Железо. Том 1

Глава 4 Букет из кукурузного початка. Часть 2

В отличие от воняющих нечистотами вигвамов в каньоне, каждый кирпичный дом на Площади Предков был окаймлен узкой траншеей. Бурые ручейки текли по склону в отхожие канавы и впивались в общий водосток подошвы Скального Дворца, который завершал свой грязный путь в подземных глубинах.

И в то же время, благодаря инженерной мысли мудрых предков, из более высоких точек Скального Дворца сочилась пресная вода и стекала по выщербленному в камне акведуку, огибающему почти всю площадь. В строениях же, возведенных вдоль него, кирпичи были сложены таким образом, чтобы в стенах оставались протяженные полости — по ним днем и ночью циркулировала вода, подогреваемая домашней печью. А еще такую воду можно было пить, о чем явно догадывались предки, воздвигнув все эти акведуки, полости в скале и колодцы общего пользования.

Перешагнув через сточный ручеек у своего дома, Жигалан отворил дверь и ввалился в темное помещение. Втянул воздух ноздрями. Пахло сном и хвойными иглами. В полостях стен тихо журчала вода. Он бы с радостью рухнул на свое ложе и проспал до сумерек, но людям Кровоточащего Каньона даже на мгновение не должно было померещиться, что военное положение ослабло.

Сбросив с себя тяжелую кирасу, он задрал юбку и присел на нужник. Размякший взгляд блуждал по стыку напольных плит…

— Клятая плоть!.. — вдруг крикнул он, в испуге подобрав под себя ноги. Под ними сидел толстый и лохматый паук.

На крик из-за угла появился Ачуда.

— Не тронь его! Это Ожог.

— Ты рехнулся⁈ — громыхнул Жигалан. — Мы в вольере что ли живем? Чтоб я его здесь больше не видел!..

Мальчик ему не ответил, и только молча подобрал тарантула и пустил его гулять по своей загорелой руке. Присмотревшись, отец заметил, что глаза его сына отекли и распухли.

— Ты сегодня стал мужчиной, — буркнул отец. — Так от чего ж глаза выплакивать себе, подобно женщине?.. Мне тут рассказали все о произошедшем. На вас напал сумасшедший, но тебе удалось выжить. Говорят, некоторые ветераны уже сталкивались с ним раньше, и все как один его боятся. И что, есть на то основания? Какой он из себя?

Покрасневший взгляд Ачуды поплыл в сторону, он вспоминал.

— Непонятный. Равнодушный. Будто с того света. Казалось, что он и сам не знал, что его к нам привело.

— И вам действительно не везло? Или это все из-за ваших глупостей с прыжками через голову?

— Еще до того, как он появился, — отрешенно промолвил мальчик, — я не мог зачерпнуть смолы в маленькую кружку так, чтобы в нее не попала муха. Когда рассвело, я заглянул в бочонок, ожидая там увидеть полчища мух, но ни одной не было. Древесная смола просвечивала на солнце до самого дна бочонка, и в ней не было ни соринки…

— Такое бывает, — не очень уверенно заявил отец. — Может дело и не в этом сумасшедшем. Мои братья называют его Обнимающимся со Смертью. Якобы смертельно ранили его, а он оклемался. Но меня с ними не было в те времена, могут и приукрашивать…

Ачуду, казалось, не интересовало, что он говорит. Он стоял возле отца и смотрел в одну точку. Тот ободряюще хлопнул его по плечу.

— Выше нос. Ты оказался храбрее своего друга, так что гордись этим…

— Ему отдали приказ убить меня. А он отказался, — безжизненным голосом отозвался Ачуда. — Могуль… Он…

Жигалан пожевал губами.

— Могуль не собирался тебя убивать. Просто поверь мне… Если он задумал кого убить, то его уже никто не остановит, и ничто не заставит передумать. Ты ему понравился. А вот твой друг нет. Могуль знал, что твой друг не стал бы выполнять этот приказ, поэтому и отдал его ему…

Из-за шрама лицо мальчика всегда казалось расстроенным, но сейчас же с его физиономии впору было лепить чугунную маску, и вывешивать ее над воротами Площади Предков, как символ их злосчастного племени. Отец не выдержал и влепил ему легкую пощечину.

