубокий сон она не была безмятежной. Время от времени из груди ее вырывался тяжелый вздох, дрожали ресницы, глубокая морщина прорезала лоб. Дважды они получали друг от друга необычайное наслаждение, но она, должно быть, почувствовала, что не успокоила его. Тренди тоже вздохнул. Какая женщина могла бы его сейчас утешить? Анна Лувуа в любви была нежна, но, сказать по правде, не зажигала его так, как Юдит. Да, вот верное слово, «не зажигала». Ему необходимо было желание, напоминавшее пытку, самоубийство, он жаждал быть опустошенным Юдит, гореть в огне Юдит; и не остановился бы, пока не утолил эту жажду.

На следующий день ближе к полудню Анна доставила его, несколько растерянного, к ограде «Светозарной» и сразу же умчалась. Она не поцеловала Тренди на прощание и даже не обернулась. Хотел ли он этого? Тренди не знал. Он был истощен и мечтал поскорее попасть к себе в комнату и лечь в постель. Войдя в дом, он увидел Рут, сидевшую, как обычно, в гостиной перед огнем и беседующую с Корнеллом. Тот выглядел обеспокоенным. Заметив Тренди, Рут замолчала. Одета она была так же, как в день его приезда. Очевидно, все в ней вновь успокоилось и улеглось; и день был такой же красивый, как в конце лета.

— Я устал, — сказал Тренди с уверенностью, удивившей его самого. — Я плохо спал.

Рут ничего не сказала и вернулась к рукоделию — скатерти, которую вышивала со дня его приезда и которую, казалось, никогда не закончит. Она погрузилась в работу, замкнувшись в своем прошлом и своих секретах. Но разве могли существовать секреты теперь, когда Тренди побывал на «Дезираде»? И то, что ее беспокоило, разве не было тем, о чем уже говорила Анна: о мире, катящемся в тартарары, о том, что никто ничего не понимает, кроме того, что появляется все больше загадочных знаков приближающегося бедствия?

Они пообедали. Все было как во сне. Солнце ласкало окна «Светозарной», но Тренди не удавалось прогнать воспоминания о прошедшем вечере. Он механически отвечал своим соседям по столу. Словно по какому-то молчаливому соглашению никто из присутствующих не упоминал о том, что произошло накануне: ни о Крузенбург, ни о Командоре, ни о бегстве Анны Лувуа. Правда, когда они уже перешли в гостиную и Рут разливала кофе, Тренди увидел, что у нее дрожит рука и несколько капель напитка упало на поднос; а когда она наклонилась к камину поправить дрова, он заметил, что макияж она нанесла второпях и волосы уложила плохо. Подобная небрежность его удивила. Не означала ли эта ее смехотворная попытка изобразить безмятежность, что она переживала за него? А может, Тренди просто мерещились повсюду интриги и ложь? А кто накануне мечтал…

С него довольно, он берет отпуск.

— Приходите завтра ко мне, — сказал Корнелл. — Вам нужен свежий воздух, вам надо немного развеяться. Исследования вас утомили.

У Тренди не хватило смелости прояснить, что имел в виду Корнелл под словом «исследования» — искривления рыбьих позвонков или живейший интерес к гостям «Дезирады». Он был изнурен и всю вторую половину дня раскладывал по местам каталожные карточки, так ни в чем и не определившись. Вечером Тренди предупредил Рут, что не будет ужинать, и лег спать. Спал он долго, и почти все время ему снились сны. Это были неистовые, повторявшиеся, мимолетные видения, разрозненные воспоминания о посещении дома напротив. Он вновь видел огонь, разгоравшийся сам собой, Командора, появившегося как какой-нибудь оперный злодей или божество. В памяти Тренди всплыли детали, на которые он вчера не обратил внимания: голубая скабиоза в петлице Командора и то, как сухо он произносил имя Юдит. У Командора оно звучало, словно удар хлыста. Затем перед Тренди возникли одинаково темные липа приглашенных: Альфаса, Сириуса и даже Крузенбург. Черная одежда, бесчисленные отблески свечей, красная обивка кресел, витражи, колоннады, рога единорога — все смешалось и в конце концов затерялось в бездонных глубинах зеркал, как и пение оперной дивы и смех Барберини. И кто был реальнее — фигуры карт Таро или затянутые в кожу молодые люди с победоносным выражением на лицах? Анна Лувуа или портрет женщины на стене Карточной комнаты? Проснувшись, Тренди попытался убедить себя, что придется все-таки смириться с банальностью.

Он ничего не добился. В конце дня, в назначенный час, предупредив Рут и получив от нее напутствие, Тренди отправился к Корнеллу. Он пошел берегом, чтобы не видеть «Дезирады». Прогулка немного его успокоила. Пока он перепрыгивал с камня на камень, стараясь не попадать в лужи и принесенные течением водоросли, воспоминания — или мечты вновь захватили его. Но вскоре в голове Тренди остался только один единственный образ — Командор, смотревший на женщин. Тренди долго пытался описать его взгляд, но не придумал ничего подходящего. Затем, уже завидев домик Корнелла, его внезапно озарило. Командор осматривал женщин тем же хозяйским и отстраненным взглядом, как тем же вечером в охотничьем павильоне смотрел на Тренди большой черный угорь в аквариуме. Когда они с Анной Лувуа занимались любовью, его холодный зрачок не отрывался от обнаженного тела прекрасной темноволосой женщины.

Загрузка...