— Я не желаю слышать, как тебя называют Утешающим Мертвых, понял? Можешь хоть кувырками от Площади Предков до самой Открытой Ладони доскакать, и пусть уж лучше тебя Ужаленным в Голову назовут, но только не это прозвище… Утешающий Мертвых… Это влечет позор на нашу семью…

— У нас нет семьи, — вдруг зло сказал Ачуда. — Ее не стало сразу, как погибла мама. Тебе все это время не было до меня дела! А сейчас тебя взволновал только позор, который я могу навлечь на твое имя…

Жигалан сделал хватательное движение, не подымаясь с нужника, но Ачуда уклонился.

— Не смей так говорить со мной, — прорычал отец. — Кто тогда твоя семья? Этот попрыгун Уретойши, которого ты боготворил? Твой развеселый мастер копья лично поразил из лука твоего предшественника, тщедушного паренька из Паучьего прохода, когда тот вздумал дать деру домой при виде расправы над соплеменником — иначе как бы еще у него освободилось место?.. Думаешь, с тобой он бы поступил как-то иначе, не выдержи ты на его глазах убийства очередного беженца?..

— Беженца… — глухо повторил Ачуда. — Вся эта война — одна большая ложь. Уже столько зим… Меня еще не было на свете, а люди уже умирали и до сих пор мрут на твоих и моих глазах изо дня в день от голода или от изнеможения… Они молятся и надеются, что однажды война закончится, а их усилия помогут ее быстрее завершить, что можно будет наконец уйти из этой пыльной, бесплодной дыры… Почему мы не уходим? Зачем это все?

Отец угрюмо молчал.

— Мы столько еды шлем нашим соседям Грязи под Ногтями, чтобы помочь в несуществующей борьбе с Пожирающими Печень. Столько освобожденного железа отдали, чтобы те ковали себе мечи и копья против них… Но раз Пожирающих Печень нет, то и соседей тоже не существует?

— Они существуют.

— Тогда зачем?

— Тебе Смотрящие в Ночь не сказали?

— Нет. Они и сами толком не знают.

— Вот о том и речь. Придет время, и я тебе скажу.

Ачуда подтолкнул на своей руке тарантула в поясную котомку, завязал на ней шнурок и подобрал копье.

— Я не хочу ждать. Да и не буду. Неважно, что за всем этим стоит, потому что этому, — мальчик повел копьем в сторону двери, — не может быть никаких оправданий…

— А перед тобой никто и не оправдывается. Раз уж тебе повезло уродиться здесь, ты будешь делать то, что должен. Выбрал границу, вот и стой на ней — смотри в ночь…

— Я не смогу на это просто так смотреть… Не смогу…

— А придется, — промолвил отец. — И даже не вздумай пытаться что-то изменить. Сделаешь только хуже себе и мне. И всем остальным.

Мальчик смотрел на отца искоса, с ненавистью. Почти с отвращением.

— Знаешь, почему я так захотел пойти в Смотрящие в Ночь?

Жигалан не знал. В те давно минувшие времена ему было не до этого. А когда пришло время задаться вопросом, то его сын уже настолько вошел в образ настоящего дозорного на границе, а его глаза так живо горели, когда он сжимал копье в своей руке, что любые расспросы казались нелепыми — мальчик родился, чтобы стать Смотрящим в Ночь. Какого-то иного ответа от него ждать было уже попросту глупо.

— Когда я заглядывал в глаза Смотрящих в Ночь, я видел в них большое чувство ответственности. Мне это казалось тяжелым бременем, но почетным. Оно подчеркивало важность того, что они делают. Так я считал. У тебя был такой же взгляд после того, как мамы не стало. Я хотел понять тебя. И их всех. Быть таким же. Пока вчера не узнал, что это не ответственность… А вина.

Жигалан исподлобья смотрел на своего сына, и в его груди раздувалось бешенство.

— Мама тогда что-то узнала и тоже не захотела с этим мириться? Поэтому… Ты ее убил?

— Нет, — рыкнул Бьющий в Грудь. — Не лезь в это.

— Значит, ты позволил ее убить другим?

— Нет, она отравилась насмерть, проглотив аконитовой травы…

— Тогда почему в твоих глазах вина!.. — яростно вскричал Ачуда. — Ты лжешь!.. Ты трус и лжец, как и все вы, ручные псины вождя!..

Жигалан вскочил с нужника, чтобы схватить Ачуду, но тот быстро выстрелил копьем ему в подбородок. Тупым концом.

Мир в его глазах сотрясся, но он с ревом удержал себя на ногах, второй ладонью перехватив копье, размахнувшееся уже для второго удара. Костяшки кулака ожгло о скулу сына.

Голова Ачуды мотнулась, взметнув гривой черных волос, но тут же грудь отца полоснуло чем-то острым — падая, сын успел взмахнуть криком. Упав и перекатившись, он прыгнул мимо загребущих рук Жигалана, и те схватили воздух. Но отец успел лягнуть ногой и попасть ему под ребра — сын отлетел прямо к своему копью. Схватив его и молниеносно вскочив на ноги, он замер в боевой стойке. Его глаза горели, а на скуле блестела кровяными капельками ссадина.

— Ах ты гаденыш! — гаркнул Жигалан и прыгнул к нему.

С силой брошенный кулак пролетел мимо над виском, задев лишь прядь волос, и пробил стену из глины. Ачуда проскочил под его локтем и наотмашь древком подсек ему ноги.

Жигалан со стоном рухнул на колени, но рука осталась в стене — окровавленный кулак торчал по другую сторону, застряв в осколках глинобитно-травяной смеси. От попыток его вытащить острые камешки впивались в ладонь только сильнее.

— Бьющий в Грудь? — едко спросил сын. — Или Бьющий, как Дурак?..

Схватив с собой железный кулон — оплавленный комок в форме летящей птицы, оставшийся после матери, — Ачуда хлопнул дверью.

Жигалан с кряхтением поднял себя на ноги и уперся свободной ладонью в пробоину. Кулак был в плену стены и вырвать его оттуда, не располосовав полруки, было нельзя. Отдышавшись, он провел пальцами по своим губам, подбородку — те были в крови из прокушенного языка. Пластины грудных мышц перечеркнул длинный порез. Сплюнув красной слизью, он улыбнулся. Его сын умеет за себя постоять. А умел бы, не воспитай он его своим отсутствием?

Раскрасневшиеся глаза воина тронула ностальгическая поволока. Он вспоминал мельтешащую стену из зарослей высоких початков кукурузы. Тогда они были зеленее, рослее и гуще… и страсти, происходившие в них, кошмарнее…

Тринадцать долгих зим тому назад, если шрамы на плече не врут, все женщины и девушки их племени только еще начинали медленно и нехотя осознавать, в каком аду им теперь предстоит жить. Возделывание кукурузы было делом кропотливым и неблагодарным. Ог-Лакола рассчитывался с ними только единожды, в период урожая, не ведя персональных подсчетов о проделанной работе. Во все остальное время женщины возвращались домой ни с чем. Воровство на поле каралось жестоко, а за тем, чтобы оно не происходило, должны были внимательно следить воины. Воины следили, и очень внимательно, но не за початками, как ожидалось, а за земледельщицами, ковыряющимися в земле на четвереньках.

Никто из располагавших властью не желал всерьез вслушиваться в рассказы потерпевших, никто не отвечал на их мольбы учредить охрану от самих охранников — число похотливых мужчин в кирасах, что ошивались на плантациях, только росло, а защищали они разве что друг друга, если на них жаловались.

Жалобы же своим мужьям, братьям, отцам, сыновьям обычно до добра не доводили. За попытки самоуправства те либо ссылались на карьер, отмаливать прощения у Отца на пару зим, а то и дольше, либо с ними происходили вещи еще хуже и загадочнее. Земледельщицы из страха за своих родных предпочитали молчать и… держаться вместе. Макхака любил их за это сравнивать со стадом бизонов.

— Чего кучкуетесь⁈ Кражу замышляете⁈ Ну-ка разошлись по своим грядкам, — прикрикивал он на них, угрожающе размахивая акинаком. Женщины покорно разбредались, но так, чтобы оставаться друг у дружки на виду. Не особо послушных Макхака распихивал сам, подальше от столпотворения, подальше от потупленных глаз, а потом его рука крепко сжималась на плече одной из несчастных и дергала за собой в соседний ряд зеленых побегов.

Девушке везло, если на Макхаке все заканчивалось. Нередко бывало и так, что он заталкивал ее в утоптанную стерню, где уже стояли в тесном кругу воины с сосредоточенными глазками и скотскими ухмылками на вспотевших рожах.

Однажды вождю надоело делать тщетные выговоры своим воинам с просьбой не перегибать палку — те оставались глухи, — поэтому он устроил показательный разнос. Воин Пуган буквально на глазах визжащей матери разорвал лоно ее дочери, впервые пришедшей работать на поля, а в ответ на угрожающие выкрики и мольбы других подоспевших женщин напомнил им, что он — человек вождя, так что пусть держат себя в руках и терпят своего череда молча. В этот же день на глазах соплеменников Пугана подняли на дыбу и отхлестали палками до черноты. Удовлетворенный народ поутих. А воины в своем насилии стали несколько обходительнее.

Жигалан тогда был обвенчан с Мальвой — нежной, как цветок аргемоны, и покорной, как акинак в его мускулистой руке. У них был сын, что уже прыгал на двух ножках. Другие воины смотрели на них издалека с насмешкой.

— А ты уверен, что он от тебя? — пошутил как-то один, за что Бьющий в Грудь обломил ему ударом сразу два зуба.

Остальной взвод встал тогда на сторону шутника. Больше ни у кого из воинов не было семьи, а при одном лишь упоминании слова венец, мужчины с презрением сплевывали на землю. Неуважение к своему собрату, закованного не только в латы, но и в семейные узы, с каждым днем только нарастало.

Да плевал он на их неуважение. Мочился он на их узколобые понятия. Жигалана беспокоило только одно — если его единодушно изгонят из воинской братии, над его семьей нависнет большая опасность в лице старых друзей.

Но у его чуть ли не единственного друга на тот момент, Макхаки, что не уставал убеждать остальных братьев в достойности Бьющего в Грудь, имелись некоторые мысли о том, как можно было восстановить к себе уважение.

— Давай, выбирай себе любую, — Замечающий Красоту вел мясистой ладонью вдоль цепочки трудящихся женщин, вылавливающих мелких вредителей в стеблях. — Ишь, отворачиваются от нас, ты смотри… Хотят, чтоб ты оценил их сзади.

— Я не хочу, мне хватает Мальвы…

— Зато другим братьям ее не хватает, — устрашал Макхака. — Что смотришь на меня так? Ты сам виноват. Настоящий мужчина хочет только то, что ему запрещают. А своими запретами ты всех наших братьев не на шутку завел. Они уже спорят, кто будет первым, а кто пятым, после того как Бидзиил тебя разжалует, а тебя самого отправят на карьер… Но я тебе этого не говорил. Просто докажи им всем, что ты из той же грязи слеплен…

Жигалан скрежетал зубами и продолжал невидяще смотреть на земледельщиц — скрючившихся, словно пытающихся слиться с землей, от которой в них было так много. Но Макхака не отставал. Он водил его вдоль плантаций, и сдавшийся Жигалан стал поневоле присматриваться.

— Может быть, эта? — проворчал он, кивая на женщину в грязной робе, с закатанными до плеч рукавами.

Женщины боролись с домогательствами, как могли, и одним из способов отбить желание у воинов стала полевая одежда — бесформенная, от ключиц до коленок. Листовая ткань была настолько грубой, что не обтекала ни груди, ни бедра, когда те изгибались на грядках, а только нелепо топорщилась, делая их фигуры неаппетитными для игр мужского воображения. Отдельные девушки даже набивали свою робу жмыхом, как можно отталкивающе. Но мудрые воины на это не велись.

— А чего именно на нее глаз лег? — расстроился Замечающий Красоту. — Мне вон та нравится, что лицо полотнищем обвязала. Думает, что не узнаю ее, ха-ха…

Молодая женщина, на которую указал Жигалан, наоборот, вела себя достаточно раскованно и открыто. Она корчевала почву увлеченно, не косясь по сторонам, как ее соседки по грядке. Ненадолго распрямившись, она отбросила черную прядь со лба, открывая худое, с приподнятыми скулами лицо. В груди Жигалана что-то предательски екнуло.

— А она ничего, — пробормотал Макхака, щурясь. — Я раньше ее здесь не видел. Поди в кожевенной яме сидела, а я там не хожу. Кожи вождю в избытке не нужно, вот и распорядился сослать лишние руки сюда…

— Надеюсь, с моей Мальвой она не знакома.

— Да и что, если даже знакома? — удивился Макхака. — Будет стращать — вмажь ей по голове так, что мать родная незнакомой станет, вот дел-то…

Они приблизились к женщинам. Те даже не повернулись на шаги мужчин в позвякивающих кирасах, но кто бочком, кто под предлогом переставить корзину, бросились врассыпную по кустам. Оставшиеся скучковались, и их плечи тревожно напряглись. Избранница же Бьющего в Грудь продолжала свою работу, даже когда на ее испачканные в земле руки легла массивная тень. Либо девушка была совсем глупа и ни разу не потрудилась прислушаться к историям с кукурузных полей, либо… либо у нее были какие-то причины не опасаться мужчин…

Жигалан стоял над ней, как истукан, не зная, с чего начать. Макхака толкнул его в бок, подначивая.

— Ты, — скрипнул неуверенным голосом воин. — Как тебя звать?

Ее спина застыла, и она удивленно покосилась на него через плечо. Замечающий Красоту толкнул в бок товарища ощутимее.

— Что ты несешь? — прошипел он ему вполголоса. — Сдалось тебе ее имя… Делай, как я говорил!..

Остальные женщины скрылись в зарослях — очевидно, их не волновала судьба приятельницы или та им была уж слишком чужой, чтобы рисковать ради нее собственной шкурой. Оставшаяся одна, она развернулась к мужчинам и выпрямилась в полный рост. Ее груди упрямо встопорщили робу, приковав к себе внимание налитых глазок Замечающего Красоту. Но Жигалан смотрел на ее лицо. Худое, уставшее, но не утратившее некой внутренней силы, живости и столь непривычной в этих полях дерзости. Ее большие глаза насмешливо сузились.

— Демона. А тебя?

Жигалан смутился. Он уже жалел, что выбрал именно ее. Он не сможет заглянуть в ее смеющиеся глаза и повторить все то, чему его учил друг. Но друг стоял рядом, и его жестокое лицо напомнило, что произойдет с его Мальвой и их сыном, если не совершить глупость, которой так любит кичиться между собой воинское братство.

— Обращайся ко мне — мой герой. Я лично позволю тебе унести с собой целую корзину спелых початков. От тебя лишь требуется со мной возлечь, да поскорее…

Демона с сомнением улыбнулась. Ее улыбка была широкой, а ее углы — острыми, с загибающимися вверх складочками.

— Возлечь, да еще и поскорее, — повторила она. — Боишься что ли передумать?

— Ничего я не боюсь.

— Еще бы, мой храбрый герой… Целую корзину, говоришь? А по-моему, легкий голод мне к лицу, что скажешь? Иначе почему ты выбрал именно меня?

— Не хочешь кукурузы, тогда раздобуду для тебя чуни из кожи. Или даже пару кирпичей, — расщедрился Жигалан.

Женщина покачала головой.

— Благодарю тебя, герой. Но я привыкла обходиться малым, — сказала она и снова склонилась к земле, возвращаясь к работе.

Жигалан переглянулся с Макхакой и дернулся было уйти, но воин перехватил его плечо.

— Дави ее уже!..

Бьющий в Грудь заставил себя прочистить горло.

— Раз ты не хочешь по-хорошему, Демона, я буду по-плохому… На карьер тебя не отправить, женщин туда не берут, но воду носить ты вполне сумеешь… Сразу после работы на полях, по ночам… Одну луну… Как тебе такое?

Демона задумалась.

— Звучит неплохо, — проговорила она. — Хоть от своего мужчины отдохну. Сил нет по вечерам смотреть на его унылую физиономию…

— Ну, тогда, надо думать, карьер его развеселит, — повысил голос Жигалан. — Отправлю его туда на одну зиму… Все хозяйство ляжет на твои хрупкие плечи. Ты этого хочешь?

— Отправь его лучше на две зимы, а то сбросить ему лишков не помешало бы…

Жигалан растерялся. Эта женщина явно ощущала, что он сам не верит, что исполнит то, чем ее стращает. И она явно издевалась над ним, якобы находя для себя пользу в его угрозах.

— А кто твой мужчина?

— Гончар.

— Глину, значит, любит? — встрял Макхака. — Тогда на карьере ему точно понравится, среди одних мужчин-то, ха-ха…

Демона даже не удостоила его взглядом. Ее изучающие глаза не отрывались от лица Жигалана. Замечающий Красоту лениво осмотрелся по сторонам и, никого не увидев, шагнул к ней.

— Такие, как эта, — он резко взял ее за шею и склонил к земле, — будут говорить с тобой, пока ты не забудешь, что хотел… Пока ты не умрешь, и черви тебя не изъедят, пока не останутся только одни высохшие кости… Не надо разговаривать с ними…

Макхака грубо уткнул ее щекой в землю, а второй рукой сердито задрал ей треснувшую робу до самой поясницы, обнажив белые полушария ягодиц. Демона пыталась воспротивиться, изворачивая ноги, но воин легко обездвиживал ее давлением одной ладони, вторая уже судорожно забралась себе под подол юбки, что-то нашаривая.

— Смотри, как надо, — прохрипел раскрасневшийся Макхака, но его друг увидел достаточно.

Кулак прилетел прямо в середину широкой, отечной морды. Плечо Жигалана чуть не вывернуло от сильного удара, кровь щедро плеснула под его пальцами во все стороны. Макхака с воем завалился на спину, держась мокрыми от крови ладонями за свернутый нос. Женщина вскочила и дала деру вдоль поля, крича о помощи.

Издав еще пару диких воплей, Замечающий Красоту отбросил руки от лица, раскачался и взвился на ноги. Маленькие глазки безумно пылали на красном и необъятном лице.

Жигалан увернулся от первого выпада, но от второго не смог. Его согнуло, и тут же Макхака навалился на него всем весом. Удары градом посыпались на голову, Жигалан еле успевал подставлять локти и закрывать свое лицо, горло. Разбив кулак об остро выставленный локоть, Макхака взревел и уперся руками в шею друга. Глаза Жигалана полезли из орбит.

Окровавленная морда закрывала собой полнеба и жутко скалила зубы. В черных глазках не было никакого смысла, только первобытная ярость. Изображение начинало плыть. Из последних сил Жигалан схватил свободной рукой себя за наплечник и, оторвав, воткнул его клиновидным краем в щеку противнику.

Макхака всхлипнул, схватившись за глаз, и кашляющий Жигалан сумел сбросить его с себя. Позади них раздались выкрики других подоспевших братьев. С ними стояла запыхавшаяся Демона.

— Вы что, убить друг друга хотите? — прогремел Сагул, растаскивая друзей в стороны. — Это я всегда могу устроить!.. Завтра на тренировке выставлю вас посреди поля, да шкуру сдеру заживо, вот тогда и полюбуетесь на себя и поймете, что вы, дурачье, все из одной грязи… Тьфу на вас…

Мальва не стала допытывать своего мужчину дальше, когда тот объяснил свою рассеченную бровь и разбитую губу неудачной попыткой оседлать лошадь на манеже. Голова гудела, но мысли были ясны. Он нетерпеливо глядел на краешек Скального Дворца и ждал, когда оттуда покажется полуночный месяц.

Он отыскал ее по следам чужих слухов и сплетен. Он долго всматривался в ее покосившийся хоган, он знал, что она отыщет повод перед сном выглянуть в проем. Так и произошло. Демона показалась из проема, ее глаза лихорадочно бегали по окрестностям, пока не наткнулись на него. Складочки на углах ее губ загнулись вверх.

Жигалан стоял в тени останца у Паучьего прохода и улыбался ей. Он улыбался и сейчас, стоя у стены с застрявшей в ней кулаком. Широкая улыбка не сходила с его лица, он вспоминал, вспоминал…

Букет из кукурузного початка на длинном стебле ее тогда рассмешил. Он не мог оторвать глаз от этих озорных, дерзких губ, поэтому запечатал их нетерпеливым поцелуем. Ее гончар ждал ее в хогане, а может уже спал. Мальва тоже крепко спала, Жигалан в это хотел верить. Он хотел, чтобы она отныне спала дольше и крепче.

Но Мальва будто что-то чувствовала или даже знала, так что вместо забвенного сна она изводила его душу своими ночными бдениями. Их мальчик заразился материнским беспокойством и без конца хныкал.

— Я уже и не знаю, с какими словами к тебе подступиться!.. Почему ты не хочешь просто со мной поговорить? Почему тебя больше не интересует, о чем я думаю?

— Потому что я и так знаю, о чем ты думаешь. Твои мысли словно времена года — их всего несколько и они идут по кругу… Я не хочу это слушать, смена была очень тяжелой… Я устал…

— Тогда расскажи про свою смену!.. — не сдавалась Мальва, обнимая колени своего мужчины. Но тот неловко отстранялся. — Расскажи мне, что тебя тревожит!.. Не держи в себе слова… Я же знаю, как тебе противны твои братья, ты избегаешь с ними говорить… Но я же твоя женщина, я должна тебя поддерживать… Поговори со мной о чем пожелаешь, я тебя прошу!..

— С самим собой у меня разговоры выходят куда веселее и непредсказуемее, — язвил Жигалан. — А с тобой же с ума сойти можно… Не насилуй меня, женщина.

— Я — твоя семья!.. Мы должны друг другу открывать душу!..

— Кому должны? Клятая ты плоть!.. — Жигалан выходил из себя и выскакивал из ее объятий. — Не превращай это в еще один проклятый ритуал — с меня довольно и тех, к которым нас принуждает Говорящий с Отцом!.. Просто дай мне покой, женщина…

Оставляя ее лить слезы наедине с собой, он захлопывал дверь и несся к Паучьему проходу. В зашторенном проеме покосившегося хогана прыгал слабенький свет от домашней костровой ямки. Демона выскальзывала на нетерпеливый лязг железа, в которое было облачено его тело.

— Ты приходишь слишком часто, — ее большие белые глаза на худом лице укоризненно поблескивали во тьме. — Дош стал задавать слишком много вопросов…

— Он к тебе сегодня прикасался?

Демона непонимающе кривила губы.

— Что за вопрос?

— Прикасался или нет? — хватал ее за плечи Жигалан и притягивал к себе.

— Мы живем с ним под одной крышей. Мы повенчаны. Как сам думаешь?

Бьющий в Грудь оттеснял ее и врывался в проем. На лежанке у очага полулежал рыхлый мужчина с толстыми губами, плешью и впалым подбородком. От вида разъяренного воина в своем жилище он трясся и примирительно воздевал руки к кровле. Жигалан хватал его за жилетку из облезлого меха и дергал поближе к своему лицу.

— Прямо сейчас ты помчишься к алтарю и будешь ждать прихода паствы во главе с Говорящим Отцом. Скажешь, что Бьющий в Грудь приговорил тебя к двум зимам освобождения железа на карьере за оскорбление представителя воинского братства…

— Но я же никого не оскорблял, — блеял Дош. Позади них в проеме высилась Демона, в ужасе прикрыв ладошкой свой алый рот. — Я не могу завтра!.. Бу-Жорал поручил нам успеть до конца этой луны удлинить вытяжки аж четырем горнам…

— Как отбудешь наказание на карьере и вернешься в эту убогую лачугу, ты просунешь в это окошко свою плешивую голову и глянешь вниз — там будет столько кирпичей, что тебе с лихвой хватит на переселение в Площадь Предков.

Слезящиеся глазки Доша неверяще выпучивались.

— Но откуда… Точнее, я хотел сказать, зачем это вам?..

Жигалан припечатывал его коленкой в пах, отчего тот жалобно взвизгивал.

— Я доходчиво ответил на твой вопрос?

Гончар отползал от воина и суетливо собирал с собой котомку. Жигалан с победной улыбкой поворачивался к ошеломленной Демоне, но та не разделяла его триумф.

— Он не заслужил этого.

— Ты права, — воин нетерпеливо стягивал с нее поношенную тунику и припадал жадным ртом к ее белым, податливым грудям. — Не заслужил он этого…

В эту ночь им впервые не пришлось любиться под открытым небом и на голом, прохладном камне, где иногда проносились скорпионы, которых она так опасалась. Лежа в объятиях своей возлюбленной, Жигалан восхищался пляской крохотных язычков пламени, а его ладонь грелась меж ее стиснутых бедер. Он чувствовал в этот миг небывалое единение с миром и самим собой — он был слишком размякшим, чтобы терзать себя муками совести. Мальвы в этот миг не существовало. Но утром она материализовалась снова, с новой, невыносимой для него силой.

— Я тебе не верю, — заливалась она слезами, покачивая на руках орущего Ачуду. — Я спрашивала у Хоббы, он не видел тебя этой ночью у границ…

— Тогда что ты хочешь от меня услышать⁈

— Правду!..

— Правду? — рычал он. — Тогда вот она — я был с другой женщиной. И не один раз.

У Мальвы тогда словно закончился в легочных мехах воздух. Опустив мальчишку, она схватилась руками за грудь. Жигалан с мукой на нее смотрел. Нежная лицом и женственная телом, она была желанной для большинства мужчин. Она была ничуть не хуже Демоны. Быть может, даже покрасивее. Он упивался обладанием ей.

Но теперь же он обводил взглядом ее увесистую грудь, колыхающуюся от рыданий, окидывал взором ее ниспадающие густые локоны, и не испытывал ничего, кроме вины, ненависти к себе и раздражения.

— Я делал это ради тебя и Ачуды, чтобы спасти нашу семью…

На закате этого же дня он застал ее распластанной на полу с пеной на губах. В глиняной миске рядом с ней были растолочены синюшные аконитовые бутоны. А маленький Ачуда сидел возле них и заинтересованно разглядывал. Жигалан выдернул из его пальчиков съеженные лепестки и насильно влил в глотку мальчика целый кувшин проточной воды. Тот захлебывался, сблевывал и отбивался, как мог, но следующий день встретил с широко распахнутыми глазами. В отличие от его матери.

Жигалан изо всех сил дернул застрявший в стене кулак на себя — черепки впились в его плоть так, что в ушах зазвенело от боли. Медленно проведя изувеченной ладонью себе по лицу, он еще больше испачкал его кровью. Да-а… Во-о-от так намного лучше…

Смерть Мальвы — единственной женщины, которой повезло повенчаться с воином, — разлетелась тогда сначала по Площади Предков, а затем и по всему Кровоточащему Каньону. Ходили слухи, что бедняжка по своей глупости отравилась. Люди скорбно ждали зрелища, когда ее тело отнесут к Прощающим Холмам, а один талантливый мастер по резке по кости даже пообещал Жигалану изготовить из ее срамных чаш, лопаток и костей черепа изумительные нагрудные доспехи, но воин послал всех в жерло Матери.

К всеобщему ужасу он закопал Мальву нетронутой на холме Материнского Дара. Некоторых соплеменников такое надругательство возмутило настолько, что они собрались недовольной толпой у Скального Дворца и требовали освободить кости несчастной из плена земли и дать им вторую жизнь, а самому воину предстать перед судом. Но глава военного совета Бидзиил тогда лишь отмахнулся, а жрецы призвали толпу быть снисходительнее к помешательству убитого горем мужчины. Настанет день, и скорбящий придет в себя. Он выкопает кости и отнесет их к алтарю Отца. Но время шло, а Жигалан в себя не приходил.

Впрочем, этот случай и так уже мало кто помнил. Жизнь Помнящих Предков была уж слишком пресыщена трудом и прочими ежедневными горестями, чтобы оставалось хоть какое-то место для воспоминаний старше одной зимы.